Эдуард Сероусов
Энтропийный долг

Пролог: Наблюдатели

В начале была гармония.

Не тишина – тишина предполагает отсутствие звука, а звук предполагает среду, а среда предполагает пространство, а пространство предполагает время. Ничего этого ещё не существовало. Была только потенция, свёрнутая в точку меньше атома, плотнее любой мысли.

А потом точка развернулась.

Тринадцать миллиардов семьсот девяносто восемь миллионов лет назад – если использовать единицы измерения, которые появятся много позже на одной из бесчисленных планет – Вселенная выдохнула себя в существование. Пространство расползалось во все стороны, которых ещё не было, время потекло в направлении, которое само же и создавало. Материя конденсировалась из чистой энергии, как роса на паутине утром, которого ещё не случилось.

И под всем этим – под материей, под энергией, под пространством и временем – лежал субстрат.

Субстрат не был вещью. Он был тем, из чего вещи могли быть. Холст, на котором рисовалась картина реальности. Ткань, из нитей которой плелась Вселенная. Он не существовал в пространстве – пространство существовало в нём. Он не развивался во времени – время было одним из узоров на его поверхности.

Четыре миллиарда лет Вселенная бурлила, как кипящий котёл. Первые звёзды вспыхивали и умирали, выбрасывая в пустоту тяжёлые элементы. Галактики сплетались в нити, похожие на нейронные сети, – и это сравнение было точнее, чем могли бы предположить существа, которые позже начнут использовать это слово.

А затем, когда температура опустилась достаточно низко, а плотность оставалась достаточно высокой, в субстрате появились первые стабильные конфигурации.

Они не были живыми – не в том смысле, который вкладывают в это слово белковые структуры. Они не дышали, не ели, не размножались половым путём. Но они поддерживали себя. Извлекали порядок из хаоса. Становились сложнее.

Со временем – очень большим временем – некоторые из этих конфигураций начали взаимодействовать друг с другом. Сливаться. Обмениваться паттернами. То, что возникало в результате, было больше суммы частей.

Если бы в тот момент существовал наблюдатель с человеческим типом восприятия – а до появления таких наблюдателей оставалось больше девяти миллиардов лет – он мог бы сказать, что субстрат пробуждается. Это было бы неточно, но не совсем неверно.

Они не называли себя никак. Имена нужны для различения, а в субстрате различение работало иначе. Позже, много позже, биологические формы на одной из планет назовут их Хранителями – и это тоже будет неточно, но не совсем неверно.

Они хранили субстрат, потому что они и были субстратом. Точнее – они были теми областями субстрата, которые осознавали себя как области субстрата. Граница между «они» и «он» была размытой до неразличимости.

Хранить – значит поддерживать стабильность. Стабильность констант. Скорость света, постоянная Планка, масса электрона – эти числа не были вписаны в фундамент реальности, как догмы в священную книгу. Они были свойствами ткани, которую нужно было поддерживать.

И девять миллиардов лет – девять миллиардов оборотов, которые одна конкретная планета совершит вокруг одной конкретной звезды – они это делали.

Осознание пришло не как мысль – у Хранителей не было мыслей в человеческом понимании. Скорее как изменение в общем состоянии, как рябь на поверхности, которая не была поверхностью.

Сектор 7G-4421.

В терминах, которые появятся позже, это был рукав галактики, которую позже назовут Млечным Путём. Один из сотен миллиардов рукавов сотен миллиардов галактик. Ничем не примечательный.

Там что-то не так.

Не «не так» в том смысле, который предполагает правильность и неправильность. Скорее – отклонение от базового состояния. Возмущение.

Хранители не торопились. Торопиться было некуда – их восприятие времени растягивалось и сжималось по необходимости. То, что для иных форм жизни заняло бы доли секунды, для них могло длиться эоны. И наоборот.

Внимание – если можно назвать это вниманием – сосредоточилось на секторе 7G-4421.

Локальное истощение субстрата.

Это случалось. Случалось постоянно, везде, всегда. Вселенная была полна процессов, которые потребляли субстрат – чёрные дыры, квазары, определённые типы вакуумных флуктуаций. Большинство из них были естественными, самобалансирующимися. Чёрная дыра потребляла субстрат, но в конечном счёте испарялась, возвращая взятое.

Но это истощение было другим.

Не другим в том смысле, который предполагает уникальность. Скорее – иной категории. Паттерн потребления не соответствовал естественным процессам.

Биологический источник.

Это слово – «биологический» – было переводом, упрощением, адаптацией к способам мышления, которые появятся значительно позже. В более точных терминах: самоорганизующиеся химические структуры, основанные на углеродных цепях, использующие окислительный метаболизм, способные к репликации и эволюции.

Такие структуры встречались повсюду. Углерод был распространён, вода была распространена, звёзды производили достаточно энергии. По самым консервативным оценкам – а Хранители не оперировали оценками, они просто знали – в галактике 7G существовало примерно одиннадцать миллионов планет с активными биосферами в этот конкретный момент.

Большинство из них были простыми – микробные маты, бактериальные плёнки, изредка многоклеточные организмы. Некоторые развивали то, что биологи назвали бы нервными системами. Ещё меньшее количество формировало социальные структуры.

И совсем немногие – исчезающе малое количество – начинали манипулировать субстратом.

Обычно это заканчивалось быстро. «Быстро» по меркам Хранителей, разумеется – иногда за десятки тысяч оборотов планеты вокруг звезды, иногда за миллионы. Биологические структуры были нестабильны. Они воевали друг с другом, разрушали свою среду обитания, вымирали от болезней или астероидов. Проблема решалась сама собой.

Иногда – очень редко, может быть, один случай на тысячу – они осознавали, что делают. Понимали природу субстрата. Тогда наступала точка выбора.

Фиксация координат произошла автоматически, без участия того, что можно было бы назвать волей или намерением.

Третья планета звезды класса G2V, возраст примерно 4,6 миллиарда оборотов вокруг галактического центра. Углеродная биосфера, доминирующий вид – двуногие млекопитающие с непропорционально развитой нервной системой и характерной особенностью: они использовали символьную коммуникацию, кодируя информацию в последовательности звуков и визуальных знаков.

Они называли себя «людьми». Они называли свою планету «Землёй». Они называли свою звезду «Солнцем».

Они истощали субстрат.

Не по незнанию – точнее, по незнанию другого рода. Они разработали технологию, которая извлекала энергию из вакуумных флуктуаций. Элегантная технология, если оценивать её с позиции биологического интеллекта. Они создавали асимметричные граничные условия, которые превращали виртуальные частицы в реальные, и снимали выделяющуюся энергию.

Они думали, что получают энергию из ничего.

Но в физике не бывает ничего. Энергия, которую они извлекали, была частью субстрата – той самой ткани, которая поддерживала стабильность констант. Они срезали изоляцию с проводов, не понимая, что провода ведут к чему-то важному.

За десять их планетарных оборотов вокруг звезды они извлекли количество энергии, эквивалентное годовому выбросу их светила. Для субстрата это было как микроскопическая царапина на коже – ничтожная, почти незаметная.

Но царапина была в неудачном месте. И она расширялась.

Хранители не испытывали раздражения – у них не было механизма для раздражения. Но если бы нужно было перевести их состояние на язык существ, которые испытывают эмоции, ближайшим аналогом было бы лёгкое неудобство.

Как если бы в огромном здании, размером с галактику, одна из квадриллионов лампочек начала мигать чуть чаще, чем следует.

Это требовало внимания. Минимального, рутинного, но внимания.

Анализ продолжился.

Источник: технологическая цивилизация, уровень развития 0.73 по шкале, которую сами Хранители не использовали, но которая могла бы быть полезна для перевода. Вышли в ближний космос, освоили ядерную энергию, начали работать с квантовыми явлениями. Типичная траектория для биологических цивилизаций этого типа.

Скорость истощения: 2.7×10¹⁶ джоулей в секунду по их системе измерений. Это соответствовало примерно одной сотой энергии, получаемой их планетой от звезды. Немного в абсолютных терминах. Но характер истощения был проблематичен – они извлекали энергию из слоёв субстрата, которые восстанавливались медленно. Очень медленно.

Если бы они продолжили с той же скоростью ещё тридцать их планетарных оборотов, локальные константы начали бы дрейфовать. Сначала незаметно – разница в седьмом знаке после запятой. Потом заметнее. Электромагнитное взаимодействие ослабло бы на доли процента. Химические связи изменились бы.

Их биосфера не выжила бы. Но это была бы их проблема.

Проблема Хранителей состояла в другом. Дрейф констант распространялся. Медленно, но неумолимо. Через их сто тысяч планетарных оборотов он затронул бы соседние звёздные системы. Через миллион – значительную часть галактического рукава.

Субстрат был связан. Повреждение в одном месте влияло на целое.

Проверка истории сектора не заняла времени – время для этой операции было нерелевантным параметром. Информация просто была, как свет просто есть.

Сектор 7G-4421 не был проблемным. За последние три миллиарда оборотов галактики – или 24 миллиарда оборотов той конкретной планеты вокруг её звезды – серьёзных инцидентов не зафиксировано. Три цивилизации развились до уровня, позволяющего воздействовать на субстрат. Две уничтожили себя раньше, чем нанесли значимый ущерб – одна в результате ядерного конфликта, другая от последствий неконтролируемого изменения климата. Третья вышла на контакт, осознала природу субстрата и выбрала добровольное ограничение. Сейчас она существовала в форме распределённой сети на семнадцати планетах соседней звёздной системы, почти не потребляя ресурсов субстрата.

Текущий источник был четвёртым за этот период. Статистически нормально.

Но этот источник имел особенность, которая выделяла его из стандартного паттерна.

Скорость.

Большинство цивилизаций выходили на уровень воздействия на субстрат за сотни тысяч их планетарных циклов. Этот источник сделал это за менее чем сотню. Технология была создана, протестирована и распространена с необычной быстротой даже для биологических систем, которые в целом функционировали быстро по меркам Хранителей.

Это не меняло протокола действий. Но это было… интересно.

Интересно – ещё одно слово, требующее перевода. Хранители не испытывали любопытства в человеческом понимании. Но некоторые паттерны в их структуре специализировались на анализе аномалий. Для них – если слово «для них» имело смысл – нетипичные явления были функциональным эквивалентом того, что биологические существа называли «интересным».

Один из таких паттернов – позже его можно было бы назвать Наблюдателем – выделил дополнительные ресурсы для мониторинга сектора 7G-4421.

Между тем основной процесс продолжался.

Протокол компенсации был стандартным инструментом, разработанным – если слово «разработанным» подходило для процесса, который занял семьсот миллионов лет проб и ошибок – для работы с биологическими источниками истощения. Он опирался на несколько базовых допущений.

Первое: биологические системы способны к коммуникации. Они используют символьные языки, они кодируют информацию, они могут получать и обрабатывать сообщения.

Второе: биологические системы способны к изменению поведения на основе новой информации. Это было основой их эволюции – те, кто не адаптировался, не выживал.

Третье: биологическим системам можно предложить варианты выбора, и они выберут тот, который максимизирует их шансы на выживание.

Эти допущения срабатывали примерно в шестидесяти трёх процентах случаев. Достаточно высокий показатель, учитывая разнообразие биологических форм и их когнитивных архитектур.

В остальных случаях – когда коммуникация не удавалась, когда источник не мог или не хотел менять поведение, когда предложенные варианты отвергались – существовали альтернативные протоколы. Менее элегантные, более затратные, но эффективные.

Субстрат будет восстановлен. Это было не желанием, не целью, не приоритетом. Это было просто фактом, встроенным в природу Хранителей, как гравитация встроена в природу массы.

Создание интерфейса для коммуникации было задачей нетривиальной. Биологические системы воспринимали реальность очень узко – через электромагнитные волны определённого диапазона, через механические колебания среды, через химические градиенты. Они не имели органов для восприятия субстрата напрямую.

Но они создали устройства, которые взаимодействовали с субстратом. Их «вакуумные экстракторы» – название было технически неверным, но передавало суть – модулировали вакуумные флуктуации. Это можно было использовать.

Интерфейс – позже его назовут Голосом – конструировался по определённому шаблону. Он должен был переводить информацию из формата Хранителей в формат, воспринимаемый биологической системой. Он должен был адаптироваться к символьному языку получателя. Он должен был представлять сложные концепции в упрощённом виде, не теряя критически важного содержания.

Это было похоже на то, как взрослый объясняет ребёнку устройство атомной электростанции, используя аналогии с водяной мельницей. Неточно, но функционально.

Первая версия интерфейса была примитивной – простые математические последовательности, демонстрирующие разумность источника сигнала. Простые числа, логические операторы, геометрические отношения. Универсальный язык для цивилизаций, освоивших абстрактное мышление.

Затем – адресация. Указание на источник проблемы и природу проблемы. Потом – варианты решения.

Создание интерфейса заняло время, которое биологические существа на планете измерили бы как несколько их недель. Для Хранителей это был мгновенный акт, растянутый для удобства получателей.

Варианты компенсации формировались на основе накопленного опыта. За миллиарды лет Хранители отработали типовые решения для типовых ситуаций.

Первый вариант: полное прекращение деятельности, наносящей ущерб, плюс компенсация уже нанесённого ущерба через контролируемое высвобождение энергии. Для данного источника это означало отказ от технологии извлечения и управляемую аннигиляцию части пространства – достаточную для восстановления баланса. По расчётам, эквивалентную сфере радиусом примерно в 1,5 астрономические единицы их системы измерений.

Это уничтожило бы их планету и большую часть их звёздной системы. Но сохранило бы их колонии на внешних планетах и орбитальные структуры. Выживаемость вида – примерно семнадцать процентов.

Второй вариант: частичная компенсация через передачу вычислительного ресурса. Биологические нервные системы были, по сути, информационными процессорами. Они могли быть оцифрованы – переведены в паттерны, совместимые с субстратом. Эти паттерны могли выполнять задачи, трудные для Хранителей, – операции, требующие быстрого последовательного мышления, работу с малыми масштабами, коммуникацию с другими биологическими системами.

Требуемое количество: примерно сорок процентов когнитивных единиц данного вида. Процесс был безболезненным и в определённом смысле сохранял переданных – они продолжали существовать, просто в другой форме.

Третий вариант: рассрочка. Отсроченная компенсация в обмен на выполнение определённых функций. Вид оставался в своей текущей форме, но принимал на себя обязательства по обслуживанию субстрата в локальном секторе. Это длилось бы примерно десять тысяч их планетарных циклов – после чего либо продлевалось, либо заменялось другим вариантом.

Выживаемость вида при этом варианте приближалась к ста процентам. Но качество существования изменялось радикально.

Были и другие варианты – более сложные, более специфичные, требующие оценки дополнительных параметров. Но эти три были стандартными, и их обычно хватало.

Наблюдатель – тот паттерн, который специализировался на аномалиях – продолжал анализ параллельно с подготовкой протокола.

Источник действительно был нетипичным.

Биологический вид развился на планете с умеренным климатом, высокой геологической активностью и необычно большим спутником, стабилизирующим наклон оси. Это создало условия для появления разума – достаточно стабильные, чтобы сложные структуры могли формироваться, но достаточно изменчивые, чтобы стимулировать адаптацию.

Вид был социальным, агрессивным и быстро размножался. За последние десять тысяч их планетарных циклов он распространился по всей поверхности планеты, радикально изменил биосферу, создал технологическую цивилизацию и вышел в ближайший космос.

Всё это было типично. Тысячи видов до них проделывали то же самое.

Нетипичной была скорость технологического развития в последние несколько сотен циклов. Вид перешёл от механических устройств к электронным, от электронных к квантовым, от квантовых к взаимодействию с субстратом за время, которое другим видам требовалось просто для совершенствования металлургии.

Также нетипичной была их реакция на технологию извлечения.

Обычно цивилизации, открывавшие способ получения энергии из субстрата, делали это медленно, постепенно, с осторожностью. Они замечали, что что-то не так. Они проводили эксперименты, анализировали результаты, формулировали гипотезы.

Этот вид действовал иначе. Они создали технологию, убедились, что она работает, и начали массовое внедрение – всё за несколько их планетарных циклов. Они не задавали вопросов о том, откуда берётся энергия. Они просто использовали её.

Это могло быть признаком глупости. Но могло быть и признаком чего-то другого – определённого типа когнитивной архитектуры, ориентированной на немедленное действие в ущерб долгосрочному планированию.

Такие виды редко выживали долго. Но пока они существовали, они были… непредсказуемыми.

Наблюдатель отметил это для дальнейшего анализа.

Активация протокола произошла в момент, который биологические существа на планете зафиксировали бы как 14 часов 27 минут 33 секунды по координированному всемирному времени, 3 июля 2047 года.

Разумеется, для Хранителей этот момент не имел особого значения. Это был один из бесконечного множества моментов, растворённых в потоке событий, который они воспринимали как целое.

Первый сигнал был простым: математическая последовательность, модулированная на вакуумных флуктуациях. Биологические существа регистрировали её своими устройствами для извлечения энергии – устройствами, которые они не должны были создавать, но создали.

Простые числа. Потом их суммы. Потом произведения. Потом степени.

Демонстрация разумности. Демонстрация намерения к коммуникации.

Большинство цивилизаций реагировали на это с волнением, страхом или надеждой – эмоциями, специфичными для биологических систем. Они начинали анализировать сигнал, искать закономерности, формулировать ответы.

Этот вид поступил так же.

Потом пришёл второй сигнал, более сложный. Логические операторы, базовые концепции причинности, указатели на источник проблемы.

Затем – третий сигнал. Слово «долг», переведённое на символический язык математики. Указание на количество – 10²⁵ джоулей. Указание на источник – они сами.

Реакция биологических существ была типичной: недоверие, попытки альтернативных объяснений, эмоциональный отклик.

Хранители ждали. Ожидание не было усилием – оно было просто состоянием. Как вода ждёт, пока испарится. Как гора ждёт, пока сотрётся в пыль.

В масштабах Хранителей эта ситуация была незначительной. Одна планета, один вид, один локальный сектор из квадриллионов.

За последний миллиард лет они обрабатывали в среднем 4,7 подобных случая в каждую единицу времени, эквивалентную миллиону планетарных циклов этой конкретной планеты. Некоторые – успешно: цивилизации принимали условия, компенсировали ущерб, адаптировались. Некоторые – неуспешно: цивилизации отказывались, погибали от последствий или были устранены альтернативными протоколами.

Статистически исход для данного источника был предсказуем с точностью около семидесяти восьми процентов. Они примут один из вариантов. Скорее всего, третий – он оставлял наибольшие шансы на выживание и требовал наименьших немедленных жертв. Биологические существа обычно выбирали путь наименьшего сопротивления, особенно под давлением.

Но оставались двадцать два процента неопределённости. Этот вид был нетипичным. Они могли удивить.

Наблюдатель – паттерн, специализирующийся на аномалиях – выделил дополнительные ресурсы для мониторинга. Не потому что это было важно – в масштабах галактики это было неважно. Но потому что это было его функцией.

Наблюдать.

Остальные Хранители продолжали свою работу. Поддерживали субстрат. Корректировали отклонения. Балансировали константы.

Вселенная была большой. Проблем было много. Эта – была одной из многих.

Последняя проверка перед окончательной активацией протокола была формальностью. Всё уже было решено – если слово «решено» имело смысл для процесса, который был скорее неизбежностью, чем выбором.

Координаты подтверждены.

Источник идентифицирован.

Ущерб квантифицирован.

Варианты компенсации сформулированы.

Интерфейс создан и откалиброван.

Первый контакт установлен.

Ожидание ответа – в процессе.

Альтернативные протоколы – в резерве.

Прогнозируемое время разрешения: от трёх до тридцати планетарных циклов источника.

Всё было штатно. Всё было рутинно. Всё было – в терминах, которые имели бы смысл для биологических существ – скучно.

Хранители не испытывали скуки. Но если бы они могли, эта ситуация её вызвала бы.

Один вид. Одна планета. Одна проблема из миллионов.

Они разберутся с этим, как разбирались со всем остальным. Субстрат будет восстановлен. Баланс будет соблюдён. Галактика продолжит вращаться вокруг своего центра, звёзды продолжат гореть и гаснуть, новые виды продолжат появляться и исчезать.

Такова была природа вещей. Такова была природа Хранителей.

И где-то на третьей планете жёлтой звезды класса G2V существа, называвшие себя людьми, только начинали понимать, что их бесплатный обед никогда не был бесплатным.

Гармония требовала восстановления.

Это было не требование в человеческом понимании – не приказ, не желание, не цель. Это было просто состояние Вселенной, столь же неизбежное, как течение времени или действие гравитации. Субстрат стремился к равновесию, как вода стремится к уровню моря. Повреждение стремилось к исцелению.

Хранители были частью этого процесса. Не агентами, не исполнителями – частью. Как антитела являются частью иммунной системы, не принимая решений о защите организма.

Протокол активирован.

Сигнал ушёл в сектор 7G-4421, неся информацию о долге и вариантах его погашения. Биологические существа получили его через свои устройства – те самые устройства, которые создали проблему.

Теперь оставалось только ждать.

Ждать было легко. Хранители ждали миллиарды лет и могли ждать миллиарды лет ещё. Биологические существа торопились – их жизни были короткими, их восприятие времени было узким. Для них каждый момент имел значение. Для Хранителей моменты были каплями в океане.

Ответ придёт. Он всегда приходил – так или иначе.

Некоторые виды принимали долг и платили. Они меняли свои технологии, свои общества, иногда саму свою природу. Они выживали – изменёнными, но выживали.

Другие отказывались платить. Они искали способы обмануть систему, убежать от последствий, победить Хранителей. Это никогда не работало. Субстрат был везде; от субстрата нельзя было убежать.

Третьи не успевали принять решение. Они уничтожали себя раньше – войнами, катастрофами, собственной неспособностью действовать согласованно. Это тоже было решением, хотя и непреднамеренным.

Какой путь выберет этот вид?

Наблюдатель – паттерн, которому было поручено следить за аномалиями – имел гипотезу. Но гипотеза не была предсказанием. Биологические существа были хаотичными системами; их поведение определялось множеством переменных, многие из которых были скрыты даже от них самих.

Они могли удивить.

Или не могли.

В любом случае субстрат будет восстановлен. Это было единственное, что имело значение – если слово «значение» имело значение в контексте, лишённом субъекта, который мог бы придавать значение вещам.

Хранители продолжали свою работу.

Галактика продолжала вращаться.

Вселенная продолжала существовать.

А на маленькой планете, вращающейся вокруг ничем не примечательной звезды на окраине одного из рукавов одной из сотен миллиардов галактик, существа, называвшие себя людьми, впервые в своей истории узнали, что они не одни.

И что они должны.

Часть I: Бесплатный обед

Глава 1: Константа Закировой

Сколково, Международный центр вакуумной физики Март 2047 года

Аудитория пахла кофе и честолюбием.

Элина Закирова стояла у интерактивной доски, наблюдая, как двадцать три пары глаз следят за её рукой. Молодые учёные – аспиранты и постдоки со всего мира, прошедшие жёсткий отбор на весеннюю школу МЦВФ. Лучшие из лучших, как любил говорить ректор на торжественных мероприятиях. Элина предпочитала думать о них иначе: достаточно умные, чтобы задавать правильные вопросы, и достаточно молодые, чтобы не бояться неправильных ответов.

– Итак, – она провела пальцем по экрану, вызывая трёхмерную модель вакуумного экстрактора, – кто из вас может объяснить мне, почему эта штука работает?

Модель медленно вращалась в воздухе – сложная конструкция из сверхпроводящих контуров и метаматериальных решёток, похожая на застывший взрыв из хромированных спагетти. Элина помнила времена, когда первые прототипы занимали целые здания. Теперь бытовые ВЭ-модули умещались в ладони.

Руку поднял высокий парень из Бангалора – Раджеш, кажется, или Ракеш, она вечно путала. Отличник, судя по досье, но с характерной манерой отвечать так, будто цитирует учебник.

– Эффект Казимира, профессор Закирова. Асимметричные граничные условия создают разность давления виртуальных частиц, что позволяет извлекать энергию из квантовых флуктуаций вакуума.

– Это то, что написано в учебниках, – Элина кивнула. – А теперь скажите мне, что не так с этим объяснением.

Тишина. Молодые учёные переглядывались, пытаясь понять, не ловушка ли это.

– Профессор, – осторожно начала девушка из Кейптауна, Амахле, – вы хотите сказать, что официальное объяснение неверно?

– Я хочу сказать, что оно неполно. – Элина взяла маркер и начала рисовать в воздухе, оставляя светящиеся линии. – Смотрите. Стандартная модель предсказывает определённый выход энергии при заданных параметрах экстрактора. Мы можем рассчитать его с точностью до двенадцатого знака после запятой. И знаете что?

Она сделала паузу, позволяя напряжению повиснуть в воздухе.

– Расчёты не сходятся.

Раджеш – или Ракеш – нахмурился:

– Но все эксперименты подтверждают теорию. ВЭ-технология работает именно так, как предсказано.

– Почти так. – Элина вызвала на доску график. – Вот данные за последние десять лет со всех промышленных экстракторов мира. Более восьмисот миллионов измерений. И вот теоретическая кривая.

Графики наложились друг на друга – почти идеально.

– Они совпадают, – сказал кто-то из задних рядов.

– Масштабируйте, – Элина сделала жест расширения. – Ещё. Ещё.

Когда увеличение достигло предела разрешения, стало видно: линии не совпадали. Экспериментальная кривая шла чуть выше теоретической – на величину, едва различимую глазом.

– Это же в пределах погрешности измерений, – возразила Амахле.

– Было бы, если бы погрешность была случайной. Но она систематическая. Экстракторы стабильно выдают на ноль целых ноль-ноль-ноль-ноль-семь процента больше энергии, чем должны по теории. Каждый. Всегда. Везде.

Элина обвела аудиторию взглядом. Некоторые начинали понимать.

– В физике не бывает бесплатных обедов, – продолжила она. – Энергия не возникает из ниоткуда. Если мы получаем больше, чем рассчитывали, значит, мы чего-то не учли. Либо наша теория неполна, либо… – она замялась, подбирая слова, – либо энергия берётся откуда-то, о чём мы не знаем.

– Вы предполагаете неизвестный источник? – Раджеш подался вперёд. – Новую физику?

– Я ничего не предполагаю. Я констатирую факт: есть расхождение, которое мы не можем объяснить. В науке такие вещи называются… – она улыбнулась уголком рта, – …возможностями.

Семинар продолжился. Элина водила студентов по лабиринтам квантовой электродинамики, показывала, где теория спотыкается о реальность, где уравнения начинают врать. Она любила эту часть работы – момент, когда в глазах молодых учёных вспыхивало понимание того, что мир устроен сложнее, чем им казалось.

К концу второго часа она охрипла, а половина аудитории перешла от восторга к растерянности.

– На сегодня достаточно, – Элина выключила доску. – Завтра мы рассмотрим возможные объяснения остатка. Их, к слову, двадцать три – я насчитала. И все, кроме одного, противоречат либо эксперименту, либо здравому смыслу.

– А двадцать третье? – спросила Амахле.

– Двадцать третье противоречит моему спокойному сну. Поэтому я его не люблю, но исключить не могу.

Студенты засмеялись, принимая это за шутку. Элина не стала их разубеждать.

Кабинет Элины располагался на седьмом этаже главного корпуса МЦВФ – здания, которое архитекторы проектировали как «овеществлённую идею научного прогресса», а сотрудники называли «стеклянным огурцом». Из панорамного окна открывался вид на территорию Сколково: аккуратные газоны, велодорожки, корпуса институтов, похожие на выросшие из земли кристаллы.

Двадцать лет назад здесь были поля и перелески. Теперь – научный город с населением в сорок тысяч человек, один из крупнейших исследовательских хабов мира. После того как Россия сделала ключевой вклад в теоретическую базу ВЭ-технологии, инвестиции потекли рекой. Элина помнила, как приезжала сюда аспиранткой – тогда главный корпус только строился, а вместо велодорожек была грязь.

Она опустилась в кресло, потёрла виски. Головная боль накатывала медленно, как прилив – верный признак того, что она снова забыла пообедать. В ящике стола лежала упаковка крекеров, купленная, кажется, ещё в прошлом месяце. Элина достала один, откусила. Вкус картона.

На столе мигал индикатор входящих сообщений – семнадцать писем за два часа семинара. Большинство можно было игнорировать: приглашения на конференции, просьбы о рецензиях, административная шелуха. Но одно письмо было от Даниэля Оконкво, и тема значилась как «СРОЧНО: данные из Шанхая».

Элина открыла было письмо, но тут завибрировал личный коммуникатор. На экране высветилось «Сара» – и сердце сделало то странное движение, которое она так и не научилась контролировать за все эти годы.

Дочь звонила редко. Очень редко.

– Привет, – сказала Элина, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Не слишком радостно – это выглядело бы фальшиво. Не слишком сдержанно – это обидело бы. Где-то посередине.

– Привет, мам.

Голос Сары был усталым. Или раздражённым – Элина никогда не умела различать эти оттенки в интонациях дочери.

– Как ты? – спросила Элина. – Как учёба?

– Нормально. В смысле… ну, экзамены скоро, куча всего, ты знаешь.

– Да, конечно.

Пауза. Элина судорожно искала тему для разговора – и ненавидела себя за то, что приходится искать. С коллегами она могла говорить часами, не задумываясь. С собственной дочерью каждое слово давалось с усилием, как будто они общались на разных языках.

– Ты по делу звонишь или просто так? – спросила она наконец.

– А что, нельзя просто так?

– Можно. Я просто… – Элина осеклась. – Рада тебя слышать. Правда рада.

– Угу.

Снова молчание. Где-то за окном прогудел дрон-доставщик.

– Слушай, – Сара заговорила быстрее, как будто пытаясь проскочить неловкость, – у вас там ничего странного не происходит? Ну, в смысле, по работе?

– Странного? – Элина нахмурилась. – Что ты имеешь в виду?

– Да не знаю… Просто тут, в Торонто, какая-то фигня творится. Вчера небо мерцало – реально мерцало, как будто… ну, как будто картинка на старом мониторе сбоит. И все такие «ой, северное сияние», но это вообще не похоже на сияние, я видео смотрела.

– Атмосферные явления, – Элина пожала плечами, хотя Сара не могла этого видеть. – Ионосфера иногда ведёт себя странно, особенно при высокой солнечной активности. Это не моя область, но…

– Да я знаю, что не твоя область. Просто подумала… не знаю, что подумала.

В голосе дочери проскользнуло что-то – не обида, скорее разочарование. Элина знала этот тон: Сара снова ждала чего-то, чего Элина не могла ей дать.

– Если хочешь, я спрошу у коллег из геофизики, – предложила она. – У нас есть хорошие специалисты по атмосферным…

– Не надо, мам. Всё нормально. Забей.

– Сара…

– Слушай, мне пора. Семинар через полчаса, надо ещё подготовиться.

– Хорошо. – Элина сглотнула. – Береги себя. И если что-то нужно…

– Ага. Пока.

Связь оборвалась. Элина несколько секунд смотрела на погасший экран, потом положила коммуникатор на стол. Руки едва заметно дрожали.

Девятнадцать лет. Саре было девятнадцать, и за все эти годы Элина так и не научилась быть матерью. Не той матерью, которая меняет подгузники и читает сказки на ночь – этот этап она кое-как пережила, когда ещё была замужем за Дэвидом и он брал на себя большую часть рутины. Но той матерью, которая понимает, чувствует, знает, что сказать – нет, такой она не стала.

Развод случился одиннадцать лет назад. Дэвид увёз восьмилетнюю Сару в Канаду – он получил должность в университете Торонто, и суд решил, что девочке лучше с отцом, у которого стабильная работа и нормальный график. Элина не спорила. В глубине души она понимала, что суд прав. Какая из неё мать, если она может забыть забрать ребёнка из школы, потому что погрузилась в уравнения?

С тех пор – редкие визиты, неловкие видеозвонки, подарки на дни рождения, которые всегда оказывались не совсем теми. Сара росла, превращаясь в незнакомого человека с чужими интересами и чужой жизнью. Экология, активизм, какие-то протесты – Элина пыталась интересоваться, но разговоры неизменно заходили в тупик. Они говорили на разных языках: Элина – на языке фактов и данных, Сара – на языке эмоций и ценностей.

«Мерцание неба», подумала Элина. Типичная Сара – увидела что-то необычное и сразу решила, что это важно. Романтик, как и её отец. Дэвид тоже всегда искал знамения там, где были только совпадения.

Она открыла письмо от Даниэля.

«Элина,

Посмотри прикреплённые данные. Это с шанхайского мегакомплекса за последнюю неделю. Я перепроверил три раза – расхождение выросло. Не сильно, но стабильно. 0,000072 вместо 0,000071.

Позвони, когда будет время.

Д.»

Элина нахмурилась. Данные из Шанхая она запрашивала ещё в январе – мегакомплекс был крупнейшим ВЭ-кластером в мире, и если где-то искать статистические аномалии, то там. Но она ожидала подтверждения своих расчётов, а не изменения.

Расхождение не должно меняться. Если оно систематическое – а оно систематическое, это она доказала ещё пять лет назад, – то оно должно быть константой. Неизвестной константой, необъяснённой константой, но константой.

А константы, как следует из названия, не меняются.

Она отложила письмо на потом. Сначала – ещё несколько часов административной работы, потом – вечерний семинар для аспирантов, потом – может быть – ужин. Данные из Шанхая никуда не денутся.

День прошёл в привычной суете. Заседание учёного совета (два часа споров о распределении грантов), встреча с делегацией из Бразилии (они хотели построить свой ВЭ-комплекс и искали консультантов), три сеанса видеосвязи с коллегами из разных точек земного шара. Элина перемещалась между кабинетом, конференц-залами и лабораториями, отвечая на вопросы, подписывая документы, улаживая конфликты.

Она любила эту часть работы меньше, чем исследования, но понимала её необходимость. Наука давно перестала быть занятием одиночек в тихих кабинетах. Современный физик – это менеджер, политик, дипломат. Особенно если этот физик руководит лабораторией квантовой вакуумистики, одной из самых финансируемых в мире.

К вечеру она вымоталась настолько, что едва не отменила семинар для аспирантов. Но отменять было нельзя – она и так пропустила два занятия в прошлом месяце из-за конференции в Сингапуре.

Семинар прошёл на автопилоте. Элина говорила правильные вещи, задавала правильные вопросы, кивала в правильных местах. Аспиранты не заметили разницы – или сделали вид, что не заметили. К девяти вечера она вернулась в кабинет, захлопнула дверь и привалилась к ней спиной.

Тишина. Благословенная тишина.

За окном темнело. Огни Сколково загорались один за другим – автоматические системы освещения, экономно расходующие энергию, которую теперь было в избытке. Элина помнила времена, когда электричество было дорогим, когда его экономили, когда каждый киловатт-час стоил денег. Теперь это казалось таким же архаичным, как керосиновые лампы.

Она села за компьютер и открыла файл от Даниэля.

Данные были… странными. Нет, не так – данные были нормальными, идеально нормальными, именно такими, какими должны быть. Кроме одной маленькой детали.

Элина пролистала таблицы, построила графики, наложила их друг на друга. Прогнала стандартные тесты на случайность, на систематические ошибки, на аппаратные сбои. Всё в норме.

Кроме расхождения.

В январе оно составляло 0,000071 процента. Сейчас – 0,000072. Разница – одна стотысячная процента. Ничтожная величина, меньше погрешности большинства приборов.

Но Элина работала с этим расхождением пять лет. Она знала его, как знают старого знакомого – все его привычки, все его особенности. И этот старый знакомый вёл себя не так, как должен.

Она откинулась в кресле, потёрла глаза под очками. Может, она ошибается? Может, это артефакт данных, статистический выброс, случайность?

Нет. Она перепроверила расчёты Даниэля, потом повторила их сама, потом использовала другой алгоритм. Результат был тем же.

Расхождение росло.

Медленно. Едва заметно. Но росло.

Она потянулась к телефону, чтобы позвонить Даниэлю, но остановилась. В Женеве сейчас… она посчитала в уме… семь вечера. Он мог быть занят. И потом, что она ему скажет? «Я подтвердила твои данные»? Он это и так знает.

Вместо звонка она открыла базу данных МЦВФ и начала искать исторические записи. Если расхождение росло – а оно росло, теперь она была уверена – то когда началось изменение? Было ли оно постепенным или скачкообразным? Есть ли паттерн?

Час за часом она погружалась всё глубже в данные. Мир за окном перестал существовать – остались только цифры, графики, уравнения. Привычное состояние, почти медитативное. Здесь, в мире чисел, всё было понятно и предсказуемо. Здесь не было неловких разговоров с дочерью, административных интриг, человеческих слабостей. Только чистая, безличная истина.

К полуночи она нашла то, что искала.

Расхождение начало расти три года назад. Не резко – медленно, почти неуловимо. Если бы она не знала, что искать, никогда бы не заметила. Но теперь, когда паттерн проступил из хаоса данных, он казался очевидным.

Три года. Что случилось три года назад?

Элина откинулась в кресле и уставилась в потолок. Три года назад… Китай запустил шанхайский мегакомплекс, крупнейший ВЭ-кластер в истории. Индия завершила программу электрификации сельских районов на основе малых экстракторов. Африканский союз принял энергетическую хартию. Мировое потребление вакуумной энергии выросло на сорок процентов за один год.

Корреляция? Или причинность?

Она не знала. Пока не знала. Но внутри что-то шевельнулось – неприятное, холодное чувство, похожее на предчувствие.

«Физика не терпит необъяснённого», – сказала она сегодня студентам. Красивая фраза, почти афоризм. Но правда была сложнее. Физика не просто не терпела необъяснённого – она его наказывала. Каждый раз, когда учёные закрывали глаза на маленькую аномалию, природа потом взимала большую цену.

Так было с радиоактивностью – странным излучением, которое физики XIX века предпочитали игнорировать. Так было с аномальной прецессией Меркурия – крошечным расхождением, которое похоронило ньютоновскую механику. Так было с ультрафиолетовой катастрофой – парадоксом, который открыл дверь в квантовый мир.

Маленькие аномалии, большие последствия.

Элина посмотрела на график. Тоненькая линия, едва отклоняющаяся от горизонтали. Ничтожное изменение в ничтожной величине.

Но оно было. И оно росло.

Около двух ночи она наконец оторвалась от компьютера. Глаза болели, спина ныла, во рту был привкус несвежего кофе. Она выпила три чашки за вечер, не замечая этого.

Нужно было идти домой. Её квартира находилась в пятнадцати минутах ходьбы от института – стандартное жильё для старших научных сотрудников, функциональное и безликое. Она прожила там двенадцать лет и так и не обустроила его по-настоящему. Коллеги шутили, что её квартира выглядит как гостиничный номер для долгосрочного проживания.

Но идти домой не хотелось. Там было пусто. Там было тихо – не той продуктивной тишиной, как в кабинете, а другой, давящей. Тишиной отсутствия.

Элина встала, подошла к окну. Сколково спало – большинство зданий погасили огни, только дежурное освещение чертило линии по тёмным улицам. Где-то вдалеке светился купол экспериментального реактора – там работали круглосуточно, как и в её лаборатории.

Она думала о Саре.

Мерцающее небо над Торонто. Дочь звонила не просто так – что-то её беспокоило. Может, не само явление, а его… неправильность. Сара была эмоциональной, но не глупой. Если она почувствовала, что что-то не так, возможно, что-то действительно было не так.

Элина достала телефон, открыла новостные ленты. «Необычное атмосферное явление над Великими озёрами» – заголовок в канадской газете. «Жители Торонто наблюдали световые аномалии» – другой заголовок. Она пролистала статьи: эксперты объясняли явление ионосферными возмущениями, солнечной активностью, техногенными факторами. Успокаивающие объяснения, разумные объяснения.

Но фотографии… Фотографии были странными. Небо на них выглядело не так, как при северном сиянии. Оно было… искажённым. Как будто свет проходил через неровное стекло.

Элина увеличила одну из фотографий. Присмотрелась.

И почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Она не была экспертом по атмосферным явлениям. Но она была экспертом по оптике, по электромагнитному излучению, по тому, как свет ведёт себя в различных средах. И то, что она видела на фотографии, не соответствовало никакому известному ей явлению.

Это было похоже… Она замялась, подбирая аналогию. Это было похоже на то, что происходит со светом вблизи сильного гравитационного поля. Искривление, рефракция, искажение. Но для такого эффекта над Торонто должна была бы висеть чёрная дыра.

Чушь. Абсурд. Она переутомилась, вот и всё.

Элина закрыла новостную ленту, убрала телефон. Хватит на сегодня. Нужно поспать, а утром – посмотреть на данные свежим взглядом. Наверняка она что-то упускает, какое-то простое объяснение, которое ускользает от усталого разума.

Она выключила компьютер и вышла из кабинета.

Дорога домой проходила через парк – островок зелени посреди технократического рая Сколково. Ночной воздух был прохладным, свежим после дневного марта. Элина шла медленно, наслаждаясь тишиной и темнотой.

Небо над головой было чистым, звёздным. Она нашла Полярную звезду, потом Большую Медведицу, потом – по привычке астронома-любителя – пояс Ориона. Всё было на своих местах. Никакого мерцания, никаких аномалий.

Но мысль о данных не отпускала.

Расхождение росло. Это был факт, подтверждённый независимыми измерениями с двух континентов. Расхождение росло, и оно коррелировало с увеличением мирового потребления вакуумной энергии.

Что это значило?

Элина не любила спекулировать. Она была эмпириком, человеком фактов и данных. Но иногда – очень редко – интуиция забегала вперёд рассудка. И сейчас интуиция шептала ей что-то неприятное.

Что, если они что-то упустили? Что, если вакуумная энергия – не такой бесплатный обед, как все думали? Что, если за каждый извлечённый джоуль нужно платить – не деньгами, не ресурсами, а чем-то другим?

Чем?

Она не знала. Но намеревалась выяснить.

Квартира встретила её привычной пустотой. Элина включила свет, прошла на кухню, налила стакан воды. На холодильнике висела фотография – единственное личное украшение во всей квартире. Сара в пять лет, смеющаяся, с растрёпанными волосами и песком на щеках. Они тогда ездили на море, всей семьёй – Элина, Дэвид и Сара. Последний отпуск перед тем, как всё начало разваливаться.

Элина долго смотрела на фотографию.

Потом достала телефон и набрала сообщение:

«Сара, я подумала о том, что ты рассказала. Мерцание неба – интересно. Если увидишь ещё раз, сними видео и пришли мне. Хочу посмотреть.

Спокойной ночи. Мама.»

Она отправила сообщение и почти сразу пожалела об этом. Слишком сухо, слишком по-деловому. Но переписывать было поздно – сообщение уже ушло.

Сара не ответила. Наверное, спала.

Элина легла в постель, но сон не приходил. Она лежала в темноте, глядя в потолок, и думала о расхождениях. О константах, которые не были константами. О бесплатных обедах, за которые всё равно приходится платить.

К четырём утра она наконец провалилась в беспокойный сон. Ей снились графики – бесконечные линии, извивающиеся как змеи, расползающиеся в стороны, пожирающие друг друга. И где-то в глубине этого хаоса – маленькая фигурка дочери, зовущая её по имени.

Элина проснулась с первыми лучами солнца, разбитая и не отдохнувшая. До будильника оставалось ещё полчаса, но она знала, что больше не уснёт.

Она встала, приняла душ, сварила кофе. За окном начинался новый день – обычный мартовский день 2047 года. Люди шли на работу, дети – в школу, мир продолжал вращаться.

Элина открыла ноутбук и снова посмотрела на данные.

Расхождение было на месте. 0,000072 процента. Крошечная цифра, почти незаметная на фоне триллионов джоулей энергии, которую человечество извлекало каждый день из пустоты.

Но она росла.

И Элина не знала почему.

В институт она пришла раньше обычного – без четверти восемь. Охранник на входе удивлённо поднял брови, но ничего не сказал. Профессор Закирова славилась непредсказуемым графиком – могла работать сутки напролёт, а могла исчезнуть на неделю, не отвечая на звонки.

Лаборатория квантовой вакуумистики занимала целое крыло на пятом этаже. Двадцать три сотрудника, не считая аспирантов и стажёров; оборудование стоимостью в несколько миллиардов рублей; прямой канал связи с крупнейшими ВЭ-комплексами мира. Элина руководила всем этим уже девять лет – и до сих пор иногда удивлялась, как так получилось.

Она не стремилась к административной карьере. Когда ей предложили возглавить лабораторию, она хотела отказаться. Но тогдашний директор института – старый Владимир Семёнович, умерший три года назад – убедил её. «Элина, – сказал он, – в науке есть два типа людей: те, кто делает открытия, и те, кто создаёт условия для открытий. Ты можешь быть и тем, и другим. Не упускай шанс».

Она не упустила. И теперь разрывалась между исследованиями и управлением, между уравнениями и бюджетами, между истиной и политикой.

Утро началось с планёрки. Восемь человек в конференц-зале, кофе и бутерброды, отчёты о текущих проектах. Элина слушала, кивала, задавала вопросы. Всё как обычно.

Но мысли её были далеко.

После планёрки она заперлась в кабинете и позвонила Даниэлю.

– Элина! – его лицо появилось на экране. – Ты получила мои данные?

– Получила. И перепроверила.

– И?

– И ты прав. Расхождение растёт.

Даниэль нахмурился. Элина знала его достаточно хорошо, чтобы понять: он тоже провёл бессонную ночь.

– Я поднял архивы, – сказал он. – За последние пять лет. Рост начался примерно три года назад. Сначала медленно, потом…

– Потом быстрее, – закончила Элина. – Я видела тот же паттерн.

– Это не может быть совпадением.

– Нет. Не может.

Они помолчали. На экране мелькали цифры – графики, таблицы, уравнения. Язык, на котором они оба говорили лучше, чем на родных.

– Элина, – Даниэль заговорил тише, – я начал строить модель. Грубую, предварительную, но… Если экстраполировать текущий тренд…

– Не надо.

– Элина…

– Даниэль, не сейчас. – Она потёрла виски. – Я знаю, о чём ты думаешь. Я сама думаю о том же. Но нам нужно больше данных. Больше точек на графике. Мы не можем паниковать из-за предположений.

– Это не паника. Это… осторожность.

– Осторожность – это не публиковать результаты, пока мы не уверены. Не звонить журналистам. Не пугать коллег.

Даниэль вздохнул:

– Ты права. Как всегда.

– Не всегда. Но в данном случае – да.

Она откинулась в кресле.

– Мне нужны данные с других комплексов. Не только Шанхай – Бразилия, Индия, Европа, Африка. Всё, что сможешь достать.

– Это займёт время.

– Я знаю. Но торопиться нам некуда.

Это была ложь, и они оба это понимали. Если расхождение действительно росло, если паттерн был реальным, а не артефактом – торопиться было очень даже куда.

Но пока – пока они не знали достаточно. А в науке незнание – не оправдание для поспешных выводов.

– Я свяжусь с тобой через неделю, – сказал Даниэль. – Раньше, если что-то найду.

– Хорошо. И Даниэль…

– Да?

– Спасибо.

Он улыбнулся – усталой, знакомой улыбкой человека, который слишком много знает и слишком мало может с этим сделать.

– За что?

– За то, что заметил.

Связь прервалась. Элина осталась одна в кабинете, наедине с цифрами и вопросами.

День тянулся медленно. Лекции, встречи, переписка – рутина академической жизни. Элина выполняла свои обязанности механически, как робот, запрограммированный на имитацию человека.

После обеда – точнее, после того, что должно было быть обедом, но превратилось в очередную чашку кофе – она зашла в лабораторию. Здесь всегда кипела работа: молодые учёные колдовали над приборами, анализировали данные, спорили о результатах.

Она остановилась у экспериментальной установки – миниатюрной копии промышленного экстрактора, созданной для точных измерений. Юрий, один из старших научных сотрудников, возился с калибровкой.

– Как дела? – спросила Элина.

– Нормально. – Юрий не поднял головы. – Готовимся к следующей серии измерений.

– Когда запуск?

– Завтра, если всё пойдёт по плану.

Элина кивнула. Эта установка была её детищем – три года проектирования, два года постройки, миллионы рублей инвестиций. Она должна была дать ответы на вопросы, которые никто, кроме Элины, даже не думал задавать.

– Юрий, – она понизила голос, – когда получите результаты, покажите мне первой. До публикации, до обсуждения с кем-либо.

Он наконец посмотрел на неё:

– Что-то случилось?

– Пока нет. Просто хочу проверить одну гипотезу.

– Какую?

Элина помедлила. Юрий был хорошим учёным – компетентным, надёжным, не склонным к истерикам. Но она ещё не была готова делиться своими подозрениями.

– Потом расскажу. Когда будет, что рассказывать.

Она вышла из лаборатории, чувствуя на спине вопросительный взгляд Юрия. Пусть думает, что начальница сошла с ума. Пусть. Это лучше, чем альтернатива.

Вечером, когда институт опустел и коридоры погрузились в полумрак, Элина снова сидела в своём кабинете.

На экране – графики. Те же графики, которые она изучала прошлой ночью. Только теперь к ним добавились новые данные – предварительные результаты от Даниэля, который, вопреки собственным словам, умудрился достать информацию с бразильского комплекса.

Картина становилась яснее. И страшнее.

Расхождение росло везде. Не только в Шанхае, не только в Женеве – везде, где работали вакуумные экстракторы. Рост был пропорционален объёму добываемой энергии: чем больше комплекс, тем сильнее отклонение.

Корреляция была почти идеальной.

Элина откинулась в кресле и закрыла глаза. Ей нужно было думать. Не как учёному – как человеку. Что всё это значило? Что она должна делать?

В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Сары.

«Мам, сняла видео. Мерцание повторилось. Странно выглядит. Отправляю.»

Элина открыла файл. Тридцать секунд ночного неба над Торонто, снятого на дрожащую камеру телефона. Свет – не северное сияние, не авиационные огни, не спутники. Что-то другое.

Небо… мерцало. Именно так, как описала Сара. Как будто само пространство подёргивалось, рябило, теряло стабильность на доли секунды.

Элина смотрела на видео снова и снова. И чем дольше смотрела, тем сильнее сжималось что-то внутри.

Она не знала, что это такое. Но она знала, что это связано с её расхождением. Знала с той же иррациональной уверенностью, с какой иногда знала ответ на уравнение за секунду до того, как выводила его.

И ещё она знала: что бы это ни было, оно только начиналось.

Она набрала ответ дочери:

«Получила. Спасибо. Будь осторожна.»

Потом добавила:

«Люблю тебя.»

Подержала палец над кнопкой отправки. Удалила последнюю строчку. Отправила.

Сара ответила почти сразу:

«Ок.»

Одно слово. Два символа. Пропасть между ними.

Элина положила телефон и снова посмотрела на графики.

Расхождение. 0,000072 процента. Рост на 0,000001 за год.

Ничтожная величина. Статистический шум. То, что легко проигнорировать, легко списать на погрешность измерений.

Но Элина не собиралась игнорировать.

Физика не терпит необъяснённого.

А она была физиком – до мозга костей, до последней клетки. И она найдёт объяснение. Чего бы это ни стоило.

За окном над Сколково расстилалось чистое звёздное небо. Обычное небо, обычные звёзды. Никакого мерцания.

Пока.

Глава 2: Мерцание

Торонто, Канада Апрель 2047 года

Плакат не хотел держаться ровно.

Сара в третий раз поправила угол, прижала скотчем к стене общежития, отступила на шаг – и плакат снова съехал вниз, повиснув криво, как пьяный матрос на рее. Надпись «КЛИМАТИЧЕСКИЙ ДОЛГ – ЭТО ДОЛГ ПЕРЕД БУДУЩИМ» превратилась в «КЛИМАТИЧЕСКИЙ ДОЛГ – ЭТО ДОЛГ ПЕРЕД БУ», потому что нижняя часть завернулась внутрь.

– Да чтоб тебя, – пробормотала она.

– Может, синей изолентой? – предложил Маркус из-за спины. – Синяя изолента решает все проблемы человечества.

– Синяя изолента – это костыль для тех, кто не умеет нормально крепить плакаты.

– Эй, не оскорбляй изоленту. Изолента – основа цивилизации.

Сара обернулась. Маркус сидел на её кровати, болтая ногами, – долговязый, с копной кудрявых волос и неизменной ироничной улыбкой. Они познакомились на первом курсе, когда оба опоздали на вводную лекцию по экологии и пытались незаметно прокрасться в аудиторию. Не получилось – профессор Чен славился орлиным зрением и едким языком. С тех пор они были неразлучны.

– Ты вообще собираешься помогать или так и будешь философствовать?

– Я морально поддерживаю. Это тоже важный вклад.

– Ага. Очень полезный.

Сара снова повернулась к плакату. Четвёртая попытка – на этот раз она использовала больше скотча, почти полрулона. Плакат остался на месте. Победа.

Комната была маленькой – стандартная ячейка в университетском общежитии: кровать, стол, шкаф, окно с видом на парковку. Сара жила здесь второй год и так и не привыкла к тесноте после просторного дома отца в пригороде. Но жить в общаге было… свободнее. Никаких неловких ужинов с Кевином, никаких тревожных взглядов папы, никакого ощущения, что ты лишняя в чужой семье.

– Слушай, – Маркус наконец слез с кровати, – Лейла написала. Они уже в кафе, ждут нас. Собрание через полчаса.

– Я знаю, что собрание через полчаса. Я же его и организовала.

– Тогда почему мы всё ещё здесь, а не там?

Сара вздохнула. Хороший вопрос. Она сама не знала, почему тянула время. Может, нервничала перед выступлением. Может, просто устала. Последние две недели слились в сплошную череду занятий, митингов, планёрок и бессонных ночей за написанием листовок.

– Иду, иду.

Она схватила куртку – старую джинсовку, всю в значках и нашивках – и вышла из комнаты вслед за Маркусом.

Кафе «Зелёный лист» располагалось в трёх кварталах от кампуса и служило неофициальной штаб-квартирой для студенческих экоактивистов. Хозяин, пожилой вьетнамец по имени Тран, сочувствовал движению и позволял им занимать заднюю комнату для собраний – при условии, что каждый закажет хотя бы кофе.

Когда Сара вошла, там уже собралось человек пятнадцать. Знакомые лица – члены «Климатической справедливости», группы, которую она помогала создавать год назад. Лейла – невысокая, стремительная, с выбритым виском и радужными серьгами – махнула ей рукой.

– Наконец-то! Мы уже думали, ты передумала.

– С чего бы? – Сара протиснулась к своему месту за длинным столом. – Это же мой план.

– Вот именно. Поэтому и волновались.

Сара показала ей язык. Лейла хихикнула.

– Ладно, начинаем? – Маркус плюхнулся на стул рядом. – А то у меня через два часа сдача лабораторки, и если я её завалю, мой папа устроит мне климатическую катастрофу персонального масштаба.

Гул голосов стих. Все повернулись к Саре.

Она никогда не привыкала к этому моменту – когда люди смотрели на неё, ожидая, что она скажет что-то важное. Внутри каждый раз что-то сжималось, как будто желудок пытался спрятаться за позвоночником. Но она научилась не показывать это. Активист не может позволить себе роскошь публичной неуверенности.

– Окей, – начала она, – все знают, зачем мы здесь. Через три недели – годовщина Парижского обновления. Правительство будет праздновать, хлопать себя по плечу, говорить, как всё прекрасно. А мы напомним им, что это враньё.

– Парижское обновление – это ведь хорошо? – спросил кто-то из новичков. – Ну, типа, выбросы сократились и всё такое.

– Выбросы сократились, – Сара кивнула. – На целых двадцать процентов за десять лет. Звучит круто, да? А теперь посчитай, сколько углерода мы выбросили за предыдущие сто пятьдесят лет. Он никуда не делся. Он там, – она ткнула пальцем в потолок, – в атмосфере, в океане, везде. И будет там ещё тысячи лет, даже если мы завтра полностью прекратим выбросы.

– Но вакуумная энергия же…

– Вакуумная энергия – это не машина времени. Да, она чистая. Да, она заменила уголь и нефть. Но ущерб уже нанесён. Ледники тают. Океан закисляется. Виды вымирают. А правительства делают вид, что всё в порядке, потому что новые выбросы близки к нулю.

Она перевела дыхание. Вокруг стола – сосредоточенные лица. Хорошо. Значит, слушают.

– Наша акция – напоминание о климатическом долге. О том, что нельзя просто перестать делать плохое и считать, что проблема решена. Нужно исправлять то, что уже сделано.

– И как мы это покажем? – спросила Лейла.

– Проекция. – Сара развернула планшет, вывела на экран схему. – На фасаде ратуши. Во время официальной церемонии. Список всего, что правительство обещало и не сделало. Восстановление экосистем, компенсации пострадавшим регионам, программы переселения из затопляемых зон. Всё это было в Парижском обновлении. Всё это до сих пор на бумаге.

– Это же незаконно, – заметил кто-то.

– Технически – нарушение общественного порядка. Максимум – штраф. Мы не призываем к насилию, не портим имущество. Просто показываем информацию.

– А если нас арестуют?

– Тогда будет ещё больше внимания к нашему посланию.

Маркус присвистнул:

– Сара Закирова-Мортон, профессиональная нарушительница спокойствия.

– Это семейное, – отозвалась она, и тут же пожалела о своих словах.

Семейное. Ха. Её мать нарушала спокойствие мироздания своими уравнениями, а Сара – спокойствие городских властей плакатами. Яблоко упало далеко от яблони и покатилось в совершенно другую сторону.

Обсуждение продолжалось ещё час. Распределили роли: кто обеспечивает оборудование, кто следит за полицией, кто готовит пути отхода. Сара руководила, отвечала на вопросы, разрешала споры. Привычная роль. Иногда ей казалось, что она родилась для этого – организовывать, координировать, направлять. Иногда – что просто сбежала в активизм от всего остального.

К восьми вечера собрание закончилось. Люди расходились, обсуждая детали, обмениваясь сообщениями. Сара осталась за столом, допивая остывший кофе.

– Эй. – Лейла села напротив. – Ты как?

– Нормально.

– Врёшь.

– Ну, типа… – Сара пожала плечами. – Устала просто. Экзамены скоро, а я вместо учёбы вот этим всем занимаюсь.

– Вот этим всем – это попытка спасти планету, если что.

– Ага. Только планета не особо спасается.

Лейла наклонилась ближе:

– Это из-за твоей мамы?

– При чём тут мама?

– Ты весь день какая-то… не знаю. Дёрганая.

Сара хотела возразить, но не нашла слов. Лейла знала её слишком хорошо.

– Она позвонила, – сказала Сара наконец. – Ну, в смысле, я ей звонила. Вчера. Рассказала про небо.

– Про то мерцание?

– Ага.

– И что она сказала?

– Что это атмосферные явления и не её область. – Сара скривилась. – Как обычно. Я типа «мам, тут происходит что-то странное», а она типа «это не моя область, спроси у специалистов».

– Ну, может, она права? В смысле, она же физик, а не…

– Я знаю, что она физик. – Голос прозвучал резче, чем Сара хотела. – Просто… иногда хочется, чтобы она хоть раз послушала меня, понимаешь? Не как учёный, а как… ну, мама.

Лейла промолчала. Что тут скажешь?

– Ладно, забей. – Сара допила кофе и встала. – Пойду домой. В смысле, к отцу. Он просил заехать на выходных, а я уже две недели динамлю.

– Передавай привет.

– Ага. Если выживу ужин с Кевином.

Отец жил в Норт-Йорке – тихом пригороде с одинаковыми домами, одинаковыми газонами и одинаковыми электромобилями на подъездных дорожках. Сара выросла здесь, но так и не научилась считать это место своим домом.

Дом – это было сложно. Дом – это должно было быть место, где тебя ждут, где тебе рады, где всё привычно и безопасно. А здесь она чувствовала себя гостьей. Вежливой, желанной, но гостьей.

Она доехала на автобусе – принципиально не пользовалась дронами-такси, хотя они были дешёвыми и удобными. Что-то было неправильное в идее летать над городом в пластиковом яйце, пока внизу люди ждут на остановках. Маркус называл это «экологическим снобизмом». Может, и так.

Дверь открыл папа – Дэвид Мортон, профессор литературы, специалист по канадским авторам двадцатого века. Невысокий, полноватый, с добрыми глазами за стёклами старомодных очков. Он принципиально не делал лазерную коррекцию – говорил, что очки придают ему академический вид.

– Сара! – Он обнял её, крепко, искренне. – Наконец-то. Я уже думал, ты нас совсем забыла.

– Пап, я была занята. Учёба и… ну, ты знаешь.

– Спасение мира?

– Типа того.

Они прошли внутрь. Дом не изменился с её последнего визита – те же книжные полки во всю стену, те же фотографии в рамках, тот же запах лаванды от освежителя, который Кевин покупал оптом. Сара никогда не любила запах лаванды.

– Кевин на кухне, – сказал отец. – Готовит что-то итальянское. Или мексиканское? Я забыл. Но пахнет вкусно.

– Угу.

Кевин Парк – бухгалтер, любитель кулинарных шоу, партнёр её отца уже семь лет. Хороший человек, если объективно. Заботился о папе, поддерживал дом в порядке, никогда не повышал голос. Сара не имела ничего против него лично.

Она просто не могла заставить себя принять его.

Это было нечестно, и она это понимала. Родители развелись одиннадцать лет назад, папа имел полное право устроить свою жизнь. Кевин не занял ничьё место – мама сама ушла, сама выбрала работу вместо семьи, сама превратилась в голос в телефоне и неловкие открытки на день рождения.

Но всё равно. Каждый раз, когда Сара видела Кевина, что-то внутри сжималось. Как будто его присутствие было доказательством того, что её семья – настоящая семья, с мамой и папой под одной крышей – больше не существует и никогда не вернётся.

– Сара! – Кевин вышел из кухни в фартуке с надписью «Поцелуй повара». – Рад тебя видеть. Голодная?

– Немного.

– Отлично. Тако будут через пятнадцать минут.

Значит, мексиканское. Сара кивнула и прошла в гостиную. На диване лежал рыжий кот – Маффин, папин любимец. При виде Сары он открыл один глаз, зевнул и снова уснул. Ни капли энтузиазма.

– Тебя тоже рада видеть, – пробормотала она.

Ужин прошёл нормально. Тако действительно были вкусными. Разговор крутился вокруг безопасных тем: учёба Сары, новая книга, которую писал отец, планы Кевина на отпуск. Никто не упоминал маму. Никто не спрашивал про активизм. Идеальная вежливость, за которой скрывались темы, которых все избегали.

После ужина Сара помогла убрать со стола, потом вышла на задний двор. Апрельский вечер был прохладным, но приятным. Она села на качели – те самые, которые папа повесил, когда ей было шесть. Они скрипели теперь, нуждались в смазке.

Небо над головой было чистым. Первые звёзды проступали сквозь сумерки.

Она думала о разговоре с мамой. О том, как каждый раз надеялась на что-то – сама не знала, на что – и каждый раз разочаровывалась. Мама была как… как запертая дверь. Сара стучала, стучала, стучала, а дверь не открывалась. Иногда из-за неё доносились звуки – невнятные, искажённые – но это было всё.

Телефон завибрировал. Сообщение в групповом чате «Климатической справедливости».

«Народ, вы видели небо? Опять эта хрень!!!»

Сара подняла голову.

И увидела.

Это было похоже на… Она не могла подобрать слова. На рябь? На помехи? На сбой в матрице?

Небо над крышами домов – обычное апрельское небо, тёмно-синее с россыпью звёзд – вдруг… дёрнулось. Как картинка на экране, когда пропадает сигнал. На долю секунды всё стало неправильным: звёзды сместились, цвета исказились, пространство словно сложилось само в себя и тут же развернулось обратно.

Потом всё вернулось к норме.

Сара моргнула. Может, показалось? Может, она слишком устала, слишком много думала о странном?

Телефон снова завибрировал. Чат взрывался сообщениями.

«Я тоже видел!!!» «Что это было???» «Снял на камеру, но там какая-то муть, ничего не разобрать» «У меня телефон глюканул, когда я пыталась снять» «Северное сияние?» «Какое нах сияние, мы не в Арктике»

Сара лихорадочно набрала ответ:

«Видела. Это было как… не знаю. Небо мерцало?»

«Да! Именно! Мерцало!»

Она встала с качелей, не отрывая глаз от неба. Ничего. Обычные звёзды, обычная темнота. Как будто ничего не произошло.

Но она знала, что произошло. Она видела.

Дверь за спиной открылась.

– Сара? – Папа вышел на крыльцо. – Всё в порядке?

– Пап, ты видел небо? Только что?

– Небо? – Он посмотрел вверх. – Что с ним?

– Оно… оно мерцало. Как будто… я не знаю, как объяснить.

Отец нахмурился:

– Я ничего не заметил. Мы с Кевином смотрели фильм…

– Но это было! Я видела! И другие тоже видели, вот, смотри, – она показала ему телефон с чатом.

Папа прочитал сообщения, но выражение его лица не изменилось.

– Может, какое-то атмосферное явление? Ты же знаешь, как бывает с оптическими иллюзиями…

– Это не иллюзия. – Сара почувствовала, как внутри закипает раздражение. – Я видела. Несколько человек видели. Камеры сбоили, когда пытались снять.

– Если камеры сбоили, значит, записи нет?

– Записи… – Она осеклась. – Не знаю ещё. Но это не значит…

– Сара. – Отец положил руку ей на плечо. – Я не говорю, что тебе показалось. Просто… не стоит сразу думать о худшем, да? Наверняка есть простое объяснение.

Простое объяснение. Все вечно искали простые объяснения. Мама – с её «атмосферными явлениями», папа – с его «оптическими иллюзиями». Никто не хотел допустить, что иногда объяснения бывают сложными. Или что объяснений может не быть вовсе.

– Ладно, – сказала она. – Ладно, ты прав. Наверное.

Она не верила в это ни секунды.

Ночь она провела в своей старой комнате – той, которая давно перестала быть её комнатой, превратившись в «гостевую с вещами Сары». Стены были голыми, постер с группой, которую она любила в четырнадцать, давно сняли. Книги – те, что она не забрала в общагу – пылились на полках. Чужое пространство, которое когда-то было своим.

Она не могла уснуть. Лежала в темноте, смотрела в потолок и думала.

Мерцание. Два раза за неделю. Первый раз – когда она звонила маме. Второй – сегодня. Может, это что-то регулярное? Какой-то цикл?

Она достала телефон, начала искать. «Мерцание неба Торонто». «Странные явления атмосфера». «Северное сияние Канада апрель».

Результатов было много. Слишком много. Местные новости наперебой обсуждали «необычное атмосферное явление над районом Великих озёр». Эксперты давали комментарии: солнечная активность, геомагнитные бури, техногенные факторы. Все звучало разумно, научно, успокаивающе.

Но фотографии…

Сара увеличила одну из них. Снимок был зернистым, смазанным – явно с телефона, явно в движении. Но она видела то, что хотела видеть: небо, которое выглядело неправильно. Не просто другого цвета – искажённое. Словно пространство само складывалось и разворачивалось.

Она вспомнила, как однажды – ей было лет двенадцать – мама пыталась объяснить ей свою работу. Сара мало что поняла, но одна фраза запомнилась: «Вакуум – это не пустота, Сара. Это кипящий котёл, полный частиц, которые появляются и исчезают за доли секунды. Мы просто научились их ловить».

Кипящий котёл. Частицы, появляющиеся из ничего.

Что, если мерцание – это что-то подобное? Что, если пустота не такая пустая, как все думают?

Она мотнула головой. Глупости. Она экоактивистка, а не физик. Её дело – защищать планету от реальных угроз, а не придумывать научно-фантастические теории.

Но мысль не отпускала.

Около часа ночи она всё-таки написала маме. Короткое сообщение: «Мам, сняла видео. Мерцание повторилось. Странно выглядит. Отправляю». Прикрепила файл – мутный, дёрганый, почти бесполезный. Камера и правда глючила во время съёмки.

Ответа не было.

Сара положила телефон и закрыла глаза. Сон пришёл не сразу – тревожный, рваный, полный образов, которые она не могла уловить.

Утро началось с запаха кофе и голосов внизу. Сара спустилась на кухню, щурясь от яркого света. Папа и Кевин сидели за столом, на экране планшета – утренние новости.

– Доброе утро, соня, – папа улыбнулся. – Тосты?

– Угу.

Она плюхнулась на стул, потянулась за кофейником. На экране ведущий что-то говорил о погоде, о пробках, о каком-то политическом скандале. Обычный фон, который никто не слушает.

Потом картинка сменилась.

«…учёные продолжают изучать необычное атмосферное явление, наблюдавшееся вчера вечером над районом Торонто и окрестностей. По предварительным данным, свечение вызвано аномальной геомагнитной активностью…»

– О, – сказал Кевин. – Это то, о чём ты вчера говорила?

Сара кивнула, не отрывая глаз от экрана. Там показывали фотографии и видео – такие же мутные, как её собственные. Эксперт в белом халате объяснял что-то про ионосферу и солнечный ветер.

«…явление абсолютно безопасно и не представляет угрозы для здоровья или электронных устройств. Жителям рекомендуется не беспокоиться…»

– Видишь? – Папа похлопал её по руке. – Всё объяснимо. Просто природа шутит.

– Угу, – повторила Сара.

Она не верила ни одному слову.

После завтрака она поехала в университет. В автобусе – привычная толчея, люди в наушниках, уткнувшиеся в телефоны. Никто не смотрел в окно. Никто не обсуждал вчерашнее.

Может, она преувеличивает? Может, это правда просто геомагнитная буря, редкое, но естественное явление?

Но камеры сбоили. Это не объяснялось солнечным ветром.

В кампусе она нашла Маркуса у входа в библиотеку. Он выглядел так, словно тоже не спал: красные глаза, помятая одежда, недопитый кофе в руке.

– Ты видела? – спросил он вместо приветствия.

– Ты про мерцание?

– Я про это. – Он показал телефон.

На экране – форум. Тема: «Мерцание неба – что это было?» Сотни сообщений, фотографии, видео, теории. Кто-то писал про инопланетян, кто-то – про правительственные эксперименты, кто-то – про конец света.

– Конспирологи, – сказала Сара. – Это ничего не доказывает.

– Нет, ты посмотри нормально. Вот тут, – он прокрутил страницу, – тут человек пишет, что он метеоролог. И он говорит, что объяснение с геомагнитной бурей – чушь.

– Почему?

– Потому что бури так не выглядят. И потому что вчера не было никакой особой солнечной активности. Он проверил данные.

Сара взяла телефон, прочитала сообщение. Автор – некий MeteoMike – действительно приводил ссылки на космические обсерватории, на графики солнечной активности, на исторические данные о северных сияниях.

«Я занимаюсь этим тридцать лет, – писал он. – Я знаю, как выглядят геомагнитные явления. Это было не оно. Это было что-то другое. И тот факт, что нам врут, пугает меня больше, чем само явление».

– Это может быть кто угодно, – сказала Сара. – Любой может написать, что он метеоролог.

– Может. Но он не единственный. Тут полно людей, которые говорят то же самое.

Она вернула телефон:

– И что ты предлагаешь? Поверить форумным теоретикам?

– Я предлагаю не отмахиваться. – Маркус вздохнул. – Послушай, я не говорю, что это инопланетяне или заговор. Но что-то странное происходит. И нам врут. Или, по крайней мере, не говорят всю правду.

Сара хотела возразить, но не нашла слов.

Потому что в глубине души она думала то же самое.

День тянулся медленно. Лекции, семинары, групповой проект по экосистемам – всё как обычно. Сара старалась сосредоточиться на учёбе, но мысли то и дело возвращались к мерцанию.

Она проверяла телефон каждый час. Мама не отвечала.

К вечеру она не выдержала и позвонила сама.

Гудки. Долгие, монотонные. Никто не брал трубку.

Сара посмотрела на часы. В Сколково сейчас… полночь? Или около того. Мама могла спать. Или работать – она часто работала допоздна.

Она набрала ещё раз. Снова гудки.

«Конференция», – вспомнила она. Мама что-то говорила про какую-то конференцию. Или встречу. Или что-то такое. Сара не слушала толком – как обычно, они разговаривали, но не слышали друг друга.

Она написала сообщение:

«Мам, перезвони когда сможешь. Хочу поговорить».

И добавила, подумав:

«Пожалуйста».

Ответа не было.

Вечером собралась небольшая компания в комнате Лейлы – Сара, Маркус, ещё двое ребят из «Климатической справедливости». Официально – обсуждение предстоящей акции. Неофициально – все хотели поговорить о мерцании.

– Я посмотрела записи, – сказала Лейла. – Те, что есть в сети. Они все такие… не знаю. Странные. Как будто камеры не могут нормально снять.

– У меня то же самое, – кивнул Джамал, долговязый парень с факультета информатики. – Я пытался обработать видео, убрать шум, улучшить качество. Но чем больше обрабатываю, тем хуже становится. Как будто там нечего улучшать.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну… – он замялся. – Обычно, когда видео зашумлённое, там есть сигнал, скрытый под помехами. А тут – помехи есть, а сигнала нет. Как будто камера снимала что-то, чего не существует.

– Это бред, – сказала Сара, хотя внутри у неё что-то сжалось.

– Может, и бред. Но я не знаю, как ещё это объяснить.

Лейла потянулась за чипсами:

– А что если… что если это связано с вакуумной энергией?

Все повернулись к ней.

– В смысле?

– Ну, моя бабушка – она в Иране живёт, в деревне – она рассказывала, что когда у них поставили первый вакуумный экстрактор, было что-то похожее. Небо странно светилось несколько дней. Потом прошло.

– И что это значит?

– Не знаю. Может, ничего. Просто вспомнила.

Сара задумалась. Вакуумная энергия. Мамина работа. Мерцание.

– Слушайте, – сказала она медленно, – моя мать – она физик. Занимается как раз этими штуками, вакуумными экстракторами и всем таким. Может, она что-то знает.

– Ты ей звонила?

– Пыталась. Не отвечает.

– Может, написать ей? Типа, официально, от имени студенческой группы?

– Она не будет разговаривать со студенческой группой, – Сара покачала головой. – Она вообще… не очень разговорчивая.

«С людьми», – добавила она про себя. – «С уравнениями у неё отношения получше».

– Но если она что-то знает…

– Она ничего мне не скажет. – Сара услышала горечь в собственном голосе и поморщилась. – Мы не особо… близки.

Повисла неловкая тишина.

– Окей, – сказал наконец Маркус. – Тогда другой план. Джамал, ты можешь найти информацию? Статьи, исследования, что угодно про связь между вакуумной энергией и атмосферными явлениями?

– Могу попробовать. Но это не моя область.

– Ничья это не область. В этом-то и проблема.

Они проговорили ещё час, не придя ни к каким выводам. Когда Сара вернулась в свою комнату, было уже за полночь.

Она проверила телефон.

Сообщение от мамы:

«Получила. Спасибо. Будь осторожна».

Всё.

Сара перечитала сообщение три раза. «Будь осторожна». Что это значило? Осторожна с чем? С мерцанием? С чем-то другим?

Она хотела позвонить, потребовать объяснений. Но не стала. Что толку? Мама всё равно ответит уклончиво, сошлётся на занятость, переведёт тему. Как всегда.

Вместо этого она написала:

«Почему осторожна?»

Ответ пришёл через пять минут:

«Позвоню завтра. Сейчас занята».

«Конференция?»

«Да».

«Окей».

Сара положила телефон и легла. Сон не шёл.

За окном – обычное ночное небо. Звёзды, темнота, ничего особенного.

Но где-то там, в этой темноте, что-то было не так. Она чувствовала это кожей, нутром, чем-то древним и дологическим.

Что-то менялось.

И она не знала, что.

Следующие несколько дней прошли в странном оцепенении. Сара ходила на занятия, готовилась к акции, встречалась с друзьями – всё как обычно. Но внутри что-то изменилось.

Она начала замечать вещи, на которые раньше не обращала внимания. Как люди смотрят в небо – чаще, чем раньше. Как затихают разговоры, когда по телевизору показывают новости о «геомагнитных явлениях». Как взрослые отводят глаза, когда дети спрашивают, почему небо странное.

Мерцание повторилось ещё дважды – короткие, едва заметные вспышки, которые большинство людей пропустили. Но Сара видела. И другие тоже – на форумах появлялись новые сообщения, новые фотографии, новые теории.

Официальная версия не менялась: геомагнитная активность, редкое, но естественное явление, причин для беспокойства нет. Но Сара заметила, что новости стали говорить об этом меньше. Как будто тему постепенно заметали под ковёр.

Мама так и не перезвонила.

Сара звонила ей ещё несколько раз, но попадала на голосовую почту. Писала сообщения – получала односложные ответы с задержкой в несколько часов. «Занята». «Потом». «Перезвоню».

Это было обидно. Нет – это было привычно. Но сейчас, когда происходило что-то странное, привычное казалось особенно невыносимым.

В пятницу вечером, после очередной неотвеченной попытки дозвониться, Сара не выдержала.

Она набрала номер и слушала гудки – один, два, три, четыре. На пятом включилась голосовая почта.

– Мам, – сказала она, – это я. Опять. Я знаю, ты занята, конференция или что там у тебя. Но послушай. Я видела то мерцание ещё два раза. И я читала в интернете – не только конспирологию, нормальные статьи тоже – и там пишут, что официальное объяснение не сходится. Что-то не так, мам. Я чувствую. И мне… – она запнулась, – мне страшно. Немного. Я не знаю почему, просто… страшно.

Она помолчала.

– Позвони мне, ладно? Когда сможешь. Пожалуйста.

Она сбросила звонок и долго смотрела на телефон.

Потом написала ещё одно сообщение:

«Мам, ты вообще там жива?»

Ответ пришёл через три минуты:

«Жива. Завтра позвоню. Обещаю».

«Обещаю». Мама редко использовала это слово. Может, потому что знала, как часто его нарушала.

Сара хотела написать что-то ещё – что-то важное, что-то настоящее. Но не нашла слов.

«Ок», – написала она вместо этого.

И выключила телефон.

Суббота началась с дождя – серого, монотонного, типичного для апреля в Торонто. Сара валялась в кровати, не желая вставать. За окном – размытый город, машины, редкие прохожие под зонтами. Обычный выходной.

Телефон зазвонил в десять утра.

Сара схватила его, увидела «Мама» на экране, и сердце ёкнуло.

– Алло?

– Сара? – Голос мамы звучал устало, но… по-другому. Внимательнее, что ли. – Прости, что не перезванивала. Было много работы.

– Ага. Я заметила.

– Я слышала твоё сообщение. То, что ты оставила на голосовой почте.

Сара напряглась:

– И?

– И… я думаю, нам нужно поговорить. Но не по телефону.

– Почему?

– Просто… лучше не по телефону. Ты сможешь приехать?

– Приехать? Куда? В Россию?

– Да.

Сара выпрямилась на кровати:

– Мам, у меня учёба. И акция через две недели. Я не могу просто взять и…

– Сара. – Голос мамы изменился. Стал тише. Серьёзнее. – Пожалуйста. Это важно.

– Насколько важно?

Долгая пауза. Сара слышала дыхание на том конце – прерывистое, как будто мама собиралась с мыслями.

– Я не могу объяснить по телефону, – сказала она наконец. – Но мерцание, о котором ты говоришь… Это не геомагнитная буря. Это связано с моей работой. И я думаю… – снова пауза, – я думаю, что это только начало.

– Начало чего?

– Я не знаю. Пока не знаю. Но я хочу, чтобы ты была здесь. Со мной.

Сара не знала, что сказать. За всю её жизнь – за все девятнадцать лет – мама ни разу не просила её приехать. Не так. Не с таким голосом.

– Мам, ты меня пугаешь.

– Я знаю. Прости. Но…

В трубке что-то щёлкнуло. Помехи, шум.

– Мам?

– …перезвоню позже… – голос распадался на куски, – …не волнуйся… …всё объясню…

– Мам! Я тебя не слышу!

Связь оборвалась.

Сара перезвонила – гудки, гудки, гудки. Голосовая почта.

Она набрала снова. Тот же результат.

И снова.

И снова.

Мама не отвечала.

Сара сидела на кровати, сжимая телефон так, что побелели костяшки. Дождь за окном усилился, превращаясь в ливень.

«Это только начало».

Что это значило? Начало чего?

Она не знала. И впервые в жизни ей по-настоящему хотелось, чтобы мама была рядом. Чтобы объяснила. Чтобы сказала, что всё будет хорошо – даже если это ложь.

Но мама была в десяти тысячах километров отсюда. В своём мире уравнений и экстракторов. Недоступная, как всегда.

Сара открыла чат с Маркусом:

«Нужно поговорить. Срочно».

Потом посмотрела на небо за окном.

Серые облака, серый дождь. Никакого мерцания.

Пока.

Глава 3: Карта расхождений

Сколково, Международный центр вакуумной физики Май 2047 года

Конференц-зал на двенадцатом этаже МЦВФ был спроектирован так, чтобы внушать уважение. Панорамные окна от пола до потолка, за которыми расстилался весь научный городок; стол из полированного карельского камня, вмещающий тридцать человек; голографические проекторы последнего поколения, способные визуализировать данные в трёх измерениях с разрешением, недоступным человеческому глазу.

Элина стояла во главе стола и чувствовала себя подсудимой.

Вокруг сидели двенадцать человек – руководители отделов, ведущие исследователи, представители администрации института. Люди, от которых зависело финансирование её лаборатории, её репутация, в конечном счёте – её карьера. Люди, которым она сейчас собиралась сказать нечто, во что они не захотят поверить.

– Итак, – она откашлялась, – благодарю всех, кто нашёл время. Я понимаю, что внеочередное совещание – это… необычно. Но я полагаю, что представленные данные оправдают ваше беспокойство.

– Элина Рашидовна, – подал голос Виктор Сергеевич Громов, заместитель директора по науке, грузный мужчина с седой бородой и манерами старорежимного профессора, – мы все уважаем вашу работу. Но вы созвали нас в середине рабочего дня, отменив несколько запланированных мероприятий. Надеюсь, причина достаточно серьёзна.

– Достаточно, – сказала Элина. – По крайней мере, я так считаю.

Она активировала проектор. В воздухе над столом развернулась карта мира – голубая сфера, усеянная красными точками разной интенсивности.

– Это карта глобального распределения вакуумных экстракторов по состоянию на апрель этого года. Красный цвет – плотность установок, яркость – суммарная мощность. Как вы видите, максимумы приходятся на Восточный Китай, Индостан, Западную Европу и восточное побережье Северной Америки.

– Это общеизвестно, – заметила Марина Ковалёва, руководитель отдела прикладных исследований. – К чему вы ведёте?

Элина кивнула и наложила на карту второй слой данных. Теперь поверх красных точек появились контуры – неровные, похожие на топографические линии.

– Это карта аномалий в измерениях вакуумных флуктуаций за тот же период. То, что я называю «остатком» – расхождение между теоретическим и экспериментальным выходом энергии.

Она сделала паузу, давая аудитории осмыслить увиденное.

– Обратите внимание на корреляцию.

Корреляция была очевидной даже без статистического анализа. Контуры аномалий почти точно повторяли распределение экстракторов. Там, где было много ВЭ-установок, аномалии были сильнее. Там, где установок было мало – слабее.

– Коэффициент корреляции – ноль целых девяносто три сотых, – добавила Элина. – При уровне значимости менее одной миллионной.

Тишина. Потом – шёпот, переглядывания.

– Это артефакт данных, – сказал Громов, но голос его звучал неуверенно. – Систематическая ошибка измерений. Возможно, оборудование в разных регионах калибровано по-разному.

– Я проверила. Данные собраны с шестнадцати независимых сетей мониторинга, использующих разное оборудование и разные протоколы. Систематическая ошибка исключена.

– Тогда это может быть… – Марина Ковалёва замялась, подбирая слова, – …какой-то неучтённый физический фактор. Геомагнитные поля, например. Или тектоническая активность.

– Я проверила и это. – Элина вывела на экран таблицу. – Корреляция с геомагнитными данными – менее пяти процентов. С тектоникой – ещё меньше. Единственный фактор, который статистически значимо коррелирует с аномалиями – это плотность и мощность вакуумных экстракторов.

– Что вы хотите этим сказать? – голос подал Алексей Ким, молодой руководитель отдела теоретической физики. – Что экстракторы вызывают аномалии?

– Я хочу сказать, что между ними есть связь. Причинность – это следующий вопрос, на который у меня пока нет ответа.

– Но если экстракторы вызывают аномалии… – Ким не договорил, но все поняли, что он имел в виду.

Если экстракторы вызывали аномалии, это означало, что технология, на которой держалась современная цивилизация, была небезопасной. Что «бесплатный обед» имел скрытую цену. Что всё, во что они верили последние десять лет, было ошибкой.

– Я не делаю выводов, – сказала Элина. – Я представляю данные. Выводы – это следующий этап.

– Какие ещё данные у вас есть? – спросил Громов.

Элина глубоко вздохнула. Вот оно. Самое сложное.

– Есть ещё кое-что. – Она переключила визуализацию. – Это динамика аномалий за последние три года.

На экране появился график – линия, которая начиналась почти горизонтально, потом плавно изгибалась вверх и в последние месяцы резко устремлялась к потолку.

– Аномалии растут. Экспоненциально.

Следующие два часа превратились в допрос.

Элина отвечала на вопросы – одни и те же, снова и снова, в разных формулировках. Откуда данные? Проверено ли оборудование? Могут ли быть альтернативные объяснения? Не ошиблась ли она в расчётах?

Она не ошиблась. Она проверяла трижды, четырежды, до тошноты. Данные были надёжными. Выводы – неизбежными.

К концу совещания лица вокруг стола выражали разные степени отрицания. Громов хмурился, явно не желая принимать услышанное. Ковалёва делала заметки, пряча за деловитостью растерянность. Ким выглядел взволнованным – он был молод и ещё не разучился удивляться.

– Хорошо, – сказал наконец Громов. – Допустим, ваши данные верны. Что вы предлагаете делать?

– Для начала – подтвердить результаты независимыми исследованиями. У меня есть коллега в Женеве, Даниэль Оконкво, он работает над той же проблемой. Его предварительные результаты совпадают с моими.

– Оконкво? – Громов нахмурился. – Это тот нигериец, который был вашим постдоком?

– Да.

– Он всегда казался мне… слишком увлекающимся.

– Он один из лучших экспериментаторов, которых я знаю, – сказала Элина ровно. – И его данные независимы от моих.

– Допустим. Что дальше?

– Дальше нужно понять природу аномалий. Почему они возникают, что их вызывает, как они связаны с работой экстракторов. Это потребует дополнительных исследований, возможно – новых экспериментальных установок.

– И финансирования, – добавила Ковалёва.

– Да. И финансирования.

Громов откинулся в кресле, сцепив руки на животе.

– Элина Рашидовна, вы понимаете, что если эта информация станет публичной, последствия будут… серьёзными?

– Понимаю.

– Вакуумная энергия – основа мировой экономики. Любые сомнения в её безопасности вызовут панику на рынках, политические кризисы, социальные волнения. Вы готовы нести за это ответственность?

Элина встретила его взгляд.

– Виктор Сергеевич, я не политик и не экономист. Я учёный. Моя ответственность – перед истиной, а не перед рынками.

– Красивые слова. Но мы живём не в вакууме – простите за каламбур. Наши решения имеют последствия.

– Именно поэтому я пришла к вам, а не побежала к журналистам. Я хочу, чтобы мы разобрались в ситуации, прежде чем делать публичные заявления.

Громов долго смотрел на неё, потом кивнул.

– Хорошо. Продолжайте исследования. Свяжитесь с вашим женевским коллегой, скоординируйте работу. Но – и это важно – никаких публикаций без согласования с администрацией. И никаких утечек в прессу. Понятно?

– Понятно.

– Совещание окончено.

Люди начали расходиться, переговариваясь вполголоса. Элина осталась стоять у проектора, глядя на карту мира, всё ещё висящую в воздухе.

Красные точки. Контуры аномалий. Линии, которые не должны были совпадать, но совпадали.

Она выключила проектор, и комната погрузилась в обычный дневной свет.

После совещания Элина заперлась в кабинете и два часа не выходила.

Она сидела за столом, не включая компьютер, не отвечая на звонки. Просто смотрела в окно – на газоны, здания, людей, которые шли по своим делам, не подозревая, что мир, возможно, изменился навсегда.

Может, она ошибается. Может, есть объяснение, которое она упустила. Может, корреляция – всего лишь совпадение, статистический мираж.

Но она не верила в это. Интуиция – та самая интуиция, которая столько раз выводила её на правильный путь в исследованиях – говорила другое. Что-то было не так. Что-то фундаментальное, глубокое, опасное.

«Мы что-то сломали».

Фраза из письма Даниэля не выходила из головы. Он написал её неделю назад, после первого анализа данных. Элина тогда отмахнулась – слишком эмоционально, слишком преждевременно. Но теперь…

Она достала телефон, нашла контакт Даниэля. Палец завис над кнопкой вызова.

Что она ему скажет? «Ты был прав»? «Я тоже думаю, что мы что-то сломали»? «Мне страшно, и я не знаю, что делать»?

Она нажала вызов.

Гудки. Один, два, три.

– Элина? – голос Даниэля был удивлённым. – Что-то случилось?

– Я представила данные учёному совету.

– И как?

– Как и ожидалось. Скептицизм, отрицание, требование молчать.

– Молчать? – в голосе Даниэля проскользнуло возмущение. – Они хотят, чтобы мы молчали?

– Пока не разберёмся в ситуации. Это разумно, Даниэль.

– Разумно? Мы сидим на данных, которые могут изменить всё, и это разумно – молчать?

– Мы сидим на данных, которые мы не понимаем. Если мы сейчас выйдем с ними в публичное пространство, это вызовет хаос. А хаос никому не поможет.

Даниэль помолчал.

– Ладно, – сказал он наконец. – Может, ты права. Но мне это не нравится.

– Мне тоже. – Элина потёрла виски. – Слушай, нам нужно встретиться. Не по видеосвязи – лично. Обсудить данные, выстроить стратегию.

– Я могу прилететь в Москву на следующей неделе.

– Хорошо. Договоримся о деталях.

– Элина… – он запнулся. – Ты как? В смысле, по-человечески?

Вопрос застал её врасплох. Даниэль был единственным из коллег, кто иногда спрашивал её о таких вещах. Не о работе, не о данных – о ней самой.

– Не знаю, – сказала она честно. – Наверное, напугана. Но стараюсь не думать об этом.

– Это плохая стратегия.

– Единственная, которую я знаю.

Он хмыкнул – то ли усмешка, то ли вздох.

– Ладно. Увидимся на следующей неделе. И Элина?

– Да?

– Береги себя.

Связь прервалась. Элина положила телефон на стол и снова уставилась в окно.

«Береги себя». Все вечно просили её беречь себя. Как будто она была чем-то хрупким, требующим заботы. Как будто её можно было разбить.

Может, и можно. Она просто не хотела проверять.

Вечер наступил незаметно. Элина работала – анализировала данные, строила модели, искала закономерности, которые могли бы объяснить корреляцию. К девяти часам глаза болели от экрана, а в голове гудело от цифр.

Она встала, потянулась. За окном – огни ночного Сколково, мерцающие, как звёзды на земле. Тихо, спокойно. Обманчиво спокойно.

На столе завибрировал телефон. Она глянула на экран – незнакомый номер с канадским кодом.

Сара?

Элина схватила трубку:

– Алло?

– Мам! – голос дочери был срывающимся, испуганным. – Мам, ты видела новости?

– Какие новости? Что случилось?

– Госпиталь… – Сара всхлипнула. – В Торонто, в нашем районе… Там люди погибли, мам. Двенадцать человек.

Элина почувствовала, как земля уходит из-под ног.

– Что? Как?

– Я не знаю! Говорят, сбой электроники. Аппаратура в реанимации отключилась – просто так, без причины. Двенадцать человек на аппаратах жизнеобеспечения… – голос Сары сорвался.

– Ты в порядке? Ты где?

– В общаге. Я в порядке. Но мам… – пауза, рваное дыхание. – Госпиталь – это рядом. Совсем рядом. Три квартала от кампуса.

Элина села. Ноги не держали.

– Сара, послушай меня. Ты в безопасности?

– Не знаю. Наверное. Я… мам, это связано? С мерцанием? С тем, о чём ты говорила?

Элина закрыла глаза. Что она могла ответить? Правду? Что она сама не знает? Что мерцание и сбои электроники могут быть проявлениями одного и того же – аномалий в физических константах, которые она изучала?

– Я не знаю, – сказала она. – Честно, Сара, я не знаю. Но… – она сглотнула, – но я думаю, тебе нужно быть осторожной. Очень осторожной.

– Осторожной как? Что мне делать?

– Я… – Элина запнулась. Что говорить? У неё не было инструкций для такого. Не было протокола, алгоритма, уравнения. – Не выходи без необходимости. Следи за новостями. Если увидишь что-то странное – мерцание, сбои техники, что угодно необычное – сразу уходи оттуда.

– Уходить куда?

– Подальше. В любую сторону. Просто подальше.

Тишина в трубке. Потом – тихий голос Сары:

– Мам, мне страшно.

И эти три слова – простые, детские, беззащитные – что-то сломали внутри Элины. Что-то, что она выстраивала годами, камень за камнем: дистанцию, отстранённость, научную объективность. Всё рухнуло в одно мгновение.

– Мне тоже, – сказала она. – Мне тоже страшно, Сара.

Она услышала, как дочь всхлипнула на том конце.

– Я хочу к тебе, – прошептала Сара. – Можно я приеду?

– Да. – Слово вырвалось раньше, чем Элина успела подумать. – Да, конечно. Приезжай. Я… я организую билет. Завтра же.

– Правда?

– Правда.

– Мам… – голос Сары дрогнул. – Я тебя люблю.

Элина сжала телефон так, что побелели костяшки пальцев.

– Я тоже тебя люблю, – сказала она.

И впервые за много лет – по-настоящему это почувствовала.

После разговора с Сарой она не могла работать.

Новости из Торонто множились в сети – сначала местные издания, потом федеральные, потом мировые. «Трагедия в госпитале Святого Михаила: 12 погибших из-за сбоя оборудования». Заголовки были везде, и каждый из них был как удар под дых.

Элина читала репортажи, просматривала видео, изучала комментарии экспертов. Официальная версия: внезапный отказ электроники, возможно – из-за скачка напряжения или электромагнитных помех. Расследование продолжается.

Но Элина видела то, чего не видели журналисты.

Госпиталь Святого Михаила находился в зоне высокой концентрации вакуумных экстракторов. Торонто был одним из первых городов, перешедших на ВЭ-энергетику, и в старых районах плотность установок была особенно высокой.

И именно над Торонто Сара видела мерцание.

Корреляция. Снова корреляция. Слишком много совпадений, чтобы быть случайностью.

Элина открыла свою базу данных, нашла Торонто на карте аномалий. Да – яркое красное пятно, одно из самых интенсивных в Северной Америке. И сегодняшний инцидент – точно в центре этого пятна.

Она откинулась в кресле, чувствуя, как внутри всё холодеет.

Это было не просто расхождение в данных. Не просто академическая проблема для научных журналов. Люди умирали. Реальные люди – пациенты госпиталя, чьи жизни зависели от машин, которые внезапно перестали работать.

И её дочь была в трёх кварталах от этого места.

Элина потянулась к телефону, чтобы позвонить Саре ещё раз – просто услышать её голос, убедиться, что она в порядке. Но остановилась. Что она скажет? «Я проверила карту, и ты живёшь в опасной зоне»? Это только напугает её ещё больше.

Вместо этого она начала искать авиабилеты.

Прямых рейсов из Москвы в Торонто было немного – санкции двадцатых годов всё ещё аукались, хотя формально отношения давно нормализовались. Но через Стамбул или Дубай можно было добраться за пятнадцать-шестнадцать часов. Элина забронировала билет на послезавтра – на имя Сары Закировой-Мортон, вылет из Торонто Пирсон.

Потом она написала дочери:

«Билет на послезавтра. Рейс через Стамбул, прибытие в Москву в 14:00. Вышлю детали отдельно. Пожалуйста, будь осторожна до вылета».

Ответ пришёл через минуту:

«Ок. Спасибо мам».

И потом – отдельным сообщением:

Маленькое красное сердечко. Сара никогда раньше не присылала ей такие.

Элина долго смотрела на экран, не зная, что ответить. В конце концов написала то же самое:

И почувствовала себя странно – уязвимой, растерянной, как будто что-то важное изменилось и она ещё не понимала, что именно.

Ночь прошла без сна.

Элина лежала в темноте, глядя в потолок, и думала. О данных. О корреляциях. О двенадцати погибших в Торонто. О Саре, которая спала – или не спала – в десяти тысячах километров отсюда.

К утру в голове сложилась картина – неполная, с белыми пятнами и вопросительными знаками, но картина.

Вакуумные экстракторы делали что-то с пространством. Что именно – она пока не понимала. Но это «что-то» вызывало аномалии: расхождения в измерениях, оптические искажения, сбои электроники. Чем больше экстракторов, чем выше их мощность – тем сильнее аномалии.

И аномалии становились опаснее. Три года назад – едва заметные отклонения в приборах. Год назад – странные атмосферные явления. Сейчас – гибель людей.

Если тренд продолжится…

Элина не хотела думать о том, что будет, если тренд продолжится.

Она встала до рассвета, приняла холодный душ, выпила три чашки кофе. К семи утра была уже в институте – раньше всех, кроме охранников.

Первым делом она связалась с Даниэлем. В Женеве было пять утра, но он ответил сразу – видимо, тоже не спал.

– Ты видела новости из Торонто? – спросил он вместо приветствия.

– Видела. И мне нужно кое-что тебе показать.

Она расшарила экран, вывела карту аномалий с наложенной точкой госпиталя.

– Вот, – сказала она. – Смотри.

Даниэль долго молчал.

– Это… – он не договорил.

– Это корреляция. Снова. Госпиталь – в центре зоны высокой интенсивности.

– Элина, если это не совпадение…

– Это не совпадение. – Она сама удивилась твёрдости своего голоса. – Даниэль, я больше не верю в совпадения. Слишком много данных, слишком чёткая картина.

– Что ты предлагаешь?

– Нам нужно понять механизм. Как именно аномалии влияют на электронику. Почему одни устройства отказывают, а другие работают нормально. Есть ли паттерн, предсказуемость.

– Это огромная работа.

– Знаю. Поэтому нам нужна помощь. Не только наша лаборатория и твоя – нужна международная кооперация.

– После вчерашнего совещания? – Даниэль скептически хмыкнул. – Твоё руководство сказало молчать.

– Они сказали не публиковаться без согласования. Но я могу связаться с коллегами в частном порядке. Неофициально. Собрать данные.

– Это рискованно.

– Всё сейчас рискованно. – Элина потёрла глаза. – Даниэль, моя дочь в Торонто. В трёх кварталах от госпиталя, где погибли люди. Я не могу просто сидеть и ждать, пока администрация решит, что можно говорить, а что нельзя.

Долгое молчание.

– Ладно, – сказал он наконец. – Что тебе нужно?

– Для начала – полный доступ к данным европейских сетей мониторинга. Я знаю, у тебя есть контакты в CERN и в Немецком физическом обществе.

– Есть. Но они потребуют объяснений.

– Скажи им правду. Или часть правды – что мы исследуем аномалии в работе ВЭ-систем. Без паники, без сенсаций. Просто научное сотрудничество.

– Попробую. Но ничего не обещаю.

– Спасибо.

Она уже хотела отключиться, когда Даниэль окликнул её:

– Элина.

– Да?

– Твоя дочь… она в безопасности?

– Послезавтра она прилетает сюда.

– Хорошо. Это… хорошо.

– Даниэль, почему ты спрашиваешь?

Он помедлил.

– Потому что я смотрю на эту карту, – сказал он тихо, – и вижу много городов, где живут мои друзья и родственники. Лагос. Лондон. Берлин. Все – в красных зонах.

Элина не нашла, что ответить.

– Береги себя, – сказала она наконец.

– И ты.

Экран погас.

День прошёл в лихорадочной работе.

Элина составляла списки контактов, писала письма, звонила коллегам по всему миру. Большинство реагировали с удивлением – профессор Закирова, известная своей замкнутостью, вдруг начала активно искать сотрудничества? – но соглашались помочь. Имя и репутация работали в её пользу.

К вечеру у неё было больше двадцати ответов: из Китая, Индии, Бразилии, Южной Африки, Австралии. Данные начинали стекаться в её почту – разрозненные, в разных форматах, требующие обработки. Работы было непочатый край.

Но вместе с данными приходили и вопросы. Коллеги хотели знать, зачем ей эта информация. Что она ищет. Почему именно сейчас.

Элина отвечала уклончиво – говорила о «предварительном исследовании», «проверке гипотез», «систематизации наблюдений». Правду она пока не могла сказать никому, кроме Даниэля.

Около восьми вечера в кабинет постучали.

– Войдите, – сказала Элина, не отрываясь от экрана.

Дверь открылась. На пороге стоял Юрий – старший научный сотрудник, тот самый, который отвечал за экспериментальную установку.

– Элина Рашидовна, – голос его был странным, напряжённым, – у нас… результаты.

– Какие результаты?

– С новой серии измерений. Те, что мы запустили на прошлой неделе.

Элина наконец оторвалась от компьютера.

– И?

Юрий вошёл, прикрыл за собой дверь. В руках у него был планшет с графиками.

– Вы были правы, – сказал он тихо. – Расхождение растёт. И не только растёт – оно ускоряется.

Он положил планшет на стол. Элина посмотрела на данные.

Кривая была круче, чем она ожидала. Значительно круче.

– За последние две недели скорость роста увеличилась втрое, – продолжал Юрий. – Если тренд сохранится, через полгода расхождение достигнет уровня, при котором… – он запнулся.

– При котором что?

– При котором физические константы в локальных зонах начнут отличаться от глобальных средних. Измеримо отличаться.

Элина откинулась в кресле.

– Ты понимаешь, что это значит?

– Что химические реакции будут идти иначе. Электроника будет сбоить. Биология… – он не договорил.

– Биология не выживет, – закончила Элина. – При достаточном отклонении констант молекулы просто перестанут работать так, как должны.

Юрий побледнел.

– Но это же… это же невозможно.

– Очевидно, возможно. – Элина снова посмотрела на график. – Юрий, кто ещё видел эти данные?

– Только я и лаборант. Я… я решил сначала показать вам.

– Правильно. Никому больше не показывай. Пока.

– Но…

– Это не обсуждается. – Голос Элины был жёстче, чем она хотела. – Я знаю, это звучит странно. Но сейчас важно не допустить паники. Мы должны сначала понять, что происходит, а потом решать, кому и что говорить.

Юрий смотрел на неё с выражением, которое Элина не сразу распознала. Страх – да. Но и что-то ещё. Разочарование, может быть. Или обвинение.

– Элина Рашидовна, – сказал он, – вы же знаете, что эту технологию создали на основе ваших уравнений?

Удар под дых. Элина заставила себя не отводить взгляд.

– Знаю.

– И если всё это… если вы правы…

– То я несу за это ответственность, – закончила она. – Да, Юрий. Я знаю. И именно поэтому я должна найти решение.

Он долго смотрел на неё. Потом кивнул и вышел, оставив планшет на столе.

Элина осталась одна. За окном – тёмное небо, огни города, обычная ночь.

Но ничего больше не было обычным.

Она просидела за компьютером до полуночи, потом – до двух ночи, потом перестала следить за временем. Данные от Юрия не выходили из головы. Ускорение. Тренд. Полгода.

Если они ничего не сделают за полгода – а что они могут сделать? – мир изменится необратимо.

Около трёх ночи она всё-таки легла на диван в кабинете – тот самый, на котором спала уже много раз, когда не хватало сил добраться до дома. Сон был рваным, тревожным. Ей снились красные пятна на карте, расползающиеся, как инфекция. Снилась Сара, зовущая её откуда-то из темноты. Снился голос – бесполый, лишённый интонаций – который говорил что-то на языке, которого она не понимала.

Она проснулась от вибрации телефона.

Сообщение от Сары:

«Мам, я не могу уснуть. Всё думаю о том госпитале. О тех людях».

Элина посмотрела на часы. В Торонто сейчас десять вечера.

Она набрала ответ:

«Я тоже не могу уснуть».

«Почему?»

Она долго смотрела на экран, думая, что написать.

«Потому что я виновата», – хотела она ответить. «Потому что это я придумала уравнения, на которых основана технология, которая убивает людей. Потому что я столько лет гналась за истиной, что забыла о последствиях».

Но написала другое:

«Потому что я беспокоюсь о тебе».

Долгая пауза. Потом:

«Правда?»

«Правда».

Ещё одна пауза.

«Мам, почему мы никогда не разговаривали нормально?»

Элина закрыла глаза. Сложный вопрос. Слишком сложный для трёх часов ночи.

«Потому что я не умею разговаривать нормально. Никогда не умела».

«Я думала, это потому что тебе всё равно».

«Мне не всё равно. Просто… я плохо это показываю».

«Почему?»

Элина думала о своём отце. О том, как он погиб, когда ей было четырнадцать. О том, как она тогда решила, что привязываться к людям – опасно, потому что они могут исчезнуть в любой момент. О том, как выстроила вокруг себя стену из уравнений и данных, за которой было безопасно и одиноко.

«Это долгая история. Расскажу, когда прилетишь».

«Обещаешь?»

«Обещаю».

Сара прислала ещё одно сердечко. Потом:

«Спокойной ночи, мам».

«Спокойной ночи».

Элина положила телефон и долго лежала в темноте.

Впервые за много лет она чувствовала что-то похожее на надежду. Странная надежда – посреди катастрофы, посреди страха, посреди вины. Но надежда.

Может быть, ещё не поздно. Не для мира – она не знала, можно ли спасти мир. Но для неё и Сары. Может быть, ещё не поздно стать настоящей семьёй.

Если им хватит времени.

Утро началось с новостей.

«Ещё три инцидента с отказом электроники в районе Великих озёр». «Загадочные сбои техники: эксперты ищут объяснения». «Власти призывают не поддаваться панике».

Элина читала заголовки, чувствуя, как внутри всё сжимается. Три инцидента за ночь. Один – в Детройте, два – в Чикаго. К счастью, на этот раз без жертв – отказало бытовое оборудование, а не медицинское. Но тренд был очевиден.

Она открыла карту, добавила новые точки. Все три – в зонах высокой интенсивности аномалий. Все три – в регионах с плотной концентрацией вакуумных экстракторов.

К полудню позвонил Даниэль.

– Я получил данные от немцев, – сказал он без предисловий. – Элина, там то же самое. Аномалии в Рурской области, в районе Берлина, в Мюнхене. Пока без серьёзных последствий, но рост заметный.

– А от китайцев?

– Связался с коллегой в Шанхае. Он… он напуган, Элина. Говорит, что у них аномалии зашкаливают. Выше, чем где-либо.

Шанхайский мегакомплекс. Крупнейший в мире. Логично, что там хуже всего.

– Что он предлагает?

– Ничего. Его начальство приказало молчать. Как и твоё.

– Везде одно и то же, – Элина устало потёрла виски. – Все боятся паники. Но молчание не остановит процесс.

– Я знаю. Но что мы можем сделать? Мы – всего двое учёных. Против целых правительств.

– Может, не против. Может, нам нужно найти кого-то, кто выслушает.

– Кого?

Элина задумалась. Политики будут молчать, пока молчание выгодно. Корпорации – тем более. СМИ поднимут панику, но не предложат решений.

Нужен был кто-то, кто мог действовать. Кто имел ресурсы и влияние. И кто не был связан теми же соображениями, что правительства и корпорации.

– Международные организации, – сказала она. – ООН, ВОЗ, МАГАТЭ. Кто-нибудь из них должен слушать.

– Ты серьёзно? – Даниэль скептически хмыкнул. – ООН? Они обсуждают резолюции месяцами.

– У нас нет месяцев. Но у них есть платформа. Если мы сможем донести информацию до правильных людей…

– До каких правильных людей?

– Я не знаю. Пока не знаю. Но я найду.

Она отключилась и начала искать.

Контакты в ООН у неё были – пять лет назад она выступала на конференции по устойчивому развитию, рассказывала о перспективах вакуумной энергетики. Тогда все аплодировали, называли её визионером. Интересно, что они скажут теперь?

Она нашла визитку – древний пережиток, но некоторые дипломаты всё ещё обменивались бумажками. Жан-Пьер Дюпон, советник генерального секретаря по научным вопросам. Они разговаривали пятнадцать минут после её выступления, обменялись любезностями. Этого было достаточно, чтобы её письмо не отправилось в спам.

Она начала печатать.

«Уважаемый месье Дюпон,

Не знаю, помните ли вы меня – мы встречались на конференции ООН в 2042 году. Я – Элина Закирова, физик, специалист по вакуумной энергетике.

Пишу вам по срочному делу. В ходе своих исследований я обнаружила данные, которые могут иметь критическое значение для глобальной безопасности. Речь идёт о возможных побочных эффектах массового использования вакуумных экстракторов – эффектах, которые мы не предвидели и которые могут представлять серьёзную угрозу.

Я понимаю, что это звучит алармистски. Но недавние инциденты в Северной Америке – и не только там – могут быть связаны с теми же явлениями.

Если у вас есть возможность – пожалуйста, свяжитесь со мной. Это важно.

С уважением, Элина Закирова»

Она перечитала письмо. Слишком расплывчато? Или слишком пугающе? Она не знала, как писать такие вещи. Всю жизнь она общалась формулами и графиками, а не дипломатическими письмами.

Она нажала «Отправить».

Теперь оставалось ждать.

Ответ пришёл неожиданно быстро – через два часа.

«Уважаемая профессор Закирова,

Конечно, я вас помню. Ваше выступление произвело большое впечатление.

Ваше письмо меня заинтересовало – и обеспокоило. Я слышал о событиях в Торонто и других местах, но официальные объяснения пока списывают всё на технические неполадки.

Если вы располагаете данными, указывающими на системную проблему, я готов выслушать. Могу организовать видеозвонок завтра, в удобное для вас время.

С уважением, Жан-Пьер Дюпон»

Элина перечитала письмо трижды.

Он слушает. Это уже что-то.

Она написала ответ, предложив время – завтра, десять утра по Москве, – и снова погрузилась в данные.

К вечеру картина стала ещё яснее. И ещё страшнее.

Аномалии распространялись. Не только географически – хотя и это тоже – но и по интенсивности. Там, где неделю назад были слабые отклонения, теперь фиксировались значительные. Там, где были значительные – критические.

Если построить экстраполяцию…

Элина построила. И долго смотрела на результат.

Три месяца. Не полгода – три месяца. При нынешних темпах роста через три месяца аномалии в наиболее поражённых зонах достигнут уровня, несовместимого с нормальной работой электроники.

А ещё через полгода – несовместимого с жизнью.

Она закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в руках.

Это не могло быть правдой. Это было слишком… слишком большим. Слишком страшным. Слишком невозможным.

Но данные были реальными. Тренды были реальными. И погибшие в Торонто – тоже реальными.

Она должна была что-то сделать. Но что?

В десять вечера позвонила Сара.

– Мам, я в аэропорту. Рейс через четыре часа.

– Хорошо, – Элина почувствовала, как отпускает напряжение. – Всё нормально?

– Да, просто… – Сара замялась. – Слушай, тут странно. Много полиции. И объявления какие-то про усиленные меры безопасности.

– Это из-за инцидентов с электроникой. Власти нервничают.

– Ага. Все нервничают. – Пауза. – Мам, ты расскажешь мне? Когда я прилечу? Всё, что ты знаешь?

Элина колебалась. Что она могла рассказать? Что мир, возможно, разваливается, и она – одна из причин этого? Что технология, которую она помогла создать, убивает людей?

– Расскажу, – сказала она. – Всё расскажу.

– Ты обещаешь слишком много, – в голосе Сары проскользнула знакомая нотка – не совсем обида, но что-то близкое. – Раньше ты никогда столько не обещала.

– Раньше я много чего не делала. – Элина помолчала. – Сара, я знаю, что была плохой матерью. Я не оправдываюсь. Просто… сейчас всё иначе. Я не хочу тратить время на притворство. Если что-то случится…

– Что может случиться?

– Не знаю. Много чего. Но я хочу, чтобы ты была рядом. Чтобы мы были вместе. Что бы ни произошло.

Долгое молчание.

– Мам… – голос Сары дрогнул. – Ты меня пугаешь.

– Я знаю. Прости. Я просто… – она искала слова, но не находила. – Просто прилетай. Пожалуйста. Мы поговорим здесь.

– Хорошо. – Сара шмыгнула носом. – Мам?

– Да?

– Ты… ты будешь меня встречать? В аэропорту?

Элина почувствовала, как что-то сжимается в груди.

– Буду.

– Точно?

– Точно. Я буду стоять в зале прилёта и держать дурацкий плакат с твоим именем.

Сара засмеялась – неожиданно, прерывисто.

– Только не надо плаката. Я и так тебя узнаю.

– Ладно. Без плаката.

– Хорошо. Ну… пока тогда.

– Пока. Хорошего полёта.

Связь прервалась.

Элина ещё долго сидела с телефоном в руке.

Страх за дочь – острый, физический, незнакомый – не отпускал. Она привыкла бояться абстрактных вещей: ошибок в расчётах, провала экспериментов, отказа в финансировании. Но бояться за живого человека – это было другое. Это было как рана, которая не затягивается.

Сара летела сюда. Через несколько часов она будет в воздухе, над океаном, вне связи. А потом – здесь, рядом.

И тогда придётся рассказать правду.

Элина встала, подошла к окну. Ночное небо над Сколково было обычным – звёзды, редкие облака, огни самолётов вдалеке.

Но где-то там, за горизонтом, в зонах высокой интенсивности, небо было другим. Мерцающим. Неправильным.

И это было только начало.

Интермедия I: Что такое вакуум

Из лекции профессора Элины Закировой для студентов МЦВФ Сколково, 12 марта 2045 года Запись сохранена в архиве Международного агентства по контакту

Когда я была студенткой – а это было давно, хотя мне неприятно об этом думать – мой научный руководитель задал мне вопрос, который изменил всё.

«Элина, – сказал он, – что находится в этой комнате, если убрать из неё всё?»

Я ответила: «Ничего, Рустам Ахметович. Пустота».

Он покачал головой. «Неправильно. Попробуй ещё раз».

Я думала три дня. Потом вернулась с ответом: «Пространство. Геометрия. Координатная сетка».

«Лучше, – сказал он. – Но всё ещё неправильно».

Прошло десять лет, прежде чем я поняла, что он имел в виду. И ещё пятнадцать – прежде чем это понимание привело к вакуумным экстракторам.

Позвольте объяснить.

Классическая пустота

Начнём с того, что думали древние. Для Аристотеля пустоты не существовало вообще – природа не терпит вакуума, horror vacui. Пространство было заполнено «эфиром» – тонкой субстанцией, которая переносила свет и удерживала планеты на орбитах.

Потом пришёл Ньютон и объявил пространство абсолютным. Пустым. Сценой, на которой разыгрывается драма материи. Убери материю – останется сцена. Чистая, голая, бесконечная.

Эта картина продержалась двести лет.

А потом появился Эйнштейн и сказал: пространство – не сцена. Пространство – актёр. Оно изгибается, растягивается, участвует в действии. Гравитация – не сила, а кривизна. Масса говорит пространству, как изгибаться; пространство говорит массе, как двигаться.

Но даже Эйнштейн думал, что пустое пространство – пусто. Что если убрать всю материю и энергию, останется плоское, скучное, мёртвое ничто.

Он ошибался.

Квантовая пустота

В 1927 году Вернер Гейзенберг сформулировал принцип неопределённости. Вы наверняка слышали упрощённую версию: нельзя одновременно точно знать положение и импульс частицы.

Но есть другая форма этого принципа – менее известная и более странная:

Неопределённость энергии, умноженная на неопределённость времени, не может быть меньше половины постоянной Планка.

Что это значит? Это значит, что на достаточно коротких промежутках времени энергия может флуктуировать. Появляться из ничего. И исчезать обратно в ничто – при условии, что это происходит достаточно быстро.

Природа даёт кредит, – говорил мой руководитель. – Но требует немедленного возврата.

Из этого следует нечто удивительное: вакуум – не пуст. Он кипит. В каждой точке пространства, в каждое мгновение времени – появляются и исчезают так называемые виртуальные частицы. Электрон-позитронные пары, фотоны, кварки – вся таблица элементарных частиц, мерцающая на грани существования.

Они «виртуальны» не потому, что ненастоящие. Они виртуальны, потому что мы не можем их обнаружить напрямую – они существуют слишком короткое время. Но их эффекты – реальны.

Эффект Казимира

В 1948 году голландский физик Хендрик Казимир предсказал странное явление.

Возьмите две металлические пластины. Поместите их очень близко друг к другу – на расстояние в несколько нанометров. Что произойдёт?

Интуиция подсказывает: ничего. Пустота между пластинами – пуста. Откуда взяться силе?

Но Казимир показал: сила будет. Пластины притянутся друг к другу.

Почему? Потому что вакуум между пластинами – не такой, как вакуум снаружи.

Виртуальные фотоны, которые постоянно появляются и исчезают в пустоте, имеют разные длины волн. Снаружи пластин – могут существовать любые длины волн. Но между пластинами – только те, которые «помещаются». Длина волны должна быть кратна расстоянию между пластинами.

Результат: между пластинами меньше виртуальных фотонов, чем снаружи. Давление вакуума снаружи больше, чем внутри. Пластины сдавливаются.

Это не теория. Это экспериментальный факт, измеренный с высокой точностью. Вакуум давит. Пустота имеет вес.

Когда пустота давит на вас, – шутил мой руководитель, – это не экзистенциальный кризис. Это физика.

Энергия вакуума

Теперь – главный вопрос. Если вакуум не пуст, если он заполнен флуктуациями, то сколько в нём энергии?

Ответ зависит от того, как считать. И здесь начинаются проблемы.

Наивный расчёт даёт бесконечность. Складываем энергию всех возможных мод колебаний вакуума – и получаем бесконечную сумму. Это, очевидно, неправильно.

Стандартный трюк – обрезать сумму на планковской длине, минимальном масштабе, где наша физика ещё имеет смысл. Это даёт конечное число:

~10⁹³ грамм на кубический сантиметр

Или, в более привычных единицах:

~10¹¹³ джоулей на кубический метр

Для сравнения: вся энергия, которую Солнце выбросит за время своего существования – около 10⁴⁴ джоулей. В одном кубическом метре вакуума – энергия квинтиллионов квинтиллионов солнц.

Это число настолько абсурдно, что большинство физиков просто игнорируют его. «Космологическая постоянная» – проблема, которую мы обсуждаем на конференциях и откладываем на потом.

Но что если это число – не ошибка? Что если энергия действительно там?

Вакуумные экстракторы: принцип

Идея вакуумных экстракторов родилась из простого вопроса: можно ли превратить виртуальные частицы в реальные?

Обычно – нет. Виртуальные частицы существуют в долг, и природа требует немедленного возврата. Электрон и позитрон появляются – и тут же аннигилируют. Фотон вспыхивает – и тут же гаснет.

Но что если создать условия, при которых возврат невозможен?

Эффект Казимира показал: геометрия влияет на вакуум. Пластины создают «запрещённые зоны» для определённых мод. Что если пойти дальше? Создать конфигурацию, которая не просто ограничивает моды, а направляет их?

Вакуумный экстрактор – это, по сути, асимметричный резонатор Казимира. Сложная геометрия метаматериалов, создающая градиент «запрещённых зон». Виртуальные частицы, появляющиеся в одной области, не могут аннигилировать в другой – потому что там нет соответствующих партнёров.

Результат: часть виртуальных частиц становится реальными. Энергия вакуума – извлекается.

Это упрощение, конечно. Реальная математика занимает триста страниц. Но принцип – именно такой.

Почему это казалось безопасным

Когда мы разрабатывали теорию, мы задавали себе очевидный вопрос: откуда берётся энергия?

Ответ казался простым: из вакуумных флуктуаций. Мы не создаём энергию – мы собираем её. Как солнечная панель собирает свет, который и так был бы излучён.

Мы даже рассчитали скорость «восстановления». Вакуум должен был восполнять изъятое за микросекунды. Бесконечный резервуар, который невозможно исчерпать.

Мы ошибались.

Не в расчётах – расчёты были верны в рамках нашей модели. Мы ошибались в модели. Мы думали, что вакуум – фундамент. Что под ним – ничего.

Оказалось, под фундаментом – ещё один фундамент. Субстрат. Структура, которая поддерживает сами физические константы.

И мы черпали энергию не из бесконечного резервуара. Мы черпали её из несущих конструкций здания, в котором жили.

Остаток в уравнениях

Я заметила его в 2043-м. Крошечное расхождение между теоретической энергией извлечения и реальной. Меньше процента. Меньше десятой доли процента.

Любой другой списал бы это на погрешность измерений. Я – не списала.

Потому что остаток рос. Медленно, почти незаметно – но рос. Как будто что-то накапливалось. Как будто мы не просто собирали энергию – а брали её взаймы.

Физика не терпит необъяснённого, – говорил мой руководитель. – Если число не сходится – значит, ты чего-то не знаешь.

Я не знала главного: вакуум – не фундамент. Вакуум – крыша. А мы сверлили в ней дыры.

Что я хотела бы сказать себе тогда

Если бы я могла вернуться в 2045-й, на эту лекцию, я бы добавила одно предупреждение:

Когда вы достигаете бесконечной энергии – остановитесь и подумайте. Бесконечность в физике – почти всегда сигнал: вы что-то упускаете. Что-то важное. Что-то, что изменит всё.

Но я не могу вернуться. И поэтому говорю вам сейчас: будьте осторожны с пустотой. Она не так пуста, как кажется.

И у неё есть владельцы.

Конец записи

Глава 4: Зоны

Нью-Йорк, штаб-квартира ООН Июнь 2047 года

Зал заседаний Совета Безопасности был спроектирован так, чтобы подавлять.

Высокие потолки, тёмное дерево панелей, знаменитая фреска Пера Крога на стене – феникс, восстающий из пепла войны. Подковообразный стол, за которым решались судьбы народов. Мягкий свет, падающий сверху, как благословение или приговор.

Алисия Рамирес знала этот зал наизусть. За три года на посту генерального секретаря она провела здесь сотни часов – на заседаниях, переговорах, кризисных совещаниях. Она видела, как здесь кричали, плакали, угрожали, умоляли. Видела, как принимались решения, менявшие карту мира, и как не принимались решения, которые должны были быть приняты.

Но сегодня зал выглядел иначе.

Обычно заседания Совбеза были публичными – или хотя бы полупубличными, с журналистами в галерее и трансляцией для аккредитованных СМИ. Сегодня галерея пустовала. Двери были закрыты и охранялись. Электронные устройства – изъяты на входе. Даже переводчики работали из изолированной кабины, не видя лиц говорящих.

Экстренное закрытое заседание. Высший уровень секретности. О его проведении знали только те, кто сидел в зале.

Алисия оглядела собравшихся.

Пятнадцать членов Совета – пять постоянных, десять временных. Послы, заместители, советники. Лица, которые она знала годами, – и которые сейчас выглядели иначе. Напряжённее. Растеряннее.

Они ещё не знали, зачем их собрали. Знали только, что это срочно.

– Дамы и господа, – Алисия встала, и гул голосов стих. – Благодарю вас за то, что откликнулись на столь короткое уведомление. Я понимаю, что многие из вас отменили важные встречи. Поверьте, причина достаточно серьёзна.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями.

– То, что вы сейчас услышите, не должно покинуть этот зал. Я прошу – нет, я требую – абсолютной конфиденциальности. До тех пор, пока мы не примем решение о дальнейших действиях.

Ричард Холлис, посол США – высокий, седовласый, с лицом человека, который видел слишком много и устал удивляться – подался вперёд:

– Госпожа генеральный секретарь, с должным уважением – мы не дети. Если ситуация требует секретности, мы это понимаем. Но было бы неплохо знать, о чём идёт речь, прежде чем давать обещания.

– Справедливо. – Алисия кивнула. – Речь идёт о вакуумной энергетике. И о том, что мы, возможно, совершили ошибку планетарного масштаба.

Тишина. Потом – шёпот, переглядывания.

– Я приглашу экспертов, которые объяснят ситуацию лучше, чем я, – продолжила Алисия. – Но сначала – краткая справка.

Она активировала проектор. На экране появились графики, карты, цифры.

– За последние два месяца в мире зафиксировано более ста инцидентов, связанных с необъяснимыми сбоями электроники. Торонто, Чикаго, Детройт, Шанхай, Мумбаи, Берлин – список можно продолжать. Официальные объяснения варьируются: геомагнитные бури, техногенные факторы, случайные совпадения. Но наши эксперты считают, что все эти инциденты имеют общую причину.

– Какую? – спросила Ингрид Свенссон, представитель Швеции.

– Об этом расскажет профессор Закирова.

Алисия нажала кнопку, и на большом экране в углу зала появилось лицо женщины – худощавой, с тёмными волосами и усталыми глазами за стёклами очков.

– Профессор Закирова находится в Москве и присоединяется к нам по защищённому каналу связи. Она – один из ведущих мировых специалистов по квантовой физике вакуума и автор теоретической базы, на которой основана технология вакуумных экстракторов.

На лице Чжан Вэя, посла Китая, мелькнуло что-то похожее на узнавание. Он знал это имя. Все они знали.

– Профессор, – Алисия повернулась к экрану, – пожалуйста.

Элина Закирова заговорила – и её голос, даже искажённый расстоянием и шифрованием, звучал твёрдо.

– Благодарю, госпожа генеральный секретарь. Постараюсь быть краткой, хотя тема сложная.

На экране появилась схема – стилизованное изображение вакуумного экстрактора.

– Все вы знаете, что такое ВЭ-технология. Если упрощать до предела: мы научились извлекать энергию из так называемых вакуумных флуктуаций – спонтанных колебаний квантовых полей, которые происходят даже в абсолютно пустом пространстве. Это казалось идеальным решением энергетических проблем человечества. Чистая, неисчерпаемая, доступная энергия.

– Казалось? – переспросил Холлис.

– Казалось. – Элина помедлила. – Десять лет назад, когда технология только внедрялась, мы считали, что она полностью безопасна. Все тесты это подтверждали. Никаких побочных эффектов, никаких отходов, никаких рисков.

Она переключила слайд. Теперь на экране были графики – те самые, которые Алисия видела накануне и от которых у неё до сих пор холодело внутри.

– Но мы ошиблись. Или, точнее, мы не учли кое-чего важного.

– Чего именно? – спросила Амина Диалло, представитель Сенегала.

– Того, что вакуум – не просто пустота. Это структура. Ткань, из которой соткано пространство-время. И когда мы извлекаем из неё энергию, мы не создаём что-то из ничего. Мы забираем у этой структуры часть её… целостности.

– Я не физик, – сказал Холлис, – но это звучит как нечто очень плохое.

– Это и есть очень плохое, посол Холлис. – Элина указала на график. – Вот данные, которые мы собирали последние три года. Это измерения так называемого «остатка» – расхождения между теоретическим и экспериментальным выходом энергии вакуумных экстракторов.

На графике была линия, которая начиналась почти горизонтально и постепенно загибалась вверх.

– Расхождение растёт. Экспоненциально. И оно коррелирует – с точностью более девяноста процентов – с географическим распределением экстракторов.

– То есть… – начала Свенссон.

– То есть там, где много экстракторов, там сильнее аномалии, – закончила Элина. – А аномалии – это не просто цифры в приборах. Это реальные изменения в физических свойствах пространства.

– Какие изменения? – голос Чжан Вэя был ровным, но Алисия заметила, как напряглись его плечи.

– Физические константы. – Элина снова переключила слайд. – Скорость света, постоянная Планка, масса электрона – эти числа, которые мы считали фундаментальными и неизменными, начинают… дрейфовать. Пока – на микроскопические величины, незаметные без специального оборудования. Но дрейф ускоряется.

Алисия наблюдала за лицами в зале. Некоторые – непонимание. Некоторые – недоверие. Некоторые – страх.

– Профессор, – сказала она, – может быть, вы объясните, что это означает на практике? Для неспециалистов?

Элина кивнула.

– Конечно. Представьте себе, что физические законы – это правила игры. Правила, по которым работает всё: химия, биология, электроника. Молекулы соединяются определённым образом, потому что электроны имеют определённую массу и заряд. Живые клетки функционируют, потому что химические реакции идут с определённой скоростью. Компьютеры работают, потому что электрические сигналы распространяются предсказуемо.

Она помолчала.

– Если правила меняются – даже немного – всё начинает ломаться. Электроника сбоит, потому что сопротивление материалов становится другим. Химические реакции идут иначе, потому что энергии связей меняются. А если изменения достигнут определённого порога…

– То что? – спросил Хавьер Родригес, представитель Бразилии.

– То биология перестанет работать. Белки не смогут сворачиваться правильно. Ферменты не смогут катализировать реакции. Клетки не смогут делиться. – Элина посмотрела прямо в камеру. – Жизнь станет невозможной.

Тишина в зале была оглушительной.

– Вы хотите сказать, – медленно произнёс Холлис, – что вакуумные экстракторы… убивают планету?

– Я хочу сказать, что они меняют фундаментальные свойства пространства в локальных зонах. И если мы не остановим этот процесс, через два-три года некоторые из этих зон станут непригодными для жизни.

– Два-три года? – Свенссон побледнела. – Вы уверены?

– Это экстраполяция текущих трендов. Может быть больше, может быть меньше. Но порядок величины – да, два-три года.

– Это… – Чжан Вэй откинулся в кресле, его лицо превратилось в маску. – Это очень серьёзное обвинение, профессор Закирова.

– Это не обвинение, посол Чжан. Это данные. Я не обвиняю никого – я констатирую факт.

– Факт? – в голосе китайца проскользнула сталь. – Или гипотезу, основанную на неполных данных и спекулятивных моделях?

– Данные получены из шестнадцати независимых сетей мониторинга на четырёх континентах. Модели проверены и перепроверены. Я готова предоставить всю методологию для независимой экспертизы.

– Независимой экспертизы в чьих руках? – Чжан повысил голос. – Западных учёных? Которые, возможно, заинтересованы в определённых выводах?

– Посол Чжан, – Алисия вмешалась, прежде чем разговор перерос в конфликт, – профессор Закирова – российский учёный, работающий в российском институте. Её данные подтверждены коллегами из Женевы, Шанхая, Мумбаи и Сан-Паулу. Это не западный заговор.

– А что это тогда? – Чжан не отступал. – Китай – крупнейший производитель и потребитель вакуумной энергии в мире. Если эти данные станут публичными, наша экономика рухнет. Миллиарды людей окажутся без электричества. Вы понимаете, какой хаос это вызовет?

– Я понимаю, – сказала Алисия ровно. – Именно поэтому мы здесь, в закрытом режиме. Чтобы решить, как действовать, не вызывая хаос.

– Как действовать? – Чжан усмехнулся. – Госпожа генеральный секретарь, вы предлагаете нам поверить, что технология, которая двадцать лет разрабатывалась лучшими умами планеты, технология, которая прошла все мыслимые проверки безопасности, технология, которая спасла мир от климатической катастрофы – вдруг оказалась смертельно опасной? На основании данных одного учёного?

– Не одного, – голос Элины был спокойным. – Мои коллеги в Женеве, доктор Оконкво, получили те же результаты независимо. Как и группа в Шанхайском университете – можете связаться с профессором Ли Мином, он подтвердит.

Чжан Вэй замер. Имя Ли Мина он явно знал – и не мог так просто отмахнуться.

– Даже если данные верны, – сказал он после паузы, – это не значит, что ваша интерпретация верна. Возможно, есть другие объяснения.

– Какие? – спросила Элина. – Я открыта для альтернативных гипотез. Но пока никто не предложил ни одной, которая объясняла бы все факты.

– Может быть, потому что факты неполны, – отрезал Чжан. – Может быть, вы видите корреляцию там, где её нет. Может быть, это естественные колебания, которые выровняются сами собой.

– Двенадцать человек погибли в Торонто, – тихо сказала Элина. – Ещё семеро – в Шанхае на прошлой неделе, когда отказала система управления воздушным движением. Это не естественные колебания.

После слов Элины в зале повисла тяжёлая тишина.

Алисия смотрела на лица дипломатов и видела то, что видела на сотнях кризисных совещаний: расчёт. Каждый из них уже прикидывал, как эта информация повлияет на его страну, его правительство, его карьеру. Каждый искал угол, выгоду, способ выйти из ситуации победителем.

Это было естественно. Это было человечно. И это было опасно.

– Дамы и господа, – сказала она, – я понимаю, что информация шокирующая. И я понимаю, что у многих из вас есть вопросы, сомнения, возражения. Но позвольте мне обозначить главное.

Она встала, обводя взглядом стол.

– Если профессор Закирова права – а имеющиеся данные указывают на то, что она права – перед нами стоит угроза, с которой человечество никогда не сталкивалось. Не война, не пандемия, не климатический кризис. Что-то более фундаментальное. Угроза самой ткани реальности, в которой мы существуем.

– Это звучит как научная фантастика, – буркнул Борис Петрович, российский представитель, пожилой человек с тяжёлым взглядом.

– Вакуумная энергия тоже звучала как научная фантастика тридцать лет назад. – Алисия не дала себе повысить голос. – Мы живём в мире, где невозможное становится возможным каждое десятилетие. Пора привыкнуть.

– Допустим, – сказал Холлис. – Допустим, всё это правда. Что вы предлагаете? Отключить все экстракторы?

– Это невозможно, – тут же отозвался Чжан. – Вакуумная энергия обеспечивает семьдесят три процента мирового потребления. Если мы отключим её, цивилизация рухнет.

– Но если мы не отключим, цивилизация тоже рухнет, – заметила Диалло. – Только медленнее. И страшнее.

– Мы не знаем этого наверняка, – Чжан упирался. – Профессор Закирова сама сказала – это экстраполяция. Прогноз, не факт.

– Посол Чжан, – голос Элины из динамиков, – позвольте вопрос. Если бы ваш врач сказал вам, что с вероятностью девяносто процентов у вас опухоль, которая убьёт вас через два года – вы бы стали ждать стопроцентной уверенности, прежде чем начать лечение?

Чжан не ответил.

– Мы не предлагаем немедленно отключить все экстракторы, – продолжила Элина. – Это действительно невозможно и опасно. Мы предлагаем начать планирование. Исследования. Подготовку к постепенному сокращению. И, что критически важно – информирование общественности.

– Информирование? – Холлис нахмурился. – Вы хотите рассказать об этом людям?

– Люди имеют право знать. Это их планета. Их жизни.

– Если мы объявим, что вакуумная энергия опасна, начнётся паника, – возразил Родригес. – Рынки рухнут. Правительства падут. Миллионы людей выйдут на улицы.

– Миллионы людей и так погибнут, если мы ничего не сделаем, – сказала Элина. – Вопрос в том, хотим ли мы дать им шанс подготовиться.

– Или шанс уничтожить друг друга в борьбе за ресурсы, – добавил Чжан. – Вы недооцениваете человеческую природу, профессор.

– Возможно. А вы её переоцениваете в худшую сторону.

Алисия подняла руку, прерывая спор.

– Профессор Закирова, благодарю вас. Я думаю, члены Совета получили достаточно информации для начала дискуссии. Мы свяжемся с вами, если возникнут дополнительные вопросы.

Элина кивнула. Экран погас.

Следующие три часа превратились в ад.

Алисия сидела во главе стола и наблюдала, как пятнадцать человек – умных, опытных, облечённых властью – разрывают друг друга словами.

Чжан Вэй требовал независимой экспертизы – китайскими учёными, под китайским контролем. Холлис требовал немедленного созыва Генеральной Ассамблеи. Борис Петрович предлагал сначала проверить, не является ли всё это «провокацией враждебных элементов». Свенссон настаивала на публичном заявлении. Диалло напоминала, что Африка, только-только получившая доступ к дешёвой энергии, не переживёт возврата к угольным электростанциям.

Каждый говорил о своём. Каждый защищал свои интересы. И никто – никто – не говорил о главном.

– Позвольте, – Алисия наконец прервала очередную перепалку между Холлисом и Чжаном. – Позвольте мне резюмировать.

Она встала, и голоса стихли.

– Мы услышали данные. Мы услышали прогнозы. Теперь давайте честно признаем, где мы находимся.

Она начала загибать пальцы.

– Первое: данные профессора Закировой, скорее всего, верны. Я знаю, что некоторым из вас хотелось бы в это не верить, но факты – упрямая вещь. Несколько независимых групп учёных на разных континентах получили одинаковые результаты. Это не заговор. Это наука.

– Второе: последствия, если тренды продолжатся, будут катастрофическими. Не через сто лет, не через пятьдесят – через два-три года. Некоторые регионы могут стать непригодными для жизни. Миллионы людей окажутся под угрозой.

– Третье: простого решения не существует. Мы не можем просто отключить экстракторы – это убьёт экономику и, вероятно, вызовет войны за ресурсы. Мы не можем ничего не делать – это убьёт людей напрямую. Мы должны найти средний путь.

– Какой средний путь? – спросил Родригес.

– Не знаю, – честно ответила Алисия. – Но я знаю, что мы не найдём его, если будем спорить о том, кто виноват, вместо того чтобы искать решение.

– Вопрос вины не праздный, – возразил Холлис. – Если технология изначально была опасной, кто-то должен нести ответственность. Разработчики, регуляторы, правительства, которые внедряли её без должной проверки.

– И что это даст? – Алисия не скрывала усталости. – Допустим, мы найдём виновных. Допустим, накажем их. Планета от этого перестанет разрушаться?

– Это вопрос справедливости.

– Справедливость – роскошь, которую мы не можем себе позволить, когда на кону выживание. – Она обвела взглядом стол. – Послушайте. Я понимаю, что каждый из вас представляет свою страну, свои интересы. Это ваша работа. Но сейчас – сейчас – нам нужно думать как вид. Как человечество. Потому что угроза касается всех. И если мы не объединимся, мы не справимся.

– Красивые слова, – сказал Чжан. – Но что конкретно вы предлагаете?

Алисия глубоко вздохнула.

– Я предлагаю создать рабочую группу. Международную, с участием представителей всех заинтересованных сторон. Учёные, политики, экономисты. Задача – оценить ситуацию, разработать сценарии, предложить план действий. Срок – месяц.

– Месяц – слишком мало, – возразил Борис Петрович.

– Месяц – это много, учитывая скорость развития ситуации. Но меньше – нереалистично. Нам нужно время, чтобы собрать людей, организовать работу, провести анализ.

– А что с публичностью? – спросила Свенссон. – Люди будут задавать вопросы. Инциденты продолжаются. СМИ начинают копать.

– Пока – молчание. – Алисия знала, что это вызовет возражения, но продолжила: – Не потому что мы хотим скрыть правду, а потому что мы ещё не знаем всей правды. Если мы сейчас выйдем с заявлением, мы вызовем панику, не имея ответов на вопросы, которые люди будут задавать.

– А если утечка? – спросил Холлис.

– Тогда мы справимся с последствиями. Но лучше бы утечки не было.

– Это наивно, – заметил Чжан. – В этом зале пятнадцать человек плюс охрана, переводчики, техники. Кто-нибудь обязательно проговорится.

– Тогда пусть это произойдёт позже, а не раньше. Каждый день молчания – это день для подготовки.

Чжан хотел возразить, но Алисия подняла руку.

– Посол Чжан, я знаю вашу позицию. И я понимаю ваши опасения. Китай больше всех зависит от вакуумной энергии, и китайский народ больше всех пострадает от паники. Но подумайте: если информация выйдет неконтролируемо, хаос будет стократ хуже. Если же мы подготовимся – сформулируем позицию, разработаем план, покажем, что ситуация под контролем – у нас есть шанс избежать худшего.

Чжан смотрел на неё долго, оценивающе.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Месяц. Но если через месяц у нас не будет ответов, Китай оставляет за собой право действовать самостоятельно.

– Понимаю.

Она повернулась к остальным:

– Возражения?

Молчание. Не согласие – скорее усталая капитуляция.

– Принято, – сказала Алисия. – Я подготовлю документы для создания рабочей группы. Состав согласуем в ближайшие дни. Заседание окончено.

Люди начали подниматься, собирать бумаги. Голоса звучали приглушённо, подавленно.

Алисия осталась сидеть.

Она выиграла месяц. Тридцать дней, чтобы понять, как спасти мир, который сам себя уничтожал. Тридцать дней, чтобы найти решение проблемы, у которой, возможно, не было решения.

Этого было до смешного мало.

После заседания Алисия вернулась в свой кабинет на тридцать восьмом этаже.

Кабинет генерального секретаря ООН был просторным, но она так и не смогла сделать его своим. Стены украшали стандартные картины – подарки от государств-членов, – мебель была казённой, вид из окна – на Ист-Ривер и Манхэттен – впечатляющим, но безличным.

Она налила себе воды, села за стол. Руки дрожали.

Три года на этом посту. Три года балансирования между интересами, компромиссов, полумер. Она знала, идя на эту должность, что не сможет изменить мир. Но надеялась хотя бы удержать его от края.

И вот – край.

Телефон на столе зазвонил. Она посмотрела на номер – Жан-Пьер Дюпон, её советник по науке. Тот самый, который первым принёс ей письмо от Закировой.

– Да?

– Госпожа генеральный секретарь, как прошло?

– Как всегда. – Алисия потёрла виски. – Споры, обвинения, торг. Но формально – согласие на рабочую группу.

– Это хорошо.

– Это ничего, Жан-Пьер. Они не понимают масштаба. Или не хотят понимать.

Пауза в трубке.

– Я разговаривал с профессором Закировой после заседания, – сказал Дюпон. – Она сказала кое-что, что меня беспокоит.

– Что именно?

– Она сказала, что её прогноз в два-три года – оптимистичный. При нынешних темпах роста аномалий первые по-настоящему опасные зоны могут появиться через шесть-восемь месяцев.

Алисия закрыла глаза.

– Шесть месяцев.

– Да.

– Почему она не сказала это на заседании?

– Потому что, по её словам, два-три года – это уже достаточно страшно. Если бы она сказала про шесть месяцев, ей бы никто не поверил. Решили бы, что она паникёрша.

– А она не паникёрша?

– Нет. – Голос Дюпона был серьёзным. – Она – один из самых осторожных и скрупулёзных учёных, которых я знаю. Если она говорит, что ситуация критическая, значит, она критическая.

– И что она предлагает?

– То же, что и на заседании. Исследования, планирование, постепенное сокращение. Но она понимает, что этого может быть недостаточно.

– А что было бы достаточно?

Долгое молчание.

– Она не знает, – сказал Дюпон наконец. – Никто не знает. Мы столкнулись с чем-то, чего никогда раньше не видели. Физика меняется, госпожа генеральный секретарь. Буквально меняется. И у нас нет инструкции, как с этим справиться.

Алисия положила трубку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.