Аннэр К.
Опрокинутый треугольник

Биграфично?

Всё биографично, даже анекдот…

«ОПРОКИНУТЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК»

(Обретение реальности)

Почтовый ящик… железный, с острыми краями узкая прорезь, а конверт толстый … порвали, когда запихивали и я… вытаскиваю… чертыхаюсь… рву! все падает… страницы – страницы – страницы… и тут как ветер… из рук всё полетело… а они взлетели… и упали по всему подъезду!

Вечер, лестница, почтовые ящики, мусоропровод, лежащие повсюду листы бумаги…

Свет от горевшей на площадке лампочки слабо освещал лестницу, почтовые ящики, мусоропровод и лежащие повсюду исписанные листы бумаги.

Странные чувства пронеслись: тоска какая-то, грусть и в то же время волнение и радость непонятная… И вдруг отчётливо осознаю – лежащие повсюду листы создают особую зону. С одной стороны видишь и как бы понимаешь, что всё это есть: и ведро помойное, и окно на улицу, забранное решёткой, и лестница, и стена, и ящики почтовые, но в то же время всё это видимое не является преградой, что стоит только приложить усилие и можно оказаться в совершенно ином мире и что этот мир, вернее вход в него, прямо здесь, прямо передо мной.

Хлопает дверь – в подъезд врывается холодный воздух… листы взлетают и плавно опускаются на грязный пол, «вход» исчезает и я, как бы спохватившись, начинаю собирать их в одну кучу.

Мимо, осторожно косясь на меня, вдоль стены протискивается толстый мужчина в бобровой шапке с дипломатом в руке. Он заглядывает в почтовый ящик, оглядывается на меня как бы невзначай, затем идёт к лифту и нажимает на кнопку вызова. Двери распахиваются, он исчезает, и вот он уже только гул поднимающегося лифта. Мне отчего-то неловко и даже стыдно за себя. И ползаю тут неизвестно почему, и мысли идиотские в голову лезут, и конверт этот дурацкий, притом рваный… Кто прислал? Зачем? Кое-как собираю всё в одну кучу и засовываю в портфель.

Дома, вовлечённый в разного рода семейные заботы, почему-то все время возвращался к этому пятну из бумажных листов. Жена весь вечер подшучивала над моей рассеянностью, а дочь вторила ей и говорила, что они, она и мать, напрасно пристают ко мне, поскольку может быть именно в этот момент я решил обдумать нечто гениальное. Веселились.

Но вот выключен телевизор, дочь ушла спать, жена, взглянув на меня мельком, направилась в ванную, ну а я так и сижу в кресле возле телевизора, уставившись на его потухший экран. «Так что же это за листочки?» – подумал я. И вслед за этим вопросом в голове внезапно возник, как выскочил откуда-то, вид лестницы, усеянной теми самыми листами. Вглядываюсь в пятно и оно постепенно темнеет, взгляд уходит дальше и тут вдруг понимаю, что сквозь пятно начинает открываться то пространство, присутствие которого почувствовал. «Нет! Что угодно, но не это!» – отторгающие мысли, опережая друг друга, понеслись навстречу возникшему образу и пятно из «чёрной дыры» вновь стало просто ворохом разбросанной повсюду бумаги… и всё погасло.

Из ванной выходит жена. Некоторое время смотрит с недоумением. Затем следует несколько вопросов, заданных с приятной для меня обеспокоенностью: «Что с тобой? Тебе нездоровится? Устал? Ты слишком много взвалил на себя в последнее время…» Благодарно улыбаюсь в ответ.

В восьмом классе мы сидели за одной партой, после десятого поженились… И ни разу не возникала ситуация, в которой нам хотелось бы расстаться. Жена умна, привлекательна… да что я говорю?! Она просто потрясающе красива! Всегда! С волнением… вот она раздевается перед сном, постепенно всё ближе, ближе её тело… Вот она расчёсывает волосы возле зеркала, а я наблюдаю за ней, но не открыто, а так, делаю вид, что читаю… вот она погасила лампу на трюмо, вот она встаёт, подходит к кровати, снимает халат… Она видит, она всегда чувствует эту взволнованность! Её глаза, как будто излучают необыкновенное тепло, удивительная доверчивость каждого жеста, движения, её ласковый голос, длинные русые волосы, грудь… Благоговение, восторг, доходящий до сладостного состояния умиления… И вот она ложится рядом, я обнимаю её…

Да! Мы любим друг друга. Когда думаю об этом, меня охватывает великолепное состояние ясности и покоя.

Как-то сидим с ней возле телевизора, и вдруг она говорит, гладя куда-то в сторону: «А что это такое?» «Что? Что ты имеешь в виду?» – растерянно переспрашиваю. Растерянно, потому что у нас в очередной раз зашёл разговор об истории развода её брата, и я вставил фразу «Она просто не любила его никогда». Просто так сказал. Бухнул попросту, что называется, совершенно неожиданно даже для себя. А жена вдруг и спросила: «А что это такое?» Я и растерялся – действительно: что ж это такое? и ни одной мысли в голове, отупение какое-то, даже, что в телевизоре передо мной мелькает не вижу…

Вот в тот именно момент ну ни за что нужная мысль не появится, и остаётся чувство незавершённости, которое потом неизбежно заставляет думать, вспоминать, находить новые слова, доводы…

Лежу, смотрю в темноту… возвращаюсь к тому вечеру. Телевизор, жена, её странный взгляд куда-то мимо меня… я тихо говорю ей о любви…

«Это не земное… Всё можно объяснить, но только не это. И логика бессильна, и доводы никакие не помогут. Он и она. Что их тянет друг к другу? Желание? Но любовь. Любовь зачем? Двое соединяются, рождается третий, но не в этом дело, не всё это. Есть что-то, что невозможно понять, и никто никогда не сможет этого сделать. Здесь тайна какая-то есть. Тайна.

– Какая же тайна? – спрашивает жена.

– Не знаю, но может и знать-то не надо.

– Если тайна – значит надо.

– Вовсе не обязательно! Тайна может существовать только как знак, как обозначение движения ума, как условие его движения. Нет ничего и вдруг тайна, загадка, надо разгадать её, сделать тайное явным, а сама тайна так и остаётся тайной. Только хочешь сказать: Ага! Вот я тебя и разгадал! А она р-раз! И исчезла, а на её месте оказалось ещё с десяток, а то и больше, поскольку каждый раз чем ближе ты приближаешься к ней, тем всё больше и больше тебе надо решать всяческих побочных задач, тем больше напрягаться.

– Это в науке, а в жизни…

– Какая разница?

– Наука – это наука, а в жизни часто совсем не так.

– Ерунда. Всё так. Мы же одни и те же. Тут, как ни крути – что в жизни, что в науке – человек-то один и тот же! Ну, вот ты. Разве на работу идёт кто-то другой за тебя? Или двойник твой? Ведь ты же! А значит и мышление твоё и вся логика…

– В науке законы, правила…

– А в жизни?

– Там-то законы существуют вне зависимости от нас, а здесь…

– А сама наука? Разве она не в нашей же жизни? Как же это вне зависимости?

– Законы есть и без нас.

– Что-то там есть, но что именно? Вот этого не знает никто. И не надо. Нет достижения! Есть только движение, только возможность двигаться. Это же так просто! Мы смотрим на мир: всё меняется, всё в непрерывном взаимодействии, нет ничего остановившегося – это только масштабы, только соизмеримость с нашей жизнью подталкивает нас на мысль о стабильности, основательности, неизменности, но вот ведь! Камень! Постамент! Фундамент! Смотри на него час, два, год, сотню, тысячу лет и что ж? Он уже не камень и тем более не постамент, а ты? А ты уже и сам другой. Мир бежит, ускользает от наших глаз, но ведь и мы! И мы бежим, и мы в нём и вместе с ним…

– А любовь?

– Любовь?.. Любовь…

Плавная моя речь вдруг прерывается…

Смотрю в темноту, «в ночное пространство», на знакомые, но совершенно иные сейчас вещи и предметы…

Один, тихо… мысли возникают свободно, легко… какие-то события, разговоры, вдруг какая-нибудь ситуация фантастическая… и всё появляется и длится без какой-либо видимой логики…

Однажды… когда-то… встретился на улице с дочерью… И почему-то мы с ней разговорились. «…Ты понимаешь, я никогда ничего такого о нём и не думала, а он взял и возник со своим предложением. Ты, говорит, единственная и всё такое, а какая я – единственная? У меня подозрение, что он это просто так, просто как вот идём мы все порознь, а потом р-раз! и сели в один вагон, едем все вместе, а причём здесь единственная и всё остальное я не пойму. Но даже и не в этом дело. Пусть он там сам разбирается в своих заморочках, но вот я! Мне-то ничего не понятно. Я с ним уже больше года встречаюсь, он говорит мне: «Ты меня любишь?» – а я отвечаю, – «Не знаю». Он обижается, а я ведь, действительно, не знаю. Он меня целует и шепчет на ухо «Любимая, любимая…» и много других всяких слов, мне от этого и щекотно, и весело, и всё остальное, и я вроде тоже что-то в ответ ему… А потом встаём, кофе пьём или просто так… смотрю на него, а в душе ничего не шевельнётся, ну просто ничегошеньки, хотя нет! Не могу сказать, что смотрю на него после этого как сытая самка, но вот так, в такой обыкновенной обстановке, вот так спокойно сказать… любимый…», – она говорит это слово с особым выражением, как бы отделяя само слово от всяких ситуаций: и от той, в которой она его могла бы говорить, и от той, в которой говорит сейчас.

Мы сидим на лавочке в скверике, прямо перед нашим домом… Вот она сказала… «любовь» и замолчала как бы прислушиваясь к чему-то внутри себя… Потом повторила… опять прислушалась… «Странное слово», – говорит она после небольшой паузы. – «Вот если скажешь, например, ложка, то в голове только ложка и возникает и больше ничего, а скажешь «любовь… любимый», – и не просто лицо какое-то конкретное или состояние, а… даже и сказать толком не могу, что-то огромное, такое огромное, что больше всего этого кажется», – и она махнула рукой охватывая разом и деревья, и дома, и небо, и памятник в центре скверика, и людей, сидящих на скамеечках, и детей, играющих в песке, с их лопаточками, совочками… – «И вот он мне говорит: «Я, – говорит, – люблю тебя…» И всё такое прочее, и на тебе, говорит, женюсь». «Это ты про Толика?» – спрашиваю я. Толика-то я вроде видел…Она досадливо машет рукой: «Какой Толик! С Толиком всё ясно, я уже почти год с ним живу. Это этот, ну этот, я же говорила».

«А…, ты извини…

«Мир в глазах женщины символизируется мужчиной и исчерпывается в этом символе, потому что только мужчина делает женщину женщиной, и только он может открыть ей её истинную сущность и предназначение, и только такого мужчину ищет она.»

«Что же тогда ищет мужчина? А ничего. «Пойди туда, не зная куда, найди то, не зная что». Это не приказ, не желание, не страсть, не влечение, но это всё вместе, это ничем непреодолимая сила, которая заставляет мужчину всегда идти к неизвестному. И это его единственный путь»

Дочь странно передёрнулась и сказала:

– Сказки.

– Сказки? Ну да…, прекрасные изумительные сказки, в которых сама суть законов бытия, та, которую мы так стремительно забываем и с такой болью ищем и не всегда обретаем. Ты пока не понимаешь меня, но ты чувствуешь здесь правду. Женщина познаёт мир, только прочувствовав его, любое другое знание для неё не имеет значения, оно бессмысленно. Я говорю о том знании, которое никогда ни при каких обстоятельствах нельзя отбросить и забыть.

– Эх-х…, мужики! – воскликнула дочь, – всё вы! А мы, значит, так просто! Без этой силы, по-твоему, человечество никуда бы и не двигалось?

– Да. Всё бы исчезло.

– Как обезьянки?.. Покушали, поспали, поиграли… блох половили… друг у друга…

Ну что ж. Я не ошибся. Это не просто приятно, а совершенно необычное чувство – в нём и радость, и облегчение, и благодарение, и многое другое. Девочка моя на верном пути, её никогда не оставят беспокойство, она всегда будет испытывать волнение при соприкосновении с истинными вопросами бытия. Легко ли ей жить будет? Конечно же, сложно, но ведь это и прекрасно.

– Я согласна! – неожиданно громко говорит дочь. – Пусть его тащит по жизни страсть к неведомому! Пусть идёт вперёд и завоёвывает пространства и миры, да, я согласна населить эти миры, но где он?

– Тебя волнует проблема лидера!

– Нет, проблема ведомого! – это ведь так очевидно.

Она пристально смотрит на меня. А я вдруг заволновался, да так что чуть не затрясло от напряжения…

– Я чрезвычайно рад тому, что ты абсолютно точно поняла гениальную фразу-повеление. Да, это зов того неуловимого и невидимого, что так властно, с такой удивительной и необычайно притягательной силой движет человеком.

– Это поэзия! Я перестаю понимать. Мужчиной движет! И пусть движет, а я?!

– Это и тобой руководит, и тебя охватывает, и тебя влечёт, но ведь ты не можешь быть воином, который идёт вперёд, подчиняясь повелительному стремлению, ты не можешь быть героем, бросающим свой вызов неизвестному и непознанному…

– Послушай, как-то уж.. уж… очень торжественно, прямо как в церкви…, а это не бог?

Как всё же силён стереотип: чтобы понять, надо придать какой-нибудь образ, который можно покрутить, повертеть, почувствовать!

– Нет! Это не бог!

– Вот и отлично, – медленно с расстановкой говорит она, – а то, если бы это был бы бог, то в этом было бы что-то ненастоящее… бы… бы… Отец, знаешь, что я скажу, – говорит она, глядя куда-то вдаль, – я, пожалуй, пойду, – и встала со скамейки одним сильным и резким движением.

Дочь уходит, а я сижу на скамеечке… Всё несётся куда-то и радуется, и веселится… Дети бегают, с особым удовольствием шлёпают по лужам, ковыряют своими лопаточками протоки в снегу и по ним сверкая и переливаясь на солнце струится вода…

Весна. Солнечно, ясно… Снег тает. Днём лужи и капли с крыш, а к утру всё подморозит и звон, и шелест сухой при каждом шаге.

Вечером всё поглядывал на дочь, но она вела себя так, как будто никакого разговора у нас и не было. Да уж! Действительно! Откуда тогда такие слова высочили?

На крыше соседнего дома горят огни рекламы: по большому кругу навстречу друг другу бегут разноцветные огоньки. Свет этих огоньков отражается на потолке в причудливых комбинациях, которые периодически повторяются… Я тихо-медленно встаю и тщательно задёргиваю штору. И ночь ещё сильнее затягивает в своё пространство.

Зажигаю лампу на письменном столе. Беру плед, набрасываю на плечи, опускаюсь в кресло…

Я всегда хотел иметь именно такой стол – чтобы огромный, чтобы много ящиков, чтобы всякие «архитектурные излишества», чтобы стояла на нём тяжёлая чернильница в окружении различного рода древних приспособлений для письма, чтобы всякие абсолютно посторонние вещи находились на нём и чтобы для того дела, которому он собственно служит, в этом сложном, запутанном и весёлом пространстве оставалось совсем небольшое место: справа исписанные странички, слева разные черновики, а прямо, чуть наискосок, стопочка чистых листов.

Мараю чёрными чернилами с помощью авторучки прекрасную чистую, белую бумагу. В тот момент, когда на ней возникают буквы, слова и строчки, мне они представляются весьма симпатичными, иногда даже просто прекрасными, но потом возникают всякие чёрточки, кляксочки, рисуночки, фигурные зачёркивания и прочая ерунда и листок, ещё недавно такой симпатичный, превращается во что-то лишённое какой-либо привлекательности. Складываю это «что-то» в стопочку и вновь начинаю выписывать своим весьма неказистым, увы, почерком новые буквы, слова и строчки… Исписанные листки упорно перемещаются влево, т.е. совсем не туда, куда перемещаются готовые…

Вновь переписываю всё чисто, ровно красиво и аккуратно, но потом опять возникают зачёркивания и прочая ерунда… Раздосадованный таким нелепым постоянством процесса, самым решительным образом перестраиваю пространство стола. Чистые листы перемещаю, теперь они лежат передо мной длинной стороной вдоль стола на расстоянии протянутой руки, а их прежнее место занимает машинка… Начинается новый этап.

Теперь мараю бумагу с помощью припечатывания сквозь чёрную ленту буковок, что находятся на длинненьких смешных рычажках. Машинка старая, служит долгие годы. Когда купил, она великолепно сверкала всеми своими деталями, сейчас же от того блеска не осталось ничего. По – началу из неё выскакивали железные и пластмассовые штучки, и я аккуратно носил машинку в ремонт. Но штучки, т.е. детальки, продолжали выскакивать. Тогда решил, что раз ей, машинке, так надо, то пусть так и будет. Детали выскакивали, я их выбрасывал, но машинка продолжала и продолжает работать. И никакого ремонта. Многие много раз хотели продемонстрировать мне достоинства и преимущества работы на компьютере, но…. «я слишком стар для этого дерьма» … и шум! Этот постоянный шум компьютера… Конечно, это… это…

Тогда, когда то, после разговора с дочерью, долго сидел на лавочке. Жмурился на солнце.

Снег из белого становится голубым, потом синим, всё более тяжелеет, наливаясь влагой… И этот ком темноватого снега, что лежит возле скамейки, через некоторое время исчезнет, переродится в быструю светлую, радостную водичку, станет ручейком, потом рекой и унесётся по ней вместе с ней в море, а потом, как знать, может и в океан. Он растворится, совпадёт со своей истинной стихией и в этом совпадении обретёт удивительную свободу…

Эта простая мысль невероятно будоражит сознание.

Свобода в совпадении! В достижении полного растворения! Мысли, мысли, очень быстро… и вдруг самые неожиданные образы возникают, как обрушиваются… вот стремительно мчусь над морем, и вдали город весь в лучах света… и огромные бескрайние долины рек открываются, и горы на горизонте… Безграничность возникающих картин захватывает, но уже в следующее мгновение понимаю, что это всего лишь образы воображения и здесь буквально пронзает! нестерпимое чувство тоски и ностальгия по утраченным образам наваливается невыносимой тяжестью.

Совершенно ошеломлённый таким состоянием вначале даже двинуться не могу.

Нельзя сказать, что ничего похожего никогда не испытывал, но… Раньше всё протекало в рамках эдакой идиллической грусти и романтических мечтаний. Сейчас же, всё показалось более реальным, нежели сама реальность. Но разум как всегда! выразил «резкий протест» и через некоторое время мысли вслед за взглядом концентрируются на мирном, добром, безделушечном пространстве письменного стола.

Быстро успокаиваюсь.

Каждая вещь, лежащая здесь, имеет свою сложную историю, воспоминания о которой неизменно радуют. Почему в воспоминаниях больше хорошего? Откуда эта предрасположенность к добру? Абсолютно ли это?

Странно. Задал себе эти вопросы и понял, что ответить не могу. В голове опять вихрь образов, ассоциаций, мыслей – всё вдруг, всё стремительно и всё сразу понятно. Но вот как начнёшь по полочкам раскладывать, тут же становится ясно – ответить невозможно.

И вот, уже совершенно успокоившись, благожелательным взглядом вновь окидываю все эти камушки, свистульки, статуэтки…

Образы неведомого, конечно же, рисует разум, но само проникновение в те пространства скорее антиразумно. Разум не в силах понять того, что практически мгновенно охватывает чувство. Разум приобретается, а чувство, непосредственное восприятие – это врождённое. Разум логичен, т.е. в определённом смысле последователен. Восприятие не последовательно. Вернее, оно развивается в пассивной последовательности, логика же в сути своей активна. Действуя среди огромного множества факторов, логика своей силой подчиняет себе что-то, но это «что-то» так мало и ничтожно по сравнению с самой массой!

Логика навязывает свою последовательность на то пространство, в котором оперирует.

Но восприятие редко бывает чистым.

Только у детей.

Можно ли ребёнка воспитать в ситуации, когда добро и зло искусственно поменяли местами?

У всякого живого существа есть внепонятийные ориентиры. Тепло – это хорошо, вот тебе и ориентир. Это состояние будет расширяться с познание мира на столько широко, на сколько широко само познание…

Но вряд ли только тепло и холод. Человеку необходимы ещё какие-то ориентиры.

Как появляется тяга к неведомому? Откуда? Почему? Отчего так властно захлёстывает все помыслы и движения?

«Добро и Зло» суть абсолютные величины?

Задав вопрос, тут же понимаю: абсолютно их единство. И сразу же мысль углубляется: абсолютно «что-то», стоящее за этой структурой, вернее сама структура, а если ещё точнее…

Впрочем, каждая конкретизация обнажает только метод, с которым мы продвигаемся в глубь вопроса.

Но, с другой стороны, куда бы мы не обратили внимание – везде мы видим объективизацию этой идеи, этого единства различного… Ха-ха-ха… «Единство и борьба противоположностей»! Приехали.

Когда-то думал, что количество вопросов со временем будет убывать…

Кде-то… это уже… это… слышал… читал?

(…)

… изумляет и приводит в сильнейшее волнение осознание того, что мы мчимся все вместе на Земле с огромной скорость по просторам Вселенной…Раннее утро. Берег моря. Облака образуют огромный вихрь, центр которого теряется где-то за горизонтом. Скольжу взглядом по ближайшей ветви вихря и меня как будто засасывает внутрь и уже в следующее мгновение стремительно промчавшись сквозь центр гигантской спирали я увидел где-то вдали, внизу под собой, море, облака, Землю, затем взгляд развернулся и в этот момент молния блеснула! Всё исчезло и передо мной раскрывается необозримое пространство, заполненное ярким чёрным светом. И вопреки логике я в и ж у в этом чёрном пространстве, я вижу, как под воздействием неодолимой силы меня стремительно уносит в необъятную бездну впереди. По мере этого завораживающего движения пространство наполняется сильным гулом, который вызывает во мне состояние небывалой торжественности. И в этот же миг ощущаю чувство невероятного одиночества, которое буквально пронзаем своей безумной чистотой и ясностью.

(…)

Это одна из страниц той рукописи, которую я извлёк из почтового ящика.

Ночь. Тихо. Мысли беспокоят. Буквально терзают, но это не раздражает, даже наоборот – испытываю странную радость и возбуждение.

(…)

Возможно, именно так душа покидает тело, потому что она всегда рвётся куда-то, о чём мы ничего определённого не знаем, кроме того, что тело там существовать не может.

Иногда из этого чёрного пространства до нас доносятся мощные призывы, они как единый вздох охватывают всю Вселенную: вспыхивают звёзды, гибнут планеты, возникает жизнь. В эти мгновения мы понимаем, что здесь, на Земле, всё только начинается и, что есть и будет иное бытие…

Каждый из нас – это всего лишь одинокая часть целого и вся жизнь заключена в поисках и обретении недостающей части…

(…)

Иду в кухню, варю кофе… Когда беру в руки джезву, то всегда ощущаю, что помню историю её появления. Вечером, в 11, а может быть и позже, накануне дня моего рождения, отвёз жену в роддом, а утром, телефонный звонок и совершенно неожиданный мужской голос сообщает, что поздравляет меня с днём рождения и с рождением дочери, это жена его попросила поздравить меня, а из другой комнаты выглядывает тесть… и вручает эту джезв, говорит, что вот поздравляет… , он мне про дочь, а я ему про внучку…

Утром в этот день я говорю дочери: «Я поздравляю тебя». Она отвечает: «А я тебя».

Жена нежно смотрит на нас обоих. Что-то в этом бесконечно доброе, родное и в эти минуты чувствую тончайшие интимные связи между нами.

С этой же джезвой связаны и приятнейшие воспоминания об утренних кофепитиях в общаге ВГИК – а. В первые дни сосед по совместному проживанию с весёлым изумлением наблюдал над моими «священными манипуляциями по поводу совершенно незначительному». Он хохотал, требовал немедленно плюнуть на всё и бежать в булочную, где продавали кофе с молоком и «калорийки», которые он просто обожал. Эти круглые булочки с изюмом вызывали в нём эйфорическое состояние, он говорил, что самое потрясное в калорийке – это обнаружение в ней изюмин. Момент попадания на язык или на зуб этой маленькой, когда-то высушенной, а теперь вновь размякшей и раздувшейся виноградинки приводил его в неописуемый восторг! «Ага, – удовлетворённо бурчал он, – попалась… Ещё одна…На сегодня семь, до рекорда надо ещё две», – примерно так выглядел наш утренний завтрак в булочной. Но с самого утра – «священное кофе».

Действо начиналось кофепомолом – минутный вой старенькой кофемолки. Заправляем джезву. Потом на кухню в самом конце коридора. Потом долго ждать, стоя у плиты… ждать, ждать и ждать… медленно, очень медленно появляется пенка. Главное, чтобы не нарушилась её целостность, чтобы она из прекрасной нежной субстанции вдруг не превратилась в отвратительно булькающую бурду – именно это получится, а не кофе, если не-до-смотреть. Затем возвращаюсь в комнату. Ложечкой, аккуратненько разложить пенку по чашечкам – что б главный кайф «не в одно лицо» – затем собственно кофе и…

Пьёшь малюсенькими глоточками, но перед тем, в самом начале процесса, ну, например, перед тем как разложить пенку, – стакан холодной воды…, кстати – зачем? давно так не делаю… чуть кофе отпил, потом сигаретка, а потом разговоры, разговоры, разговоры, ну… это, конечно не утром… Об искусстве, о кино, об актёрах, о…о…обо всём. Все считали себя гениями, с пренебрежением отзывались о современном состоянии киноискусства, грозясь всё резко изменить. Кому-то что-то и удалось впоследствии.

Лампа освещает небольшую часть пространства и мир сжимается до её размеров. Ночь, маскируя действительность, открывает совершенно иные реальности. Путешествия в них требуют особого видения и, приобретая его, тем самым обретаешь особые состояния восприятия…

– Ты опять не спишь…

Это жена заглядывает через моё плечо на листки, которые лежат на столе. Слегка заспанная, с распущенными светлыми волосами в ночной рубашке, которая не скрывает, а скорее подчёркивает все наиболее пленительные изгибы груди, талии, бёдер, она слегка опирается на мою руку… Я обнимаю её, прижимаюсь лицом к её телу… тепло… объемлет меня нежностью и руки невольно… Она наклоняется. Что-то шепчет тихо смеясь, но уже ничего не слышу, а только всё больше погружаюсь в эту бездну доброты, ласки… и состояние полного растворения всё стремительнее приближается ко мне… Это чудо! упоительный восторг! настигает, обволакивая необыкновенной истомой, заставляя забывать обо всём на свете… Жена ворошит мои волосы, целует… «Сумасшедший», – тихо говорит она. «Родная», – шепчу в ответ…

Всегда с удивлением и бесконечной радостью осознаю свою судьбу. «Столько счастья в одной жизни»! – думаю я, окидывая единым взглядом всё, что было в ней до сих пор. И каждый раз в этот момент не испытываю никакого страха перед тем, что в какой-то миг всё может измениться и даже исчезнуть Я смотрю в будущее радостным безмятежным взглядом и ничто не внушает беспокойства.

После стольких лет жизни, когда мы так понимаем друг друга. Когда мы связаны тысячами нитей…

Она божественный гений, который озаряет факт моего существования на Земле. Я чувствую в нашей любви дыхание Вселенной… Конечно же, никогда этих слов не произносил…Мы не привыкли к таким речам…

Вроде это какой-то знакомый текст…

(…)

Любовь это и есть обретение целого. Женщина находит её на Земле. Взгляд мужчины всегда обращён в небо. Только мужчина может открыть женщине её космический путь…

Дорога героя усыпана звёздами…

(…)

– Что это за листочки у тебя на столе? – спрашивает жена.

– Листочки? Это такие вот… листочки… да… вот, можешь почитать.

(…)

Впереди «опасный поворот» – на фоне белого треугольника с красной каймой, чёрная полоса, изогнутая в сторону опасности! Я заметил этот знак. Я всегда замечаю все знаки и у меня хорошая реакция!

Дорога, скорость – это потрясающе! Машина делает то, что ты хочешь. Чуть нажмёшь на педаль газа и … она словно выпрыгивает из-под тебя, она буквально рвётся вперёд, обостряя восприятие и отбрасывая всё, кроме упоительного чувства скорости. Сердце замирает, чувства предельно обостряются и даже губами ты ощущаешь радость напряжения, они чутко сжаты и только иногда нервно вздрагивают, как бы отмечая все превратности общения с дорогой.

Но перед знаком «опасный поворот» был ещё один, и я его тоже увидел, он называется «прочие опасности» – восклицательный на белом треугольнике с красной каймой!

(…)

Как-то приехал дальний родственник. Впервые приехал. Было застолье длинное, бестолковое, что называется «душеотводительное». Много разговаривали, пили, ели, я вышел на кухню, постоял там некоторое время. В окно смотрел.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.