ИГОРЬ Щербаков
Ключ из тишины

ГЛАВА ПЕРВАЯ: ТИК-ТОК МЕРТВЕЦА

Первое, что осознал Кирилл, – это тишину в собственной голове. Не внешнюю, в метро и так грохочут колеса, а внутреннюю. Тот самый назойливый, привычный за годы голосок, что шептал «а вдруг опоздаешь», «а что они подумают», «осторожнее, ступенька скользкая», – умолк. Навсегда.

Он вышел из клиники «Афобоз» на Цветном бульваре, и мир будто выжали на максимальную контрастность. Снег не был просто грязным, он сверкал миллиардами кристаллических граней под жестким светом неоновых реклам. «ИДИ К ЦЕЛИ. БЕЗ СТРАХА». Кричащий смарт-баннер отследил его взгляд и сменил картинку на промо акции. Кирилл ухмыльнулся. Цель. У него теперь была только одна – посмотреть в глаза своему боссу, этому жирному пауку в смятом «Бриони», и спокойно, без единой дрожи в голосе, сказать все, что он о нем думает. А потом взять его за галстук и слегка постучать головой о стеклянный стол. Просто для тактильности ощущений.

В вагоне метро он поймал на себе взгляд девушки. Она сидела напротив, уткнувшись в смартфон, но ее глаза, широкие, с неестественно черными зрачками, были прикованы не к экрану, а к пространству прямо над его левым плечом. Кирилл машинально обернулся. Ничего. Только реклама нового нейроимпланта. Девушка медленно перевела взгляд на него. Ее губы шевельнулись без звука. Она показалась ему знакомой. Возможно, из рекламы какого-нибудь «глубокого» бренда.

«Побочка», – с легким презрением подумал Кирилл. Удаление миндалины иногда давало сбои: у кого-то пропадало обоняние, у кого-то – чувство ритма. Видимо, у этой – поехала крыша на зрительном. Он вышел на «Охотном Ряду», толпа приняла его в свои равнодушные объятия. Никакого дискомфорта от давки, никакого инстинктивного желания защитить карман. Страха не было. Была только эффективная навигация сквозь человеческий поток.

Офисная башня взметнулась в серое небо стеклом и сталью. Лифт плавно понес его вверх. В зеркале он увидел свое отражение. Лицо спокойное, глаза сфокусированные, ясные. Идеальный инструмент. Двери лифта открылись с тихим шипением.

Кабинет босса, Семена Игнатьевича, пахло дорогим кожаным креслом, кофе и властью. Тот сидел, развалясь, и смотрел стрим с гонок на дронах.

«Кирилл. Опоздал на семь минут», – не отрывая глаз от экрана, бросил Семен Игнатьевич.

Старая ярость, знакомая и горькая, вспыхнула в груди Кирилла. Но ее не сопровождал привычный спазм в животе, учащенное сердцебиение, желание оправдаться. Ярость была чистой, холодной, как скальпель. Он подошел к столу.

«Я прошел «Афобоз», Семен Игнатьевич».

Босс наконец поднял на него глаза. В них промелькнуло что-то – не страх, скорее любопытство, как у ученого, видящего результат эксперимента.

«Ну и? Чувствуешь себя сверхчеловеком?»

«Чувствую себя свободным», – сказал Кирилл, наклоняясь. Его пальцы легли на глянцевую поверхность стола. «И первое, от чего я свободен, – это от твоих вказивок, твоего гнилого настроения и твоего лица».

Он видел, как зрачки Семена Игнатьевича расширились. Это была не та реакция, которую он ожидал. Босс смотрел не на него. Он смотрел сквозь него, в ту же точку, что и девушка в метро. Его лицо, обычно надменное, стало пепельно-серым. Рот приоткрылся.

«Боже… что у тебя за спиной?» – прошептал он, и в его голосе впервые за все годы Кирилл услышал щель, трещину. Не страх, а нечто худшее. Ошеломленное непонимание.

Кирилл резко обернулся. Свет от панорамного окна падал на пустую стену. Но тень… Его собственная тень на стене не соответствовала его позе. Она была выше, тоньше, и у нее было слишком много суставов на том месте, где должна быть рука. И она двигалась. Независимо от него. Медленно поворачивала нечто, отдаленно напоминающее голову, в сторону Семена Игнатьевича.

Кирилл снова посмотрел на босса. Тот застыл, словно кролик перед удавом. С губ его сорвался булькающий звук.

И тогда Кирилл увидел. Не глазами. Тем, что раньше было страхом, а теперь стало пустой, восприимчивой частотой. Сущность. Она была не за ним. Она была в нем. Как сложная перчатка, натянутая на его ауру, его намерения. Ее «рука» из теневой материи уже тянулась к горлу Семена Игнатьевича, повторяя его невысказанное желание.

Он хотел закричать «Стоп!», но тело не слушалось. Оно было спокойно. Сердце билось ровно. Он был лишь наблюдателем в собственной коже.

Раздался хруст. Тихий, как звук ломающейся во льду ветки. Семен Игнатьевич осел в кресле, его голова лежала на плече под невозможным углом. Глаза, остекленевшие, все еще смотрели в ту же точку.

Тень медленно вернулась к контурам Кирилла и замерла.

На столе, рядом с охладевает чашкой кофе, завибрировал смартфон Семена Игнатьевича. Всплыло уведомление: «Тик-ток @shadow_watcher: Вам может быть интересно это видео. Прямой эфир. СМОТРИТЕ НА МИР НАСТОЯЩИМ ВЗГЛЯДОМ».

Кирилл, не отрывая глаз от своего нового отражения в темном экране монитора, медленно протянул руку и нажал «воспроизвести».

ГЛАВА ВТОРАЯ: ПРЯМОЙ ЭФИР ИЗ ПУСТОТЫ

Экран смартфона взорвался мельтешением пикселей, а затем стабилизировался. Качество было отвратительным, будто съемка велась на древнюю камеру наблюдения сквозь слой мутного желе. Но сюжет был ясен: та же офисная комната, тот же ракурс – с потолка, из угла. На видео он, Кирилл, стоял, наклонившись над столом, а Семен Игнатьевич смотрел куда-то мимо него.

Все было тихо, кроме шипения помех. Кирилл смотрел на запись своих собственных, спокойных и решительных, движений. Это выглядело как немое кино про идеального убийцу.

Потом на видео он резко обернулся к стене. И здесь изображение изменилось. Помехи сгустились, приняв форму. На стене четко проступила та самая искаженная тень – вытянутая, много суставчатая, с вытянутой головой-отростком. Она дернулась, и на записи раздался тот самый, леденящий хруст. Семен Игнатьевич рухнул.

Но на этом видео не закончилось. Его цифровое «я» на записи медленно повернулось к камере. И улыбнулось. Улыбкой, которой в реальности не было. Широкая, неестественная гримаса, доходящая почти до ушей. Затем изображение замерло на этом кадре, а внизу поплыл текст, набранный дрожащим шрифтом: «ОН СМОТРИТ. ОН ЗДЕСЬ. ПРИВЕТСТВИЕ ПРОЙДЕНО. ЖДеМ ОСТАЛЬНЫХ».

Трансляция оборвалась. Смартфон Семена Игнатьевича погас.

Кирилл отшатнулся, наконец почувствовав нечто кроме ледяного спокойствия. Это был не страх. Это было омерзение. Глубокое, физиологическое отвращение к самому себе, к тому, что теперь жило в его тихой голове и двигало его тенью.

Он услышал шаги в коридоре. Быстрые, четкие. Администратор, охранник… кто угодно. Мысль о том, что его сейчас увидят рядом с телом, не вызвала паники. Вызвала серию молниеносных расчетов. Камеры. Свидетели. Его недавняя процедура. «Побочный эффект», «временное помутнение» – его адвокат вытащит. Общество уже привыкло к странностям «просветленных». Но эта запись… Этого объяснить было нельзя.

Он взял смартфон босса, сунул в карман. Его собственный телефон завибрировал. Неизвестный номер. Он поднес его к уху.

«Не вешай трубку». Женский голос. Низкий, с хрипотцой, будто говорящая не спала несколько суток. Это была та самая девушка из метро.

«Ты видел трансляцию. Ты теперь в теме». В ее голосе не было ни сочувствия, ни угрозы. Констатация.

«Что… что это было?» – его собственный голос прозвучал чужим, ровным, как будто он спрашивал про погоду.

«Твой пассажир. Ты сделал ему любезность, вырезал замок. Теперь он дома. Частично. Добро пожаловать в клуб «Теней», Кирилл». Она знала его имя.

«Клуб? Я только что…» Он не мог выговорить «убил».

«Ты был инструментом. Рукопожатием. Они знакомятся с миром через нас. Первый контакт всегда… интимный». Она сделала паузу, и на фоне послышался какой-то звук – будто царапание по металлу. «Если не хочешь, чтобы твоим телом провели полный тур по всем друзьям и родственникам, слушай. Сейчас выйдешь из кабинета. Поверни налево, в коридор к пожарному выходу. Там нет камер после ремонта. Иди вниз до минус второго уровня парковки. Серая фургон «ГАЗель», без номеров. Будет ждать три минуты».

«Почему я должен тебе доверять?»

«Потому что я тоже с пассажиром. Но мой… более старый. Он научился договариваться. А твой еще просто радуется новым ощущениям. Поторопись. Охотники уже скачивают твой стрим».

Она положила трубку. В тот же миг в голове Кирилла что-то щелкнуло. Тишина в мыслях сменилась не голосом, а образом. Четкой, неоспоримой картинкой: его собственная рука, сжимающая горло его матери на кухне его же квартиры. Картинка пришла с волной такого чистого, сладкого любопытства, что его вырвало прямо на дорогой персидский ковер.

Это не было угрозой. Это было предложением. Интересным сценарием.

Кирилл вытер рот рукавом, глубоко вдохнул. Спокойствие, дарованное «Афобозом», теперь казалось ледяной ловушкой. Он не мог испугаться за мать. Но он мог рассчитать вероятность. Мог оценить ущерб. И понял, что вариант с серой «ГАЗелью» имеет более высокий коэффициент выживаемости.

Он вышел из кабинета, уверенно кивнув что-то шедшей навстречу секретарше. Повернул налево. Шаг за шагом, спускаясь по заброшенной лестнице, он думал не о бегстве, а о терминах. Пассажир. Тень. Охотники. Прямой эфир.

На минус втором уровне пахло бензином и сыростью. Серая, побитая жизнью «ГАЗель» стояла под трещащей лампой дневного света. Задние двери были приоткрыты. Из темноты салона на него смотрели три пары глаз. Блестящих, слишком внимательных.

«Садись, новенький, – сказал тот же хриплый голос из темноты. – Поехали разбираться в трендах. В тренде сейчас – конец света. А мы его инфлюенсеры».

Двери захлопнулись. Фургон рванул с места, погрузив Кирилла в абсолютную, живую тьму.

ИНФЛЮЕНСЕРЫ КОНЦА СВЕТА

Двигатель фургона выл, заглушая все остальные звуки. Только когда глаза Кирилла привыкли к темноте, он разглядел своих попутчиков. Их было трое.

За рулем – здоровенный детина в рваной куртке айтишника, с пустыми глазами, смотрящими сквозь лобовое стекло. Он водил машину с неестественной, роботизированной плавностью. Его звали Лекс, как представилась девушка. «Его пассажир любит скорость. И столкновения. Пока что мы договорились на первое».

Девушка, говорившая с ним по телефону, сидела напротив. Ее звали Мая. В свете проезжающих фонарей ее лицо казалось высеченным из мрамора – резкое, красивое, со следами глубокой усталости под глазами. Но ее взгляд… он был гиперфокусным. Она смотрела на Кирилла, на Лекса, на стены фургона, будто видя все одновременно, в разных слоях. Ее «пассажир», как она сказала, был «старый». Кирилл не хотел знать, что это значит.

Третий сидел в углу, сгорбившись. Подросток, лет семнадцати, в наушниках, хотя никакой музыки не было слышно. Он непрерывно что-то набирал на своем смартфоне, экран которого был залеплен черной изолентой, оставлен лишь крошечный просвет. Его звали Тимофей, но все звали его Тим. Он не отрывал взгляд от экрана.

«Приветственное видео залилось на все основные площадки, – монотонно, как диктор, произнес Тим. – Пятьсот тысяч просмотров за семь минут. Хештег «ТеньСмотри» в трендах. В комментариях идет активный срач. Половина думает, это вирусный промо-кэмп на «Афобоз». Другая половина… видит Теней на своих записях».

«Охотники?» – спросила Майя, не глядя на него.

«Уже реагируют. На их форумах всплыл наш IP-слепок с трансляции. Но это фейк, я его подсунул. Ведут на сервер мэрии. Веселуха будет через час». На его губах дрогнуло подобие улыбки.

Кирилл слушал, и его новый, холодный ум анализировал. Это была не банда психов. Это была ячейка. Организованная. Со своими ролями.

«Кто такие Охотники?» – спросил он.

««Санитары», – выдохнула Мая, закуривая электронную сигарету. Голубой дымок повис в воздухе странными, геометрически правильными спиралями. – «Служба психофизиологической адаптации». Легальные головорезы, нанятые корпорацией «Афобоз». Их работа – находить такие вот «сбои» в системе, как мы. И мягко устранять. Вместе с носителями. Прежде чем общество догадается, что операция по удалению страха открыла дверь не к силе, а к…».

«К соседям», – закончил за рулем Лекс. Его голос был низким, глухим, будто доносился из колодца. – «Они не злые. Они просто… другие. Им интересно. Как младенцу, который тянет кота за хвост. Только их «кот» – это наша реальность».

«А ваш… пассажир?» – Кирилл кивнул в сторону Маи. – «Он договорился? О чем?»

Мая медленно выдохнула дым. «О времени. Он хочет наблюдать дольше. А для этого ему нужен живой, функционирующий хозяин. Я – его глаза. Он дает мне кое-какие perks. Видеть чуть больше, чем остальные. Например, я вижу твоего». Она пристально посмотрела на пространство за его спиной. «Твой – молодой, голодный. Хочет творить. Он художник, а ты – его кисть. И холст – все, что тебе дорого».

Внутри Кирилла, в той самой пустоте, где раньше жил страх, что-то потянулось. Словно огромный, невидимый червь повернулся во сне. Идея «творчества» вызвала волну одобрения – теплой, липкой волной, прошедшей по его нервам.

«Как от этого избавиться?» – его голос почти не дрогнул.

«Никак, – сказал Лекс. – Дверь открыта. Можно только научиться… направлять внимание пассажира. Давать ему игрушки. Безопасные для окружающих».

«Мы – группа взаимопомощи для одержимых, – усмехнулась Мая беззвучно. – И арьергард. Потому что то, что случилось с твоим боссом – это цветочки. Есть Тени, которые не хотят просто смотреть. Они хотят remodel. Перестройку. И у них уже есть свои… люди».

Фургон резко затормозил. Лекс выключил двигатель. Наступила тишина, нарушаемая только мерным тиканьем остывающего мотора.

«Мы приехали, – сказал Тим, наконец отрывая взгляд от телефона. Его лицо в полумраке казалось совсем детским. – Наша студия. Здесь можно на пару часов отключиться от большого брата. И от большого Другого».

Мая открыла задние двери. Они были в каком-то заброшенном промышленном ангаре на окраине. Внутри пахло ржавчиной, пылью и… ладаном? В центре, среди груд хлама, стояли три кресла, мониторы, серверные стойки с мигающими лампочками. И было нарисовано что-то на бетонном полу. Большой, сложный круг, испещренный геометрическими фигурами и символами, отдаленно напоминающими QR-коды.

«Что это?» – спросил Кирилл.

«Наш стартап, – сказала Мая, шагая внутрь круга. Ее тень от фонаря Лекса легла на рисунок и… на мгновение совпала с ним, линия в линию. – «Мы не можем закрыть дверь. Но мы можем попытаться написать правила для тех, кто уже внутри. Создать свой алгоритм. Свой тренд».

Она повернулась к нему. В ее глазах горела не надежда. Лишь холодная, безупречная ясность.

«Твой пассажир силен. Он только что заявил о себе на весь рунет. Такие нам нужны. Ты будешь нашим новым лицом. Лицом апокалипсиса, который можно зафолловить, лайкнуть и репостнуть. Или ты выберешь сторону Охотников, и они сотрут тебя, как баг. Или сторону других Теней, которые превратят твою маму в произведение современного искусства. Выбирай, Кирилл. Прямо сейчас».

И в тишине ангара, под пристальным взглядом троих таких же потерянных, под одобрительным «вниманием» той сущности, что дремала в его оболочке, Кирилл понял, что страх ему сейчас бы очень пригодился. Хотя бы чтобы выбрать, что страшнее.

Он сделал шаг вперед. В круг.

«Что я должен делать?»

Тим протянул ему смартфон с затемненным экраном. «Для начала… поставь лайк под нашим манифестом. А потом мы запишем ответочку тем, кто тебя ищет. Пилотный выпуск нашего подкаста. «Без страха и упрека». В эфире сегодня – ты и тишина в твоей голове. Готов?»

Кирилл взял телефон. Его пальцы были сухими и теплыми. Сердце билось ровно шестьдесят ударов в минуту. Внутри что-то зевнуло и потянулось, с нетерпением ожидая нового творческого процесса.

«Готов», – сказал он. И это был самый честный ответ в его жизни

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: ЗАКАЗ С ДОСТАВКОЙ В ПУСТОТУ

Ангар стал на время убежищем, цифровым монастырем для тех, у кого в голове поселился чужой постоялец. Кирилл научился различать «состояния» своего пассажира. Было состояние равнодушного наблюдения – тогда мир казался просто слишком четким, а мысли текли с холодной ясностью. Было состояние скуки – и тогда в пустоте внутри начиналось неприятное, тягучее щемление, как у наркомана, требующего дозы. И было состояние интереса. В такие моменты его собственная тень начинала жить своей жизнью, а в поле зрения всплывали… артефакты.

Он видел их краем глаза: трещины в воздухе, похожие на сколотое стекло; тени от несуществующих предметов; на стенах проступали на секунду чужие, неевклидовы геометрии, будто кто-то поверх реальности пробовал карандаш. Мая называла это «просочившейся подложкой». «Наша реальность – старый гипсокартон, а они начали по нему ходить. Скоро пробьют дырку в соседнюю комнату. Или выключат свет».

Тим дни напролет мониторил сеть. Охотники действительно пошли по ложному следу, но ненадолго. На датчиках, которые он расставил в сетях «Афобоза», замигали красные флажки. Их искали. По лицу, по походке, по цифровому отпечатку.

«Кончается время, – констатировал Тим, хрустя чипсами. – У них ИИ для распознавания паттернов поведения «сбойных». Он учится на каждом нашем движении. Через сорок восемь часов он нас вычислит. Надо менять локацию. И шаблоны».

«Знаю место, – неожиданно сказал Лекс. Его басовитый голос прозвучал из темноты, где он сидел, созерцая разобранный двигатель от какой-то древней техники. Его пассажир, похоже, любил механику. – Деревня. Глушь. Воронежская область. Там есть… точка. Тихая. С историей».

Все посмотрели на него.

«Какая история?» – спросила Мая, прищурившись. Она видела что-то вокруг Лекса, чего не видели другие. Какую-то ауру тяжелой, инертной стабильности.

«Там раньше была лаборатория. Еще советская. Изучали сон. И то, что приходит во сне. Потом ее закрыли, здание отдали под склад. А потом… под пункт выдачи Ozon. Сейчас там просто дом. Улица Мира, сорок три. Пункт выдачи на дому у бабы Глаши. Я иногда ей запчасти возил».

В тишине ангара это прозвучало как высшая точка абсурда. Лаборатория снов, ставшая точкой выдачи товаров из цифрового рая. Идеальное укрытие.

«Почему там безопасно?» – спросил Кирилл.

«Потому что там уже много лет сильный… фон, – с трудом подбирая слова, сказал Лекс. – Как радиация, но другая. От тех старых экспериментов. И от тысяч коробок, которые там лежат. Каждая коробка – чье-то желание, ожидание. Это создает шум. Маскировочный шум. Для их датчиков, для ИИ охотников… мы там сольемся с фоном. Станем еще одной коробкой, которую ждут».

План был безумным. А значит, единственно возможным. Собрались за час. Оборудование, ноутбуки, ритуальный мусор (как называл Тим свои сервера) – все погрузили в фургон. Мая стерла с пола круг, оставив лишь бледный след мела.

«На новом месте нарисуем заново. Побольше», – сказала она, и в ее глазах вспыхнул азарт. Ее пассажир, древний и договора способный, одобрял путешествие. Новые места – новые данные.

Они выехали на рассвете, когда город спал беспокойным, лишенным страха сном. Кирилл смотрел в щель в кузове на уходящие башни Москвы. Он думал о матери. Отправил ей сообщение: «Уехал в долгий тимбилдинг. Не жди. Не волнуйся». Последнее было жестокой шуткой. Она, не прошедшая «Афобоз», еще могла волноваться. А он – нет. Только рассчитывать риски.

Поездка была сюрреалистичной. Лекс вел фургон с пугающей точностью, обгоняя фуры, его глаза не отрывались от дороги. Тим непрерывно стучал по клавиатуре, создавая им цифровых двойников, рассылая ложные цепочки запросов на билеты и брони отелей по всей стране. Мая молча смотрела в окно, и иногда ее губы шептали что-то беззвучно – она вела диалог с тем, что в ней сидело.

А Кирилл… он чувствовал, как его собственный «пассажир» просыпается. Дорога, движение, смена картинок за окном – это было интересно. В его голове, лишенной внутреннего диалога, теперь звучали не слова, а импульсы. Вспышки цвета, связанные с объектами. Грузовик – темно-красный, тревожный. Поле – зелено-серое, скучное. Лес – глубокий синий, полный скрытых узоров.

Он начал понимать язык сущности. Она воспринимала мир не как предметы, а как состояния, потенциалы, геометрические проблемы. Человек был «узлом с биением». Страх был «замком». Смерть – «перезагрузкой узла». То, что он сделал с боссом, было для нее «исправлением геометрического диссонанса».

Его тошнило от этого знания. Но рвать было нечем.

Через несколько часов Тим взволнованно пискнул.

«ё-моё… Ребята, смотрите. Наш хештег. Его подхватили».

Он передал планшет. На экране – лента социальной сети. Хэштег Тень Смотри полыхал. Но не обсуждением их видео. Люди, обычные люди, начали выкладывать свои фото и видео. На них – странные тени, несовпадения, блики. Большинство, конечно, были фейками или парейдолией. Но некоторые… некоторые были настоящими. На одном фото, сделанном в торговом центре, у всех людей на кадре были одинаковые, слишком длинные тени, сходящиеся в одну точку за кадром. На другом, с подъезда обычной хрущевки, в окне было отражение комнаты, которой там не могло быть – с изогнутыми стенами и чем-то, напоминающим папоротник из черного стекла.

«Они просыпаются, – тихо сказала Мая. – Не только в нас. Они начинают просачиваться в саму реальность. Фон растет. Наш стрим был не криком, а… настройкой антенны».

Фургон тряхнуло на колдобине. Они съехали с трассы на местную дорогу. Поля. Села с покосившимися заборами. Иной мир.

«Скоро, – сказал Лекс. – Село Фоменково. Готовьтесь. Место… особенное».

Кирилл почувствовал, как сущность внутри него насторожилась. Состояние интереса сменилось на что-то новое. На узнавание.

ПУНКТ ВЫДАЧИ НА КРАЮ СНА

Село Фоменковово встретило их полудремой под холодным осенним солнцем. Деревянные дома, некоторые брошенные, некоторые обитаемые, с пластиковыми окнами и спутниковыми тарелками. Куры на дороге. Запах печного дыма и прелой листвы. И тишина – не городская, а густая, вязкая, будто само пространство здесь спало.

Фургон, пробираясь по грязной улице Мира, казался инопланетным кораблем. Лекс безошибочно подрулил к дому номер сорок три. Дом был как дом: синий, облупившийся, с резными наличниками. Но на заборе висела криво прибитая табличка: «ПВЗ OZON. Выдача с 10:00 до 19:00. Обед 14-15». И нарисована улыбающаяся коробка.

Из дома вышла женщина. Лет шестидесяти, в пуховом платке и фартуке поверх теплой кофты. Лицо – морщинистое, как печеное яблоко, глаза маленькие, хитрые.

«Лександра! – крикнула она, увидев Лекса. – Опять запчасти мне привез? А то мой принтер опять…»

«Нет, баба Глаша, – Лекс вылез из кабины, его массивная фигура казалась еще больше на фоне избушки. – Привез постояльцев. На недельку. Договоренность наша в силе?»

Баба Глаша обвела взглядом вылезающих из фургона Маю, Тима и Кирилла. Ее взгляд не был испуганным и удивленным. Он был оценочным. Как будто она разглядывала не людей, а товар на своей веранде.

«В силе, в силе, – закивала она. – Комната в сарае свободна. Только тише вы там. И не шуруйте, где не надо. У меня товар клиентский».

Она показала на пристройку – длинный низкий сарай из кирпича, явно советской постройки, с одной маленькой дверью и забитыми досками окнами. Раньше там могла быть та самая лаборатория.

Занесли вещи. Внутри сарая пахло пылью, старым деревом и… чем-то еще. Сладковатым, химическим, будто застоявшийся эфир. Комната была пуста, если не считать старых стеллажей вдоль стен, забитых картонными коробками Ozon с наклеенными на них этикетками. Это и был пункт выдачи. В глубине, за занавеской из полиэтилена, виднелась их «комната» – матрасы на полу, стол, пара стульев, удлинитель.

«Красота, – хмыкнул Тим, подключая ноутбук к розетке. – Лайфхак: как превратить апокалипсис в коворкинг».

Но Кирилл не слушал. Он стоял посреди комнаты и чувствовал. Его пассажир был на пике активности. Тот самый фон, о котором говорил Лекс, был здесь не абстракцией. Он был физическим. Воздух казался гуще. Свет от единственной лампочки на потолке ложился не прямыми лучами, а изгибался, как будто проходя через невидимую линзу. Тени от коробок были не черными, а темно-фиолетовыми, и они чуть дрожали, как струны.

А еще тут были сны.

Он закрыл глаза, и не глядя знал: вот эта коробка с наклейкой «Детский конструктор» пахнет ожиданием и нетерпением маленького мальчика из райцентра. Вот эта – «Крем ночной» – пахнет разочарованием и надеждой тридцатилетней женщины. Каждая коробка была капсулой с человеческой эмоцией. И весь этот коктейль из желаний, разочарований, радостей висел в воздухе густым сиропом. Идеальная маскировка. Их собственные «пассажиры» растворялись в этом шуме, как капли в море.

«Здесь… здесь проводили эксперименты, – сказала Мая, прикоснувшись к стене. Ее пальцы скользили по шероховатому бетону, будто читая невидимый текст. – Не просто над сном. Над границей. Они пытались вызвать осознанные сновидения у группы испытуемых… коллективно. И у них получилось. Они открыли окно. И забыли его закрыть. Оно тут все еще приоткрыто».

В этот момент дверь сарая скрипнула. Вошла баба Глаша с подносом, на котором дымились кружки с чаем и лежали куски черного хлеба.

«Обживайтесь, – сказала она, ставя поднос на стол. И вдруг ее взгляд упала на Кирилла. Не на лицо, а на стену за ним. На его тень. Она прищурилась. – Ой, у тебя, милок, тень-то какая… беспокойная. Прямо как у того ученого, что тут раньше жил. Последнего. Он тоже все на стену смотрел. Говорил, там лучше картинка».

Она ушла, оставив их в гробовой тишине. Кирилл обернулся. Его тень на стене из коробок действительно вела себя странно – она не повторяла его позу, а будто прислушивалась, вытянувшись к тем самым коробкам.

Тим между тем уже развернул свою «студию».

«Ребята, пока вы тут мистикой дышите, я нашел кое-что поинтереснее. База данных «Афобоза». Не главная, конечно, но периферийная. Лог-файлы одной клиники в Воронеже. И там… интересная статистика. В радиусе ста километров от наших координатов – всплеск процедур «Афобоз» за последние три месяца. В три раза выше среднего. И еще интереснее – процент «побочных эффектов» здесь – семьдесят два процента. При среднем по стране в пять».

Он вывел график на экран. Пик был ошеломляющим.

«Люди здесь массово идут удалять страх. И массово начинают видеть… Теней», – прошептал Кирилл.

«Не «видеть», – поправила Мая. Ее лицо было бледным. – Их зовут. Фон от этой дыры, от этого открытого окна… он действует как маяк. И как усилитель. Те, кто прошел процедуру рядом с эпицентром, становятся не слепыми проводниками, как мы, а… антеннами. С чистым приемом».

Она подошла к одной из коробок, потрогала ее. «Баба Глаша сказала «ученый». Последний. Думаю, он не уехал. Он просто перестал выходить. И его «пассажир»… он, наверное, самый старый здесь. И самый голодный».

Внезапно свет в сарае мигнул и погас. Наступила тьма, нарушаемая лишь свечением экранов ноутбуков. И в этой тьме коробки на стеллажах зашелестели. Не физически. Шелестели тени от них. Они начали сползать со стен, тянуться друг к другу, сливаться в одну большую, бесформенную тень, которая заполнила половину комнаты. Из нее доносился звук. Как будто миллион шепотов, слившихся в один глухой, нарастающий голос.

Это был голос села Фоменково. Голос всех, кто заказал тут свою маленькую надежду в картонной коробке. И голос того, кто питался этими надеждами все эти годы.

На пороге, в свете от фонаря на улице, снова возникла фигура бабы Глаши. Она стояла, сложив руки на животе, и смотрела на них без всякого удивления.

«Ну вот, – сказала она просто. – Проснулся хозяин. Теперь будет раздача заказов. А вы у него в списке – первыми».

РАСПАКОВКА

Тьма в сарае была не просто отсутствием света. Она была веществом. Густой, тягучей, словно черный мед. Кирилл не мог пошевелиться. Никто из них не мог. Они застыли, как мухи в янтаре, наблюдая, как огромная тень – слияние тысяч маленьких теней от коробок – пульсирует и растет, заполняя пространство до самого потолка.

Звук был самым ужасным. Этот гулкий, полифонический шепот. Он складывался в слова, но слова были на неизвестном языке, полном щелчков, скрежета и шипения. Или это был язык желаний, вывернутый наизнанку? Язык надежды, превращенной в требование?

Баба Глаша на пороге не двигалась. Ее лицо в отблеске уличного фонаря было невозмутимым, почти благостным.

«Не бойтесь, он не злой, – сказала она, как будто успокаивала непослушных котят. – Просто одинокий. Скучает. Раньше с ним ученые разговаривали, а потом уехали. А я… я ему новости читаю да списки заказов. Он любит слушать. Любит, когда что-то хотят. Это ему… питание».

«Что… что он хочет?» – с трудом выдавил из себя Кирилл. Его собственный пассажир внутри будто притих, съежился, ощущая присутствие чего-то неизмеримо большего, древнего и укорененного в этом месте.

«Хочет гостей, – ответила баба Глаша. – Настоящих. Не таких, как вы – с подселенцами. А тех, кто еще не открылся. Кого можно открыть. Он тут много таких чувствует. По всему селу, по району. Люди идут на вашу операцию, а потом… потом они становятся красивыми. Прозрачными. Как фонарики».

Она говорила о «просветленных», прошедших «Афобоз». Они были «фонариками» в ночи для этой сущности. Мишенями.

Тень в центре комнаты сгустилась, приняв более четкую форму. Что-то отдаленно человекообразное, но с искаженными пропорциями: слишком длинные руки, слишком большая голова без лица, только впадина, где должны быть глаза. И из этой впадины на них смотрело все сразу – отражение каждой коробки, каждого невысказанного желания, каждой тайной мысли, что они принесли сюда.

«Мы не враги, – сказала Мая. Голос ее дрожал, но она заставила себя говорить четко. Ее собственный древний пассажир внутри, казалось, вступил в осторожный диалог. – Мы такие же, как ты. Заблудившиеся».

Тень наклонила «голову». Шепот стих на секунду, сменившись тишиной, от которой заложило уши. Потом из темноты протянулся «отросток» – щупальце из чистой тьмы. Оно медленно поплыло к Мае, не касаясь ее, а лишь водило вокруг, будто сканируя.

«Он говорит, ты… старая. Но маленькая. Твой гость – путник. А его гости – домоседы». Баба Глаша выполняла роль переводчика с невозмутимым видом деревенской ведуньи.

Щупальце переместилось к Тиму. Тот зажмурился, но продолжал судорожно стучать пальцами по ноутбуку, который он держал на коленях. Экран светился в темноте, отражаясь в его очках.

«А этот… шумный. Мешает эфиру», – передала баба Глаша.

Щупальце отвернулось от Тима с явным отвращением, как от протухшей еды. Оно поплыло к Лексу. Остановилось. Зависло. Лекс сидел неподвижно, его глаза были закрыты. Его пассажир – любитель скорости и железа – тоже замер, но в его ауре чувствовалась не покорность, а готовность к резкому, разрушительному действию. Как у загнанного в угол зверя.

«Сильный. Тяжелый. Но скучный», – был вердикт.

Наконец, щупальце добралось до Кирилла. Оно обвило его, не касаясь кожи, но Кирилл почувствовал леденящий холод и давление. Внутри него его собственный, молодой и голодный пассажир встрепенулся. Не со страхом, а с диким, немым восторгом. Он узнал родню. Нечто большее, мощное, укорененное.

«А этот… – голос бабы Глаши наконец дрогнул, в нем прозвучало удивление. – …новенький. Но уже с меткой. Он уже творил. По воле своего. Интересный».

Тень в центре замерла. Потом медленно, будто нехотя, отросток-щупальце отползло от Кирилла. Вся масса тьмы начала сжиматься, уплотняться, терять форму. Гулкий шепот стих, сменившись тихим, похожим на плач ребенка звуком.

Свет лампочки мигнул и загорелся снова, болезненно яркий после кромешной тьмы.

Тени на стенах снова были просто тенями. Коробки стояли смирно.

Баба Глаша вздохнула, будто сняв с плеч тяжелую ношу.

«Ну вот и познакомились. Хозяин принял вас. Говорит, можете остаться. Особенно ты, – она кивнула на Кирилла. – Ты ему интересен. Твой гость – дитя. Ему можно показать… игры».

«Какие игры?» – спросил Кирилл, все еще не в силах пошевелить онемевшими членами.

«Игры с реальностью, милок. Он тут мастер. Может коробку сделать большой, как дом. А дом – маленьким, как коробку. Может тропинку в лесу завернуть в бублик, так что будешь ходить по кругу, пока не сойдешь с ума. Он скучал. А вы… вы свежие. С идеями».

Майя первая пришла в себя. Она резко встала, пошатнувшись.

«Мы не для игр сюда приехали. Нас ищут. Охотники. И если они найдут это место…»

«Охотники? – Баба Глаша фыркнула. – А, эти, в костюмах. Они сюда сунулись, да. Месяц назад. Два человека. Приехали на черной машине, спрашивали, не видели ли странных. Я сказала, что все тут странные. Они походили, походили… и уехали. Вернее, пытались уехать. До сих пор, поди, едут. По нашей окружной дороге. Она у нас теперь… с особенностями. Восьмеркой».

Она сказала это с простодушной жестокостью деревенской жительницы, защищающей свое подворье.

Тим выдохнул, глядя на свои экраны.

«Она не шутит. Мои сканеры показывают… полный хаос в геолокационных сервисах на территории в десять километров вокруг. Спутники тут, похоже, видят совсем другую картинку. Мы в берлоге у медведя, ребята. Который умеет гнуть пространство».

Кирилл посмотрел на стеллажи с коробками. Теперь они казались ему не складом товаров, а клетками в огромном зоопарке. В каждой клетке – чье-то маленькое, глупое, человеческое желание. И над всем этим – старый, могущественный сторож, которому наконец-то принесли новых, интересных зверей.

Его собственный «пассажир» внутри ликовал. Ему тут нравилось. Очень.

«Значит, мы в ловушке, – тихо сказал Кирилл. – Но не у Охотников. У того, кто пострашнее».

«Не ловушка, милок, – поправила баба Глаша, поворачиваясь к выходу. – Просто теперь вы – товар, которого ждут. Распакуетесь – тогда и поговорим о выходе. А пока… отдыхайте. Хозяин уже придумывает для вас первый квест. Будет весело».

Она ушла, хлопнув дверью.

В сарае воцарилась тишина, нарушаемая лишь гудением ноутбуков. Четверо одержимых смотрели друг на друга. Они бежали от одних хищников, чтобы добровольно залезть в пасть к другому, куда более причудливому.

«Что будем делать?» – спросил Тим, и в его голосе впервые за все время прозвучала настоящая, детская растерянность.

Лекс открыл глаза. В них отражалась та же стальная решимость, что и у его механического пассажира.

«Играть, – глухо сказал он. – Пока не поймем правила. А потом – сломать игру».

Майя кивнула, подходя к стене, где тени лежали ровно. Она прикоснулась к бетону.

«Он слушает. Все время слушает. Нам нужен план, который мы не поговорим. Даже в мыслях».

Она посмотрела на Кирилла. На его тень, которая уже снова начинала потихоньку жить своей жизнью, тянуться к ближайшей коробке с наклейкой «Игрушка-антистресс».

«Ты – ключ. Твой пассажир ему нравится. Тебе придется… играть первым».

Кирилл посмотрел на свою тень. Он не чувствовал страха. Только холодное, безжалостное любопытство – наполовину его, наполовину того, кто смотрел на мир его глазами.

«Хорошо, – сказал он. – Начнем распаковываться».

Где-то в глубине сарая, в самом темном углу, за горой коробок, что-то тихо и довольно хихикнуло.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ: ПЕРВАЯ ИГРА – «ТИШИНА»

Первую ночь в сарае они не спали. Воздух, насыщенный снами и чужими желаниями, не давал покоя. Он был плотным, как желе, и каждый вдох приносил не запах, а обрывки чужих жизней: детский восторг от новой игрушки, горькое разочарование от не подошедшего платья, тоскливое ожидание одинокой пенсионерки. Тим назвал это «эмоциональным смогом». Лекс молча сидел в углу, собирая и разбирая старенький паяльник – его пассажир требовал рутинных, механических действий для успокоения. Мая с закрытыми глазами водила пальцами по бетонному полу, будто читая карту невидимых течений.

Кирилл же чувствовал иначе. Его молодой, голодный пассажир наслаждался этим бульоном. Для него каждый всплеск чужой эмоции был вспышкой цвета, звука, вкуса. Страх был острым, как перец. Радость – сладким и липким. Тоска – соленой и тягучей. Он учился различать оттенки. И учился понимать желание старой сущности, Хозяина этого места. Оно было простым и монументальным, как голод скалы. Ему не нужны были вещи или даже люди. Ему нужно было внимание. Чистое, незамутненное, человеческое внимание. Страх был для него самой яркой его формой, но и любая сильная эмоция служила пищей. Коробки с желаниями были для него как консервные банки – запас на черный день. А живые люди, особенно «просветленные», стали для него окнами в мир, через которые он мог не только смотреть, но и… влиять.

Утром баба Глаша принесла им завтрак – картошку в мундире и соленые огурцы. Поставила на стол и, не глядя ни на кого, сказала:

«Хозяин сегодня добрый. Решил с вами поделиться. Придумал игру. Называется «Тишина».

«Какие правила?» – спросила Майя, даже не притронувшись к еде.

«Просто. С сегодняшнего утра и до заката в селе Фоменково не прозвучит ни один человеческий голос. Ни слова, ни шепота, ни крика. Ни от кого. Если прозвучит… хозяин расстроится. А когда он расстраивается, тут… меняется погода. Внутри домов».

«Что значит «меняется погода внутри домов»?» – тихо спросил Кирилл.

Баба Глаша только покачала головой, на ее лице мелькнуло что-то вроде жалости.

«Увидите. Но лучше не надо. Игра началась. Удачи».

Она ушла, закрыв дверь. Снаружи тут же раздался резкий, пронзительный крик петуха. И тут же – обрываются на полуслове звук, будто кто-то накрыл птицу стеклянным колпаком. Наступила тишина. Не естественная сельская, а гнетущая, абсолютная. Не было слышно ни лая собак, ни мычания коров, ни даже ветра. Будто весь мир за пределами сарая выключили.

Тим первым рванулся к своему ноутбуку. Он подключился к своей сети датчиков, которые расставил по периметру села накануне. На экране вспыхнули графики. Акустические датчики показывали ноль. Сейсмические – слабую, постоянную вибрацию, будто земля тихо гудела. Термальные камеры показывали обычную картину, кроме одного: в центре села, у старого колодца, температура была стабильно на десять градусов ниже, чем вокруг. И это пятно холода медленно пульсировало.

«Он не шутит, – прошептал Тим, и тут же широко открыл глаза, вспомнив про правило. Зажал рот ладонью.

Мая показала жестом – пиши. Тим схватил планшет и начал строчить.

«Он создал поле подавления звука. Но не физическое. Я проверяю нейросеть анализа аномалий – она показывает искажение в самом восприятии. Звук есть, но наш мозг его не обрабатывает. Это уровень воздействия на нейрофизиологию».

Лекс встал, подошел к единственному маленькому заколоченному окну, отодвинул щепку. Кирилл присоединился к нему.

На улице было пусто. Ни души. Но на крыльце соседнего дома сидел старик. Он не двигался, просто сидел и смотрел перед собой. Его рот был открыт, будто в немом крике, но никакого звука не доносилось. Из носа у него текла струйка крови. Не обильно, а будто лопнул капилляр от напряжения.

«Он пытался закричать, – мысленно понял Кирилл. – И Хозяин… заглушил не звук, а сам акт крика внутри него. На физическом уровне».

Это было страшнее любой грубой силы. Это была точечная, хирургическая правка реальности. Не «я закрою тебе рот», а «я сделаю так, что твой крик никогда не родится».

Мая подошла к ним, посмотрела на старика. Она написала на планшете крупно: «ЭТО ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. ДЛЯ НАС. ЕСЛИ МЫ СКАЖЕМ СЛОВО – БУДЕТ ХУЖЕ. ОН ИГРАЕТ НА ГРАНИЦЕ ВОСПРИЯТИЯ. НАША ЗАДАЧА – НЕ ДАТЬ ЕМУ ПЕРЕЙТИ ГРАНЬ».

Кирилл кивнул. Его пассажир внутри был возбужден, но также и осторожен. Он чувствовал мощь старшего собрата. Это была демонстрация силы. И приглашение к более сложной игре.

День тянулся мучительно медленно. Тишина давила не на уши, а на самое сознание. Мозг, лишенный привычного фонового шума, начинал генерировать свои собственные звуки: звон в ушах, навязчивые обрывки мелодий, голоса, которых не было. Особенно тяжело было Тиму – его жизнь была в постоянном информационном шуме. Он начал нервно дергаться, постукивать пальцами по столу, грызть губы. Лекс, наоборот, впал в состояние почти транса, его движения стали еще более экономными и точными. Мая медитировала, ее лицо было каменной маской, но под закрытыми веками глаза быстро бегали – она вела внутренний диалог со своим древним пассажиром, ища лазейки в правилах игры.

Кирилл же обнаружил, что его собственный «гость» начал адаптироваться. В тишине другие чувства обострились до болезненности. Он начал видеть звук. Вернее, его последствия. Движение воздуха от падающей пылинки оставляло в его восприятии серебристый след. Вибрация от шагов Лекса по полу отзывалась рябью на стенах, как на воде. Он видел мир как сложную симфонию не звучащих волн. И видел кое-что еще. Из каждого дома в селе, из каждой щели, тянулись тонкие, почти невидимые нити. Они все сходились в одну точку – в тот самый холодный колодец в центре села. Нити пульсировали, передавая что-то. Не звук. Намерение. Подавленную волю к крику, к молитве, к простому разговору. Хозяин всасывал эту энергию молчаливого отчаяния, как губка.

«Он питается их тишиной, – осенило Кирилла. – Не просто играет. Он кормится».

Он схватил планшет, начал писать, чтобы поделиться догадкой. Но в этот момент Тим, доведенный внутренним напряжением до предела, не выдержал. Он резко встал, стул с грохотом упал на пол. Звук удара дерева о бетон прозвучал оглушительно громко в общей тишине. Тим, широко раскрыв глаза от ужаса, прошептал единственное слово, сорвавшееся с губ против его воли:

«ТВОЮ МАТЬ…»

Это было не громко. Это был сдавленный выдох. Но его было достаточно.

Все замерло. Даже пыль в луче света от окна повисла в воздухе неподвижно. Потом из глубины сарая, из-под самой земли, донесся низкий, скулящий звук. Не звук – ощущение. Будто гигантский механизм где-то в самом фундаменте реальности скрипнул, сдвинувшийся с места.

На улице что-то изменилось. Кирилл бросился к щели в окне. Старик на крыльце больше не сидел. Он лежал, скрючившись. И вокруг него, и вокруг всего его дома растительность изменилась. Трава на палисаднике почернела и скрутилась в тугие, геометрически правильные спирали. Дерево у забора согнулось под прямым углом, его ветви застыли в неестественном, угловатом танце. Окна дома казались теперь не плоскими, а выпуклыми, как глаза насекомого, и в них отражалось не небо, а что-то темное и шевелящееся.

«Погода в доме изменилась», – с ужасом подумал Кирилл. Пространство внутри того дома перестало подчиняться привычным законам. Геометрия, физика, возможно, даже время – все это теперь было отдано на откуп капризу оскорбленной сущности.

В сарае стало холодно. На стенах выступил иней причудливыми узорами, похожими на схемы чужой логики. Воздух затрещал, как лед.

Дверь сарая медленно открылась. На пороге стояла баба Глаша. Ее лицо было печальным.

«Ну вот, – сказала она, и ее голос прозвучал странно глухо, будто доносился из-за толстого стекла. – Проиграли. Хозяин обиделся. Теперь ему нужно… утешение. Он выбрал утешителя».

Ее взгляд упал на Тима. Тот отшатнулся, прижимая к груди ноутбук как щит.

«Ему нравятся шумные, – сказала баба Глаша. – С ними веселее. Мальчик, пойдем. Тебя ждут. Покажешь хозяину свои игрушки. Объяснишь, как они шумят».

Тим замотал головой, беззвучно шевеля губами: «Нет».

Но его ноги сами пошли. Не он управлял ими. Они двигались рывками, как у марионетки. Его глаза были полны ужаса, но тело слушалось другой воли.

Лекс сделал шаг вперед, чтобы преградить путь. Баба Глаша просто взглянула на него, и Лекс застыл на месте, будто врезался в невидимую стену. Его лицо исказилось от напряжения – его пассажир, сильный и тяжелый, упирался, но не мог сдвинуть то, что сдерживало его.

«Не мешай, – тихо сказала баба Глаша. – Игра есть игра. Нарушил правила – получай последствия. А то все обижаться начнут».

Тим, плача беззвучными слезами, прошел мимо них и вышел на улицу. Баба Глаша закрыла дверь.

Тишина снова воцарилась в сарае. Но теперь это была тишина после приговора.

Мая упала на колени, уткнувшись лицом в ладони. Ее плечи тряслись. Лекс стоял, сжимая кулаки так, что кости трещали. Кирилл смотрел в щель. Он видел, как Тим, двигаясь не по своей воле, шел по пустой улице к колодцу-пятну холода. Видел, как черные, скрученные спирали травы тянулись к его ногам, цепляясь за шнурки.

И видел, как в темной воде колодца что-то большое и медленное пошевелилось, и из глубины потянулись навстречу мальчику бледные, похожие на корни, щупальца.

Первый раунд они проиграли. И цена оказалась слишком высокой.

КОРНИ И СЕТИ

Тима забрали на рассвете следующего дня. Он вернулся, но это был уже не Тим. Вернее, его тело вернулось. Оно вошло в сарай тем же марионеточным шагом и село на свое место у стола. Одежда была сухой, на лице не было ни крови, ни грязи. Но глаза… Глаза были как у рыбы на льду – прозрачные, застывшие, с расширенными зрачками, в которых плавали микроскопические, похожие на снежинки, узоры. Он не реагировал на свет, на движение, на прикосновения. Просто сидел и смотрел в пустоту. Время от времени его пальцы дергались, совершая на воображаемой клавиатуре короткие, повторяющиеся последовательности нажатий. Он продолжал работать. Но для кого?

Мая поднесла к его глазам зажженную зажигалку. Зрачки не сузились. Она провела рукой перед его лицом – никакой реакции.

«Он не здесь, – прошептала она, отступая. Теперь говорить было можно – игра «Тишина» закончилась с восходом солнца, но звуки мира все еще казались приглушенными, фальшивыми. – Его сознание… оно там. У него. Хозяин забрал самое ценное – его связь с сетью, с информационным полем. Он теперь… терминал».

Кирилл подошел ближе. Его пассажир, обычно такой любопытный, сейчас съежился, чувствуя исходящую от тела Тима чужеродность. Это была не пустота, а заполненность чем-то другим, чужим и холодным.

«Мы должны его вытащить», – сказал Лекс. Его голос был хриплым от молчания всего предыдущего дня. Он смотрел на Тимкино тело с тем же выражением, с каким смотрел на сломанный мотор – как на проблему, которую нужно починить.

«Вытащить? Из пасти того, что может гнуть пространство? – Мая горько усмехнулась. – У нас нет инструментов. У нас даже страха нет, чтобы им хоть как-то прикрыться».

«У нас есть я», – неожиданно сказал Кирилл.

Они посмотрели на него. Он сам удивился своим словам. Но внутри, в той пустоте, где раньше был страх, теперь зрело холодное, расчетливое понимание.

«Мой… пассажир. Он нравится Хозяину. Он молодой, голодный, «творческий». Я могу пойти на переговоры. Предложить сделку».

«Сделку с сущностью, для которой мы – игрушки?» – Мая покачала головой. «Это самоубийство».

«Это единственный ход, – настаивал Кирилл. Он подошел к стене, прикоснулся к холодному бетону. – Он не злой. Он… одинокий. И ему скучно. Тим был игрушкой, которая заинтересовала его. Я могу предложить ему что-то более интересное. Не просто игрушку. Соавтора».

Идея родилась из слияния его собственного отчаяния и того, что нашептывал его внутренний гость. Пассажир жаждал признания, жаждал быть замеченным старшим, более могущественным. Он хотел участвовать в «творчестве». А что, если направить это желание?

Лекс мрачно кивнул.

«Логично. Угрозами его не возьмешь. Лестью – возможно. Но что ты можешь предложить?»

Кирилл обернулся к ним. Его лицо было спокойным, почти бесстрастным.

«Охотников. Они уже близко. Я чувствую… их приближение. Тим перед тем, как его забрали, успел засечь аномалии на подъездах к селу. Они пробиваются через его искажения. Медленно, но пробиваются. Хозяин играет с ними, как кошка с мышкой, но они упрямые. Они – угроза его… владениям. Его спокойствию. Я могу предложить помочь ему разобраться с ними. По-настоящему. Не просто запутать на дороге, а сделать так, чтобы они больше не пришли. Используя то, что умею я. И мой пассажир».

Он не сказал вслух, что имел в виду. Но все поняли. Он предложил стать оружием. Проводником воли Хозяина во внешний мир. В обмен на Тимкино сознание.

Мая долго смотрела на него, потом медленно кивнула.

«Это может сработать. Но ты должен говорить с ним на его языке. Не словами».

«Я знаю», – сказал Кирилл. Он уже чувствовал, как его пассажир внутри оживился, заволновался от перспективы. Быть полезным. Быть признанным. Быть инструментом в великой игре.

Они вышли из сарая. День был серым, безветренным. Село казалось вымершим, но Кирилл видел – в окнах домов мелькали бледные лица. Люди смотрели, затаившись. Они были свидетелями. И заложниками.

Он направился к колодцу. Лекс и Мая шли следом на почтительном расстоянии. По мере приближения холод нарастал, пробирая до костей. Трава вокруг колодца была все теми же черными спиралями, застывшими в неестественных позах. Сам колодец был старым, из почерневших бревен. Но вода в нем… вода была не водой. Она была темной, густой, как ртуть, и не отражала небо. В ней плавали светящиеся точки, похожие на далекие звезды в неправильных созвездиях.

Кирилл остановился в двух шагах от сруба. Он закрыл глаза и отпустил контроль. Позволил тому, что жило внутри него, выйти на первый план. Не до конца – он держал нить. Но достаточно, чтобы изменить восприятие.

Мир перевернулся. Вернее, сбросил одну маску. Теперь он видел не село, а систему. Тонкие, пульсирующие нити, тянущиеся от каждого дома, каждой живой души к колодцу, были не метафорой. Они были реальными, как корневая система гигантского, невидимого дерева. Колодец был узлом, сердцем. А в его глубине, в той черной псевдокоде, лежало тело Хозяина. Не физическое. Полевое, геометрическое. Огромный, сложный многогранник из застывшего намерения и памяти, опутанный сетями украденных снов и подавленных желаний. Он был похож на кристалл. И он был жив.

Кирилл протянул руку не к колодцу, а к одной из тех нитей, что тянулась от сарая – нити, связывающей Хозяина с сознанием Тима. Он мысленно коснулся ее. Не просьбой. Предложением. Картинкой. Образом.

Он показал Охотников. Не как людей в черных машинах. Как чистые, острые, безэмоциональные алгоритмы. Как вирусы в этой сложной, живой системе. Он показал, как они методично, с тупым упрямством, разматывают петли искаженной дороги, как их инструменты сканируют аномалии, как они приближаются. И он показал решение. Себя. Как точку приложения силы. Он не просто предлагал стать оружием. Он предлагал стать проектом. Совместным творением. Хозяин дает силу, знание местности, контроль над полем. Кирилл и его пассажир дают фокус, направленный удар, понимание человеческой природы врагов.

Он вложил в этот образ все, что понял о своем пассажире: его жажду творчества, его желание одобрения, его молодую, необузданную мощь.

Ничего не происходило несколько долгих минут. Холод становился невыносимым. Затем черная «вода» в колодце зашевелилась. Из нее медленно поднялась… рука. Не из плоти. Сложенная из тех же светящихся точек, что плавали в глубине. Она была огромной, размером с человека. Она протянулась к Кириллу и остановилась в сантиметре от его лица. Кирилл не дрогнул.

Точки на «руке» перестроились, сложившись в узор. Кирилл понял его без слов. Это был вопрос, заданный на языке геометрии и потенциалов.

«ЧТО ТЫ ПРЕДЛАГАЕШЬ В ЗАЛОГ?»

Хозяин требовал гарантий. Он не верил словам.

Кирилл подумал секунду. Потом медленно поднял собственную руку и указал на свой глаз. Не на оба. На один. Левый.

Залогом будет часть его восприятия. Окно в мир. На время. Пока он не выполнит свою часть сделки.

Светящаяся рука качнулась вверх-вниз – подобие кивка. Затем она замкнулась, и один из светящихся «пальцев» ткнулся Кириллу прямо в левый глаз.

Боль была мгновенной и чудовищной. Не физической – это было ощущение, будто из его головы вырезали целый кусок реальности. Он закричал и упал на колени, зажимая лицо руками. Когда он их отнял, мир изменился. Его правый глаз видел все как прежде. Левый – видел другое. Черно-белую, схематичную карту силовых линий, энергетических потоков, точек напряжения. Он видел систему Хозяина как инженерную схему. И видел вдали, на подъезде к селу, три ярких, агрессивных, мигающих красным сигнала. Охотники.

Из колодца выползла тонкая, полупрозрачная нить света. Она проползла по земле к сараю и исчезла в щели под дверью. Через минуту дверь открылась, и вышел Тим. Нет, это был уже Тим. Настоящий. Он шел, пошатываясь, его глаза были снова живыми, полными ужаса и растерянности. Он упал на землю, рыдая и захлебываясь.

Сделка была заключена. Залог принят.

Из колодца донесся звук. Не голос. Ощущение, переведенное мозгом в нечто понятное. Глубокое, одобрительное… урчание.

Игра продолжалась. Но теперь Кирилл был не пешкой. Он был фигурой на доске. Дорогой фигурой. И у него была всего одна цель – поставить мат Охотникам, пока Хозяин не решил, что залог становится его полной собственностью.

Левый глаз горел ледяным, чужим огнем, показывая ему мир, каким его видел древний, одинокий бог заброшенного места.

ГЛАВА ПЯТАЯ: ГЕОМЕТРИЯ ОХОТЫ

Информация от нового, «модернизированного» зрения обрушилась на Кирилла лавиной. Его мозг, лишенный страха, сфокусировался на задаче с бесчеловечной эффективностью. Он не обрабатывал эмоции от вида плачущего Тима или тревоги Маи. Он анализировал.

Левый глаз показывал:

· Три красных сигнала в пяти километрах к северо-востоку. Они двигались не по дороге, а медленно, методично, пешком, обходя петли пространства, которые создавал Хозяин. Их сигнатуры были чистыми, острыми, безэмоциональными – идеальные инструменты.

· Поле искажений вокруг села. Оно напоминало слоистую, динамичную мандалу, где дороги закручивались в петли, расстояния растягивались, а привычные ориентиры менялись местами. Хозяин играл с пространством, как ребенок с пластилином.

· Сеть корней – те самые нити, связывающие каждого жителя села с колодцем. Они были каналами энергии. И, как теперь видел Кирилл, потенциальными каналами управления.

«Они входят в восточный сектор, – сказал Кирилл, его голос звучал ровно, как у военного тактика. – Один идет по силовой линии искажения, два других пытаются ее обойти флангами. Они сканируют. У них есть оборудование, которое частично компенсирует полевое воздействие. Они не просто санитары. Они… адаптированные».

Мая подошла, внимательно глядя на его левый глаз. Зрачок светился холодным, фосфоресцирующим синим светом.

«Что ты предлагаешь?» – спросила она. В ее голосе не было прежней надломленности. Была решимость. Тим был спасен. Теперь нужно было отработать сделку.

«Хозяин играет с ними, как кошка. Но кошка может устать или отвлечься. Нужно не играть. Нужно поймать. Используя их же тактику и его ресурсы». Кирилл повернулся к Лексу. «Тебе нужна точка для удара. Не физическая. Точка максимального напряжения в поле. Там, где реальность тоньше всего. Ты сможешь ее… дестабилизировать?»

Лекс задумался. Его пассажир, любитель механики и разрушения, отозвался внутренним одобрением.

«Если покажешь – смогу. Моя… суть… может ввести резонанс. Если есть что резонировать».

«Покажу», – сказал Кирилл. Он снова закрыл правый глаз, полностью погрузившись в схематичный мир левого. Он искал. Не слабое место. Наоборот – точку, где поле искажений было самым плотным, самым натянутым, как барабанная перепонка. Такую, где вмешательство изнутри вызовет не разрыв, а каскадный коллапс.

Он нашел ее. Это было не в селе, а в старом поле за околицей, где стоял покосившийся скирд соломы. Там силовые линии сходились в тугой, вихревой узел.

«Идем», – сказал он.

Они двинулись через село, оставляя Тима под присмотром бабы Глаши, которая молча наблюдала за ними с крыльца, ее лицо было нечитаемым. Жители по-прежнему не показывались, но Кирилл чувствовал их взгляды, ощущал, как по нитям к колодцу течет тревога. Хозяин был доволен – игра стала интереснее.

На поле ветер гулял свободно, гоняя по жнивью клочья тумана. Скирд соломы выглядел призрачным, нереальным в сером свете.

«Здесь, – указал Кирилл на точку в метре от скирда. В его левом глазу она пылала белым, слепящим узором. – Здесь ткань тоньше всего. Ударь сюда. Не физически. Намерением. Разрушением схемы».

Лекс подошел к указанному месту. Он встал, расставив ноги, опустил голову. Его мощная фигура напряглась. Кирилл видел, как аура вокруг Лекса – обычно тяжелую, инертную – начала меняться. Она стала острой, вибрирующей, как лезвие циркулярной пилы. Его пассажир, сущность, любившая ломать и крушить, выходила на первый план.

Лекс поднял сжатый кулак. Он не бил им по воздуху. Он совершил медленное, давящее движение вниз, будто вгонял невидимый клин в саму землю.

Раздался звук. Не громкий. Напоминающий треск огромного листа стекла, который только что дал первую, незаметную трещину. Воздух на точке, куда был направлен удар, задрожал, заискрился. В левом глазу Кирилла белый узел силовых линий начал хаотично дергаться, рваться, как порванные струны.

Эффект был мгновенным. В пяти километрах от них один из трех красных сигналов – тот, что шел по силовой линии, – вдруг замер, потом замигал тревожно и начал быстро смещаться. Не по своей воле. Его резко понесло по вихревому потоку поля, как щепку в водовороте. Двое других сигналов остановились.

«Первый пойман в ловушку, – констатировал Кирилл. – Он теперь движется по кругу диаметром в пятьдесят метров. Он не выйдет, пока Хозяин не отпустит. Но другие теперь настороже. Они почувствовали вмешательство».

Мая, стоявшая рядом, вдруг вздрогнула и прижала руки к вискам.

«Они… они послали импульс. Запрос. В сеть «Афобоза». Они просят… идентификацию источника аномалии. И подкрепление».

«Можешь заблокировать?» – быстро спросил Кирилл.

«Мой пассажир… он может создать помеху. Но ненадолго. Они используют квантово-запутанные каналы. Это не обычная связь. Это… прямая трансляция радиоимпульса». Мая села на землю, закрыла глаза. На ее лбу выступил пот. Она вела незримый бой на уровне, недоступном обычному восприятию.

Кирилл видел, как два оставшихся красных сигнала начали сближаться, двигаясь к ним с опасной, выверенной скоростью. Они больше не исследовали. Они шли на цель.

«Хозяин! – мысленно крикнул Кирилл, обращаясь к тому холодному кристаллу в колодце. – Дай мне контроль над полем! Хотя бы на локальном участке! На их пути!»

Ответ пришел не словами. В его левый глаз хлынул поток данных. Он вдруг увидел поле искажений не как статичную картинку, а как динамическую, живую систему. Увидел рычаги, переключатели, потенциалы. Это было подобно управлению сложным симулятором. Хозяин дал ему доступ. Не полный. Но достаточный.

Кирилл сосредоточился. Он выбрал участок леса, через который должны были пройти Охотники. И начал… редактировать. Он не гнул пространство. Он менял его логику. Он создал зону, где закон сохранения энергии работал с задержкой. Где каждый шаг требовал в два раза больше усилий, но результат был вполовину меньше. Где звук распространялся задом наперед. Где тени падали не от солнца, а к солнцу.

Это было не просто запутывание. Это было создание зоны чистой, безумной диссонансной физики.

Два красных сигнала вошли в эту зону. И сразу же их движение стало хаотичным. В левом глазу Кирилла их сигнатуры начали мерцать, распадаться на составляющие. Они пытались адаптироваться, их инструменты сбили, выдавая невозможные данные. Один из сигналов вдруг рванулся в сторону, прямо на дерево – его восприятие расстояния было искажено. Раздался глухой удар, крик (уже настоящий, не сдерживаемый полем), и сигнал погас. Не умер – отключился, потерял сознание.

Второй сигнал замер, пытаясь стабилизироваться. Кирилл видел, как оператор, человек за этим сигналом, пытался перезагрузить свои системы, отключить внешние сенсоры, работать на чистой интуиции.

«Слишком поздно», – прошептал Кирилл и усилил диссонанс в эпицентре зоны.

Сигнал начал быстро слабеть. Человек там, в лесу, испытывал не просто дезориентацию. Его мозг, лишенный страха, но не лишенный логики, пытался обработать необрабатываемое. Противоречивые сигналы от органов чувств, нарушение причинно-следственных связей – все это вело к быстрому, катастрофическому отказу сознания. Сигнал погас. Тихо. Без звука.

Третий, пойманный в водоворот, еще метался по кругу. Но теперь это была уже не угроза, а добыча.

Мая открыла глаза, выдохнув с облегчением.

«Канал заглушен. Но ненадолго. Через час они отправят следующий запрос, и если не будет ответа… пришлют больше. Других».

Лекс подошел, вытирая пот со лба. Его удар по точке напряжения стоил ему сил.

«Что с теми двумя?»

«Один в нокауте, второй… в отключке. Третий в ловушке», – сказал Кирилл. Он чувствовал холодную, чистую удовлетворенность. Его пассажир ликовал. Они были эффективны. Они были полезны. Хозяин передавал по общей связи одобрение – теплую, тягучую волну, похожую на похлопывание по плечу.

«Теперь что? Мы не можем их отпустить. Но и убивать…» – Мая не договорила. Они не были убийцами. Даже теперь.

Кирилл смотрел на три погасших сигнала в своем левом глазу. Один неподвижный. Два – просто тихие точки. Идея пришла мгновенно, рожденная симбиозом его расчетов и творческих порывов его пассажира.

«Мы не убьем их. Мы… отформатируем. Хозяин умеет впитывать внимание, желания. Дадим ему новых… постояльцев. Не таких, как мы. Более… пассивных. Сотрем оперативную память, оставим только базовые функции. Они станут частью системы. Еще одной партией коробок на полке».

Это было чудовищно. Это было изящно. Это было в духе Хозяина.

Майя и Лекс молча смотрели на него. В их глазах читалось понимание, что предложенный путь – единственный, который удовлетворит их страшного покровителя и даст им время.

«Делай», – тихо сказала Мая.

Кирилл закрыл правый глаз. Левый, пылающий синим, он направил в сторону леса, где лежали двое охотников. Он подключился к сети Хозяина, нашел те самые нити-каналы, что обычно тянулись к людям. И протянул их к чужим, отключенным сознаниям. Не для подпитки. Для перезаписи.

Он не знал, как это сделать. Но знал его пассажир. А пассажир чувствовал, как это делает Хозяин. Это был процесс похожий на… форматирование жесткого диска с одновременной установкой новой, крайне простой операционной системы. Стирались личность, память, навыки. Оставалось лишь базовое восприятие, способность ходить, есть, спать. И постоянный, тихий, фоновый выброс внимания – чистого, незамутненного намерениями. Идеальный источник питания.

Процесс занял минут десять. Когда Кирилл закончил и открыл правый глаз, он увидел, как из леса выходят двое мужчин в черной, высокотехнологичной экипировке. Они шли спокойно, ровным шагом, их лица были пусты и безмятежны, как у младенцев. Они подошли к колодцу, сели на землю рядом с ним и замерли, уставившись в одну точку. Их глаза светились тем же слабым синим светом, что и левый глаз Кирилла.

Третьего, того, что был в водовороте, Хозяин просто «стянул» к себе, как паука в центр паутины. Теперь он сидел рядом с остальными.

Баба Глаша, наблюдая с крыльца, кивнула с одобрением.

«Работает, милок. Теперь они как все. Спокойные. И кормить их не надо, сами фонить будут».

Кирилл почувствовал, как залог в его левом глазу… укоренился. Стал частью него. Хозяин был более чем доволен. Он получил не только развлечение, но и новых «постояльцев», и эффективного слугу.

«Сделка исполнена, – сказал Кирилл, обращаясь к колодцу. – Верни мое зрение».

Из глубины донесся тот же самый, глубокий, урчащий звук. И… смех? Тихий, скрипучий, как скрип веток.

Светящаяся рука снова появилась над колодцем. Она снова ткнула «пальцем» в его левый глаз. Боль вернулась, еще более острая, будто что-то вырывали с корнем. Кирилл снова упал, корчась на земле.

Когда боль утихла, он открыл глаза. Оба. Правый видел привычный мир. Левый… левый видел все так же. Схемы, силовые линии, сигналы. Но теперь это видение не было чужим. Оно было его. Навсегда.

Хозяин не вернул ему зрение. Он сделал подарок. Улучшенную версию. Залог стал платой за вступление в клуб.

Урчание в колодце перешло в довольное, тихое мурлыканье. Игра была выиграна. Но все игроки теперь навсегда остались за столом. А следующий ход, Кирилл чувствовал, будет за Охотниками из центра. И они придут уже не тремя людьми. А чем-то пострашнее.

Он поднялся на ноги, глядя на троих бывших оперативников, сидящих у колодца с пустыми, сияющими глазами. Они были живым напоминанием о цене сделки с богами, которым скучно.

«Возвращаемся в сарай, – сказал он своим спутникам. – Нужно готовиться к большому заезду. И думать, как отсюда выбираться. Пока нас не записали в постоянные активы».

И он первым пошел прочь от колодца, чувствуя на спине тяжелый, одобрительный взгляд того, кто теперь считал его не просто игрушкой, а многообещающим проектом.

ЧЕРТЕЖ ДЛЯ БОГА

Возвращение в сарай было возвращением в клетку. Но теперь это была клетка, в которой Кирилл чувствовал себя… управляющим. Его левый глаз, этот дар-проклятие, не выключался. Он видел мир в двух режимах одновременно: нормальное цветное зрение правого глаза и черно-белую схематику левого. Мозг учился фильтровать, разделять потоки информации, но это было мучительно. Особенно ночью. Во сне (вернее, в том подобии сна, на которое еще были способны его лишенные страха мозги) два потока сливались, порождая кошмары из геометрии и плоти.

Тим пришел в себя, но не до конца. Он помнил все, что с ним произошло: темноту, холод, чувство, будто его сознание размазали по какой-то бесконечной, липкой поверхности. И тихий, настойчивый голос, который спрашивал о сетях, о данных, о кодах. Он не отвечал – не мог. Его пассажир, тот, что был с ним изначально (Тим тоже прошел «Афобоз» год назад, и его «побочкой» была обостренная связь с информационными потоками), оказался слабым, примитивным существом по сравнению с Хозяином. Его просто… отодвинули. И теперь Тим боялся даже прикасаться к ноутбуку. Боялся, что его снова потянет в ту черноту.

Мая пыталась его успокоить, но ее методы были странными. Она сажала его перед собой, смотрела ему в глаза и что-то тихо нашептывала. Не слова утешения, а сложные, витиеватые паттерны звуков. Ее древний пассажир, мастер договоров, пытался «залатать» разорванную связь между Тимом и его собственной сущностью, восстановить баланс. Это работало, но медленно. Тим перестал дрожать, но в его глазах осталась пустота, как у солдата, вернувшегося с самой страшной войны.

Лекс занимался другим. Он изучал сарай. Вернее, его структуру. С помощью Кирилла, который видел силовые линии поля Хозяина, Лекс искал слабые места не в поле, а в самой материи. Его пассажир, разрушитель, хотел понять, куда можно ударить, чтобы все это рухнуло, если придется. Он нашел несколько точек – старые трещины в фундаменте, где силовые линии были тоньше, будто проходили в обход.

«Здесь можно создать разрыв, – сказал он Кириллу, указывая на место у задней стены. – Если зарядить достаточно. Но это будет… громко. И Хозяин почувствует».

«Это на крайний случай, – ответил Кирилл. – Пока он нас считает полезными, мы в относительной безопасности. Но нам нужен план побега. Не грубый побег. Элегантный. Такой, чтобы он даже не сразу понял, что мы ушли».

«Или чтобы ему было все равно», – добавила Мая, подходя. Она выглядела изможденной. Работа с Тимом и постоянное поддержание ментального щита, закрывающего их от внешних запросов «Афобоза», истощали ее. – «Ему скучно. Мы его развлекаем. Нужно предложить ему игру… такую, чтобы ее суть была в нашем уходе. И чтобы он сам в этом участвовал».

Кирилл задумался. Его левый глаз скользил по стенам, по потолку, по полу. Он видел узор. Сложный, красивый, смертельный узор подчинения. Хозяин был не просто сильным. Он был архитектором. Он строил свою реальность здесь, в Фоменково, как дети строят замки из песка. И он ценил красоту, сложность, изящество решений.

И тогда у Кирилла родилась идея. Безумная, амбициозная, достойная его пассажира-творца и одобрения старшего бога.

«Мы построим ему храм», – сказал он.

Мая и Лекс уставились на него.

«Что?»

«Не настоящий, – продолжил Кирилл, и его голос зазвучал с непривычным энтузиазмом. – Чертеж. Проект. Нечто настолько грандиозное, сложное и красивое, что он захочет это реализовать. Но для реализации нужны… материалы. Особые материалы, которых нет здесь. Которые есть только в больших городах, на старых свалках электроники, в архивах закрытых институтов. Нам придется их найти. Собрать. Мы станем его собирателями. Его руками во внешнем мире».

Он видел, как идея оседает в их сознании. Это был не побег. Это была миссия. Почтенная роль в великом замысле. Хозяин, существо, жаждущее новых впечатлений и сложных конструкций, мог купиться на это.

«Но как мы убедим его? – спросила Майя. – Он не дурак. Он почувствует подвох».

«Мы не будем обманывать. Мы предложим настоящий проект. И часть его реализуем здесь, на месте. Чтобы он увидел потенциал. Чтобы загорелся». Кирилл подошел к груде хлама в углу сарая, где валялись старые доски, ржавые трубы, обломки мебели. «Мы построим прототип. Маленькую модель. Используя то, что вижу я, то, что может разрушить Лекс, и то, о чем может договориться твой пассажир, Мая. Мы построим… усилитель».

«Усилитель чего?» – настороженно спросил Лекс.

«Всей этой системы. – Кирилл широко обвел рукой вокруг. – Его поля, его сетей, его корней. Устройство, которое сделает его влияние не локальным, а… сетевым. Он сможет проецировать свои игры, свои искажения далеко за пределы Фоменково. Через тех, кто прошел «Афобоз». Через нас. Он станет не богом одного места, а… вирусом в самой реальности».

В сарае повисла тишина. Предложение было чудовищным. Они собирались дать древнему, капризному существу оружие массового поражения против законов физики.

«Это слишком опасно, – наконец сказала Мая. – Мы не можем выпустить это в мир».

«Мы не выпустим, – возразил Кирилл. – Мы лишь покажем ему, что это возможно. А для полной реализации нужны те самые редкие компоненты. Которые мы пойдем искать. И будем искать очень долго. Возможно, всегда».

Это была афера космического масштаба. Они собирались обмануть бога, продав ему мечту, а сами – сбежать в поисках вещей, которых, возможно, не существовало.

Лекс хмыкнул. В его хмыке звучало одобрение.

«Моему это понравится. Строить. Ломать, чтобы строить. Да».

Мая вздохнула. Она смотрела на Кирилла, на его левый глаз, светящийся в полумраке. Она видела, как его собственный пассажир, тот молодой, голодный творец, полностью поддержал эту идею. Для него это был величайший проект. И она понимала – другого выхода нет. Остаться – значит навсегда стать частью декораций в скучной пьесе Хозяина. Или быть разобранным на запчасти, когда он снова заскучает.

«Хорошо, – сказала она. – Действуй. Договорюсь с моим, чтобы он помог убедить старого. Но помни – если он почувствует ложь, мы закончим хуже, чем те охотники у колодца».

Кирилл кивнул. Он уже погружался в работу. Его левый глаз вырисовывал в воздухе первые схемы. Он видел структуру поля Хозяина как огромный, незавершенный кристалл. Их усилитель должен был стать его идеальной огранкой, фокусирующей и преломляющей силу.

Они работали три дня и три ночи. Тим, постепенно приходя в себя, помогал с расчетами – его математические способности были нетронуты. Лекс, под руководством Кирилла, ломал и гнул металл, создавая каркас по немыслимым чертежам – углы были не девяносто градусов, а семьдесят три или сто двенадцать, соединения не сварные, а основанные на напряжении и взаимном давлении. Мая вела постоянный, тихий диалог с Хозяином, подавая идею как величайший дар, как билет в большой мир.

Они использовали все: обломки, старые радиодетали, найденные на свалке, даже часть коробок из запаса бабы Глаши (предварительно опустошенных, чтобы не гневить хозяев-людей). Кирилл вплетал в конструкцию силовые линии поля, буквально «вбивая» их в металл и дерево с помощью своего видения и воли Хозяина, который наблюдал со все возрастающим интересом.

На четвертый день прототип был готов. Он стоял в центре сарая – сооружение высотой в человеческий рост, напоминающее то ли скелет футуристического животного, то ли абстрактную скульптуру из проволоки и ржавых пластин. Оно не издавало звуков, не светилось. Но оно напрягало пространство вокруг себя. Воздух дрожал. Тени от него падали в трех разных направлениях одновременно.

Пришло время демонстрации.

Кирилл подошел к сооружению и активировал его. Не кнопкой. Намерением, направленным через левый глаз в самый центр конструкции, в узел, где сходились все силовые линии.

Ничего не произошло на первый взгляд. Но все, у кого был «пассажир», почувствовали это. Легкий толчок. Будто реальность качнулась, как полотно паруса на ветру. А затем… затем они увидели.

На стене сарая, напротив конструкции, проступило изображение. Не отражение. Чужое место. Комната в панельной многоэтажке в сотнях километров отсюда. Они видели, как молодой человек, «просветленный», прошедший «Афобоз», сидит перед телевизором. И его тень на стене… его тень была не его. Она повторяла движения не его тела, а того прототипа в сарае. Она была связана.

Усилитель работал. Он создал тончайший канал между Хозяином и другим «просветленным», используя его как ретранслятор. На секунду тень того парня в городе замерла, а потом… нарисовала на стене его комнаты идеально ровный круг. Сам парень даже не заметил, уткнувшись в телефон.

Канал оборвался. Изображение погасло. Прототип дымился, несколько проводов оплавились. Он был одноразовым. Но доказательство концепции – налицо.

В сарае воцарилась абсолютная тишина. Даже Тим перестал дышать.

Потом из-под земли, со стороны колодца, донесся звук. Сначала тихий, потом нарастающий. Это был не урчание, не смех. Это был… гром. Гром аплодисментов. Овация. Древняя сущность выражала свой восторг, свою признательность, свою жажду большего.

Баба Глаша вбежала в сарай, ее лицо сияло.

«Он в восторге! Такого не было с тех пор, как ученые уехали! Он хочет продолжения! Больше! Мощнее! На весь мир!»

Кирилл обернулся к своим спутникам. На его лице не было радости. Была усталость и холодная решимость.

«Вот и все. Он купился. Теперь мы – его главные инженеры. У нас есть мандат на поиск компонентов. Везде. Нам нужно будет ехать в город. На свалку старых НИИ, в заброшенные лаборатории. Он даст нам… пропуск. Он на время ослабит поле вокруг нас, чтобы мы могли уехать. Но он будет ждать результатов».

«А если не найдем?» – тихо спросил Тим, первый раз за долгое время заговорив полным голосом.

«Будем искать вечно, – сказала Мая. – Это и есть план. Бегство в виде бесконечной миссии».

Лекс хлопнул ладонью по каркасу прототипа.

«Едем. Пока он в хорошем настроении».

На следующее утро село Фоменково впервые за много дней выглядело почти обычным. Птицы пели. Из труб шел дым. Поле искажений на подъездах ослабло, но не исчезло – Хозяин страховку оставил. Серая «ГАЗель» Лекса была заправлена и готова.

Они стояли у машины. Баба Глаша махала им с крыльца. Трое бывших охотников сидели у колодца, тихо «фоня» в эфир.

Кирилл посмотрел на село своим двойным зрением. Правый глаз видел бедную деревеньку. Левый – величественный, жуткий замок из силовых линий и снов, в центре которого пульсировало холодное, голодное сердце.

Он сел в фургон. Дверь захлопнулась.

«Куда?» – спросил Лекс, заводил двигатель.

Кирилл смотрел в лобовое стекло. На дороге, ведущей от села, его левый глаз видел след – тонкую, золотистую нить, которую протянул Хозяин. Она указывала направление. На первый «компонент». На первую точку в их бесконечном, сфабрикованном квесте.

«Прямо, – сказал Кирилл. – Пока не кончится дорога. А потом – найдем другую».

Фургон тронулся, оставляя за собой село, колодец и бога, которому они пообещали весь мир в обмен на временную свободу.

Они ехали не к спасению. Они ехали, чтобы стать легендой для существа, которое могло эту легенду в любой момент оборвать. И в груди у Кирилла, рядом с ледяной пустотой, где раньше жил страх, теперь зияла другая дыра – понимание, что обратной дороги нет. Только вперед, в мир, полный таких же «просветленных», таких же Теней и таких же Охотников. В мир, который они только что научили старого бога не просто видеть, но и трогать.

Он закрыл правый глаз, оставив только левый – глаз архитектора, видящий каркас реальности. И в этом каркасе он уже искал слабые места. Не для Хозяина. Для себя.

Игра только начиналась.

ЗЕРКАЛА ДЛЯ ЧУЖОГО СОЛНЦА

Дорога из Фоменково была не освобождением, а переходом в другой коридор той же тюрьмы. Левый глаз Кирилла неумолимо тянул золотую нить-указатель, которую протянул Хозяин. Она вела не по магистралям, а по глухим проселкам, мимо заброшенных ферм и сгоревших лесопилок, как будто само пространство сжималось, прокладывая им самый короткий, самый неочевидный путь. «Он экономит наши силы, – мрачно пояснил Лекс, следя за дорогой. – Чтобы мы быстрее принесли ему игрушку».

Первым «компонентом» оказался не склад и не лаборатория. Это была старая радиомачта, одиноко стоящая на холме посреди бескрайнего леса. Советская еще постройки, ржавая, с ободранной изоляцией, но все еще упирается макушкой в низкое, свинцовое небо. Золотая нить обвивала ее основание и уходила в землю.

«Здесь, – сказал Кирилл, вылезая из фургона. Холодный ветер хлестнул его по лицу. – Что-то под ней».

Мая, выйдя, тут же зажмурилась и прижала ладони к вискам.

«Гул…Старый, мощный гул. Не оборудование. Память. Место, где много лет передавали сигналы. Новости, музыку, коды. Эфир здесь пропитан… информационным эхом. Консервированными эмоциями миллионов людей». Ее пассажир, древний переговорщик, трепетал, ощущая этот кладезь.

«Идеальная антенна для него, – понял Кирилл. – Чтобы транслировать себя дальше. Не через одного «просветленного», а через эфирное поле. Чтобы его сны ловили на обычных радиоприемниках как помехи». Идея была гениальной и леденящей.

Задача была не украсть мачту. Задача была «активировать» ее, встроить в систему Хозяина. Для этого нужен был «модем» – устройство, которое переведет его полевую геометрию в электромагнитные колебания и обратно.

Тим, все еще бледный, но уже способный работать, разложил у подножия мачты свое снаряжение. Его руки дрожали, но когда он касался клавиатуры, дрожь уходила – срабатывает мышечная память.

«Здесь есть подземный бункер,– он показал на тепловизор. – Вход завален, но вентиляционные шахты, возможно, проходимы. Там должно быть старое оборудование. Ламповые передатчики. Они… проще. Их геометрия ближе к тому, что нужно Хозяину. Цифровую схему он не поймет, а аналоговую… может, и освоит».

Лекс без лишних слов взял лом и пошел искать вход. Кирилл остался с Майей у фургона. Его левый глаз изучал мачту. Он видел не ржавую сталь, а идеальный проводник. Видел, как золотая нить Хозяина впивается в землю, нащупывая какие-то древние кабели. Видел больше: вокруг мачты, в радиусе километра, висело странное, невидимое обычным глазом «эхо» – тысячи голосов, песен, шипения эфира, застрявшие во времени, как мухи в янтаре.

«Он хочет не просто передавать, – тихо сказала Майя, глядя в ту же пустоту. – Он хочет говорить с этим эхом. Научить его новым… песням. Песням с геометрией снов».

«И мы ему в этом поможем?» – спросил Кирилл, хотя знал ответ.

«Мы создадим мост. А что он по нему пошлет…» Мая пожала плечами. В ее глазах была усталая покорность судьбе лжепророка.

Лекс нашел лаз через вентиляционную решетку, оторванную кем-то давно. Бункер оказался капсулой времени. Пыль, паутина, но оборудование – гигантские ламповые блоки, ручные переключатели, катушки индуктивности – сохранилось. И было чистым. Никаких следов современных микросхем. Идеальный холст.

Работали всю ночь при свете фонариков. Кирилл, с его двойным зрением, указывал, куда и как подсоединять обрывки кабелей, как расположить компоненты, чтобы их физическая форма резонировала с полевыми линиями Хозяина. Это была не электроника. Это была скульптура, наделенная функцией. Лекс, с его чувством материала и разрушительной точностью, гнул и крепил металл. Тим, преодолевая страх, оживлял древние генераторы, находил источники резервного питания – дизель-агрегат, который, к всеобщему удивлению, завелся после тридцати лет простоя с пол-пинка.

Мая была связующим звеном. Она сидела в центре бункера, положив руки на два главных блока, и… пела. Не словами. Монотонным, низким горловым напевом, который заставлял вибрировать пыль в воздухе. Ее пассажир вел переговоры с «памятью» места, с тем самым эфирным эхом, уговаривая его принять нового «диктора».

К утру устройство было готово. Оно представляло собой кошмар инженера-электронщика и мечту скульптора-сюрреалиста: паутину проводов, оплетенную лампы, которые светились не оранжевым, а холодным синим светом, исходящим явно не от накала. В центре конструкции лежал камень, принесенный Кириллом из Фоменково – кусок бетона от фундамента того самого сарая, пропитанный полем Хозяина. Камень пульсировал в такт невидимому ритму.

«Все, – выдохнул Кирилл, стирая пот со лба. Левый глаз горел, как раскаленный уголек. – Подключаем к мачте».

Они вывели кабель наружу, к основанию радиомачты. В момент соединения произошло то, чего они не ожидали даже в самых страшных кошмарах.

Небо не раскололось. Не появилось чудищ. Золотая нить от Хозяина вспыхнула ослепительно ярко и… втянулась обратно, в землю под мачтой. Мост был построен. Канал открыт.

И тишина заполнила мир. Настоящая, абсолютная тишина, как тогда в Фоменково. Птицы замолчали на лету. Ветер стих. Даже рев дизеля в бункере заглох, хотя двигатель продолжал работать – звук просто перестал существовать.

А потом оно заговорило.

Голос пришел не из мачты и не из земли. Он родился прямо внутри их skull, в костях черепа, в зубах. Это был не звук, а прямое воздействие на сознание. Голос Хозяина, впервые обращенный не к ним, а через них, через этот усилитель, в мир.

Это был не язык. Это был поток чистых концепций, геометрических теорем, эмоциональных абстракций и снов, которым миллионы лет. Это было восхитительно и невыразимо чуждо. В этом потоке не было зла. Не было даже любопытства. Был… процесс. Процесс упорядочивания хаоса по своему шаблону. Как мороз, рисует узоры на стекле.

Кирилл, падая на колени, видел своим левым глазом, как волна искажений, четкая и контролируемая, как луч лазера, пошла от мачты. Она не ломала деревья. Она меняла их. Древесина начинала светиться изнутри слабым синим светом, листья складывались в идеальные фрактальные формы, тени от стволов падали, образуя на земле сложные, меняющиеся диаграммы. Это была не разруха. Это была трансформация. Превращение обычного леса в священную рощу нового, непонятного бога.

Волна дошла до ближайшей линии электропередач. Столбы не упали. Провода начали вибрировать, издавая мелодию из одного-единственного, чистейшего звука, который сводил с ума своей математической perfection.

«Он… украшает, – с трудом выдавила Мая, ее лицо было залито слезами от перегрузки. – Он делает мир… красивым. По своим меркам».

И это было самым страшным. Хозяин не был разрушителем. Он был художником. И его картины были написаны на холсте реальности кислотой, меняющей ее суть.

Внезапно поток оборвался. Тишина сменилась оглушительным, привычным шумом мира: ветер, треск деревьев, далекий гул машин. Голос в голове умолк.

Они лежали на земле, истощенные, с кровотечением из носа и ушей. Устройство в бункере дымилось, несколько ламп лопнули. Мост не выдержал мощи проходящего через него сигнала. Но он сработал. Хозяин сделал первый, пробный выстрел в мир. И мир ответил… молчанием. Пока.

Золотая нить перед Кириллом дернулась и протянулась дальше, на восток. К следующему «компоненту». Следующему усилителю. Следующему шагу к тому, чтобы его «искусство» увидели все.

Лекс поднялся первым, пошатываясь. Он посмотрел на преображенный лес, на сияющие деревья.

«Теперь,– он хрипло проговорил, – за нами будут гнаться не только Охотники. За нами будет гнаться… сама реальность. Или те, кто за ней следит».

Кирилл встал, ощущая в груди не пустоту, а новое, странное чувство. Не страх. Не гордость. Ответственность? Нет. Соавторство. Он помог рождению нового. И теперь должен был решить: помогать ему расти или найти способ убить собственное детище, пока оно не переросло в нечто неудержимое.

Он посмотрел на своих спутников – на сломленного Тима, на изможденную Маю, на мрачного Лекса. Они были его командой. Его сообщниками. И единственными, кто понимал масштаб катастрофы, которую они только что разрешили начаться.

«Садимся, – сказал Кирилл. – Едем. Пока он доволен и ждет следующей игрушки. У нас есть время. Мало. Но есть».

Они молча погрузились в фургон, оставив позади сияющую мачту и лес, который больше никогда не будет обычным. Они везли с собой не просто обещание. Они везли зародыш нового мира. И вопрос был не в том, вырастет ли он. Вопрос был в том, что они решат сделать, когда поймут, что могут его контролировать. Или хотя бы направлять.

Двигатель заурчал. Фургон тронулся, съезжая с холма. В его зеркале заднего вида еще долго было видно то синее, фрактальное свечение среди зелени, будто на мир упала тень от чужого, слишком правильного солнца.

ГЛАВА ШЕСТАЯ: ЧЕРНОВИК МИРА

Прошел месяц. Они стали призраками на обочинах цивилизации. Фургон Лекса менял номера, цвет (с помощью дешевой аэрозольной краски в заброшенных ангарах), даже контуры – Лекс приваривал и отрезал куски железа, меняя его внешность, как его пассажир менял бы настройки механизма. Они не приближались к большим городам. Их маршрут, заданный золотой нитью в левом глазу Кирилла, вел по глухим местам силы: старым обсерваториям, заброшенным гидроэлектростанциям, пустым карьерам, где когда-то добывали радиоактивную руду. Местам с сильным, но неочевидным полем, резонирующим с «частотой» Хозяина.

Они строили. Небольшие усилители, как первая мачта. Маленькие, точечные «ретрансляторы». По сути – якоря. Устройства, которые не столько усиливали сигнал Хозяина, сколько закрепляли его присутствие в новой точке реальности, расширяя его «владения». Каждый такой якорь менял пространство вокруг себя – чуть-чуть. Трава росла чуть ровнее. Вода в ручьях текла, описывая идеальные синусоиды. Сны людей в ближайшем поселке становились… странно логичными и повторяющимися.

Хозяин был доволен. Он не требовал отчетов. Он просто ждал, пока его сеть растет, и посылал Кириллу новые координаты. Их связь углублялась. Иногда, во сне, Кирилл не просто видел схемы – он видел мысли Хозяина. Вернее, то, что можно было принять за мысли. Это были громадные, медленные процессы, похожие на движение тектонических плит или рост кристаллов. Хозяин не мыслил категориями добра, зла, цели. Он осуществлялся. Как природный закон. И люди, «просветленные», были для него идеальными проводниками – пустыми сосудами, которые он мог наполнять своими паттернами.

Тим постепенно возвращался. Работа с «аналоговой» магией Хозяина, с чистой геометрией и резонансом, стала для него терапией. Его собственный пассажир, информационный вампир, оказался совместим с этой эстетикой. Тим начал видеть музыку в формах, а в кодах – сакральные мандалы. Он стал картографом их безумного путешествия, рисуя в планшете не карты, а сложные диаграммы, на которых были отмечены точки установки якорей и силовые линии между ними. Сеть росла, и ее узор начинал напоминать чью-то гигантскую, непостижимую подпись на теле страны.

Мая стала их щитом. Ее древний пассажир, мастер дипломатии и скрытности, научился создавать вокруг них «слепые пятна» – зоны, где камеры видеонаблюдения давали сбой, где лица на снимках размывались, где память случайных свидетелей тут же стиралась, поднимаясь скучным, ничем не примечательным воспоминанием. Они были невидимками. Но цена была высокой. Мая худела на глазах, ее волосы поседели на висках, а в глазах поселилось знание, от которого нельзя было отвернуться. Она видела не только поле Хозяина. Она начинала видеть других. Слабые, далекие сигнатуры, похожие на их собственные, но иные. Других «просветленных» с могущественными пассажирами. Других архитекторов, строящих свои миры на руинах старого. Мир, оказывается, уже был полон тихих, ползучих революций, о которых не знал никто, кроме их участников.

Лекс был их мечом и молотом. Его пассажир эволюционировал. От простой любви к разрушению он перешел к пониманию напряжения – точек, где реальность натянута, как струна, и где один точный удар мог вызвать каскад изменений. Он не только строил якоря по чертежам Кирилла. Он учился чувствовать, где следующая точка напряжения, куда стоит воткнуть следующий штырь, чтобы сеть стала крепче.

А Кирилл… Кирилл становился центром. Его левый глаз видел все больше. Он начал различать не только силовые линии Хозяина, но и… трещины. Места, где ткань реальности была тонка от природы, где можно было не встраивать чужой паттерн, а прорезать свой. Идея, рожденная в Фоменково как блеф, перестала быть блефом. Он действительно мог строить. Не для Хозяина. Для себя. У него был доступ к чертежам бога. И он начинал понимать, как сделать эти чертежи своими.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.