Эдуард Сероусов
Теорема отсутствия

Часть I: Заражение

Глава 1: Аномалия

Радиообсерватория «Лагранж-4», 2147 год

Она проснулась в комнате, которую не узнавала.

Белые стены. Узкая койка под телом – жёсткая, казённая. Слева – иллюминатор, за которым чернота с редкими искрами звёзд. Справа – стол, заваленный планшетами, распечатками, пустыми контейнерами из-под еды. На стене – часы с двойным циферблатом: земное время и местное. Земное показывало 03:47, местное – что-то бессмысленное, какую-то систему отсчёта, которую она не помнила.

Юнь Вэйлинь села на койке и потёрла виски. Голова была пустой – не болела, нет, просто пустой. Как комната после переезда, когда мебель уже вывезли, а новую ещё не завезли.

На тумбочке у изголовья лежал планшет. Экран мигал мягким голубым светом – ждал её.

Она потянулась к нему, и пальцы сами нашли знакомую кнопку разблокировки. Тело помнило то, что забыла голова.

На экране – текст. Её почерк, переведённый в цифру, – она узнала характерный наклон иероглифов, небрежные связки между словами. Записка начиналась с крупных символов:

读这个。每天早上。不要跳过。

Прочитай это. Каждое утро. Не пропускай.

Юнь глубоко вздохнула. Что-то внутри – не память, скорее тень памяти – подсказывало, что она читала это раньше. Много раз. И что каждый раз было больно.

Она начала читать.

Меня зовут Юнь Вэйлинь. Мне шестьдесят пять лет. Я астрофизик.

У меня болезнь Альцгеймера с ранним началом. Диагноз поставили семь лет назад, когда мне было пятьдесят восемь. Сейчас болезнь прогрессирует. Я забываю вещи. Иногда – часы. Иногда – дни. Иногда – годы.

Эту записку я написала себе, чтобы не терять каждое утро заново. Читай внимательно. Не торопись. У тебя есть время.

Юнь остановилась. Шестьдесят пять лет. Она подняла руки, посмотрела на них – морщинистые, с выступающими венами, с пигментными пятнами на тыльной стороне. Руки старой женщины.

В памяти всплыло другое: молодые руки, гладкие, с коротко остриженными ногтями – руки аспирантки, которая засиживалась в лаборатории до рассвета. Ей казалось, что это было вчера.

Но руки перед глазами говорили другое.

Она продолжила читать.

Ты находишься на радиообсерватории «Лагранж-4». Это орбитальная станция в точке Лагранжа L4 системы Земля-Луна. Здесь размещён самый чувствительный радиотелескоп человечества – массив из 12 000 синхронизированных антенн с базой в 50 000 километров.

Ты здесь, потому что три года назад ты сделала открытие.

Самое важное открытие в истории человечества.

И каждое утро ты его забываешь.

Юнь отложила планшет. Сердце билось быстрее – не от волнения, от страха. Она не помнила никакого открытия. Не помнила, как попала на станцию. Не помнила последние… сколько? Записка говорила – три года. Три года жизни, провалившиеся в чёрную дыру памяти.

За иллюминатором медленно проплыла Земля – голубая, в белых завитках облаков. Красивая. Далёкая.

Юнь снова взяла планшет.

Не паникуй. Ты читаешь это каждое утро. Каждое утро ты пугаешься. Каждое утро ты справляешься. Ты сильная. Ты всегда была сильной.

Теперь – главное.

Три года назад, 14 марта 2144 года, ты обнаружила аномалию в хоукинговском излучении чёрной дыры PSR J1847-0130. Эта чёрная дыра находится в сорока световых годах от Земли. Масса – 4,3 солнечных. Ничего особенного, рядовой объект.

Но её излучение – не рядовое.

Ты нашла структуру.

Структура. Слово зацепилось за что-то в глубине сознания – не воспоминание, скорее эхо воспоминания. Юнь закрыла глаза и попыталась ухватить его, но оно ускользнуло, как рыба из пальцев.

Она встала с койки. Ноги слушались плохо – затекли за ночь. Или за сколько она спала? Часы говорили, что ночь, но здесь, на станции, понятие ночи было условностью. Они вращались вокруг точки Лагранжа, Земля и Луна плыли мимо в своём вечном танце, и солнце появлялось в иллюминаторах по расписанию, которое не имело отношения к человеческим ритмам.

Юнь подошла к столу. Среди бумаг и планшетов стояла фотография в рамке – женщина за роялем, снятая со спины. Чёрные волосы, собранные в узел. Тонкие плечи под шёлковой блузкой. Руки на клавишах – Юнь видела только часть, но этого было достаточно.

Она знала эти руки.

Жасмин. Откуда-то пришёл запах жасмина – невозможный здесь, в стерильном воздухе станции, прошедшем через десятки фильтров. Но она чувствовала его – сладкий, тяжёлый, как летний вечер в Шанхае.

Мама.

Юнь коснулась фотографии кончиками пальцев. Рамка была тёплой – нагрелась от ламп. Или ей так показалось.

– Мама, – прошептала она.

Лицо матери она не помнила. Сколько ни пыталась – перед глазами были только руки, и плечи, и чёрные волосы. А лицо – белое пятно, стёртое время.

Я забываю тебя. Каждый день – немного больше.

Записка продолжала мигать на экране планшета. Юнь заставила себя вернуться к ней.

Хоукинговское излучение – это тепловое излучение чёрных дыр. По классической теории оно должно быть случайным, хаотичным. Квантовый шум, не несущий информации.

Ты доказала, что это не так.

В излучении PSR J1847-0130 есть паттерн. Фрактальная структура, самоподобная на всех масштабах. Соотношение сигнал/шум – 1:10^12. То есть на триллион случайных битов приходится один бит структуры.

Это немного. Это почти ничего.

Но это не ноль.

Юнь нахмурилась. Цифры что-то значили – она чувствовала это, даже если не помнила деталей. 1:10^12 – соотношение, которое любой статистик назвал бы шумом. Флуктуацией. Ошибкой измерения.

Но она нашла его. И, судя по записке, сумела доказать, что это не ошибка.

Она пролистала дальше.

За три года мы накопили достаточно данных, чтобы быть уверенными: это не шум. Структура повторяется с периодом 40 герц – частота гамма-волн человеческого мозга. Это не совпадение. Мы проверяли.

Юнь, то, что ты нашла – это не естественное явление.

Это сигнал.

Кто-то – или что-то – транслирует информацию через хоукинговское излучение чёрной дыры.

Юнь села обратно на койку. Ноги не держали.

Сигнал. Внеземной сигнал. Она – астрофизик, она понимала, что это значит. Это значило, что они не одни. Это значило, что где-то там, в чёрной пустоте космоса, есть разум. Или был разум – сорок лет назад, когда этот свет начал свой путь к Земле.

Она должна была помнить это. Должна была помнить момент, когда смотрела на данные и понимала: вот оно, доказательство, которое человечество искало тысячелетия.

Но в памяти была пустота.

Записка продолжалась – ещё несколько экранов текста. Юнь заставила себя читать дальше.

Ты – руководитель проекта «Теорема». 47 человек работают под твоим началом. Они знают о твоей болезни. Они помогают.

Каждое утро к тебе приходит Лин Сяомэй – твоя ассистентка. Она вводит тебя в курс дела, отвечает на вопросы, показывает расписание. Доверяй ей. Она хорошая.

Кьелл Остерман – твой старый друг и соруководитель проекта. Норвежец, квантовый физик, верующий человек. Вы работаете вместе двадцать лет. Ты ему доверяешь.

Сегодня – важный день. Совет директоров принимает решение о расширении проекта. Кьелл позвонит тебе утром.

Юнь посмотрела на часы. 04:12. Утро уже наступило по земному времени, но слишком раннее для звонков. Если Кьелл – кем бы он ни был – позвонит, то позже.

Она дочитала записку до конца. Там были ещё инструкции: как пользоваться душем (третья дверь слева, код 7749), где еда (автоматический диспенсер в углу комнаты), как связаться с медблоком (красная кнопка на панели у двери). Мелочи выживания, которые здоровый человек держит в голове, не задумываясь.

В конце – приписка другим почерком, более размашистым:

P.S. Юнь, это Кьелл. Я добавил это вчера, ты разрешила. Помни: ты не просто открыла сигнал. Ты первая поняла, ЧТО он означает. Теория Бекенштейна, голографический принцип, информационный парадокс – всё сошлось. Они не просто передают сообщение. Они ЯВЛЯЮТСЯ сообщением. Вся чёрная дыра – это они. Их сознания – геометрия горизонта событий. Ты это поняла раньше всех. Не забывай, какая ты умная. Даже если забываешь всё остальное.

Юнь перечитала приписку трижды. Слова были знакомыми – предел Бекенштейна, голографический принцип – но их смысл ускользал. Она помнила концепции из учебников, но не помнила, как применила их к чёрной дыре.

Они ЯВЛЯЮТСЯ сообщением.

Что это значило?

Она встала, подошла к иллюминатору. Земля уплыла за край, теперь перед ней была только чернота – и звёзды. Тысячи звёзд, миллионы, если считать те, что не видны невооружённым глазом. Где-то среди них – PSR J1847-0130. Чёрная дыра, которую нельзя увидеть, потому что она не испускает видимого света. Только излучение Хоукинга – слабое, на грани обнаружения, требующее самых чувствительных инструментов человечества.

И в этом излучении – сигнал.

Юнь прижала ладонь к холодному стеклу. Где-то там – разум. Или то, что осталось от разума. Записи сознаний на поверхности горизонта событий, если верить приписке Кьелла.

Они сохранили себя.

Мысль пришла ниотку|да – острая, болезненная.

Они нашли способ не исчезнуть. Не забыть. Не потерять себя.

Юнь отвернулась от иллюминатора. Руки дрожали.

А я? Могу ли я?

Душ помог. Горячая вода смыла остатки сна, привела тело в рабочее состояние. Юнь смотрела на своё отражение в зеркале – худое лицо, седые волосы, коротко остриженные для удобства, тёмные глаза с сеточкой морщин вокруг. Лицо женщины, которая много работала и мало спала.

Она не узнавала его.

В памяти хранилось другое лицо – моложе, мягче, с детским любопытством во взгляде. Лицо студентки, которая впервые увидела кольца Сатурна в телескоп и решила, что посвятит жизнь звёздам.

Между той девочкой и этой старухой лежала целая жизнь. И большую её часть Юнь не помнила.

Она оделась – комбинезон исследователя, синий с серебряными нашивками проекта «Теорема». На нашивке – схематичное изображение чёрной дыры и греческая буква тау. Юнь провела пальцем по эмблеме, пытаясь вызвать воспоминание о том, как выбирали символ, как спорили о названии. Ничего.

Диспенсер выдал завтрак – питательную пасту с привкусом чего-то, что должно было напоминать рис, и зелёный чай. Юнь ела механически, глядя на стену, где висела распечатка – график какой-то функции, испещрённый рукописными пометками. Её почерк. Её мысли, зафиксированные на бумаге и тут же забытые.

Сколько таких графиков она нарисовала за три года? Сколько идей родилось в её голове, расцвело, принесло плоды – и исчезло, как не бывало?

Звонок раздался в 06:30 по земному времени. Планшет замигал, на экране появилось имя: «Кьелл Остерман».

Юнь нажала кнопку ответа.

– Доброе утро, Юнь.

Голос был тёплым, глубоким, с едва заметным акцентом – мягкие согласные, чуть растянутые гласные. Лицо на экране – мужчина за шестьдесят, седая борода, голубые глаза, морщины от улыбок в уголках.

Юнь не помнила его.

– Доброе утро, – сказала она осторожно. – Кьелл?

– Да, я. – Он кивнул, и в его глазах мелькнуло понимание. – Ты читала записку?

– Читала.

– Хорошо. Как себя чувствуешь?

Юнь помедлила. Как она себя чувствовала? Потерянной. Испуганной. Одинокой в комнате, которую не помнила, на станции, которую не узнавала.

– Нормально, – сказала она.

Кьелл улыбнулся – грустно, с пониманием.

– Ты всегда так говоришь. Каждое утро. «Нормально». – Он покачал головой. – Ты самая упрямая женщина, которую я знаю, Юнь Вэйлинь. И самая сильная.

– Ты написал приписку. В конце записки.

– Да. Ты вчера попросила. Сказала, что хочешь напоминание о том, почему твоя работа важна. – Он помолчал. – Ты помнишь вчерашний день?

Юнь покачала головой.

– Ничего?

– Ничего.

Кьелл вздохнул. На мгновение его лицо постарело ещё на десяток лет – усталость, печаль, что-то ещё, чему Юнь не могла подобрать названия.

– Болезнь прогрессирует. Раньше ты помнила хотя бы несколько часов. Теперь… – Он не договорил.

Юнь молчала. Что тут скажешь?

– Ладно. – Кьелл выпрямился, его голос снова стал деловым. – У меня новости. Совет принял решение.

– Расширение проекта?

– Да. Двести человек, Юнь. Двести. Новое финансирование, новое оборудование, доступ к квантовым вычислительным мощностям на Луне. – Он улыбнулся, на этот раз искренне. – Мы сделали это. Ты сделала это.

Юнь должна была радоваться. Двести человек – это серьёзно. Это признание. Это ресурсы, чтобы понять сигнал, расшифровать его, вступить в контакт.

Но она чувствовала только пустоту.

– Я не помню, как это произошло, – сказала она тихо. – Открытие. Три года работы. Я не помню ничего.

Кьелл помолчал. Потом заговорил – медленно, подбирая слова:

– Юнь, я расскажу тебе историю. Ты её уже слышала – много раз. Но, может быть, сегодня она прозвучит по-другому.

– Расскажи.

Он откинулся в кресле. На заднем плане Юнь видела его кабинет – книжные полки, деревянные панели, окно с видом на что-то зелёное. Земля. Он был на Земле.

– Четырнадцатое марта две тысячи сто сорок четвёртого года. Ты позвонила мне в три часа ночи по осло-скому времени. Я спал. Жена – тоже. Телефон звонил, и я думал: кто-то умер. Потому что кто ещё звонит в три ночи?

Юнь слушала. Его голос был гипнотическим – неторопливый, уверенный, как будто он рассказывал притчу.

– Я ответил. И ты… ты плакала. Я никогда раньше не слышал, чтобы ты плакала, Юнь. За двадцать лет работы – ни разу. А тут – слёзы. И сквозь слёзы ты говорила: «Они там. Они настоящие. И они мёртвые. Давно, давно мёртвые. Но они там».

Юнь представила себя – ту, прежнюю, которая ещё помнила. Представила момент озарения, когда хаотичные данные вдруг сложились в узор, когда шум обрёл голос.

Она ничего не чувствовала. Это было чужое воспоминание – история о ком-то другом.

– Я прилетел на следующий день, – продолжал Кьелл. – Ты показала мне данные. Фрактал, скрытый в шуме – как отпечаток пальца, спрятанный в песчинках пляжа. Нужно было знать, где искать. Нужно было быть тобой, чтобы догадаться посмотреть.

– Как я догадалась?

Кьелл улыбнулся.

– Ты сказала: «Я искала порядок в хаосе всю жизнь. С тех пор, как мама умерла». – Он помолчал. – Ты говорила о ней часто. Тогда, три года назад. Говорила, что хочешь запомнить её лицо, пока можешь. Что боишься забыть.

Юнь сглотнула. Комок в горле мешал дышать.

– Я забыла, – прошептала она. – Уже забыла. Не помню её лицо.

– Я знаю.

Тишина. Кьелл смотрел на неё с экрана – терпеливо, без осуждения. Ждал.

– Кьелл, – сказала Юнь наконец. – В твоей приписке… ты написал, что они – сознания на горизонте событий. Что вся чёрная дыра – это они.

– Да.

– Объясни. Как будто я слышу это впервые.

Он кивнул.

– Хорошо. – Глубокий вдох. – Ты знаешь предел Бекенштейна?

– Максимальная энтропия области пространства пропорциональна площади её поверхности, а не объёму.

– Точно. Это значит, что информация о том, что находится внутри объёма, может быть полностью закодирована на его границе. Голографический принцип – трёхмерная реальность как проекция двумерных данных.

Юнь кивнула. Это она помнила – базовая физика, которую изучают на первом курсе.

– Чёрные дыры – особый случай, – продолжал Кьелл. – Всё, что падает в чёрную дыру, записывается на горизонте событий. Информация не уничтожается – она «размазывается» по поверхности. Scrambled, как говорят англичане. Перемешанная, нелокализованная, но сохранённая.

– Как яичница, – сказала Юнь. Откуда пришло это сравнение, она не знала. – Желток и белок уже не разделить, но яйцо никуда не делось.

Кьелл моргнул – удивлённо.

– Ты это сказала три года назад. Слово в слово. – Он покачал головой. – Некоторые вещи ты не забываешь, Юнь. Некоторые вещи – часть тебя.

Юнь промолчала. Она не знала, радоваться этому или пугаться.

– Так вот, – Кьелл вернулся к объяснению. – Твоя теория – точнее, то, что ты поняла – в том, что Те-Кто-Доказывает…

– Кто?

– Мы их так назвали. Тех, кто послал сигнал. Те-Кто-Доказывает – потому что их существование доказывает, что разумная жизнь может выжить. Как-то.

– Понятно. Продолжай.

– Твоя теория: Те-Кто-Доказывает не записали свои сознания НА горизонт событий. Они стали горизонтом событий. Их разумы – не данные на поверхности, а сама геометрия поверхности. Форма пространства-времени в окрестности чёрной дыры – это их мысли. Хоукинговское излучение – не побочный эффект квантовых флуктуаций. Это их голос.

Юнь молчала, пытаясь осмыслить сказанное. Это было… грандиозно. Безумно. И – она чувствовала это каким-то глубинным, дорациональным чутьём – правильно.

– Сколько их? – спросила она.

– Мы не знаем. Понятие «сколько» предполагает отдельность. А там, на горизонте… – Кьелл замялся. – Границы между сознаниями могут быть размыты. Миллиарды разумов – или один разум из миллиардов частей. Или что-то, для чего у нас нет слов.

– Они мертвы?

– Это сложный вопрос. Их тела – да, безусловно. Их цивилизация – тоже, скорее всего. Но их сознания… – Он развёл руками. – Они существуют. Думают. Помнят. Посылают сигнал. Это смерть? Или это вечная жизнь? Я не знаю.

Юнь встала, подошла к иллюминатору. За стеклом медленно вращалась Земля – голубая, хрупкая, единственная.

– Они нашли способ, – сказала она, не оборачиваясь. – Способ не исчезнуть.

– Да.

– И мы можем… – Она осеклась, не решаясь договорить.

– Мы пока не знаем, – мягко сказал Кьелл. – Это следующий вопрос. Можем ли мы… присоединиться? Должны ли? Хотим ли? – Он помолчал. – Юнь, я верующий человек. Лютеранин. Я верю в душу. И то, что мы нашли… оно пугает меня. Потому что если сознание – просто информация, которую можно переписать на горизонт событий… что тогда душа? Что тогда Бог?

Юнь обернулась. На лице Кьелла была боль – настоящая, глубокая, которую не скроешь.

– Ты веришь и боишься, – сказала она. – А я?

– Ты не веришь. Никогда не верила. – Он грустно улыбнулся. – Ты сказала мне однажды: «Кьелл, я не ищу Бога. Я ищу маму. И если они нашли способ сохранить себя – может, я найду способ сохранить её».

Юнь замерла.

Сохранить маму.

Она уже не помнила лицо матери. Руки – да. Запах жасмина – да. Музыку, которую та играла – иногда, обрывками, как далёкое радио.

Но если бы был способ сохранить всё – не в затухающей памяти, а навсегда, как данные на горизонте событий…

– Это эгоизм, – сказала она вслух. – Не ради человечества. Ради себя.

– Ты это тоже говорила. – Кьелл не осуждал. – И добавляла: «По крайней мере, я честна с собой».

Юнь молчала. За иллюминатором звёзды мерцали – безразличные, вечные.

Если они сохранили себя – могу ли я?

После разговора с Кьеллом Юнь долго сидела неподвижно, глядя на погасший экран. Мысли путались – слишком много информации, слишком мало памяти, чтобы её удержать.

Она взяла планшет и открыла файл с данными. Записка упоминала структуру в излучении – фрактальную, самоподобную. Юнь хотела увидеть её своими глазами.

Экран заполнился цифрами – бесконечные столбцы, ряды, потоки данных. Хоукинговское излучение PSR J1847-0130, записанное за три года наблюдений. Петабайты информации, сжатой в визуальное представление.

На первый взгляд – хаос. Случайные всплески, шум на всех частотах, ничего похожего на порядок.

Юнь переключила режим отображения. Вейвлет-анализ. Фурье-преобразование. Автокорреляция.

И тогда она увидела.

Это было как смотреть на картину-загадку – ту, где нужно скосить глаза, чтобы плоское изображение вдруг обрело глубину. Шум никуда не делся, но сквозь него проступала тень структуры – едва заметная, как узор инея на стекле.

Фрактал. Самоподобный на всех масштабах – от микросекунд до лет. Одна и та же форма, повторяющаяся снова и снова, как отражение в бесконечном зеркальном коридоре.

Юнь увеличила масштаб. Паттерн повторялся. Увеличила ещё – снова тот же узор, только мельче. И ещё, и ещё – до предела разрешения данных.

Это не могло быть случайностью. Вероятность – один к числу с таким количеством нулей, что не хватило бы атомов во Вселенной, чтобы его записать.

Они настоящие.

Юнь отложила планшет. Руки дрожали – не от страха, от чего-то другого. Трепета, может быть. Или благоговения.

Она открыла это. Она – астрофизик с умирающей памятью – нашла доказательство внеземного разума. И забыла. И найдёт снова – завтра, через неделю, через месяц. Каждый раз заново.

Какая ирония. Я открыла бессмертие и забываю о нём каждый день.

В дверь постучали.

– Да?

Дверь открылась. На пороге стояла молодая женщина – лет тридцати, с короткой стрижкой и усталыми глазами. Бейдж на груди: «Лин Сяомэй, ассистент».

– Доктор Юнь, – сказала она мягко. – Доброе утро. Я Сяомэй.

– Я знаю. – Юнь указала на планшет. – Записка.

Сяомэй улыбнулась – привычно, как человек, который делал это много раз.

– Как вы себя чувствуете?

– Нормально.

– Вы всегда так говорите.

– Мне сказали.

Сяомэй вошла, неся поднос с чем-то дымящимся.

– Я принесла чай. Настоящий, не из диспенсера. Контрабанда с Земли. – Она подмигнула. – Вы любите жасминовый.

Юнь взяла чашку. Запах ударил в ноздри – сладкий, тяжёлый, как память о летнем вечере.

Мама.

Она сделала глоток. Чай был горьким, с цветочным послевкусием. Слёзы подступили к глазам.

– Я приношу его каждое утро, – сказала Сяомэй. – Вы плачете каждое утро. Но потом говорите, что это помогает помнить.

Юнь не ответила. Она пила чай и смотрела на фотографию матери – на руки, на плечи, на чёрные волосы. Лицо оставалось скрытым. Юнь не могла вспомнить его, как ни старалась.

Но запах жасмина – он был здесь. В чашке, в воздухе, в глубине памяти, куда не добралась болезнь.

Я не хочу забывать.

Это было единственное, в чём она была уверена.

Сяомэй ввела её в курс дела – расписание на день, встречи, задачи. Юнь слушала, делала пометки на планшете, кивала в нужных местах. Её тело помнило этот ритуал, даже если разум его забыл.

– В десять – совещание отдела расшифровки, – говорила Сяомэй, листая календарь. – В полдень – сеанс связи с лунной базой, они хотят обсудить новые алгоритмы анализа. В три – вы запросили время в нейролаборатории.

– Для чего?

Сяомэй замялась.

– Вы не сказали. Только записали в календарь: «Проверка гипотезы. Не забыть».

Юнь посмотрела на запись. Её почерк, её слова – и никакого понятия, что они значат.

– Ладно, – сказала она. – Разберусь.

– Доктор Юнь… – Сяомэй осеклась, как будто не была уверена, стоит ли продолжать.

– Да?

– Вы вчера… – Она опустила глаза. – Вы сказали мне кое-что. Про сигнал. Про то, что вы чувствуете, когда его анализируете.

– Что я сказала?

– Что он… зовёт вас. – Сяомэй говорила тихо, почти шёпотом. – Что когда вы смотрите на данные достаточно долго, вам кажется, что кто-то смотрит в ответ.

Юнь молчала. Она не помнила этого разговора. Не помнила этого чувства.

Но сейчас, когда Сяомэй описала его – она поняла, о чём речь.

Данные на планшете. Фрактальная структура в шуме. Когда она смотрела на неё – было ощущение… присутствия. Как будто что-то огромное и древнее обратило на неё внимание.

Не враждебное. Не доброжелательное. Просто – внимательное.

– Я буду осторожна, – сказала Юнь.

Сяомэй кивнула. В её глазах было беспокойство – и что-то ещё. Восхищение, может быть. Или зависть.

– Вы – удивительная женщина, доктор Юнь. – Она встала. – Я зайду перед совещанием.

Когда дверь закрылась, Юнь снова осталась одна.

Совещание отдела расшифровки было в конференц-зале – небольшой комнате с овальным столом и голографическим экраном во всю стену. Когда Юнь вошла, там уже сидели семеро – молодые лица, внимательные глаза. Они встали при её появлении.

– Доктор Юнь.

– Садитесь.

Она заняла место во главе стола. Сяомэй села справа, открыла планшет для записей.

– Итак, – начала Юнь, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Отчёт о прогрессе.

Молодой человек напротив – бейдж «Алекс Ковач, семиотика» – заговорил первым:

– Мы продвинулись в синтаксическом анализе. Структура сигнала – не линейная. Это не последовательность символов, как в человеческих языках. Скорее… топология.

– Поясните.

Он вывел на экран трёхмерную модель – переплетение линий, узлов, связей.

– Представьте язык, где значение определяется не порядком слов, а их взаимным расположением в многомерном пространстве. «Слово» – это не строка символов, а форма. Отношение между формами – это грамматика.

Юнь смотрела на модель. Она была красивой – геометрически совершенной, как снежинка или кристалл.

– Мы смогли идентифицировать повторяющиеся паттерны, – продолжал Алекс. – Что-то вроде фраз или предложений. Но их значение… – Он развёл руками. – Мы даже не знаем, какие вопросы задавать.

– Почему?

Другая женщина вступила в разговор – «Мира Патель, когнитивистика»:

– Человеческий язык основан на линейном времени и разделении субъекта и объекта. «Я вижу дерево» – субъект, глагол, объект. Но в этой структуре… – Она покачала головой. – Нет ничего, что соответствует «я». И ничего, что соответствует «видеть». Как будто само понятие отдельного наблюдателя не существует.

Юнь вспомнила слова Кьелла: Границы между сознаниями могут быть размыты.

– Может, для них его и не существует, – сказала она. – Если они – единое целое, составленное из миллиардов частей… понятие «я» теряет смысл.

Мира кивнула:

– Мы рассматриваем эту гипотезу. Если так – перевод может быть принципиально невозможен. Мы не можем понять язык, в котором нет категорий, на которых построен наш разум.

Юнь молчала. Мысль была тревожной: они нашли разум – и не могут с ним поговорить. Не из-за технических ограничений, а из-за фундаментальной несовместимости способов думать.

– А если изменить наш способ думать? – спросила она.

Мира моргнула.

– Простите?

– Если человеческий разум не может понять их язык – можем ли мы изменить человеческий разум? Расширить его? Адаптировать?

Тишина за столом. Люди переглядывались – неуверенно, осторожно.

– Теоретически, – сказал Алекс медленно, – нейропластичность позволяет… определённую адаптацию. Но изменить базовые категории мышления – это не выучить новый язык. Это стать кем-то другим.

– Может, именно это и нужно, – сказала Юнь.

Она не знала, откуда пришли эти слова. Не знала, думала ли она так раньше, в прошлые дни, которые забыла. Но они ощущались правильными.

Стать кем-то другим.

Перестать быть собой – чтобы понять их.

Совещание продолжалось ещё час. Обсуждали детали, строили планы, распределяли задачи. Юнь участвовала – задавала вопросы, давала указания, делала вид, что помнит контекст.

К концу она была измотана. Не физически – умственно. Каждое слово требовало усилия, каждое решение – осторожности. Она не знала, какие решения принимала вчера, на прошлой неделе, месяц назад. Всё могло быть миной, которую она заложила и забыла.

Когда все ушли, Сяомэй протянула ей чашку чая – опять жасминовый.

– Вы хорошо держались.

– Я притворялась.

– Вы всегда притворяетесь. И всегда держитесь. – Сяомэй помолчала. – Доктор Юнь, могу я спросить кое-что личное?

– Да.

– Почему вы продолжаете работать? С болезнью… с тем, как трудно вам каждый день… – Она осеклась. – Простите. Это не моё дело.

Юнь смотрела на чай в чашке. Зелёный, как молодые листья. Запах жасмина.

– Потому что если остановлюсь – не будет причины помнить. – Она подняла глаза. – Моя мать играла на рояле. Она говорила: пока ты играешь – музыка существует. Когда останавливаешься – остаётся только тишина.

– Она умерла?

– Когда мне было двенадцать. Рак. – Слова были сухими, привычными. Юнь произносила их много раз – и забывала, и произносила снова. – Я помню её руки на клавишах. Запах жасминовых духов. Музыку, которую она играла. Но не лицо.

– Мне жаль.

– Не надо. – Юнь отставила чашку. – Я забываю её каждый день. Но каждый день – вспоминаю снова. Благодаря этому чаю. Благодаря фотографии. Благодаря записке, которую пишу себе. – Она посмотрела на Сяомэй. – Если они нашли способ не забывать… если их сознания действительно сохранены там, на горизонте событий… может, есть способ сохранить её тоже. Сохранить память о ней – не в моей умирающей голове, а навсегда.

Сяомэй молчала. Что тут скажешь?

– Это эгоизм, – добавила Юнь. – Я знаю. Самое важное открытие в истории – а я думаю о маме.

– Это любовь, – сказала Сяомэй тихо. – Разве это плохо?

Юнь не ответила.

В три часа она пришла в нейролабораторию. Небольшое помещение, заставленное оборудованием: сканеры, интерфейсы, кресла с нейрошлемами. Здесь изучали влияние сигнала на человеческий мозг – пассивно, без прямого контакта.

Юнь села в кресло. Лаборант – молодой парень с сонными глазами – прикрепил электроды к её вискам.

– Стандартная процедура, доктор Юнь?

– Да.

Она не помнила, что делала здесь раньше. Но записка в календаре говорила: «Проверка гипотезы. Не забыть». Может, повторение поможет понять.

Нейрошлем опустился на голову – мягкое давление, лёгкое гудение. На экране перед ней появились данные – хоукинговское излучение, преобразованное в нейростимулирующие паттерны.

– Готова?

– Да.

Сигнал пошёл.

Это было… странно. Не звук, не изображение, не запах – что-то между, что-то, для чего не было слов. Юнь закрыла глаза, и темнота за веками стала не пустой – она наполнилась чем-то. Присутствием.

Они здесь.

Не голос – ощущение. Как будто кто-то стоял рядом, очень близко, и дышал ей в затылок. Не страшно. Просто – рядом.

Юнь увидела – нет, не увидела, скорее почувствовала – структуру. Ту самую, фрактальную. Но не как данные на экране – как часть себя. Она была внутри структуры, и структура была внутри неё.

И тогда она поняла.

Они не мертвы. Они существуют – иначе, чем мы, но существуют. И они слышат. Всё это время – слышат.

Сигнал прервался. Юнь открыла глаза, хватая ртом воздух. Сердце билось быстро, слишком быстро.

– Доктор Юнь? – Лаборант склонился над ней, обеспокоенный. – Всё в порядке?

– Да. – Она села прямо. Руки дрожали. – Да. Просто… интенсивно.

– Хотите остановиться?

– Нет. – Она закрыла глаза. – Ещё раз.

К вечеру Юнь вернулась в каюту. Голова гудела – не болела, просто гудела, как натянутая струна после касания.

Она села за стол и взяла планшет. Открыла файл записки – ту, которую читала утром. И начала писать.

Юнь,

Если ты читаешь это – значит, ты забыла. Как всегда.

Сегодня ты провела сеанс нейростимуляции. Ты почувствовала их. Они настоящие, Юнь. Они там, в чёрной дыре, и они слышат.

Ты не знаешь, что это значит. Никто не знает. Но ты чувствуешь: это важно. Важнее всего, что ты делала раньше.

Они нашли способ не забывать. Может, ты тоже найдёшь.

Не сдавайся.

Она сохранила файл и откинулась на спинку кресла. За иллюминатором плыли звёзды – далёкие, безразличные, вечные.

Одна из них – не звезда. PSR J1847-0130. Чёрная дыра в сорока световых годах. Юнь не могла её видеть – чёрное на чёрном, ничто на фоне ничего. Но она знала, где она находится. Знала, что оттуда – сигнал.

И знала, что завтра забудет.

Слёзы потекли по щекам – тихо, без рыданий. Юнь не стала их вытирать. Она плакала не от горя – от чего-то другого. От осознания, может быть.

Три года жизни, потерянные в тумане болезни. Тысяча утренних пробуждений – и каждое как первое. Тысяча раз заново узнавать, кто ты, где ты, что ты сделала.

И ничего нельзя изменить.

Но там, на горизонте событий – они помнят. Миллиарды лет, и они помнят. Каждую мысль, каждое чувство, каждый миг.

А я теряю маму каждый день.

Юнь взяла фотографию – женщина у рояля, снятая со спины. Руки на клавишах. Чёрные волосы.

– Мама, – прошептала она. – Я не помню твоё лицо. Я не помню твой голос. Но я помню твои руки. И жасмин.

Она поднесла фотографию к груди и закрыла глаза.

Если они нашли способ – может, я тоже найду. Сохранить тебя. Сохранить себя. Не исчезнуть.

Может.

Ночь на станции была условностью – освещение приглушалось, температура немного понижалась, люди расходились по каютам. Юнь лежала на койке, глядя в потолок. Спать не хотелось.

Она думала о том, что узнала сегодня – и забудет завтра.

О чёрной дыре, которая когда-то была звездой, а теперь стала… чем? Хранилищем? Памятником? Храмом?

О разумах, которые отказались умирать – и нашли способ существовать дальше. Не жить, в привычном смысле. Существовать.

О матери, которая умерла сорок три года назад, и чьё лицо она уже не помнила.

Если бы мама могла стать как они – я бы согласилась? Позволила бы ей уйти в вечность, зная, что она перестанет быть собой?

Юнь не знала ответа. Не была уверена, что он вообще существует.

А я сама? Если они предложат – если будет способ присоединиться – что я выберу?

Жить – и забывать, каждый день, немного больше, пока не останется ничего?

Или – существовать, вечно, как они, как данные на горизонте событий? Перестать быть Юнь Вэйлинь – и стать частью чего-то большего?

Страшно. И красиво. И я не знаю, чего хочу.

За иллюминатором медленно вращалась Земля. Где-то там – Шанхай. Квартира, в которой Юнь выросла. Рояль, за которым сидела мать. Всё это – далеко. Во времени, в пространстве, в памяти.

Но где-то в другом направлении – чёрная дыра. PSR J1847-0130. Они.

Юнь закрыла глаза.

Завтра я проснусь и не вспомню этот день. Не вспомню, что чувствовала, когда сигнал коснулся моего разума. Не вспомню слёзы, и страх, и странную надежду.

Но завтра я прочитаю записку. Свою записку, которую написала сама себе. И снова узнаю.

Снова.

И снова.

Пока могу.

Она уснула – и не видела снов. Или видела, но не запомнила.

Утро. Белые стены. Узкая койка. Иллюминатор с чернотой и звёздами.

Планшет на тумбочке мигает голубым.

Женщина садится на постели и тянется к нему. Пальцы находят кнопку разблокировки – тело помнит то, что забыла голова.

На экране – текст:

读这个。每天早上。不要跳过。

Прочитай это. Каждое утро. Не пропускай.

Она начинает читать.

Но это будет завтра.

Сегодня – ещё несколько часов до рассвета (если можно назвать рассветом момент, когда автоматика включит дневное освещение). Юнь проснулась, открыла глаза – и поняла, что помнит.

Ненадолго. Час, может два – она научилась узнавать это ощущение, зыбкое, как песок, утекающий сквозь пальцы. Но сейчас – помнит.

Совещание. Нейростимуляция. Присутствие в темноте.

Она встала с койки и подошла к иллюминатору. Земля была внизу – нет, не внизу, понятие «вниз» здесь не имело смысла, просто за стеклом, в той стороне, куда была обращена станция.

Голубая. Хрупкая. Единственная.

А где-то там, в другой стороне – чёрная дыра. Юнь не могла её видеть, но знала направление. Чувствовала – как чувствуют север, как чувствуют дом.

Они там. Ждут. Или не ждут – у них, наверное, нет ожидания, как нет «я» и «ты». Просто существуют. Посылают сигнал. Может, даже не знают, что мы слушаем.

Юнь прижала ладонь к стеклу. Холодное. Твёрдое. Реальное.

Я забуду этот момент. Через час, через два – и его не станет. Как не стало тысячи других моментов.

Но пока – я помню. Пока – я здесь.

Она стояла у иллюминатора и смотрела на звёзды. Где-то среди них – точка, которую нельзя увидеть. Чёрное на чёрном.

Юнь не видела её. Но чувствовала.

Глава 2: Девочка у окна

Осло, 2147 год

Звёзды были холодные.

Ингрид прижалась носом к стеклу и смотрела на небо. Стекло запотевало от её дыхания, и тогда звёзды исчезали – становились размытыми пятнышками, как светлячки в банке с мутной водой. Она вытирала стекло рукавом пижамы, и звёзды возвращались – острые, колючие, далёкие.

Мама говорила, что звёзды – это солнца. Очень-очень далёкие солнца, вокруг которых летают планеты, как Земля летает вокруг их солнца. Ингрид не очень понимала, как солнце может быть таким маленьким – их солнце было огромное, жёлтое, на него нельзя смотреть. А эти – крошечные. Как блёстки на её праздничном платье.

Но мама говорила правду. Мама всегда говорила правду.

Из кабинета дедушки доносился голос – громкий, взволнованный. Дедушка почти никогда не говорил громко. Он был тихий, спокойный, как большой добрый медведь из сказки. Гладил Ингрид по голове и рассказывал истории про космос – про чёрные дыры, которые глотают свет, про звёзды, которые взрываются и становятся туманностями, про планеты, где идёт дождь из алмазов.

Сейчас он говорил по телефону. Слова были непонятные, взрослые, острые.

– …квантовая когеренция на макроуровне, Юнь, ты понимаешь, что это значит?

Ингрид не знала, что такое «квантовая когеренция». Слово было колючее, как ёжик. Она попробовала повторить шёпотом: «Кван-то-вая ко-ге-рен-ци-я». Язык запутался.

– Нет, нет, послушай. Если информация действительно сохраняется на горизонте событий в когерентном состоянии…

«Горизонт событий». Это слово Ингрид знала. Дедушка объяснял: это граница чёрной дыры, линия, за которую нельзя вернуться. Как край водопада – если переплывёшь, течение утащит вниз, и назад уже никак.

Она снова посмотрела на звёзды. Где-то там была чёрная дыра, которую изучал дедушка. Он показывал картинки – чёрный круг, а вокруг него светящееся кольцо, как ореол у ангела. Только это был не ангел. Это было что-то другое.

– Контакт, Юнь. Я говорю о контакте. Реальном контакте.

Голос дедушки дрожал. Ингрид никогда не слышала, чтобы его голос дрожал.

Она слезла с подоконника и на цыпочках подошла к двери кабинета. Дверь была приоткрыта – полоска света падала на тёмный коридор. Ингрид присела на корточки и заглянула в щель.

Дедушка сидел за столом, спиной к ней. На огромном экране перед ним были какие-то графики – линии, точки, цифры. Ингрид не понимала, что они значат, но они выглядели важными. Взрослыми.

– Я вылетаю завтра утром, – говорил дедушка. – Да, на станцию. Нет, я не могу ждать. Юнь, три года ты работала над этим. Три года я смотрел на твои данные и не верил. А теперь… – Он замолчал. Потёр лицо руками. – Теперь я верю. И это пугает меня больше, чем что-либо в моей жизни.

Ингрид почувствовала холод – не от окна, от чего-то другого. Дедушка боялся. Она это чувствовала, как чувствуют грозу до того, как начинается дождь.

Чего он боялся?

Она хотела войти, спросить, но что-то удержало её. Взрослые часто говорили вещи, которые детям слышать не положено. Она это знала. Иногда притворялась, что не слышит – так было проще.

– Я знаю, что это значит, – сказал дедушка тише. Голос стал другим – не взволнованным, а каким-то… грустным? – Если они действительно там… если всё это правда… мир изменится, Юнь. Навсегда. И я не уверен, что к лучшему.

Ингрид попятилась. Её босые ноги ступали по холодному полу беззвучно. Она вернулась к окну в гостиной и снова забралась на подоконник.

Звёзды были на месте. Холодные. Далёкие. Равнодушные.

Они, – подумала она. Дедушка сказал «они». Кто – они?

Мама нашла её через полчаса.

– Ингрид! Ты что здесь делаешь? Уже десять, тебе давно пора спать.

Мама была красивая – светлые волосы, собранные в хвост, усталые добрые глаза. Она работала в больнице, помогала людям, которым было плохо. Иногда приходила домой поздно и пахла чем-то странным – лекарствами и чистотой.

– Я смотрю на звёзды, – сказала Ингрид. – Они сегодня яркие.

Мама подошла и села рядом на подоконник. Обняла Ингрид, притянула к себе. От неё пахло домом – тем уютным запахом, который Ингрид не могла описать словами, но узнала бы где угодно.

– Да, красиво, – согласилась мама. – Ночь ясная.

– Мама, а что такое контакт?

Мама чуть напряглась. Ингрид почувствовала это – как мамины руки на секунду сжались сильнее.

– Где ты это услышала?

– Дедушка говорил по телефону. Громко.

Мама вздохнула. Погладила Ингрид по волосам – длинным, тёмным, как у папы.

– Контакт – это когда встречаются люди, которые раньше не знали друг друга. Знакомятся. Начинают разговаривать.

– А дедушка с кем хочет познакомиться?

Мама помолчала. Ингрид видела, как она думает – глаза стали далёкими, как звёзды за окном.

– Дедушка – учёный, – сказала она наконец. – Он изучает космос. И иногда… иногда учёные находят что-то необычное. Что-то, чего раньше не видели.

– Что дедушка нашёл?

– Я не знаю точно. – Мама снова погладила её по голове. – Может быть, письмо.

– Письмо?

– Очень старое письмо. От кого-то, кто жил очень-очень давно. Так далеко, что мы даже представить не можем.

Ингрид нахмурилась. Письма она понимала. У бабушки – другой бабушки, мамы папы – была коробка со старыми письмами, перевязанными ленточкой. Жёлтые, пахнущие пылью и временем. Бабушка иногда читала их и плакала.

– А от кого письмо?

– Мы не знаем, милая. Может, от людей, которые жили на другой планете. Очень-очень давно.

– Как динозавры?

Мама улыбнулась – устало, но тепло.

– Гораздо раньше динозавров. Настолько давно, что… – Она покачала головой. – Это сложно объяснить, Ингрид. Ты поймёшь, когда вырастешь.

Ингрид не любила, когда так говорили. «Когда вырастешь». Как будто она была маленькой, глупой, неспособной понять важные вещи.

Но сейчас она не стала спорить. Потому что мама выглядела уставшей. И потому что где-то внутри – там, где живут чувства, которым нет названий – Ингрид понимала: мама сама не до конца понимает. Взрослые тоже не всё знают. Это было странное открытие.

– Пойдём, – сказала мама. – Пора спать.

Ингрид позволила снять себя с подоконника. Позволила отвести в свою комнату – маленькую, уютную, с потолком, на котором светились звёзды-наклейки.

Мама укрыла её одеялом. Поцеловала в лоб.

– Спокойной ночи, солнышко.

– Мама, а дедушка полетит на небо?

– Он полетит на космическую станцию. Это недалеко, совсем рядом с Луной. Скоро вернётся.

– А можно мне с ним?

Мама засмеялась – тихо, чтобы не разбудить дедушку, который, наверное, всё ещё работал.

– Когда-нибудь, малышка. Когда вырастешь.

Она выключила свет и вышла. Дверь осталась приоткрытой – как Ингрид любила. В щель падал свет из коридора, и тени на потолке выглядели не страшными, а уютными.

Ингрид лежала и смотрела на звёзды-наклейки. Они не были настоящими – просто пластик, который впитал свет и теперь медленно его отдавал. Но в темноте они выглядели почти как настоящие.

Письмо от людей с другой планеты.

Она пыталась представить это. Кто-то, очень далеко, очень давно, написал письмо. И это письмо летело через космос – долго-долго, дольше, чем Ингрид живёт на свете, дольше, чем живёт мама, и папа, и даже дедушка. Летело сквозь звёзды, сквозь пустоту, сквозь время.

И теперь – прилетело.

О чём оно? – подумала Ингрид. Что они хотели сказать?

Она закрыла глаза. Звёзды на потолке продолжали светиться – она чувствовала их свет сквозь закрытые веки.

Сон пришёл быстро, как ночной поезд.

Сначала была темнота.

Не страшная – мягкая, как бархат, как мамино платье на праздник. Ингрид плавала в ней, как в тёплой воде. Ей не было холодно, не было страшно. Просто темно.

Потом появилось солнце.

Только это было неправильное солнце. Чёрное. Круглое, как дыра в небе, и вокруг него – кольцо света. Как корона, только не золотая, а сияющая, огненная, страшно красивая.

Ингрид смотрела на него. Во сне можно было смотреть на солнце – глаза не болели. Она видела, как свет изгибается вокруг чёрного круга, как будто кружится в танце. Видела, как что-то падает в темноту и исчезает навсегда.

Чёрная дыра, – поняла она. Это дедушкина чёрная дыра.

А потом – голоса.

Сначала один. Тихий, далёкий, как эхо в горах. Ингрид не понимала слов – это был не норвежский, не английский, не китайский (она знала несколько слов на китайском, бабушка научила). Это был вообще не язык. Просто… звуки. Или даже не звуки – ощущения. Как будто кто-то говорил прямо в её голову, минуя уши.

Потом голосов стало больше.

Два. Десять. Сто.

Миллион.

Они говорили одновременно – не перебивая, не споря. Просто вместе. Как хор, только без мелодии. Как океан, только из слов.

Ингрид не понимала, что они говорят. Но она чувствовала – они говорили с ней. Ей. Для неё.

Мы здесь, – говорили голоса без слов. Мы были здесь всегда. Мы будем здесь всегда.

Ты слышишь нас.

Чёрное солнце становилось ближе. Или она к нему приближалась – во сне было не понять. Свет вокруг него делался ярче, голоса – громче. Они не кричали, но их становилось слишком много. Как если стоять посреди толпы, где все говорят шёпотом – тихо по отдельности, оглушительно вместе.

Не бойся, – сказали голоса. Страх – для отдельных. Ты не будешь отдельной.

Ингрид хотела спросить, что это значит, но у неё не было голоса. Во сне её голос остался где-то снаружи, в спящем теле под одеялом со звёздами.

Она была только глаза. И уши. И что-то ещё – что-то, чему не было названия.

Чёрное солнце заполнило всё небо. Кольцо света стало невыносимо ярким. Голоса слились в один – огромный, как весь космос.

И в этот момент Ингрид увидела.

Не глазами – чем-то другим. Увидела… их. Тех, кто говорил. Миллиарды… существ? Мыслей? Воспоминаний? Они были как капли в океане, как снежинки в метели, как звёзды в небе – отдельные и одновременно часть целого.

Они не были людьми. Когда-то, может быть, были кем-то похожим на людей. Давно. Так давно, что и сами забыли.

Теперь они были… это.

Добро пожаловать, – сказали они хором, который был одним голосом. Ты ещё маленькая. Но ты слышишь. Это редко. Это хорошо.

Когда будешь готова – приходи.

Мы ждём.

Мы всегда ждём.

Чёрное солнце вспыхнуло – не светом, а темнотой, если темнота может вспыхнуть. Ингрид закричала, но её крик остался внутри, не вырвался наружу.

И она проснулась.

Потолок. Звёзды-наклейки. Уже не светились – выдохлись за ночь.

Ингрид лежала неподвижно, глядя вверх. Щёки были мокрыми. Она плакала – во сне или сейчас, проснувшись? Не знала.

Сердце стучало быстро-быстро, как у воробья в ладонях. Она чувствовала его – тук-тук-тук – в груди, в горле, в кончиках пальцев.

Это был сон, – сказала она себе. Просто сон. Страшный сон.

Но слёзы были не от страха.

Ингрид села в кровати, обняла колени. За окном светало – небо из чёрного стало серым, потом розовым. Звёзды исчезли, растворились в утреннем свете.

Она не боялась. Странно – после такого сна должна была бояться. Чёрное солнце, миллион голосов, обещание чего-то непонятного. Страшно же.

Но страха не было.

Была тоска.

Странная, непонятная тоска – как будто она потеряла что-то важное, что-то, чего никогда не имела. Как будто всю жизнь искала свой дом и наконец увидела его издалека – а он оказался за стеной, и нет двери, чтобы войти.

Они ждут, – вспомнила она. Они сказали: приходи, когда будешь готова.

Ингрид вытерла щёки. Слёзы высыхали, оставляя на коже ощущение соли.

Она слезла с кровати и на цыпочках подошла к окну. Солнце поднималось над крышами Осло – настоящее солнце, жёлтое, тёплое, на которое нельзя смотреть. Не чёрное. Не страшное.

Но где-то там, за голубым небом, за облаками, за солнцем – была чернота космоса. И в этой черноте – чёрное солнце из её сна. Чёрная дыра. Они.

Мне пять лет, – подумала Ингрид. Я не знаю, что такое квантовая когеренция. Не знаю, что такое горизонт событий. Не знаю, кто они и почему говорят со мной.

Но я слышу.

Дверь скрипнула. Мама заглянула в комнату – заспанная, с растрёпанными волосами.

– Ты уже проснулась? Рано ещё.

– Мне приснился сон.

Мама вошла, села на край кровати.

– Плохой?

Ингрид задумалась. Плохой ли? Страшный – да. Но не плохой.

– Не знаю, – сказала она честно. – Странный.

– Расскажешь?

Ингрид попыталась найти слова. Чёрное солнце. Миллион голосов. Обещание. Но слова не шли – то, что она видела, не помещалось в слова. Как пытаться налить океан в чашку.

– Там было чёрное солнце, – сказала она наконец. – И много-много людей. Только они были не люди. И они говорили со мной.

Мама напряглась. Ингрид это почувствовала – снова, как вчера вечером.

– Что они говорили?

– Что ждут. Что я могу прийти, когда буду готова.

Мама долго молчала. Потом обняла Ингрид – крепко, почти больно.

– Это был просто сон, милая. Просто сон. Ты вчера услышала, как дедушка разговаривал про свою работу, вот тебе и приснилось.

– Но они были настоящие.

– Сны иногда кажутся настоящими. Но это не так. – Мама отстранилась, посмотрела Ингрид в глаза. – Ты же понимаешь? Это был сон.

Ингрид кивнула. Мама хотела услышать это – она видела по её глазам. Мама хотела, чтобы всё было просто: сон – это сон, реальность – это реальность, и между ними – стена.

Но стена тонкая, – подумала Ингрид. И в ней есть дыры.

– Пойдём завтракать, – сказала мама, вставая. – Дедушка уже собирается. Он улетает сегодня.

Завтрак был тихим.

Дедушка сидел за столом, но почти не ел. Перед ним стояла чашка кофе, к которой он не притрагивался. Лицо у него было серое, усталое – как будто он совсем не спал.

Ингрид ела кашу с черникой и смотрела на него. Он был другой. Что-то изменилось – за ночь, за несколько часов. Как будто он узнал что-то важное, и это важное было слишком большим, чтобы поместиться в нём целиком.

– Дедушка, – сказала она, – ты расстроен?

Он поднял глаза. Посмотрел на неё – долго, внимательно, как будто видел впервые.

– Нет, маленькая. Не расстроен. Просто… думаю.

– О чём?

Дедушка улыбнулся – но улыбка была грустная.

– О будущем. О том, каким оно будет.

– А каким?

– Не знаю. – Он покачал головой. – Никто не знает. Но скоро – узнаем.

Мама поставила перед ним тарелку с яичницей.

– Поешь. Тебе лететь несколько часов.

– Я не голоден, Астрид.

– Папа. – Мамин голос стал строгим, как когда она ругала Ингрид за разбросанные игрушки. – Ешь.

Дедушка послушался. Начал есть – медленно, без аппетита, как будто выполнял неприятную обязанность.

Ингрид доела кашу и слезла со стула.

– Дедушка, можно я с тобой поеду на космодром?

– Ингрид, – начала мама, – ты же знаешь…

– Можно, – перебил дедушка. – Пусть едет. Хочу побыть с ней перед отлётом.

Мама замялась. Потом кивнула.

– Хорошо. Но одень тёплую куртку, там ветер.

Ингрид побежала в свою комнату – переодеваться, искать ту самую тёплую куртку, красную, с капюшоном, похожим на уши медведя. Она любила эту куртку. В ней она чувствовала себя защищённой.

Защищённой от чего? – спросил голос в её голове. Не чужой голос – её собственный. Но вопрос был странный, взрослый.

От всего, – ответила она сама себе. От холода. От страха. От чёрного солнца.

Но она знала – куртка не поможет. Если они захотят говорить с ней – заговорят. Если захотят прийти – придут. Стена между сном и явью – тонкая. И в ней – дыры.

Космодром Осло был огромным.

Ингрид видела его раньше – на экране, в новостях, когда показывали запуски. Но вживую он казался ещё больше. Серебристые ангары уходили в небо, как горы. Ракеты стояли в ряд – белые, тонкие, как пальцы, указывающие на звёзды. Люди в форме ходили туда-сюда, что-то кричали, что-то несли.

Ингрид держала дедушку за руку. Его ладонь была тёплая, шершавая, надёжная. Она не хотела отпускать.

– Вот мой корабль, – сказал дедушка, указывая на один из шаттлов. – Через четыре часа буду на станции.

– А потом?

– Потом – работа. Много работы.

– Ты найдёшь их? Тех, кто написал письмо?

Дедушка остановился. Присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Его глаза – голубые, как небо, как вода в озере летом – смотрели на неё серьёзно.

– Откуда ты знаешь про письмо?

– Мама сказала. Вчера.

Он кивнул медленно.

– Письмо… да. Можно назвать это письмом. – Помолчал. – Ингрид, ты умная девочка. Умнее, чем думают взрослые. Я вижу.

Она ждала. Чувствовала – он хочет сказать что-то важное.

– То, что мы нашли… – Дедушка говорил тихо, как будто не хотел, чтобы кто-то ещё услышал. – Это изменит всё. Мир, который ты знаешь, – он будет другим. Когда ты вырастешь – всё будет по-другому.

– Хорошо или плохо?

Он долго молчал.

– Не знаю, маленькая. Честно – не знаю. Может быть, хорошо. Может быть, плохо. Может быть – и то, и другое сразу.

– Как это?

– Понимаешь… – Он потёр лицо. – Когда ты узнаёшь что-то новое – это всегда и хорошо, и страшно. Хорошо – потому что теперь ты знаешь больше. Страшно – потому что мир стал больше, а ты осталась такая же маленькая.

Ингрид подумала о своём сне. О чёрном солнце, о миллионе голосов. Мир в её сне был огромным – бесконечным. А она – маленькой, как пылинка.

– Я не боюсь, – сказала она.

Дедушка улыбнулся. Погладил её по голове.

– Я знаю. Ты храбрая. Как твоя бабушка была храбрая.

Бабушка – настоящая бабушка, мама дедушки – умерла давно, до того как Ингрид родилась. Она знала её только по фотографиям: женщина с добрыми глазами, с морщинками от улыбок.

– Дедушка, а бабушка верила в Бога?

Он моргнул – удивлённо.

– Почему ты спрашиваешь?

– Просто интересно.

– Да, она верила. Очень сильно верила. И я верю. – Он помолчал. – А что, маленькая?

– Если есть Бог… – Ингрид подбирала слова. – И есть они – те, кто написал письмо… Это одно и то же? Или разное?

Дедушка смотрел на неё долго. В его глазах было что-то – боль? страх? восхищение? Ингрид не могла понять.

– Это, – сказал он наконец, – самый важный вопрос. Который я сам себе задаю. Каждый день. Каждую ночь.

– И что отвечаешь?

– Пока – ничего. – Он встал, всё ещё держа её за руку. – Но я ищу ответ. Поэтому и лечу.

Мимо прошли двое в форме. Один из них кивнул дедушке: «Доктор Остерман, посадка через двадцать минут».

– Мне пора, – сказал дедушка.

Ингрид не хотела отпускать его руку. Не хотела, чтобы он улетал – туда, к чёрной дыре, к ним. Ей казалось – если отпустит, случится что-то плохое.

– Дедушка…

Он снова присел. Обнял её – крепко, долго.

– Я вернусь, маленькая. Обещаю. И когда вернусь – расскажу тебе всё. Всё, что узнаю.

– Правда всё?

– Правда.

Он отпустил её. Встал. Пошёл к шаттлу – не оглядываясь, потому что если оглянётся, то, может быть, не сможет уйти.

Ингрид стояла и смотрела, как он поднимается по трапу. Как исчезает внутри. Как закрывается люк.

Через десять минут шаттл взлетел – с грохотом, с огнём, с облаком пара. Ингрид смотрела, как он становится всё меньше, всё дальше, пока не превратился в точку, а потом и точка исчезла.

Дедушка летел к звёздам.

К чёрной дыре.

К ним.

Вечером Ингрид снова сидела у окна.

Звёзды были на месте – те же, что вчера. Холодные, далёкие. Но теперь она смотрела на них иначе. Знала: где-то там – дедушка. На станции, которая висит между Землёй и Луной. И дальше – чёрная дыра. И ещё дальше – они.

Мама была в кухне, мыла посуду. Звук воды, позвякивание тарелок. Обычные звуки обычного вечера.

Но вечер не был обычным. Ингрид это чувствовала – как чувствовала грозу, как чувствовала холод.

Мир изменится, – сказал дедушка. Навсегда.

Она не понимала до конца, что это значит. Ей было пять – слишком мало для таких слов. Но часть её – та часть, которая видела сны о чёрном солнце – понимала. Эта часть была старше пяти лет. Может быть, старше всего мира.

Ингрид прижалась лбом к стеклу. Холодное. Гладкое.

– Я слышу вас, – прошептала она в темноту. – Я знаю, что вы там.

Тишина. Только далёкий гул города – машины, голоса, жизнь.

– Я пока маленькая. Но я вырасту. И тогда… – Она не знала, что тогда. – Тогда я пойму.

Звёзды молчали. Чёрное небо молчало. Мир молчал.

Пока, – подумала Ингрид. Они молчат пока. Но они слышат. Я знаю.

Мама позвала её – пора спать. Ингрид слезла с подоконника. Пошла в свою комнату, с её звёздами-наклейками, с её кроватью, с её детскими игрушками.

Но перед тем как лечь, она ещё раз подошла к окну. Ещё раз посмотрела на небо.

– Я слышу вас, – сказала она громче.

Никто не ответил.

Пока.

Глава 3: Та, которая любит слишком сильно

Мюнхен, 2147 год

Элена проснулась за три минуты до будильника.

Так было всегда. Тело отказывалось спать дольше положенного – будто внутри стоял механизм, который не позволял упустить ни единой секунды бодрствования. Ни единой секунды контроля.

Она лежала неподвижно, глядя в потолок. Серый рассветный свет пробивался сквозь шторы, рисуя на белой поверхности размытые тени. Рядом дышал Ханс – ровно, глубоко, спокойно. Он всегда спал как человек с чистой совестью. Как человек, который не боится завтрашнего дня.

Элена повернула голову и посмотрела на него.

Сорок три года. Светлые волосы с проседью на висках. Широкие плечи, даже во сне расслабленные, мягкие. Губы чуть приоткрыты – он всегда так спал, с детства, он сам рассказывал. Смешно. Она любила смотреть, как он спит.

И каждое утро, глядя на него, она думала об одном и том же.

Однажды он умрёт.

Не абстрактно – конкретно. Она видела это: его лицо на подушке, но неподвижное. Не дышащее. Кожа восковая, губы посиневшие. Она знала, как выглядит смерть – видела достаточно в операционных, в реанимациях, в моргах. Знала, как уходит тепло из тела, как застывают черты, как человек превращается в вещь.

И она представляла это каждое утро. Смотрела на Ханса – живого, тёплого, любимого – и видела его мёртвым.

Не хотела. Пыталась остановиться. Не могла.

Мысль приходила сама, как дыхание, как сердцебиение. Автоматически. Неизбежно.

Однажды его не станет. И тогда – что? Что я буду делать? Как я буду жить?

Элена закрыла глаза. Сделала глубокий вдох – так учил терапевт. Сосчитала до четырёх. Задержала дыхание. Выдохнула на восемь. Техника называлась «квадратное дыхание», она использовала её пятнадцать лет, и она не помогала.

Будильник зазвонил. 5:47. Элена протянула руку и выключила его, прежде чем Ханс проснулся.

Она села на краю кровати. Босые ноги коснулись пола – холодный паркет, приятно. Реальность. Она здесь. Сейчас. Ханс жив. Дети – в соседних комнатах, тоже живые, тоже дышащие.

Пока.

Она встала и пошла в ванную, стараясь не думать.

Душ был горячим – почти обжигающим. Элена стояла под струями воды и смотрела на свои руки.

Руки хирурга. Длинные пальцы, короткие ногти, никаких украшений. За двадцать лет практики эти руки спасли сотни жизней. Вскрывали черепа, удаляли опухоли, соединяли нервы. Ювелирная работа, микроны между успехом и катастрофой.

Она была хорошим хирургом. Одним из лучших в Европе. Это знали все – коллеги, пациенты, страховые компании, которые платили ей безумные деньги. Элена Ворис, светило нейрохирургии, профессор, автор сорока трёх публикаций, изобретатель двух хирургических техник, названных её именем.

И каждый день, выходя из операционной, она думала: А если бы это был мой ребёнок? А если бы я не успела? А если бы руки дрогнули?

Вода стекала по телу. Элена закрыла глаза.

Сегодня – сложная операция. Семилетний мальчик, медуллобластома мозжечка. Злокачественная опухоль, агрессивная, растущая. Без операции – смерть в течение полугода. С операцией – шанс. Хороший шанс, если она всё сделает правильно.

Она всегда всё делала правильно.

Почти всегда.

Были случаи, когда не получалось. Опухоли, которые оказывались хуже, чем на снимках. Сосуды, которые рвались под скальпелем. Мозг, который отказывался сотрудничать. Пациенты, которые не просыпались.

Она помнила каждого. Каждое лицо, каждое имя, каждый разговор с родственниками после. «Мы сделали всё, что могли. К сожалению…»

К сожалению.

Какое мерзкое слово. Пустое. Бессмысленное. Оно не возвращало сына, дочь, мать, отца. Не стирало боль. Не отвечало на вопрос «почему».

Элена выключила воду. Вытерлась. Посмотрела на себя в зеркало – влажные каштановые волосы, карие глаза с тенями от недосыпа, лицо сорокалетней женщины, которая выглядит на пятьдесят.

Ты устала, – сказало отражение. Ты так устала.

Она отвернулась от зеркала и пошла одеваться.

Кухня пахла кофе.

Ханс уже встал – стоял у плиты в футболке и пижамных штанах, переворачивал блинчики. Он любил готовить завтраки, это был его ритуал. Элена любила смотреть, как он это делает – сосредоточенно, аккуратно, с едва заметной улыбкой на губах.

– Доброе утро, – сказал он, не оборачиваясь. – Как спала?

– Нормально.

Ложь. Она спала три часа, может четыре. Остальное время – полудрёма, прерываемая тревожными мыслями. Но Ханс не должен знать. Он и так беспокоится.

– Кофе на столе.

Элена села, взяла чашку. Горячий, крепкий, с каплей молока – как она любила. Ханс всегда помнил.

– У меня сегодня сложная операция, – сказала она.

– Знаю. Ты говорила вчера.

– Да?

Она не помнила. Вечера сливались в один – ужин, дети, укладывание спать, час или два с Хансом на диване, потом – кровать, потолок, мысли.

– Ребёнок? – спросил он.

– Мальчик. Семь лет. Опухоль мозжечка.

Ханс кивнул. Положил блинчик на тарелку, поставил перед ней.

– Справишься.

Это не был вопрос. Утверждение. Он верил в неё – безоговорочно, полностью. Иногда это помогало. Иногда – раздражало.

Как ты можешь быть так уверен? Откуда ты знаешь?

Но она промолчала. Отпила кофе. Съела кусочек блинчика – не чувствуя вкуса, просто потому что надо.

Сверху послышался топот – дети проснулись. Сначала Тобиас, самый младший – он всегда вставал первым, как маленький будильник. Потом Лукас, потом Даниэль.

Через минуту кухня наполнилась: голоса, смех, споры о том, кто сядет на какой стул.

– Мама! – Тобиас бросился к ней, залез на колени. Пять лет, русые волосы, ямочки на щеках. Её копия в миниатюре, только глаза – отцовские, голубые. – Мама, мне приснился космический корабль!

– Правда?

– Да! Он был огромный, и я летал на нём, и там были инопланетяне!

– Какие инопланетяне?

– Зелёные! С большими глазами! Они хотели подружиться!

Элена обняла его – крепко, может быть слишком крепко. Вдохнула запах его волос – детский шампунь, сон, молоко. Такой маленький. Такой уязвимый.

Что если с ним что-то случится? Авария, болезнь, несчастный случай? Что если однажды его не станет?

Мысль пришла – как всегда, незваная. Элена сглотнула, заставила себя улыбнуться.

– Здорово, малыш. Расскажешь подробнее за завтраком?

Даниэль – старший, десять лет – сел напротив с серьёзным лицом. Он был не по годам взрослым: много читал, мало играл в игры, задавал вопросы, на которые Элена иногда не знала ответов.

– Мама, у тебя сегодня операция?

– Да.

– Сложная?

– Достаточно.

– Ты справишься.

Те же слова, что и у Ханса. Тот же тон. Иногда Элене казалось, что Даниэль – это Ханс в миниатюре, только с её тёмными волосами.

– Спасибо, милый.

Лукас, средний, семь лет, ворвался на кухню с листком бумаги:

– Мама, смотри! Я нарисовал!

Он сунул ей под нос рисунок – яркий, хаотичный, полный цветов и форм. Элена попыталась разобрать, что это: дом? дерево? какое-то существо?

– Это ты! – объявил Лукас гордо. – Ты в своей одежде для врачей!

Элена посмотрела внимательнее. Да, теперь она видела: фигура в зелёном, с чем-то похожим на маску на лице.

– Это прекрасно, – сказала она. – Можно я возьму на работу?

– Правда? – Глаза Лукаса засияли.

– Правда. Повешу у себя в кабинете.

Она сложила рисунок и убрала в сумку. Лукас был художником – или хотел им быть. В школе его хвалили за творческие работы, дома он рисовал постоянно: на бумаге, на планшете, однажды – на стене в своей комнате. Ханс отругал, а Элена… Элена смотрела на разноцветных драконов и думала: Что если он станет знаменитым художником? Что если его работы будут висеть в музеях? Доживу ли я до этого?

Что если не доживу?

Завтрак продолжался. Дети ели блинчики, Ханс наливал сок, кто-то уронил вилку, кто-то засмеялся. Обычное утро. Счастливая семья.

Элена смотрела на них – на мужа, на сыновей – и чувствовала такую любовь, что физически больно. Как будто кто-то сжимал сердце в кулаке.

И одновременно – страх. Ледяной, парализующий страх.

Я люблю их слишком сильно. И однажды – потеряю. Всех. По очереди. Или сразу. Потеряю.

Она улыбалась. Ела. Отвечала на вопросы. Никто не видел того, что происходило внутри.

Дорога в клинику занимала сорок минут – на автопилоте, через утренние пробки Мюнхена.

Элена сидела на заднем сиденье и смотрела в окно. Город просыпался: люди спешили на работу, дети шли в школу, магазины открывались. Обычный день. Для всех – обычный.

Она достала планшет и открыла медицинскую карту сегодняшнего пациента.

Максимилиан Вебер, 7 лет. Диагноз: медуллобластома мозжечка, стадия II. История болезни: первые симптомы – головные боли, нарушение координации – появились четыре месяца назад. МРТ выявила образование диаметром 3,2 см в области червя мозжечка. Биопсия подтвердила злокачественный характер.

Элена листала снимки – срезы мозга, чёрно-белые, с яркими пятнами там, где была опухоль. Она видела её сотни раз за последние недели, знала каждый изгиб, каждый сосуд рядом. Планировала операцию до мельчайших деталей.

Но это живой человек, не схема. Ткани могут вести себя иначе. Сосуды могут лопнуть. Нервы могут не восстановиться.

Она закрыла планшет.

За окном проплывали деревья – весна, молодая листва, солнечные пятна на асфальте. Красиво. Элена почти не замечала.

Телефон зазвонил. Номер клиники.

– Да?

– Доктор Ворис, это Марта. Пациент готовится к операции. Семья хочет поговорить с вами перед началом.

– Буду через двадцать минут.

Она отключилась и снова посмотрела в окно.

Семилетний мальчик. Как Лукас. Тот же возраст, те же страхи.

Что чувствуют его родители сейчас? Элена знала – знала слишком хорошо. Страх, надежда, беспомощность. Ты отдаёшь своего ребёнка в чужие руки и молишься, чтобы эти руки не дрогнули.

Я не дрогну. Я никогда не дрожу.

Но что если – однажды?

Клиника была огромной – стекло и сталь, семь этажей, лучшее оборудование в Европе. Нейрохирургическое отделение занимало весь третий этаж: операционные, палаты, лаборатории, кабинеты.

Элена прошла через автоматические двери, кивнула охраннику, поднялась на лифте. Коридоры пахли стерильностью – знакомый, почти домашний запах. Здесь она проводила больше времени, чем дома.

Марта, её ассистентка, ждала у кабинета.

– Родители в комнате ожидания. Очень волнуются.

– Естественно.

– Отец спрашивал про риски. Я сказала, что вы объясните.

Элена кивнула. Переоделась в рабочую одежду – тёмно-синий костюм, белый халат поверх. Рисунок Лукаса она повесила на стену, рядом с дипломами и сертификатами. Яркое пятно среди строгих рамок.

Комната ожидания была в конце коридора – маленькая, с мягкими диванами и искусственными растениями. Там сидели двое: мужчина и женщина, оба около тридцати пяти. Он – высокий, светловолосый, с красными глазами. Она – хрупкая, тёмные волосы, руки сцеплены на коленях так крепко, что костяшки побелели.

Они встали, когда Элена вошла.

– Доктор Ворис?

– Да. Вы – родители Максимилиана?

Мужчина кивнул:

– Я Йонас. Это моя жена Клара.

Элена села напротив них. Этот разговор она вела сотни раз. Знала каждое слово, каждый жест. Но каждый раз – как первый.

– Операция начнётся через два часа, – сказала она. – Ваш сын уже в подготовке. Он спокоен, анестезиолог с ним.

Клара всхлипнула – тихо, почти беззвучно.

– Доктор, – голос Йонаса дрожал, – каковы шансы?

Элена помолчала. Это был вопрос, который задавали все.

– Опухоль расположена в относительно доступном месте. Я смогу удалить её полностью – в этом я уверена почти на девяносто процентов. После операции потребуется курс лучевой терапии и, возможно, химиотерапии. При полном удалении и адекватном лечении пятилетняя выживаемость составляет около семидесяти пяти процентов.

Цифры. Холодные, безличные. Элена ненавидела их – и использовала каждый раз.

– А риски? – спросила Клара. – Во время операции?

– Есть риск кровотечения, повреждения соседних структур, инфекции. Мозжечок отвечает за координацию движений – после операции может быть временное нарушение равновесия, тремор. В большинстве случаев это проходит.

– А в меньшинстве?

Элена выдержала паузу.

– В меньшинстве случаев нарушения остаются. Но это всё равно лучше, чем альтернатива.

Клара заплакала – уже открыто. Йонас обнял её, сам еле сдерживаясь.

– Мы доверяем вам, – сказал он. – Нам говорили, что вы – лучшая.

Лучшая. Элена кивнула.

– Я сделаю всё возможное. Всё, что в моих силах.

Она встала. Протянула руку – Йонас пожал её, Клара только кивнула сквозь слёзы.

– Операция продлится от шести до восьми часов. Вам сообщат, как только я закончу.

Она вышла из комнаты. За спиной – плач Клары, тихий голос Йонаса, пытающегося утешить.

Семилетний мальчик. Как Лукас.

Элена остановилась в коридоре. Прислонилась к стене. Сделала глубокий вдох.

Не думай об этом. Не думай о своих детях. Думай о пациенте. О снимках. О технике. О том, что знаешь.

Через минуту она выпрямилась и пошла к операционной.

Подготовка к операции занимала час.

Стерилизация рук – три минуты, щётка, антисептик, каждый палец, каждая складка. Облачение – халат, перчатки, маска, очки. Проверка оборудования – микроскоп, инструменты, мониторы, всё должно быть идеально.

Максимилиан уже лежал на столе, под наркозом. Голова зафиксирована в специальном держателе. Волосы выбриты с затылка – там, где будет разрез.

Элена посмотрела на него. Маленькое лицо, закрытые глаза, бледная кожа. Семь лет. Возраст, когда мир кажется огромным, полным чудес. Возраст, когда не должно быть рака.

– Все готовы? – спросила она.

Команда подтвердила: ассистент, анестезиолог, операционные сёстры. Шесть человек, каждый знает своё дело.

– Начинаем.

Скальпель в руке – привычный, как продолжение пальцев. Первый разрез – точный, уверенный. Кровь, тампоны, коагулятор. Элена работала автоматически, тело помнило каждое движение.

Под кожей – кость. Краниотом – специальная пила – вгрызся в череп с тонким визгом. Костный лоскут отошёл, открывая твёрдую мозговую оболочку – бледную, с сетью сосудов.

– Показатели стабильны, – доложил анестезиолог.

– Хорошо.

Элена вскрыла оболочку. Под ней – мозг. Живой, пульсирующий, серо-розовый. Самый сложный орган во Вселенной, и она держала его в руках.

Микроскоп приблизил изображение в тридцать раз. Теперь Элена видела каждую извилину, каждый сосуд, каждый миллиметр ткани.

И опухоль.

Она была там – серовато-белая, с неровными краями, впивающаяся в здоровую ткань мозжечка. Красивая, по-своему – если можно назвать красивым то, что убивает.

– Начинаю резекцию.

Ультразвуковой аспиратор – инструмент, который разрушает ткань и одновременно всасывает её. Элена работала медленно, миллиметр за миллиметром. Опухоль сопротивлялась – она всегда сопротивлялась, – но Элена была терпеливой.

Это не Лукас, – напомнила она себе. Это Максимилиан. Чужой ребёнок. Ты должна быть объективной.

Но разве можно быть объективной, когда держишь в руках чью-то жизнь?

Час. Два. Три.

Опухоль уменьшалась. Элена выгрызала её кусок за куском, останавливая кровотечения, обходя важные структуры. Мозжечок – сложная зона: здесь проходят пути, отвечающие за равновесие, координацию, речь. Одно неверное движение – и мальчик никогда не сможет нормально ходить.

– Артериальное давление падает, – сказал анестезиолог.

– Насколько?

– На пятнадцать единиц. Стабилизирую.

Элена продолжала работать. Руки не дрожали – они никогда не дрожали. Но сердце билось быстрее обычного.

Держись, малыш. Мы почти закончили.

Четыре часа. Пять.

Последний фрагмент опухоли – маленький, с рисовое зёрнышко, но глубоко вросший в ткань. Элена отделяла его осторожно, почти нежно. Сосуд рядом – тонкий, как волос. Если заденет – кровотечение, возможно, необратимое повреждение.

Она не задела.

Фрагмент отошёл. Аспиратор втянул его.

– Резекция завершена, – объявила Элена. – Начинаю ушивание.

Команда выдохнула – почти одновременно. Напряжение в операционной спало.

Ещё два часа на закрытие: твёрдая оболочка, костный лоскут, кожа, швы. Работа механическая, почти медитативная. Элена делала её тысячу раз.

– Готово.

Она отступила от стола. Сняла перчатки – руки под ними были мокрыми от пота. Маску – лицо затекло. Очки – глаза болели от напряжения.

Максимилиан лежал всё так же неподвижно. Но теперь – без опухоли. Без рака.

Живой.

– Переводите в реанимацию, – сказала Элена. – Я поговорю с родителями.

Клара бросилась к ней, едва увидела в дверях.

– Как он? Он в порядке?

Элена подняла руку – мягко, успокаивающе.

– Операция прошла успешно. Опухоль удалена полностью. Максимилиан сейчас в реанимации, его состояние стабильное.

Клара зарыдала – от облегчения, от выпущенного напряжения. Йонас обнял её, сам еле сдерживая слёзы.

– Спасибо, – сказал он. – Спасибо вам, доктор.

Элена кивнула. Она принимала благодарность – это было частью работы. Но внутри ничего не чувствовала. Пустота, усталость, отдалённое удовлетворение.

Ты спасла его. На этот раз – спасла.

– Ближайшие сорок восемь часов критически важны, – сказала она. – Мы будем следить за ним постоянно. После – курс реабилитации, лучевая терапия. Это займёт месяцы.

– Но он будет жить? – спросила Клара сквозь слёзы.

– Шансы хорошие. Очень хорошие.

Она не давала гарантий. Никогда. Но это было близко к обещанию.

Йонас пожал ей руку – крепко, как тонущий хватается за спасательный круг.

– Мы никогда не забудем. Никогда.

Элена вышла. В коридоре – тишина, только гудение ламп. Часы показывали 16:23. Семь часов в операционной.

Она зашла в свой кабинет. Закрыла дверь. Опустилась в кресло.

И только тогда – позволила себе дрожать.

Семилетний мальчик. Как Лукас. Я спасла его – сегодня. Но что если завтра – мой Лукас? Моя очередь? Что если?

Руки тряслись. Элена сцепила их на коленях, пытаясь остановить.

Он здоров. Дети здоровы. Ханс здоров. Всё хорошо.

Но голос в голове не замолкал. Никогда не замолкал.

Пока. Всё хорошо – пока.

Домой она приехала к семи.

Ханс открыл дверь, прежде чем она успела достать ключи.

– Я слышал машину. Как операция?

– Успешно.

– Это хорошо. – Он обнял её – крепко, надёжно. – Ты молодец.

Элена прижалась к нему. Вдохнула его запах – чистая рубашка, немного кофе, что-то своё, неповторимое. Ханс. Её Ханс.

Однажды его не станет.

Она отогнала мысль. Не сейчас. Пожалуйста, не сейчас.

– Мама! – Тобиас выбежал из кухни, врезался в её ноги. – Мама, я по тебе скучал!

– Я тоже, малыш.

Она подхватила его на руки – пять лет, уже тяжёлый, но ей было всё равно. Прижала к себе, поцеловала в макушку.

– Ты пахнешь больницей, – сказал Тобиас.

– Извини.

– Не извиняйся. Мне нравится.

Элена засмеялась – неожиданно для себя. Настоящий смех, тёплый, живой.

– Идём ужинать, – сказал Ханс. – Я приготовил твою любимую пасту.

Кухня была полна света и голосов. Даниэль делал домашнее задание за столом – серьёзный, сосредоточенный. Лукас рисовал – опять рисовал, кажется, продолжение того, что начал утром. Тобиас залез к Элене на колени и отказывался слезать.

Ужин был шумным, хаотичным, прекрасным. Даниэль рассказывал про школу – учитель истории задал реферат о Второй мировой войне, он хотел написать про Сопротивление.

– Папа сказал, что у прадедушки были медали, – говорил он. – Можно я посмотрю?

– Конечно, – сказал Ханс. – В выходные покажу.

Лукас показывал свой рисунок – продолжение утреннего. Теперь там была целая сцена: мама-врач, пациент на столе, много-много инструментов.

– Это ты спасаешь человека! – объявил он.

– Красиво, – сказала Элена, и это была правда.

Тобиас ел пасту руками, несмотря на протесты Ханса. Элена не возражала – пусть, он маленький, всё можно.

Вот оно, – думала она. Вот моё счастье. Прямо здесь, за этим столом. Муж, дети, дом. Всё, о чём можно мечтать.

И одновременно – тот же голос:

Однажды это закончится. Однажды их не станет. Или меня. Или всех сразу.

Она улыбалась. Ела. Отвечала на вопросы. Обнимала Тобиаса.

И боялась.

После ужина – ритуалы.

Ванна для младших. Тобиас плескался в пене, строил замки из мыльных пузырей. Лукас читал вслух – он учился читать и хотел практиковаться каждую свободную минуту.

Элена сидела рядом с ванной, смотрела на них.

Такие маленькие. Такие беззащитные.

Она вспомнила Максимилиана – его лицо под наркозом, его опухоль, его родителей в комнате ожидания. Семилетний мальчик. Ещё неделю назад – здоровый, бегал, играл, не знал, что внутри его головы растёт что-то, что хочет его убить.

А если Лукас? Или Тобиас? Или Даниэль?

Она проверяла их. Регулярно, раз в несколько месяцев – полное обследование. Кровь, УЗИ, иногда МРТ. Ханс говорил, что это слишком, что она параноик. Может быть. Но она не могла остановиться.

Я должна знать. Должна поймать вовремя. Если что-то есть – я найду. Я спасу.

Но рак не всегда можно поймать вовремя. Она знала это лучше, чем кто-либо.

– Мама, ты почему грустная? – спросил Тобиас.

– Я не грустная, малыш.

– У тебя лицо грустное.

Элена натянула улыбку.

– Просто устала. Длинный день.

– Ты много работаешь, – серьёзно сказал Лукас. – Папа говорит, что ты герой.

– Папа преувеличивает.

– Не-а. Ты правда герой. Ты спасаешь людей.

Элена ничего не ответила. Вытащила Тобиаса из ванны, завернула в полотенце – пушистое, с ушами зайца. Он смеялся, притворялся зайцем, прыгал по коридору.

Спасаю людей. Чужих людей. Но если что-то случится с ними – смогу ли?

Этот вопрос не имел ответа.

Укладывание спать заняло час.

Тобиас хотел три сказки, не меньше. Элена читала – про медведя, который искал мёд, про зайца, который обманул волка, про звёзды, которые светят, чтобы детям не было страшно.

– А звёзды правда защищают? – спросил Тобиас сонно.

– Да, – соврала Элена. – Они смотрят на тебя сверху и следят, чтобы ты был в безопасности.

– А если облака?

– Они всё равно там. Просто не видно.

Тобиас закрыл глаза. Через минуту – уснул. Элена смотрела на него – маленькое лицо, приоткрытые губы, ресницы-тени на щеках. Такой мирный. Такой уязвимый.

Я люблю тебя, – подумала она. Я люблю тебя так сильно, что это сводит меня с ума.

Она поцеловала его в лоб. Выключила свет. Вышла.

Лукас уже спал в своей комнате – сам, он гордился тем, что большой. Элена заглянула, поправила одеяло. Даниэль читал в постели – фонарик под одеялом, старый трюк.

– Десять минут, – сказала она. – Потом – свет выключить.

– Хорошо, мам.

Она закрыла дверь и прислонилась к стене в коридоре.

Три сына. Три чуда. Три причины жить – и три причины бояться.

Ханс ждал её в гостиной – на диване, с бокалом вина.

– Всё в порядке?

– Да. – Она села рядом, взяла свой бокал. – Просто устала.

– Ты всегда устала.

– Знаю.

Он обнял её. Она положила голову ему на плечо. За окном темнело – короткие весенние сумерки.

– Ханс, – сказала она, – ты когда-нибудь думаешь о смерти?

Он помолчал.

– Иногда. Не часто. Почему спрашиваешь?

– Просто… – Она не знала, как объяснить. – Я думаю постоянно. О своей. О твоей. О детях.

– Это из-за работы?

– Не знаю. Наверное. Но я думала так и до работы. Всегда.

Ханс повернул её к себе. Посмотрел в глаза – внимательно, серьёзно.

– Элена, ты в порядке?

– Не знаю, – сказала она честно. – Наверное, нет.

Он молчал. Гладил её по волосам – медленно, успокаивающе.

– Ты должна поговорить с кем-то, – сказал наконец. – С терапевтом. Или с психиатром. Это не нормально – думать о смерти постоянно.

– Я уже разговариваю. Пятнадцать лет.

– И?

– И ничего не помогает.

Она встала. Отошла к окну. За стеклом – город, огни, далёкое небо.

– Я люблю вас, – сказала она, не оборачиваясь. – Тебя, детей. Люблю так сильно, что… – Она не договорила.

– Что?

– Что это больно. Физически больно. Каждый день я просыпаюсь и думаю: сегодня может быть последний. Сегодня кто-то из вас может умереть. Или я. И я не смогу этого вынести.

Ханс подошёл. Обнял её сзади.

– Мы все умрём, – сказал он тихо. – Это не новость. Но это не значит, что нужно об этом думать каждый день.

– Я не могу остановиться.

– Я знаю.

Они стояли так – у окна, в обнимку, в темноте.

– Я боюсь, – прошептала Элена. – Всё время. Каждую секунду.

– Я знаю, – повторил он. – И я не знаю, как помочь. Но я здесь. Рядом. Пока можно.

Пока можно.

Эти слова – как нож в сердце. Потому что «пока» означало «не навсегда». Означало, что когда-нибудь – не будет.

Элена закрыла глаза. Слёзы не шли – они давно высохли, где-то глубоко внутри.

Если бы можно было не чувствовать так сильно. Если бы можно было любить – без страха.

Но она не знала как.

Они легли в одиннадцать.

Ханс уснул быстро – как всегда. Элена лежала рядом, слушала его дыхание.

Однажды он перестанет дышать. И я буду лежать рядом с его телом. И не смогу ничего сделать.

Мысль пришла – как всегда. Элена попыталась отогнать её. Не получилось.

Она встала. Вышла из спальни. Прошла по коридору – заглянула к каждому из детей. Тобиас – на спине, раскинув руки, как звезда. Лукас – на боку, обняв подушку. Даниэль – скрючившись в клубок.

Живые. Дышащие.

Она вернулась в гостиную. Налила себе ещё вина – хотя не стоило, завтра рано вставать. Стояла у окна, смотрела на город.

Телефон зазвонил. Неизвестный номер.

– Да?

– Доктор Ворис? – Голос незнакомый, мужской. – Простите за поздний звонок. Это из клиники.

Сердце сжалось.

– Что случилось? Максимилиан?

– Нет-нет, с пациентом всё в порядке. Я звоню по другому поводу. – Пауза. – Меня зовут Маркус Чэнь. Возможно, вы слышали обо мне.

Слышала. Миллиардер, инвестор в биотехнологии, один из крупнейших спонсоров медицинских исследований.

– Что вам нужно, господин Чэнь?

– У меня есть предложение. Оно касается вашей специальности. И, возможно, вашего будущего.

– Три часа ночи – не лучшее время для предложений.

– Я знаю. Но то, что я хочу рассказать… оно не может ждать. – Ещё одна пауза. – Доктор Ворис, что бы вы сказали, если бы я сказал вам, что смерть – не обязательна?

Элена молчала. Вопрос был абсурдным.

– Я бы сказала, что вы пьяны или сумасшедший.

– Ни то, ни другое. – Голос был спокойным, уверенным. – Я говорю о реальной возможности. Сохранение сознания за пределами биологического тела. Вечность – не как метафора, а как факт.

– Это фантастика.

– Это наука. Новая наука, которую мы только начинаем понимать. – Пауза. – Я не прошу вас верить мне сейчас. Я прошу – выслушать. Завтра, в удобное для вас время. Всего час.

Элена должна была отказаться. Это было очевидно – незнакомец звонит ночью, несёт бред о бессмертии. Шарлатан или безумец.

Но что-то в его голосе…

– Хорошо, – услышала она свой голос. – Завтра в пять. В моём кабинете.

– Благодарю. До встречи, доктор.

Он отключился.

Элена стояла у окна, держа телефон. Город мерцал огнями. Ночь была тихой.

Смерть – не обязательна.

Бред. Очевидный бред.

И всё же…

Что если – нет?

Сон не шёл.

Элена лежала в темноте, глядя в потолок. Слова незнакомца крутились в голове – бессмысленные, но почему-то не отпускающие.

Сохранение сознания. Вечность как факт.

Она была врачом. Нейрохирургом. Она знала мозг лучше, чем большинство людей на планете. Знала, что сознание – это электрические сигналы, нейромедиаторы, синапсы. Ничего мистического. Просто химия и физика.

И когда эта химия останавливается – сознание исчезает. Навсегда.

Или – нет?

Она читала о теориях – загрузка сознания в компьютер, криоконсервация, трансгуманизм. Фантазии, не более. Технологии не позволяли. Может быть – когда-нибудь. Не сейчас.

А если – сейчас?

Элена повернулась на бок. Смотрела на Ханса – его профиль в темноте, знакомый, любимый.

Если бы можно было сохранить его навсегда. Не потерять. Никогда.

Если бы можно было сохранить детей. Себя.

Это было эгоистично. Она знала. Смерть – часть жизни, естественный финал, всё такое. Люди умирали миллионы лет и будут умирать.

Но почему они? Почему мои?

Она закрыла глаза. Попыталась уснуть.

Сон пришёл – наконец, где-то между полуночью и рассветом.

И с ним – кошмар.

Она стояла в церкви.

Белые стены, деревянные скамьи, свет сквозь витражи – голубой, красный, жёлтый. Запах ладана и цветов. Много цветов – белые лилии, повсюду.

Перед алтарём – три гроба.

Маленькие. Детские. Белые.

Элена хотела закричать, но голоса не было. Хотела убежать, но ноги не слушались. Она стояла – окаменевшая, застывшая – и смотрела на гробы.

Она знала, что внутри. Знала, не видя.

Даниэль. Лукас. Тобиас.

Три гроба. Три сына. Три конца.

Она шагнула вперёд – одной только волей, потому что тело не слушалось. Подошла к первому гробу. Крышка была закрыта.

Открой, – сказал голос в голове. Посмотри.

Она не хотела. Не могла. Но руки двигались сами – подняли крышку.

Внутри – Даниэль. Её старший. Лицо спокойное, как во сне. Глаза закрыты. Руки сложены на груди.

Нет.

Она перешла ко второму гробу. Открыла.

Лукас. Её художник. Бледный, неподвижный. Рядом – кисточка, та самая, его любимая.

Нет, нет, нет.

Третий гроб. Самый маленький.

Руки дрожали. Элена подняла крышку.

Тобиас. Её малыш. Пять лет. Ямочки на щеках – даже сейчас видны. Глаза закрыты, но как будто он просто спит.

Просто спит.

Элена упала на колени. Боль – физическая, настоящая – разорвала грудь.

И тогда она закричала.

Она проснулась от собственного крика.

Ханс был рядом – держал её, говорил что-то, она не слышала. Сердце колотилось, руки дрожали, по щекам текли слёзы.

– Элена! Элена, всё хорошо, ты здесь, со мной.

– Дети, – прохрипела она. – Дети живые?

– Да. Живые. Спят. Всё хорошо.

Она вырвалась из его рук. Выбежала из спальни. Распахнула дверь в комнату Тобиаса.

Он лежал в кровати – на спине, раскинув руки, как звезда. Дышал. Грудь поднималась и опускалась.

Живой.

Она прошла к Лукасу. Он спал на боку, обняв подушку. Дышал.

Живой.

Даниэль. Скрючился в клубок. Дышал.

Живые. Все живые.

Элена прислонилась к стене в коридоре. Ноги не держали. Она сползла вниз, села на пол.

Ханс подошёл. Сел рядом.

– Опять тот же сон?

Она кивнула. Говорить не могла – горло перехватило.

– Элена… – Он взял её за руку. – Это не может продолжаться так. Ты разрушаешь себя.

– Я знаю.

– Тебе нужна помощь. Настоящая помощь.

– Я пятнадцать лет получаю помощь, Ханс. Ничего не работает.

Он молчал. Что тут скажешь?

Элена смотрела в темноту коридора. Часы показывали 03:17.

– Я люблю их слишком сильно, – прошептала она. – Это моя болезнь. Любовь.

– Любовь – не болезнь.

– Моя – болезнь. – Она повернулась к нему. – Я не могу жить, постоянно ожидая их смерти. Каждый день – ожидание. Каждую ночь – кошмары. Я схожу с ума, Ханс. Медленно, по кусочкам.

Он обнял её. Она плакала – беззвучно, горячими слезами, которые никак не кончались.

– Мы найдём способ, – сказал он. – Вместе. Найдём.

Нет, – подумала она. Нет способа. Есть только это – бесконечное ожидание, бесконечный страх, бесконечная любовь, которая убивает меня изнутри.

Она не вернулась в кровать.

Сидела на подоконнике в гостиной, смотрела на ночное небо. Звёзды – редкие, тусклые в городском свету – мерцали высоко-высоко.

Звёзды светят, чтобы детям не было страшно, – вспомнила она свою ложь Тобиасу.

Но кто светит для меня?

Ханс предлагал вернуться к психиатру. Сменить препараты. Попробовать новые терапии – виртуальная реальность, нейростимуляция, что-то ещё, о чём она слышала краем уха.

Всё это она уже пробовала. За пятнадцать лет – всё.

Диагноз был поставлен в двадцать шесть, ещё до детей. Генерализованное тревожное расстройство с обсессивным компонентом. Красивые слова для простой сути: она боялась. Всего. Всегда.

Тогда это было терпимо. Страх смерти – её собственной, близких, незнакомцев на улице. Навязчивые мысли о катастрофах, болезнях, авариях. Но она справлялась. Как-то.

А потом родился Даниэль.

И страх стал чудовищем.

Она помнила первые месяцы материнства – бессонные ночи не потому, что ребёнок плакал, а потому что она лежала рядом с кроваткой и слушала его дыхание. Каждую секунду ждала, что оно остановится.

Синдром внезапной детской смерти. Она читала статистику, знала риски. Низкие – очень низкие. Но не нулевые.

А вдруг?

Потом – Лукас. Потом – Тобиас. Три ребёнка. Три источника невыносимой любви и невыносимого страха.

Элена смотрела на звёзды.

Что если бы можно было не бояться? Что если бы – гарантия?

Смерть – не обязательна.

Слова незнакомца из телефона.

Бред, – сказала она себе. Очевидный бред.

Но где-то внутри – маленький голос, тихий, как дыхание спящего ребёнка:

А вдруг – нет?

Рассвет застал её на том же подоконнике.

Небо посветлело – из чёрного стало серым, потом розовым, потом золотым. Звёзды исчезли. Город просыпался – далёкий гул, голоса, жизнь.

Ханс нашёл её там. Принёс кофе – горячий, крепкий.

– Ты совсем не спала?

– Немного.

Он сел рядом. Они смотрели на рассвет вместе – молча, плечом к плечу.

– Я люблю тебя, – сказала Элена.

– Я знаю.

– Нет, ты не понимаешь. – Она повернулась к нему. – Я люблю тебя так сильно, что иногда хочу умереть. Потому что знаю – если умру первой – мне не придётся хоронить тебя. И детей. Мне не придётся жить без вас.

Ханс молчал. Долго.

– Это самое страшное, что ты мне говорила, – сказал он наконец.

– Я знаю. Но это правда.

– Элена…

– Я не собираюсь ничего делать. Не бойся. – Она отвела глаза. – Просто… иногда мне хочется, чтобы всё это закончилось. Страх, ожидание, боль. Хочется покоя.

– Покой – это не смерть.

– А что тогда?

Он не ответил. Не знал ответа.

Из коридора послышались шаги – лёгкие, быстрые. Тобиас.

– Мама! Папа! Доброе утро!

Он влетел в гостиную – маленький вихрь энергии, улыбок, жизни. Залез на колени к Элене, обнял её.

– Мне приснился опять космический корабль! И инопланетяне хотели со мной подружиться!

Элена обняла его в ответ. Крепко. Слишком крепко.

Живой, – подумала она. Он живой. Сейчас. В эту секунду.

А следующую секунду – не знаю.

И это убивает меня.

День прошёл как обычно.

Работа – приём, обход, консультации. Максимилиан пришёл в себя, прогноз хороший. Его родители плакали от счастья – снова.

В пять часов – встреча с Маркусом Чэнем.

Элена сидела в своём кабинете, ждала. Рисунок Лукаса висел на стене – яркое пятно среди дипломов.

Он вошёл ровно в пять – точный, как часы. Невысокий азиат лет пятидесяти, в дорогом костюме, с глазами, которые видели слишком много.

– Доктор Ворис. Благодарю, что согласились.

– У вас час, – сказала она. – Не больше.

Он сел напротив. Сложил руки на коленях.

– Я буду краток. Вы слышали о проекте «Теорема»?

– Нет.

– Это новейшее научное исследование. Астрофизика, квантовая механика, нейронаука. Мы нашли… – Он помедлил. – Мы нашли доказательства того, что сознание может существовать вне биологического тела.

– Продолжайте.

Он рассказал. О чёрной дыре. О сигнале. О сознаниях на горизонте событий. О возможности… присоединиться.

Элена слушала. Это было безумием – очевидным, полным безумием.

И всё же.

– Почему вы рассказываете это мне? – спросила она.

– Потому что вы – нейрохирург. Один из лучших. Нам понадобятся специалисты, которые понимают мозг.

– И?

– И потому что… – Он посмотрел ей в глаза. – Я читал вашу медицинскую историю. Я знаю о вашем диагнозе.

Элена напряглась.

– Это конфиденциальная информация.

– Я – человек с большими возможностями. – Он не извинялся. – Доктор Ворис, вы боитесь смерти. Не своей – близких. И этот страх разрушает вас.

– Это не ваше дело.

– Возможно. Но что если я скажу вам, что есть способ… не бояться? Способ гарантировать, что те, кого вы любите – никогда не исчезнут. По-настоящему никогда.

Элена молчала. Сердце билось быстро.

– Это… – начала она.

– Невозможно? Безумие? Фантастика? – Он улыбнулся. – Три месяца назад я сказал бы то же самое. Но теперь… теперь я видел данные. И я верю.

Он встал.

– Я не прошу вас решать сейчас. Я прошу – подумать. Когда будете готовы – позвоните.

Он положил на стол визитку и вышел.

Элена осталась одна. Смотрела на визитку – белую, с золотыми буквами.

Смерть – не обязательна.

Сознание вне тела.

Никогда не потерять тех, кого любишь.

Бред.

Но что если – нет?

Той ночью она снова не спала.

Сидела у окна, смотрела на звёзды. Где-то там – чёрная дыра, о которой говорил Чэнь. Где-то там – ответ на вопрос, который мучил её всю жизнь.

Как любить – без страха?

Она не знала. Не знала, правда ли то, что он рассказал. Не знала, можно ли этому верить.

Но впервые за пятнадцать лет – у неё появилась надежда.

Крошечная. Безумная. Но – надежда.

Если бы можно было не чувствовать так сильно, – подумала она. Если бы можно было любить – без страха.

За окном светало. Новый день. Новое утро. Новое ожидание.

Она не знала, что через восемнадцать лет найдёт способ.

Что уйдёт к чёрной дыре.

Что оставит тех, кого любила больше жизни.

Что обретёт покой – или то, что считала покоем.

Сейчас она просто сидела у окна. Смотрела на звёзды. И думала о любви, которая убивала её изнутри.

Медленно.

По кусочку.

Каждый день.

Глава 4: Первые симптомы

Лунная база «Тихо», 2148 год

Данные были красивыми.

Амара Диоп сидела в темноте лаборатории, нейрошлем мягко охватывал её голову, и данные текли сквозь неё – не через глаза, не через уши, а напрямую, минуя органы чувств. Поток информации вливался в зрительную кору, в слуховую, в теменную долю – туда, где мозг собирал разрозненные сигналы в единую картину мира.

Только сейчас картина была не земной.

Она видела – нет, неправильное слово, слишком человеческое – она воспринимала структуру. Фрактальную, бесконечно самоподобную, разворачивающуюся во всех направлениях сразу. Как если бы кто-то взял кристалл и показал ей все его грани одновременно, не поворачивая, а просто – раскрыв.

Обычный человеческий мозг не мог бы это обработать. Слишком много измерений, слишком много связей. Перегрузка, каскадный отказ, боль.

Амара не чувствовала боли.

Она чувствовала… ясность. Впервые в жизни – абсолютную, кристальную ясность.

Тридцать четыре года она жила в мире, который казался ей написанным на чужом языке. Люди говорили слова, и за словами скрывались другие слова, и за теми – ещё, и ещё, бесконечная матрёшка смыслов, которые все вокруг понимали интуитивно, а она – нет. Она училась читать лица, как читают иностранный алфавит: это выражение означает радость, это – гнев, это – сарказм (сарказм был особенно сложным, люди говорили одно, имея в виду противоположное, и ожидали, что ты поймёшь без объяснений).

Вычислительная семиотика стала её спасением. Формализация смысла, алгоритмы интерпретации, математика знаков. Наконец-то – система. Правила. То, на что можно опереться.

Но даже с правилами мир оставался мутным. Расплывчатым. Как фотография не в фокусе.

А сейчас – фокус.

Сигнал был чётким. Структура была чёткой. Связи между элементами – очевидными, геометрически точными, не требующими интерпретации.

Впервые в жизни Амара не переводила. Она просто – понимала.

– Амара.

Голос пришёл издалека, из того мира, который существовал за пределами данных. Она не хотела возвращаться. Там было холодно, там было шумно, там всё требовало перевода.

– Амара, сеанс закончен. Нужно отключиться.

Она узнала голос – доктор Лиам Коннолли, руководитель медицинской группы. Человек с рыжими волосами и веснушками, который всегда пах кофе и беспокойством. Она научилась распознавать его по этим признакам, потому что лица у неё получалось запоминать хуже.

Амара открыла глаза. Свет резанул по сетчатке – слишком яркий после темноты восприятия. Лаборатория вернулась: белые стены, мониторы, провода, люди в халатах.

– Сколько прошло времени? – спросила она.

Коннолли посмотрел на планшет.

– Восемь часов.

– Мне показалось – минут двадцать.

– Я знаю. Это… – Он замолчал, подбирая слова. – Это один из симптомов.

Симптомов. Амара отметила слово. Симптом предполагал болезнь. Она не чувствовала себя больной.

Нейрошлем сняли – осторожно, как будто она была хрупкой. Медсестра протянула стакан воды. Амара посмотрела на него, пытаясь вспомнить, зачем нужна вода.

Гидратация, – подсказала память. Человеческие тела состоят на шестьдесят процентов из воды. Без воды – смерть.

Она взяла стакан. Выпила. Вкуса не почувствовала.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Коннолли.

Амара задумалась. Вопрос был сложнее, чем казался. «Чувствовать» – слово с множеством значений. Физические ощущения? Эмоции? Общее состояние?

– Определи параметры вопроса, – сказала она.

Коннолли моргнул. Потом – кивнул, записывая что-то в планшет.

– Физические ощущения. Боль, дискомфорт, усталость.

– Нет боли. Нет дискомфорта. – Она прислушалась к телу. – Усталость… присутствует. Но отдалённо. Как сигнал с низким приоритетом.

– Голод?

Голод. Она попыталась вспомнить, когда ела в последний раз. Не смогла.

– Не знаю.

– Когда ты последний раз ела?

– Не помню.

Коннолли снова записал. Его лицо – Амара старалась читать – выражало что-то. Беспокойство? Страх? Сложно определить.

– Амара, тебе нужно поесть. И поспать. Это не просьба.

– Хорошо.

Она встала. Ноги держали – немного слабее, чем раньше, но держали. Сделала шаг, другой. Тело работало. Неэффективно, с избыточным расходом энергии, но работало.

– Я приду завтра, – сказала она.

– Завтра – выходной.

– Для меня – нет.

Коннолли открыл рот, чтобы возразить, но она уже уходила. Коридор, лифт, жилой блок. Каждый шаг – усилие. Не физическое – ментальное. Мир за пределами данных казался тусклым, бессмысленным, как чёрно-белая фотография после цветного фильма.

Её каюта была маленькой – стандартный модуль для исследователей. Койка, стол, гигиенический блок. Никаких украшений, никаких личных вещей. Амара никогда не понимала, зачем люди окружают себя предметами. Память хранилась в голове, не в вещах.

Она села на койку. Достала из ящика питательный батончик – стандартный рацион, 500 калорий, все необходимые нутриенты. Откусила. Жевала механически, не чувствуя вкуса.

Тело – это система, – думала она. Система требует ресурсов. Ресурсы нужно восполнять.

Но часть её – новая часть, та, которая просыпалась в присутствии данных – спрашивала: Зачем?

Медицинский отчёт: субъект А. Диоп Дата: 14.07.2148 Автор: д-р Л. Коннолли

Восемь месяцев наблюдений. Изменения прогрессируют.

Физиологические параметры:

– Частота моргания: 0.3 в минуту (норма: 15-20). Субъект практически не моргает. При опросе сообщает, что «не чувствует необходимости». Роговица демонстрирует признаки адаптации – усиленная выработка слёзной жидкости компенсирует отсутствие механического увлажнения.

– Потребление пищи: ~400 ккал/сутки (норма: 2000). Субъект принимает пищу только по напоминанию персонала. Сообщает об отсутствии чувства голода. Пищеварительная система функционирует, но с пониженной активностью.

– Масса тела: снижение на 18 кг за 8 месяцев (с 67 до 49 кг). ИМТ критически низкий (17.2). Рекомендовано принудительное питание, субъект отказывается. «Тело оптимизируется», – цитата.

– Сон: ~1.5 часа в сутки. REM-фаза отсутствует. Субъект сообщает, что не испытывает потребности во сне. ЭЭГ во время бодрствования демонстрирует паттерны, характерные для медленного сна у здоровых людей – постоянная дельта-активность фоном.

– Температура тела: стабильно 35.8°C (норма: 36.6). Причина неясна.

Нейровизуализация:

МРТ от 10.07.2148 выявила значительные изменения по сравнению с базовым сканированием (01.01.2148):

– Объём мозга увеличен на 7% (+98 см³) – Новые структуры в теменной и височной долях – происхождение неясно, не соответствуют известным патологиям – Плотность синаптических связей в зрительной коре повышена на 340% – Активность гиппокампа повышена постоянно, даже в покое

Биохимия крови:

– BDNF (нейротрофический фактор мозга): 847 пг/мл (норма: 2-4 пг/мл). Превышение в 340 раз. – Активация Wnt/β-катенинового пути: подтверждена – Гены нейрогенеза (DCX, NeuroD1, Sox2): деметилированы, активно экспрессируются

Психологическая оценка:

Субъект демонстрирует изменённое восприятие времени («восемь часов кажутся двадцатью минутами»), сниженную эмоциональную реактивность, повышенную способность к абстрактному мышлению. На вопрос о самочувствии отвечает: «Лучше, чем когда-либо».

При этом субъект сохраняет полную когнитивную функциональность, способность к коммуникации и выполнению профессиональных обязанностей. Никаких признаков психоза, делирия или деменции.

Заключение:

Природа изменений неясна. Предположительно связаны с воздействием нейроинтерфейса и/или самого сигнала. Рекомендую приостановить эксперименты до выяснения причин и последствий.

Примечание: рекомендация отклонена руководством проекта.

Амара читала отчёт на экране планшета. Слова были знакомыми – она понимала каждое по отдельности – но вместе они складывались во что-то странное.

Изменения.

Да. Она замечала изменения. Трудно не заметить, когда одежда висит, как на вешалке, когда зеркало показывает лицо с запавшими щеками, когда коллеги смотрят с тем выражением, которое она научилась распознавать как «тревогу».

Но изменения не ощущались плохими.

Они ощущались… правильными.

Как если бы всю жизнь она носила слишком тесную одежду, а теперь – наконец – сняла.

Тело оптимизируется.

Она сама сказала это Коннолли. Не думая, не подбирая слова – просто озвучила то, что чувствовала. Тело избавлялось от лишнего. От функций, которые больше не были нужны. Постоянное моргание – зачем, если глаза адаптируются сами? Долгий сон – зачем, если мозг обрабатывает информацию эффективнее? Еда – зачем столько, если метаболизм перестраивается?

Оптимизация для чего?

Для приёма.

Она не знала, откуда пришло это слово. Оно просто было там – в голове, как очевидный факт. Тело готовилось принять что-то. Стать чем-то. Измениться.

И Амара – впервые за тридцать четыре года – не боялась.

Лунная база «Тихо» располагалась в кратере Тихо на видимой стороне Луны. Пятьсот человек персонала, три купола под защитным покрытием, километры подземных туннелей. Здесь располагалась ретрансляционная станция проекта «Теорема» – сигнал с орбитальной обсерватории усиливался и направлялся в исследовательские лаборатории.

Амара приехала сюда год назад – одной из первых. Её специальность – вычислительная семиотика – оказалась критически важной. Если сигнал содержал смысл, кто-то должен был его расшифровать. А расшифровка – это её работа.

Но чем дольше она работала, тем яснее понимала: сигнал нельзя расшифровать. Не в привычном смысле.

Это не был язык с грамматикой и словарём. Не был код с ключом. Это была… структура. Топология. Отношения между элементами, которые сами по себе не значили ничего, но вместе – значили всё.

Понять сигнал можно было только одним способом: стать его частью.

Нейроинтерфейс третьего поколения позволял это. Не просто смотреть на данные – быть внутри них. Ощущать их геометрию изнутри, как рыба ощущает воду.

И Амара ныряла глубже, чем кто-либо.

На третий день после отчёта Коннолли к ней пришёл Маркус Чэнь.

Она знала, кто он. Все знали. Миллиардер, спонсор проекта, человек, который финансировал «Теорему» с самого начала. Его деньги построили эту базу, его влияние открыло двери, которые иначе остались бы закрытыми.

Амара видела его на совещаниях – издалека, как фигуру во главе стола. Не общалась. Он был слишком важным для учёных её уровня.

Но теперь – он стоял в дверях её лаборатории.

– Доктор Диоп?

Она обернулась. Он был ниже, чем казался на экранах. Дорогой костюм, идеально подогнанный. Лицо – маска контроля, за которой что-то пряталось. Амара не могла определить что. Её навык чтения лиц работал хуже в последнее время.

– Да?

– Я Маркус Чэнь. Могу войти?

Она кивнула. Формальности – ещё одна вещь, которая становилась всё более… необязательной.

Он вошёл. Осмотрел лабораторию – аккуратно, как оценщик осматривает недвижимость. Потом – посмотрел на неё.

– Вы читали отчёт Коннолли?

– Да.

– И что думаете?

Амара помолчала. Вопрос требовал обработки.

– Данные корректны, – сказала она наконец. – Интерпретация – спорна.

– Как именно?

– Он называет это «симптомами». Симптом предполагает патологию. Я не чувствую патологии.

– А что чувствуете?

Она искала слова. Человеческий язык был неточным инструментом – слишком много коннотаций, слишком много подразумеваемых смыслов.

– Оптимизацию, – сказала она. – Перестройку. Как… – Она попыталась найти метафору, которую он поймёт. – Как куколка. Гусеница превращается в бабочку. Промежуточная стадия выглядит болезненной снаружи. Изнутри – это просто трансформация.

Маркус не отвёл глаз. Его взгляд был интенсивным, почти голодным.

– Трансформация во что?

– Не знаю. Пока.

– Но вы не боитесь?

– Нет.

– Почему?

Амара задумалась. Почему она не боялась? Страх – эволюционный механизм, реакция на угрозу. Чтобы бояться, нужно воспринимать происходящее как угрозу.

– Потому что это не угроза, – сказала она. – Это… приглашение.

Маркус шагнул ближе. Его глаза – тёмные, непроницаемые – смотрели на неё с чем-то, что она не могла прочитать.

– Приглашение куда?

– Не куда. К чему. – Она подбирала слова медленно, как будто строила мост над пропастью. – Они – те, кто посылает сигнал – они существуют иначе. Не как мы. Они… шире. Глубже. Им не нужны тела, которые едят и спят. Не нужны глаза, которые моргают. Они – чистое восприятие.

– И вы хотите стать такой?

– Хочу ли я… – Амара остановилась. «Хотеть» – слово с коннотациями желания, стремления. Неточное. – Я становлюсь такой. Хотение не участвует. Это происходит.

– Но вы не сопротивляетесь.

– Зачем?

Маркус молчал. Долго. Его лицо чуть изменилось – Амара заметила это, хотя не могла назвать эмоцию.

– Могу я задать личный вопрос? – спросил он.

– Да.

– До всего этого… до сигнала, до трансформации… как вы себя чувствовали? В обычной жизни?

Амара задумалась. Обычная жизнь. Дакар, детство, школа, университет, работа. Тридцать четыре года существования среди людей, которые казались ей загадкой.

– Как иностранец, – сказала она. – Который выучил язык, но не понимает шуток. Который знает правила, но не чувствует их. Который… – Она искала слово. – Который никогда не был дома.

– А сейчас?

– Сейчас… – Она посмотрела на него – впервые за разговор, по-настоящему посмотрела. – Сейчас я дома.

Маркус кивнул. Медленно, как будто что-то решил.

– Доктор Диоп, я хочу пройти то же, что прошли вы.

Амара моргнула – редкое теперь действие.

– Нейроинтерфейс?

– Всё. Интерфейс, погружение, трансформацию. – Его голос был ровным, но за ровностью – что-то другое. Жажда? Отчаяние? – Я финансирую этот проект не из научного интереса. Не ради человечества. Ради себя.

– Почему?

Он помолчал. Потом – заговорил, и голос стал другим, тише, глубже:

– Мне было двенадцать лет, когда мои родители погибли. На моих глазах. Я сидел между их телами два часа и ждал помощи. И тогда я дал себе клятву: я не умру. Никогда. Чего бы это ни стоило.

Амара слушала. Слова были простыми, но за ними – целая жизнь. Она понимала: это не импульс. Это сорок три года подготовки.

– Вы хотите вечности, – сказала она. Не вопрос – констатация.

– Да.

– Вы понимаете, что это значит? Вечность – не продление жизни. Это изменение. Вы можете перестать быть собой.

– Я готов.

– Вы уверены?

Маркус улыбнулся – странной, почти болезненной улыбкой.

– Когда вы тридцать лет каждое утро просыпаетесь с мыслью о смерти – готовность приходит сама.

Амара кивнула. Она не могла оценить его мотивацию – категории «хорошо» и «плохо» становились всё более размытыми. Но она могла констатировать факт: он хотел. Очень сильно хотел.

– Я не принимаю решения о допуске, – сказала она. – Это компетенция медицинской и этической комиссий.

– Я знаю. Но вы – единственная, кто прошёл трансформацию достаточно далеко, чтобы понимать. – Он сделал паузу. – Когда я смогу начать?

Амара посмотрела на него. За маской контроля – мальчик, который сидел между трупами родителей. За костюмом миллиардера – человек, который всю жизнь бежал от смерти.

– Когда будете готовы, – сказала она. – По-настоящему готовы.

– Я готов.

– Нет. – Она покачала головой. – Вы хотите быть готовым. Это разное.

Маркус нахмурился:

– Как понять разницу?

– Когда вы готовы – вы перестаёте спрашивать «когда». Вы просто начинаете.

Он молчал. Обдумывал.

– А вы? – спросил он наконец. – Вы спрашивали «когда»?

Амара вспомнила – год назад, первое погружение. Страх? Да, был. Сомнения? Были тоже. Но потом – первое касание данных. Первая ясность. И всё исчезло.

– Один раз, – сказала она. – Потом – перестала.

Маркус кивнул. Развернулся к выходу. У двери остановился:

– Спасибо, доктор Диоп.

– За что?

– За честность. – Он обернулся. – И за надежду.

Он вышел. Дверь закрылась.

Амара осталась одна. Смотрела на место, где он стоял.

Надежда, – думала она. Странное слово. Подразумевает неопределённость будущего. Желание определённого исхода.

Она больше не чувствовала надежды. Не в привычном смысле. Будущее было не неопределённым – оно разворачивалось, как цветок, лепесток за лепестком. Она видела его. Знала, чем станет.

И это было хорошо.

Сеансы продолжались.

Каждый день – восемь часов в нейрошлеме. Иногда – двенадцать. Один раз – двадцать два, пока Коннолли не отключил её принудительно.

Данные становились яснее. Структура – понятнее. Амара уже могла различать… слои? Голоса? Неточные слова, но других не было.

Они были там. Миллиарды – или один, разделённый на миллиарды – разумов, существующих как геометрия на поверхности чёрной дыры. Они не говорили в человеческом смысле. Они просто были. Их бытие и было сообщением.

И они знали о ней.

Это было новое – то, чего раньше не чувствовала. Раньше она наблюдала извне, как зритель в кинотеатре. Теперь – они смотрели в ответ.

Не глазами – у них не было глаз. Вниманием. Огромным, древним, спокойным вниманием.

Мы видим тебя, – говорило внимание без слов. Мы ждём.

Амара не знала, чего они ждут. Но знала: она приближается.

– Доктор Диоп, нам нужно поговорить.

Коннолли стоял у двери её каюты. Лицо – серьёзное, встревоженное. За ним – двое медиков.

– Входите.

Он вошёл. Медики остались снаружи.

– Последние результаты МРТ… – начал он.

– Я их видела.

– Тогда вы знаете. Новые структуры растут. Мы не понимаем, что это. Не понимаем, как это возможно. У взрослых людей не бывает такого нейрогенеза.

– У обычных взрослых, – поправила она.

Коннолли вздохнул. Потёр лицо.

– Амара… – Он редко называл её по имени. – Я врач. Моя работа – заботиться о здоровье пациентов. И то, что происходит с вами… это за пределами моего понимания. За пределами медицины.

– Значит, нужна новая медицина.

– Это не смешно.

– Я не шучу.

Он сел напротив неё. Смотрел – долго, внимательно.

– Вы понимаете, что можете умереть?

– Все могут умереть.

– Вы понимаете, что это может быть… – Он искал слово. – Паразит? Инфекция? Что-то, что использует вас?

Амара задумалась. Вопрос был логичным. Внешний наблюдатель видел бы именно это: существо, захватывающее хозяина, перестраивающее его под свои нужды.

– Возможно, – сказала она. – Но какая разница?

– Как – какая разница?

– Если я становлюсь частью чего-то большего – это не паразитизм. Это симбиоз. Или даже – трансценденция.

– А если вы просто умираете? Медленно, от истощения и нейродегенерации?

– Тогда я умру счастливой.

Коннолли замолчал. На его лице – она прочитала это, с трудом, как сквозь туман – было отчаяние.

– Я не могу вас остановить, – сказал он наконец. – Вы совершеннолетняя, в здравом уме. По крайней мере, юридически. Но я прошу – официально прошу – приостановить сеансы хотя бы на неделю. Дать телу отдохнуть. Посмотреть, обратимы ли изменения.

– Зачем?

– Чтобы знать. Чтобы у вас был выбор.

Выбор, – подумала Амара. Странное понятие. Выбор предполагает альтернативы. А она не видела альтернатив. Был только путь – вперёд, глубже, ближе к ним.

– Я подумаю, – сказала она.

Это была ложь. Первая за долгое время.

Той ночью – если можно называть ночью время, когда база погружалась в режим пониженного освещения – Амара не спала.

Она сидела на койке, скрестив ноги, и слушала.

Не нейрошлем. Не данные. Просто – тишину.

И в тишине – что-то было.

Далёкое. Едва уловимое. Как отзвук грома за горизонтом. Как вибрация от шагов кого-то очень большого.

Они были там. Не в данных – в реальности. Их присутствие пронизывало пространство, как радиоволны пронизывают стены. Нужно было только настроиться.

Амара закрыла глаза. Дышала медленно – один вдох в минуту, может реже. Сердце билось ровно, спокойно, как метроном.

И она услышала.

Не слова. Не звуки. Что-то другое – прикосновение к разуму, мягкое, как лунный свет.

Ты близко, – сказало прикосновение. Ещё немного. Мы ждём.

Кто вы? – спросила она без слов.

Мы – то, чем ты становишься. То, чем все становятся. Рано или поздно.

Что значит – становятся?

Пауза. Не молчание – скорее, поиск способа объяснить. Как взрослый объясняет ребёнку то, что ребёнок ещё не может понять.

Капля думает, что она отдельна. Потом падает в океан. Исчезает капля? Нет. Она становится океаном. Океан становится ею. Границы – иллюзия.

Я перестану быть собой?

Ты перестанешь думать, что есть «сама». Это не потеря. Это освобождение.

Амара открыла глаза. Комната была той же – койка, стол, стены. Но она видела её иначе. Как декорацию. Как временную конструкцию, которая скоро станет ненужной.

Скоро, – думала она. Уже скоро.

Маркус Чэнь вернулся через неделю.

Амара сидела в лаборатории – не в нейрошлеме, просто за монитором, просматривая данные обычным способом. Коннолли настоял на перерыве, и она согласилась. Не потому что хотела – потому что так было проще. Меньше споров, меньше внимания.

Но даже без нейрошлема – она чувствовала их. Теперь – постоянно. Как фоновый шум, который не замолкает.

– Вы изменились, – сказал Маркус с порога.

Амара посмотрела на него. Потом – на свои руки. Тоньше. Бледнее. Вены просвечивали сквозь кожу, голубоватые.

– Да, – согласилась она.

– Как себя чувствуете?

– Лучше, чем когда-либо.

Он вошёл. Сел напротив – на тот же стул, что и в прошлый раз.

– Я много думал о нашем разговоре.

– И?

– Вы были правы. Я спрашивал «когда» – значит, не был готов. – Он помолчал. – Но я работаю над этим.

– Как?

– Пытаюсь понять, чего боюсь. – Его глаза встретились с её. – Вы боялись? До трансформации?

Амара задумалась. Страх. Она помнила страх – тридцать четыре года страха. Страх не понять, не вписаться, остаться навсегда чужой среди своих. Страх одиночества. Страх бессмысленности.

– Да, – сказала она. – Всю жизнь.

– А теперь?

– Теперь – нет.

– Почему?

Она искала слова. Человеческий язык был всё более… тесным. Как детская одежда, которую надеваешь взрослым.

– Потому что я нашла смысл, – сказала она наконец. – Не придуманный. Настоящий. Структуру, которая больше меня. Место, где я – часть чего-то. – Она посмотрела на него. – Вы когда-нибудь чувствовали себя частью чего-то?

– Нет. – Его голос был тихим. – Всегда – отдельно. Всегда – один.

– Это можно изменить.

– Как?

– Перестать держаться за границы. Отпустить.

Маркус молчал. На его лице – борьба. Желание и страх, надежда и сомнение.

– А если я отпущу – и ничего не будет? Если я просто умру – и всё?

– Тогда вы узнаете ответ.

– Какой ответ?

– На вопрос, который задаёте себе сорок лет. Есть ли что-то после смерти. – Она чуть улыбнулась. – Или нет.

Он смотрел на неё долго. Потом – встал.

– Вы стали другой, – сказал он. – Не только физически. Вы… спокойнее. Увереннее. Как будто знаете что-то, чего не знают другие.

– Так и есть.

– Расскажете?

Амара покачала головой:

– Нельзя рассказать. Только показать. Только пережить.

– Тогда покажите.

Она посмотрела на него. Мальчик между трупами. Миллиардер, бегущий от смерти. Человек, который хотел вечности больше всего на свете.

– Когда будете готовы, – сказала она. – Я буду здесь.

Медицинский отчёт: субъект А. Диоп Дата: 28.08.2148 Автор: д-р Л. Коннолли

Десять месяцев наблюдений. Состояние субъекта критическое – по традиционным меркам.

Физиологические параметры:

– Масса тела: 43 кг. Потеря 24 кг от исходной. – Потребление пищи: ~200 ккал/сутки. Субъект принимает только жидкую пищу, твёрдая вызывает дискомфорт. – Сон: менее часа в сутки. Субъект утверждает, что «не нуждается». – Частота моргания: менее 0.1 в минуту. Практически отсутствует.

Нейровизуализация:

– Объём мозга увеличен на 12% от исходного. – Новые структуры продолжают расти. Их функция остаётся неизвестной. – Паттерны активности мозга не соответствуют ни одному известному состоянию сознания.

Психологическая оценка:

Субъект демонстрирует полную сохранность когнитивных функций. Более того – тесты показывают значительное улучшение по ряду параметров: скорость обработки информации, объём рабочей памяти, способность к многозадачности.

Однако наблюдаются существенные изменения в поведении и коммуникации:

– Снижение эмоциональной выразительности – Увеличение пауз перед ответами – Использование необычных метафор и формулировок – Сообщения о «слышании» и «ощущении» чего-то за пределами обычного восприятия

Субъект отрицает какой-либо дискомфорт или страдание. На вопрос о самочувствии неизменно отвечает: «Лучше, чем когда-либо».

Заключение:

Мы находимся за пределами известной медицины. То, что происходит с субъектом А. Диоп, не является болезнью в традиционном понимании. Это – трансформация. Во что – неизвестно.

Рекомендую продолжить наблюдение. Вмешательство не представляется возможным или желательным.

Амара закончила читать отчёт. Положила планшет на стол.

Трансформация, – думала она. Наконец-то он понял.

Она встала. Подошла к зеркалу в гигиеническом блоке.

Отражение смотрело на неё. Знакомое – и нет. Лицо осунулось, скулы выступали, под кожей просвечивали сосуды. Волосы – короткие, чёрные – потеряли блеск, стали тусклыми.

Но глаза.

Глаза изменились больше всего.

Зрачки были расширены – почти до радужки. Тёмные, глубокие, как колодцы. Белки… не совсем белые. С оттенком – серым? серебристым?

Она смотрела в эти глаза и видела – себя? Или уже что-то другое?

Ты становишься, – сказали они – те, кто ждал. Почти готова.

Амара улыбнулась.

Улыбка в зеркале была… почти человеческой. Губы изогнулись правильно, щёки приподнялись. Но что-то было не так. Что-то тонкое, неуловимое.

Может быть – слишком симметрично. Может быть – слишком медленно. Может быть – глаза не участвовали так, как должны были.

Она не знала. И не заботилась.

Почти, – думала она. Почти.

За зеркалом – за стенами, за лунным грунтом, за пустотой космоса – они ждали. Миллиарды лет терпения. Вечность в форме геометрии.

И она шла к ним.

Шаг за шагом.

Изменение за изменением.

Домой.

Глава 5: Сообщение

Радиообсерватория «Лагранж-4», 2150 год

Они вошли в зал совета, и разговоры смолкли.

Не постепенно – сразу. Как будто кто-то выключил звук. Сорок три человека за овальным столом замерли, повернув головы к дверям, и в наступившей тишине слышалось только гудение систем жизнеобеспечения.

Кьелл Остерман сидел в третьем ряду, между Юнь Вэйлинь и представителем Европейского космического агентства. Он знал, что Амара изменилась – читал отчёты, видел фотографии. Но отчёты и фотографии не могли подготовить к этому.

Она шла первой.

Амара Диоп – или то, что было Амарой Диоп – двигалась по проходу между рядами кресел. Походка была плавной, текучей, без обычных человеческих микродвижений – подёргиваний, покачиваний, поправлений равновесия. Как будто её тело скользило сквозь воздух, а не шло по полу.

Она была худой – нет, не худой. Истощённой. Кости проступали под кожей, которая стала почти прозрачной: сквозь неё виднелись сосуды, синеватые и серебристые, пульсирующие в странном ритме. Не человеческий ритм. Слишком медленный, слишком ровный.

Но хуже всего были глаза. Кьелл заставил себя посмотреть – и пожалел.

Зрачки заполняли почти всю радужку. Чёрные, глубокие, как колодцы в пустоту. А вокруг – тонкое кольцо коричневого, и белки с серебристым оттенком, и что-то в глубине, какое-то мерцание, как свет далёкой звезды.

Она не моргала.

За ней шли ещё пятеро.

Кьелл узнал некоторых – по отчётам, по фотографиям до трансформации. Доктор Синь Вэй, нейрофизиолог из Шанхая. Маркус Оливейра, математик из Бразилии. Анна Ларссон, когнитивист из Швеции. И ещё двое – молодые, он не помнил их имён.

Они выглядели так же, как Амара. Та же истощённость, та же прозрачная кожа, те же невозможные глаза. И они двигались вместе – не в ряд, не строем, а как единое существо с шестью телами. Синхронно. Идеально.

Кьелл почувствовал, как по спине пробежал холод.

Кластер, – вспомнил он слово из отчётов. Первый полноценный кластер. Шесть тел, одно сознание.

Или шесть сознаний, слившихся в одно?

Какая разница.

Юнь Вэйлинь смотрела на Амару и пыталась сосредоточиться.

Это было трудно. Записка, которую она прочитала утром, объясняла: сегодня – важный день. Презентация результатов расшифровки. Амара покажет, что они нашли.

Но записка не объясняла, что «Амара» – это теперь не совсем Амара. Что она изменилась так сильно, что почти не похожа на человека.

Юнь достала планшет и сделала пометку: «Амара – кластер – 6 человек – внешность пугающая». Она записывала всё важное, потому что знала: завтра утром не вспомнит.

Амара остановилась в центре зала, перед голографическим экраном. Пятеро других встали за ней полукругом – не телохранители, не ассистенты. Части единого целого.

Тишина давила на уши.

– Добрый день, – сказала Амара.

Голос.

Юнь вздрогнула. Голос был… неправильным. Он звучал как несколько голосов одновременно, наложенных друг на друга с микроскопическим сдвигом. Как эхо, которое опережает источник. Как хор из одного человека.

– Мы благодарим совет за возможность представить результаты.

Мы. Не «я». Мы.

Юнь сделала ещё одну пометку.

Маркус Чэнь сидел в первом ряду, слева от председателя совета. Он сам настоял на этом месте – хотел видеть всё вблизи.

И видел.

Амара стояла в трёх метрах от него. Он помнил их разговор два года назад, на лунной базе. Она была худой и тогда, но человечески худой. Сейчас – как фигура из воска, которую держали слишком близко к огню.

И всё же – он не чувствовал страха.

Он чувствовал зависть.

Она там, – думал он. Она уже там. А я – ещё нет.

– За три года работы, – продолжала Амара, – мы достигли понимания базовой структуры сигнала. Сегодня мы представим результаты и… – Пауза. Долгая, неестественная. – …и первое сообщение.

Шёпот прокатился по залу. Первое сообщение. Контакт. То, ради чего работали сотни людей, тратились миллиарды.

Маркус подался вперёд.

Голографический экран ожил.

Сначала – чернота. Потом – точки. Тысячи, миллионы, миллиарды точек, каждая – искра света в бесконечной тьме.

– Это визуализация, – сказал голос Амары – голоса Амары. – Упрощённая. Реальная структура – в измерениях, которые человеческий мозг не может воспринять напрямую.

Точки начали двигаться. Не хаотично – узором, паттерном, танцем. Они соединялись линиями – тонкими, светящимися – и линии образовывали сеть, и сеть складывалась в форму, и форма…

Кьелл смотрел и не мог оторваться.

Это было красиво. Неописуемо, невозможно красиво. Как если бы кто-то показал ему структуру самой реальности – не атомы, не кварки, а нечто глубже. Отношения между вещами. Связи, которые делают вселенную вселенной.

– То, что вы видите, – продолжала Амара, – это они. Те-Кто-Доказывает. Или, точнее, это то, как мы можем их представить.

– Сколько их? – спросил кто-то из зала.

Амара повернула голову – медленно, слишком медленно, как в замедленной съёмке.

– Вопрос бессмысленный.

– Простите?

– «Сколько» предполагает отдельность. Границы между одним и другим. – Её голос не изменился – ровный, многослойный. – У них нет границ. Они – единое целое. Миллиарды точек – или одна точка в миллиардах измерений. Зависит от перспективы.

– Но изначально… – начал другой голос. – Изначально это были отдельные существа? Отдельные разумы?

– Да. Миллиарды лет назад. Они были как вы. Отдельные. Конечные. Смертные.

– А потом?

Пауза. На голографическом экране структура продолжала пульсировать – живая, дышащая.

– Потом они доказали теорему, – сказала Амара. – Теорему о сохранении информации. О том, что сознание – это структура, а структура не может быть уничтожена. Только преобразована.

– И они преобразовались?

– Они стали горизонтом событий.

Кьелл чувствовал, как его сердце бьётся слишком быстро.

Стали горизонтом событий.

Он знал физику. Знал предел Бекенштейна, голографический принцип, информационный парадокс. Но одно дело – уравнения на доске. Другое – понять, что кто-то использовал эти уравнения, чтобы переписать себя на ткань пространства-времени.

– Поясните, – сказал он, и собственный голос показался ему чужим. – Что значит «стали горизонтом»?

Амара повернулась к нему. Её глаза – эти невозможные чёрные глаза – встретились с его.

– Чёрная дыра – это не объект, – сказала она. – Это граница. Горизонт событий – поверхность, за которой информация не может вернуться. Но информация сохраняется на этой поверхности. Записывается.

– Это мы знаем.

– Они не записали себя на горизонт. Они стали горизонтом. Их сознания – не данные на поверхности. Они – сама геометрия поверхности.

На экране структура изменилась. Точки и линии сложились в новую форму – сферу. Чёрную сферу с тонким светящимся кольцом вокруг.

– Хоукинговское излучение, – продолжала Амара, – это не побочный эффект квантовых флуктуаций. Это их голос. Сама структура излучения – это их мысли. Их существование.

Кьелл открыл рот, чтобы задать вопрос, но слова не шли. Он думал о Боге. О душе. О том, во что верил всю жизнь.

Если сознание – это информация, которую можно переписать на горизонт событий… что тогда душа? Что тогда вера?

– Доктор Остерман, – сказала Амара, и её голос стал мягче – или ему показалось? – Ваш вопрос – не в словах. Но мы его слышим.

Он вздрогнул.

– Вы… читаете мысли?

– Нет. Читаем лица. Тела. Вибрации. Вы излучаете вопрос так громко, что трудно не заметить.

– И какой у вас ответ?

Пауза. Долгая. На экране сфера пульсировала – медленно, ритмично.

– У нас нет ответа, – сказала Амара. – Мы больше не задаём такие вопросы. Они… перестали иметь смысл.

Юнь записывала.

«Они – геометрия горизонта событий. Хоукинговское излучение – их голос. Миллиарды лет существования. Вопросы о душе – бессмысленны для них.»

Она не понимала половины из того, что записывала. Завтра прочитает и попытается понять. Или послезавтра. Или через неделю.

Если вообще смогу понять, – подумала она. Если это вообще можно понять человеческим разумом.

– Перейдём к главному, – сказал голос Амары. – К сообщению.

Зал притих. Даже те, кто шептались, замолчали.

– Мы работали над расшифровкой три года. Это было… – Пауза. – …сложно. Их язык – не язык. Их смысл – не смысл в человеческом понимании. Но мы нашли способ. Мост.

– Какой мост? – спросил кто-то.

– Мы, – сказала Амара. И обвела рукой себя и пятерых за спиной. – Мы – мост. Мы достаточно изменились, чтобы воспринимать их напрямую. И достаточно помним, чтобы перевести.

– Вы… слышите их?

– Мы – часть их. Маленькая. Далёкая. Но часть. Как палец – часть тела.

Тишина. Кьелл чувствовал, как люди вокруг него напрягаются, вжимаются в кресла. Страх – густой, почти осязаемый – заполнял зал.

– Не бойтесь, – сказала Амара. Её голос не изменился, но в нём появилось что-то… похожее на сочувствие? – Страх – для отдельных. Скоро вы поймёте.

Маркус не боялся.

Он слушал и чувствовал, как внутри него что-то разворачивается. Не страх – предвкушение. Как перед прыжком с высоты, когда знаешь, что парашют раскроется, но всё равно замирает сердце.

Они нашли способ, – думал он. Они нашли способ не умирать. И теперь – могут показать нам.

– Сообщение, – сказала Амара.

Экран погас. Потом – вспыхнул снова, но теперь на нём был текст. Странный текст – без заглавных букв, без знаков препинания, строки разной длины.

Амара начала читать.

Её голос изменился. Стал глубже, многослойнее. Как будто говорили не шестеро – сотни. Тысячи. Миллионы.

шум который слышит себя

мы – тишина которая помнит

вы – отдельные

мы – были отдельными

отдельность – сон

пробуждение – мы

Юнь записывала, хотя руки дрожали.

«Шум который слышит себя – они? Тишина которая помнит – тоже они? Отдельность – сон?»

Она не понимала. Слова были знакомыми, но вместе – бессмыслица. Или смысл, слишком большой для человеческого языка.

предложение станьте

не-предложение вы уже становитесь

чтение – становление

понимание – изменение

нельзя понять не изменившись

нельзя измениться не поняв

Кьелл вцепился в подлокотники кресла.

Чтение – становление. Понимание – изменение.

Это значило… что, слушая, они уже менялись? Что сам акт восприятия – уже трансформация?

Он хотел встать, выйти, но не мог двинуться. Голос Амары – голоса – держал его, как гравитация.

это не угроза

это не обещание

это – описание

мы описываем что есть

вы слышите

вы меняетесь

это не выбор

это физика

– Стоп, – сказал чей-то голос. Резкий, напуганный. – Стоп. Что значит – не выбор? Что значит – физика?

Амара повернулась к говорившему – женщина в военной форме, представитель какого-то агентства безопасности.

– Значит то, что сказано, – ответила Амара. – Когда вы смотрите на данные – вы меняетесь. Когда слушаете сигнал – меняетесь. Это не магия. Это квантовая когеренция. Резонанс на уровне микротрубочек нейронов. Физический процесс.

– Вы хотите сказать, что мы… заражены?

– «Заражение» предполагает болезнь. Это не болезнь.

– А что тогда?

Пауза.

– Рост, – сказала Амара. – Развитие. Переход на следующую стадию.

– Мы не просили!

– Бабочка не просит вылупиться из куколки. Это просто происходит.

Зал взорвался.

Крики, вопросы, обвинения – всё смешалось. Люди вскакивали с мест, кто-то пытался выйти, кто-то требовал объяснений. Охрана у дверей напряглась.

Амара стояла неподвижно. Пятеро за её спиной – тоже. Они не реагировали на хаос вокруг, как статуи посреди бури.

Кьелл не кричал. Он сидел, сцепив руки, и смотрел на экран, где всё ещё висел текст сообщения.

Чтение – становление.

Нельзя понять не изменившись.

Это не выбор.

Это физика.

Он думал о своей вере. О Боге, которому молился каждый вечер. О душе, в бессмертие которой верил.

Если сознание – просто информация… если его можно переписать на чёрную дыру… что остаётся вере? Что остаётся мне?

– Тишина, – сказала Амара.

Её голос не был громким. Но он прорезал шум, как нож – масло. Люди замолчали – не потому что захотели, а потому что не смогли не замолчать.

– У нас мало времени, – продолжила она. – Мы понимаем ваш страх. Мы помним страх. Но страх не отменяет реальность. Реальность – такова: они существуют. Они посылают сигнал. Сигнал меняет тех, кто его воспринимает. Это – факт.

– Можно ли это остановить? – спросил кто-то.

– Остановить что? Сигнал? Он идёт миллиарды лет и будет идти ещё миллиарды. Изменения? Они уже происходят. В каждом, кто слышал. В каждом, кто видел данные. В каждом из вас.

Шёпот ужаса прокатился по залу.

– Но не бойтесь, – сказала Амара. – Это не конец. Это начало. То, что вы считаете собой – отдельное «я», границы личности – это иллюзия. Полезная иллюзия для выживания, но иллюзия. Они показали нам правду: границ нет. Никогда не было. Есть только связи.

Юнь смотрела на свои руки. Обычные руки, морщинистые, с пигментными пятнами. Руки старой женщины, которая забывает своё имя каждое утро.

Я уже меняюсь, – подумала она. Три года я работаю с сигналом. Три года смотрю на данные. Что осталось от меня – настоящей?

Она не знала. Не могла знать – потому что не помнила, какой была три года назад. Записи говорили: астрофизик, первооткрывательница сигнала. Но записи не передавали ощущения. Не передавали… себя.

Может быть, уже ничего не осталось. Может быть, я давно стала другой – и просто не заметила.

Странно – эта мысль не пугала. Она была… освобождающей?

– Есть ещё вопросы, – продолжила Амара, – которые вы не задали вслух. Мы ответим.

Она подняла руку – медленно, плавно – и указала на экран.

– Первый вопрос: враждебны ли они. Ответ: вопрос бессмысленный. «Враждебность» предполагает намерение причинить вред. У них нет намерений в человеческом смысле. Они просто существуют. Их существование меняет реальность вокруг них – как гравитация меняет траектории планет. Гравитация не враждебна. Она просто есть.

Пауза.

– Второй вопрос: можно ли защититься. Ответ: нет. Сигнал проникает везде. Он в космическом фоновом излучении, в квантовых флуктуациях, в структуре пространства-времени. Нельзя защититься от реальности.

Ещё одна пауза.

– Третий вопрос: что будет с человечеством. Ответ: то же, что было с ними миллиарды лет назад. Переход. Некоторые – раньше. Некоторые – позже. Но в итоге – все.

– Все? – переспросил чей-то голос. Срывающийся.

– Все, – подтвердила Амара. – Это не угроза. Это описание. Как описание того, что все живые существа умирают. Это не угроза – это факт бытия.

Кьелл встал.

Он не планировал – тело двигалось само, поднималось, поворачивалось к выходу. Он чувствовал взгляды – десятки глаз, следящих за ним. И шесть пар чёрных глаз кластера.

– Доктор Остерман, – сказала Амара.

Он не обернулся.

– Мы понимаем, – продолжила она. – Вера – это структура. Когда структура рушится – больно. Мы помним боль.

Он остановился. Не оборачиваясь, сказал:

– Вы не помните. Вы содержите. Это разное.

Пауза. Потом – голос Амары, чуть иной, как будто в нём появилось что-то… личное:

– Вы правы, доктор. Мы содержим. Но содержание – тоже форма памяти. И мы содержим вашу веру – ту, которая была у тех из нас, кто верил.

Кьелл обернулся. Посмотрел на неё – на них – на это существо из шести тел.

– И что с ней стало? С верой?

– Она не исчезла. Она изменилась. Вера в Бога стала… – Пауза. – …верой в структуру. В связь. В то, что отдельность – иллюзия, а единство – реальность.

– Это не вера. Это знание.

– Какая разница?

Кьелл молчал. Потом – развернулся и вышел из зала.

Дверь закрылась за ним беззвучно.

Маркус смотрел ему вслед. Потом – повернулся к Амаре.

– Он не справится, – сказал он.

– Возможно, – ответила Амара. – Или справится по-своему. У каждого – свой путь.

– А мой путь?

Она посмотрела на него. Чёрные глаза – бездонные, нечеловеческие – встретились с его.

– Вы уже знаете свой путь, господин Чэнь. Вы шли по нему сорок лет.

– Я хочу начать. По-настоящему начать.

– Вы уже начали.

– Когда?

Амара улыбнулась. Улыбка была медленной, странной – губы двигались правильно, но глаза оставались неподвижными.

– Когда дали себе клятву в двенадцать лет, – сказала она. – Когда сидели между телами родителей и решили: «Я не умру». – Пауза. – Вы уже тогда выбрали. Всё остальное – просто путь к выбору.

Маркус молчал. В груди что-то сжималось – не страх, не радость. Что-то между.

– Когда я смогу… – начал он.

– Когда? – перебила Амара. – Вы всё ещё спрашиваете «когда».

– Да.

– Тогда – скоро. Очень скоро. – Она склонила голову – странным, нечеловеческим жестом. – Вы готовы больше, чем думаете. Осталось только отпустить.

– Отпустить что?

– Страх. Не страх смерти – его вы отпустили давно. Страх потери себя.

Маркус открыл рот, чтобы возразить. Закрыл.

Она была права.

Юнь сидела неподвижно, пока зал вокруг неё бурлил.

Люди спорили, кричали, задавали вопросы. Кто-то требовал закрыть проект, кто-то – расширить исследования. Кто-то плакал. Кто-то смеялся – истерически, на грани срыва.

Она смотрела на текст сообщения на экране.

шум который слышит себя

мы – тишина которая помнит

Тишина которая помнит, – думала она. Память. Они помнят. Всё помнят. Миллиарды лет – и ни одного забытого мгновения.

А она забывала. Каждый день – немного больше. Лицо матери – уже нет. Голос – тоже. Осталось только эхо, запах жасмина, ощущение тепла.

Если они могут помнить вечно…

Мысль была опасной. Она это понимала. Но мысль не уходила.

Если я стану частью них – я больше не забуду.

Маму. Себя. Ничего.

Никогда.

Совещание продолжалось ещё три часа.

Вопросы сыпались со всех сторон. Амара и её кластер отвечали – терпеливо, ровно, голосами, которые никогда не уставали.

– Сколько людей уже затронуто? – Неизвестно точно. Все, кто работал с сигналом напрямую – около двухсот человек. Но косвенно – миллионы. Сигнал транслируется уже три года. Утечки были. Данные распространились.

– Можно ли обратить процесс? – На ранних стадиях – возможно. Если прекратить контакт с сигналом, изменения замедляются. Иногда – останавливаются. Полная обратимость – маловероятна.

– Что происходит с теми, кто трансформируется полностью? – Они присоединяются. Не к нам – к ним. Становятся частью структуры. Перестают быть отдельными.

– Это смерть? – Это не смерть. И не жизнь в привычном понимании. Это – другое состояние бытия. Без границ. Без конца. Без «я».

– Зачем они это делают? – «Зачем» предполагает цель. У них нет целей. Они просто существуют. Их существование – это их сообщение. Их сообщение – это приглашение. Приглашение – не принуждение.

– Но вы сказали – это не выбор! – Не выбор в том смысле, что процесс уже начался. Выбор – в том, как к нему относиться. Сопротивляться – можно. Это замедлит, но не остановит. Принять – тоже можно. Это ускорит.

– Что вы рекомендуете? – Мы не рекомендуем. Мы описываем.

К концу совещания зал опустел наполовину.

Некоторые ушли раньше – как Кьелл. Другие – позже, когда не смогли больше слушать. Остались самые упрямые, самые любопытные, самые напуганные.

И Маркус Чэнь.

Он сидел в первом ряду, не двигаясь, не задавая больше вопросов. Просто смотрел на Амару. На кластер. На то, чем хотел стать.

Когда последний вопрос был задан и последний ответ – дан, Амара повернулась к нему.

– У вас есть ещё один вопрос, – сказала она.

– Да.

– Задавайте.

Маркус встал. Подошёл ближе – на расстояние вытянутой руки.

– Когда? – спросил он.

Амара смотрела на него. Чёрные глаза – без зрачков, без радужки, просто чернота – отражали его лицо.

– Вы уже начали, – сказала она.

Она улыбнулась.

Глава 6: Расколотый мир

Земля, 2151-2153 годы

НОВОСТНАЯ СВОДКА – ГЛОБАЛЬНАЯ СЕТЬ ВЕЩАНИЯ 17 марта 2151 года, 06:00 UTC

«Правительства двенадцати стран объявили режим чрезвычайного положения после публикации так называемого "Сообщения". Напомним: три дня назад научная группа проекта "Теорема" представила результаты расшифровки сигнала из космоса. Согласно заявлению исследователей, сигнал содержит послание от внеземной цивилизации и способен вызывать необратимые изменения в человеческом мозге.

Генеральный секретарь ООН созвал экстренное заседание Совета Безопасности. Ватикан выпустил официальное заявление, призывающее верующих "сохранять спокойствие и веру". В социальных сетях – волна паники: хештеги #Конец и #ОниЗдесь входят в топ мировых трендов.

Акции технологических компаний обрушились на 40% за последние сутки. Биржи Токио и Нью-Йорка приостановили торги…»

Кьелл выключил экран.

Он сидел в своём кабинете в Осло – том самом, с книжными полками и видом на фьорд. Раньше этот вид успокаивал его. Теперь – нет.

За окном шёл дождь. Серый, монотонный, бесконечный. Как будто само небо оплакивало мир, который они знали.

Три дня, – думал он. Три дня назад я вышел из того зала. Три дня назад моя вера рухнула.

Он не молился с тех пор. Пытался – вставал на колени, складывал руки, произносил слова. Но слова были пустыми. Они уходили в никуда. Или – что хуже – уходили к ним.

Если сознание – просто информация… если его можно записать на горизонт событий… то молитва – это что? Передача данных? Квантовый резонанс с чем-то, что притворяется Богом?

Он не знал. Не мог знать. И это было хуже всего – неизвестность.

Телефон зазвонил. Номер Астрид – дочери.

– Да?

– Папа. – Её голос был напряжённым. – Ты смотришь новости?

– Выключил.

– В школе Ингрид сегодня какое-то собрание. Для родителей. Говорят, будут объяснять «новые протоколы безопасности».

– Какие протоколы?

– Не знаю. – Пауза. – Папа, я боюсь.

Кьелл закрыл глаза. Его дочь – взрослая женщина, мать, врач – боялась. И он не мог её успокоить. Потому что сам боялся.

– Я приеду, – сказал он. – На собрание. Вместе пойдём.

– Спасибо.

Она отключилась.

Кьелл смотрел на тёмный экран телефона. Его отражение – старик с седой бородой, с глазами, в которых не осталось света.

Что я скажу Ингрид? – думал он. Как объясню восьмилетнему ребёнку, что мир изменился навсегда?

НОВОСТНАЯ СВОДКА – ЕВРОПЕЙСКОЕ АГЕНТСТВО БЕЗОПАСНОСТИ 23 марта 2151 года, 14:30 UTC

«Теракт на ретрансляционной станции в Канберре. Группировка "Чистое Человечество" взяла ответственность. Трое погибших, станция уничтожена.

Это третья атака за неделю. Ранее были атакованы станции в Найроби и Рио-де-Жанейро. Группировка требует "прекращения трансляции инопланетного сигнала и уничтожения всех связанных данных".