# Мой любимый писатель

Лина Ли

В самом сердце этой нежной и проникновенной истории – одинокий писатель. Он стремится убежать от мрачных теней прошлого, погружаясь в волшебный мир слов. Каждый день для него – борьба с тёмными силами внутри, неустанный поиск вдохновения и смысла в том, что он создаёт.

Но вот на его пути появляется загадочный человек. И жизнь героя начинает меняться, словно под лучами солнца, пробившимися сквозь тучи. Вместе они шагают по тропе испытаний, открывая перед собой новые горизонты и даря друг другу надежду.

Однако время не щадит никого. И вот уже писатель стоит перед лицом самого серьёзного испытания – перед горьким осознанием того, что не все мечты могут сбыться.

Эта история о дружбе, преодолении и поиске света во мраке души. Она заставляет задуматься о том, что значит жить по-настоящему, и оставляет в сердце читателя глубокий след.

## Глава 1

Позвольте мне рассказать вам историю – не просто рассказ, а повесть сердца, написанную словно чернилами судьбы. Это история о встрече, которая изменила всё. О человеке, чьё имя стало для меня источником вдохновения, преданности и странной, но глубокой близости. Его зовут Мика. Мика Мори. И он – мой писатель, мой друг, мой проводник в мир, где слова обретают плоть, а чувства – вес.

Всё началось в тот самый миг, когда зима, уставшая и измождённая, наконец сдавала свои позиции. Природа, словно пробуждаясь от долгого забытья, осторожно вытягивала первые побеги сквозь наледь, а солнце, ещё бледное, но уже настойчивое, пыталось пробиться сквозь серую пелену туч. Воздух был прозрачным, как хрусталь, и в нём витало обещание перемен. Именно в такой день и произошла наша встреча – не случайная, как может показаться, а предопределённая.

Мика сидел в баре. Не в каком-то элитном заведении с барменами в смокингах и винными картами в кожаных переплётах, а в той самой забегаловке, где пахло пивом, чипсами и чем-то старым – словно само здание помнило десятилетия одиночества. Он выбирал это место не из-за атмосферы, а из-за простоты: дешёвые чипсы, дешёвое пиво, дешёвый свет. Но в нём самом не было ничего дешёвого. Он был словно картина в раме из дерева – скромная обстановка, но за ней – шедевр.

Наше знакомство началось с делового письма. Моя компания искала автора для особого проекта – текста, который должен был вобрать в себя не просто информацию, а дух эпохи. Я пересмотрел десятки резюме авторов, прочитал сотни отзывов, пока не наткнулся на имя Мики. Его проза была живой. Каждое предложение – как удар сердца. Каждая метафора – как взгляд в бездну. Я был поражён. Не просто мастерством, а глубиной. И я написал ему.

Он отказал. Сухо, коротко: «Не интересует». Я не сдался. Повторил запрос. И снова. Восемь раз. Каждый раз – молчание или вежливый отказ. На девятый – он ответил: «Ладно. Давайте встретимся». С тех пор девять стало для меня не просто числом, а талисманом. Я начал верить: если повторить что-то девять раз, вселенная наконец услышит. Девять шагов к двери. Девять вдохов перед решением. Девять попыток – и всё получится.

Мы переписывались, но быстро поняли: слова в чатах – как тени на стене. Они передают форму, но не суть. Нужна была встреча. Я предложил. Он согласился – но на своих условиях. «Моя территория. Вы оплачиваете еду, напитки и такси, если я переберу». Я замер. Такая наглость, казалось, граничила с вызовом. Но я видел, что за этой дерзостью – не высокомерие, а защита. Человек, который привык быть один, не доверяет легко. И я согласился. Без колебаний.

Я уточнил расходы у директора. Обычно он не вникал в мои траты с его кредитной карты, но на этот раз я чувствовал: всё должно быть идеально. Он кивнул: «Делайте, что нужно. Главное – результат». Я выдохнул. Впервые в роли секретаря я чувствовал ответственность не за бумаги, а за нечто большее – за судьбу текста, за судьбу встречи.

И вот настал вечер. Я уже лёг, как вдруг на экране вспыхнуло письмо. Я вскочил, как будто знал: это оно. Письмо от Мики.

«Добрый вечер, секретарь Джин. Я долго думал, где нам лучше встретиться, и решил – в моём баре. Там уютно. Ниже пришлю адрес. И напоминаю: с вас – еда, напитки и такси, если я напьюсь. Не подведите».

Сердце заколотилось. Это было не просто приглашение. Это был вызов. Я ответил: «Буду. И не подведу».

Настал день встречи. Я был как на иголках. С момента того, как стал секретарём, я боялся ошибиться, боялся опозориться. Но это было не просто задание. Это было испытание.

Я приехал на такси. И замер. Передо мной стоял бар, словно сошедший со страниц старого романа. Стены – в трещинах, краска – облупилась, как кожа после ожога. Окна – с паутиной трещин. Над входом висела вывеска, чьи буквы мигали, будто бились в агонии. «Коктейль-бар „Луна“», – должно было быть написано. Но теперь это было «_о_а-б_р „_у_а“». Буквы, как пальцы утопающего, тянулись к свету, но не достигали его.

Фонари по обе стороны улицы мерцали, как глаза призраков. Ветер играл с их проводами, и они покачивались, будто кивали мне: «Ты пришёл. Но готов ли ты?»

Я достал записку. Сверил адрес. Да, это оно. Но тут меня накрыло: мы не обменялись номерами. Ни одного контакта. Я стоял посреди пустой улицы, как дурак, с пустыми руками и пустой головой.

– Чёрт – вырвалось у меня. Я пнул мусорку. Она скрипнула, перевернулась, и мусор – старые пакеты, окурки, обрывки бумаг – разлетелся по асфальту. Я замер. Это был не просто беспорядок. Это был мой внутренний хаос, вывалившийся наружу.

Я уже нагнулся, чтобы всё собрать, как вдруг – скрипнула дверь.

Из бара вышел он.

Белые волосы, собранные в хвост, но уже начавшие вырываться на свободу – короткие пряди, закрученные в завитки, как ноты на нотном стане. Лицо – бледное, с тонкими чертами, будто вырезанное из мрамора. Глаза – серые, но с искоркой, как угли, которые ещё не потухли.

Он посмотрел на меня. Потом на мусор. И вдруг – засмеялся. Не снисходительно. Не злорадно. А искренне, громко, как ребёнок, увидевший что-то невероятно смешное.

– О, прошу прощения, – сказал он, вытирая слезу. – Вы, должно быть, секретарь Джин? Я видел ваше фото. Я – Мика.

Он протянул руку. Худую, бледную, с длинными пальцами, будто созданными не для рукопожатий, а для игры на рояле или написания стихов. Я, смущённый, пожал её обеими руками, как будто пытался удержать что-то хрупкое.

– Да, это я. Очень приятно, мистер Мори, – выдавил я.

Он улыбнулся. Не просто улыбнулся – будто солнце выглянуло из-за туч. В этот момент я почувствовал, как что-то внутри меня сломалось. Не больно. Но окончательно. Как будто до этого я жил в чужой жизни, а теперь – вступил в свою.

Я даже не знал тогда, что эта встреча станет поворотом. Что Мика – не просто писатель, а зеркало, в котором я увижу себя. Что его слова – не просто тексты, а ключи к дверям, о существовании которых я не подозревал.

Та ночь была холодной. Снег ещё лежал на земле, но уже таял по краям, как будто природа тоже готовилась к чему-то новому. Луна пряталась за туманом, но её свет всё равно пробивался, окрашивая улицу в серебро.

А Мика стоял передо мной – живой, настоящий, как будто сошедший со страниц его же собственных книг. Его волосы, белые, как цветы белоцветника, развевались на ветру. И запах – лёгкий, фиалковый, с оттенком чего-то древнего и таинственного – обволакивал, как объятие.

В тот миг я понял: я не просто встречаю автора. Я встречаю судьбу. И хотя я ещё не знал, что ждёт впереди, одно было ясно – моя жизнь больше никогда не будет прежней.

До Мики я существовал. После – я начал жить.

И вот что удивительно: белоцветник – скромный, почти незаметный в траве, – не боится ни морозов, ни зноя, ни вредителей. Он растёт там, где другие растения сдаются, распускается там, где, казалось бы, нечему расти. Он не требует особого ухода, не просит теплиц, не ищет внимания – и всё же, когда приходит его время, он ослепляет своей чистотой, как первый свет после долгой зимы.

Для меня Мика стал именно таким белоцветником – неярким с виду, но удивительно живым внутри, устойчивым к холоду мира, к его шуму и пустоте. Он цветёт там, где другие увядают, и делает это тихо, без пафоса, без требований.

Тот вечер начался не так, как я ожидал. Я вошёл в бар, думая, что застану его пустым, тихим. Но внутри – оживлённый гул голосов, смех, звон кружек, запах хмеля и тёплого дерева. Люди сидели у стойки, облокотившись на полированную медь, другие сбились в компании за столиками, будто делились тайнами, которые нельзя произносить вслух в дневном свете.

Мика ждал меня в углу, у стола, который, казалось, сам по себе был частью истории этого места. Его поверхность была покрыта тонким слоем времени – царапины, потёртости, следы от кофе и дождя, просочившегося когда-то через старую крышу. На нём – потрёпанный ноутбук, несколько книг с загнутыми уголками, одна – с закладкой из сухого цветка, и потрёпанная записная книжка, обложка которой была исписана каракулями, словно мысли, не успевшие оформиться в слова.

– Присаживайтесь, секретарь Джин, – сказал он, улыбаясь, и его голос звучал так, будто он давно меня ждал. – Надеюсь, вам будет удобно. Это моё любимое место. Здесь никто не садится – все будто чувствуют, что оно занято.

Я опустился на стул напротив. Он скрипнул, как будто вспоминая кого-то другого. Я сидел, стараясь сохранить невозмутимость, но внутри всё дрожало. Я боялся встретиться с ним взглядом – ведь в его глазах, серых, как утренний туман над рекой, я боялся увидеть себя настоящего. Того, кого я скрывал за деловыми фразами и сдержанным тоном.

– Прошу прощения, я отлучусь, – сказал он. – Возьму напитки и что-нибудь из угощений. Я не заказывал заранее – ждал вас.

Он замолчал, словно вспоминая что-то.

– Здесь, конечно, не пятизвёздочный ресторан. Выбор скромный – в основном пиво и снеки к нему. Но знаете… именно пиво здесь – особенное. Я бывал в сотнях баров, в десятках городов, но возвращаюсь сюда. Не ради напитков. Не ради еды. А ради ощущения, что есть место, где ты можешь просто быть. Где тебя не просят быть кем-то. Где ты – просто ты.

Он закрыл глаза, глубоко вдохнул, будто втягивал в себя воздух этого места, как дышит корнями дерево. В тот момент он казался частью этого бара – как будто его ноги ушли в пол, а руки – в стены, как у того самого белоцветника, что пустил корни в камне.

Когда он шёл к стойке, люди смотрели на него. Не с любопытством, а с тёплым узнаванием. Один поднял кружку, другой – кивнул. Мика отвечал им лёгким кивком, улыбкой, коротким жестом – и каждый раз, когда их взгляды встречались, в воздухе вспыхивала невидимая нить.

Я наблюдал за ним, развернувшись на стуле. Он стоял у стойки, постукивая картой по дереву – ритмично, как будто отсчитывал время. Мне даже показалось, что я слышу, как он тихо насвистывает мелодию, которую никто не знает, кроме него.

И вдруг – он обернулся.

Наши глаза встретились.

В баре было полутемно, свет падал только на стойку, но его взгляд – серый, ясный, проницательный – нашёл меня в полумраке. Я вздрогнул. Сердце на миг замерло. Я поспешно отвёл взгляд, будто пойманный на чём-то запретном.

Когда я снова поднял глаза, он уже шёл обратно, держа в руках две кружки.

– Долго ждали? – спросил он с лёгкой усмешкой. – Сегодня тут как в пчелином улье. Бармен – один, а народу – будто все решили прийти именно сегодня. Хотя, думаю, он не жалуется. Его карманы уже, наверное, трещат от чаевых.

Он поставил кружку передо мной, сел, и в его глазах мелькнула искра.

– Секретарь Джин, – сказал он, – если мы ещё увидимся, возьмите с собой наличные. У бармена терминал сегодня не работает. Сегодня я угощаю, но в следующий раз – ваша очередь.

Я почувствовал, как щёки слегка горят. Я не ожидал этого. Не думал, что наша встреча, задуманная как деловая, превратится в нечто настолько… человечное.

– Конечно, – сказал я. – Готов возместить расходы. Хотите – переведу, хотите – верну наличными. Как вам удобнее?

Он склонил голову, прищурился, как будто разгадывал загадку.

– Мистер секретарь, – произнёс он медленно, – а вы планируете ещё одну встречу со мной?

Я замер.

– Я… не знаю, – честно ответил я.

– Вот и хорошо, – улыбнулся он. – Значит, оставим это на волю случая. А пока – не переживайте. В следующий раз угощать будете вы.

И он рассмеялся – тихо, без издёвки, с тёплой иронией, как будто знал что-то, что я ещё не успел понять.

Мы говорили долго. Я достал ноутбук, флешку, показал ему черновики, структуру статьи. Он слушал, кивал, делал пометки в своей книжке – аккуратно, с замиранием пальцев на ручке, будто каждое слово было каплей чернил, которую нельзя пролить.

Иногда он отвлекался – одна прядь светлых волос падала на лоб, и он сдувал её, но она возвращалась, как будто упрямо напоминала: «Я здесь». Я смотрел на это и чувствовал, как в груди что-то сжимается – не боль, а что-то близкое к нежности.

Его глаза, словно два тлеющих уголька в полумраке комнаты, сужались с каждым новым взглядом на исписанный лист. Губы – слегка припухлые, будто начертанные пером – едва заметно поджимались, когда он резко, почти раздражённо, зачёркивал строчку. Не просто стирал, нет – вычёркивал, будто изгонял мысль, которая посмела оказаться не на своём месте. Ручка в его пальцах дрожала от напряжения, но не ломалась. Каждое движение – взвешено, каждая пауза – наполнена смыслом. Даже дыхание, тихое и ровное, будто не его, а самого воздуха, замершего в ожидании.

Я сидел в тени, почти не дыша, боясь нарушить эту тишину, в которой рождалось что-то важное. Сколько времени прошло – не знаю. Минуты растянулись, как дым от потухшей свечи, теряясь в углах комнаты. Я смотрел на него и не мог отвести взгляд. Он был для меня как старинная книга в потрёпанном переплёте, лежащая на пыльной полке чужого кабинета. Не потому что она скучна или ненужная – наоборот, в ней чувствуется глубина, тайна, какой-то шёпот прошлого. Но открыть её – значит рискнуть не понять, перевернуть не ту страницу, исказить смысл. И всё же… я хотел. Хотел медленно, осторожно, с благоговением прикоснуться к каждой его строке, к каждому вздоху, к каждому взгляду, брошенному в сторону.

Я мечтал разгадать его не спеша, как дегустируют редкое вино – по капле, по оттенку, по послевкусию. Боялся, что, если поспешу, этот вкус исчезнет, растворится, как туман под утренним солнцем. И тогда останется лишь пустота – и воспоминание о чём-то прекрасном, что так и не успел по-настоящему прочувствовать.

– Вы всё ещё здесь? – вдруг спросил он, не отрывая взгляда от бумаги.

– Да, – ответил я тихо. – Я просто… смотрю.

Он усмехнулся, не поворачиваясь.

– Смотреть – это хорошо. Но понимать – важнее.

– Я стараюсь, – сказал я. – Просто вы… не просты.

Он наконец поднял глаза. В них – ни гнева, ни насмешки. Только усталость. И в ней – какая-то странная, почти нежная улыбка.

– Никто из нас не прост, – прошептал он. – Но, может, в этом и есть смысл?

И в этот миг я понял: я не просто хочу его понять. Я уже начал. Медленно. По крохам. Как и мечтал.

– Думаю, на сегодня всё, – сказал он наконец, закрывая записную книжку. – Если будут вопросы – напишу.

Я вздрогнул.

– Простите, – пробормотал я.

– Не извиняйтесь, – мягко сказал он. – Я привык. Многим кажется, что я странный. А такси не нужно – я не напился, как планировал.

– Позвольте хотя бы вызвать вам машину, – настаивал я. – Уже поздно.

– Дом всего в пятнадцати минутах. Там, – он указал рукой в сторону окна.

Я посмотрел туда, куда он показывал. Окно было треснувшим, но чистым. Через него виднелась река, тускло светящаяся под фонарями, и далёкий берег, где, как мне показалось, уже ждал его дом.

– А вы, – добавил он, – позаботьтесь о себе. Потому что я знаю, как тяжело выбираться отсюда обратно в город.

Он встал, сложил вещи в потрёпанную сумку, надел старое пальто, застегнул его на одну пуговицу – ту, что была расстёгнута.

Я последовал за ним.

У двери он обернулся, улыбнулся – шире, чем раньше, искренне, как будто делился чем-то важным.

– До свидания, мистер Джин. Хорошей вам дороги.

И вышел.

Все в баре замолчали. Я почувствовал на себе десятки взглядов. Поклонился – не зная зачем – и вышел следом.

На улице было тихо. Только шаги, эхо, и где-то вдали – звук реки.

Я стоял и думал:

Вот он, мой белоцветник. Цветёт в полумраке. Живёт тихо. И всё же – светится.

Он обернулся ко мне в последний раз – и отсалютовал. Не рукой, нет. Просто приподнял уголки губ в лёгкой, почти призрачной улыбке, будто делился со мной чем-то, что нельзя выразить словами. Потом развернулся и пошёл прочь – медленно, без спешки, как будто знал: время теперь принадлежит ему, а не спешке улиц.

Его фигура растворялась в темноте постепенно, будто впитывалась ночью. Сначала исчезли очертания плеч, потом – силуэт пальто, развевающегося на лёгком ветру, и наконец, шаги, стихающие вдали, будто отголоски разговора, который уже невозможно продолжить. Он ушёл туда, где не достигал свет фонарей – в ту часть мира, где тень становится домом, а тишина – единственным собеседником.

А я остался.

Фонари рядом со мной мерцали, слабо покачиваясь на ветру, будто кивали в такт невидимой мелодии. Их свет, тусклый и желтоватый, падал на мокрый асфальт, растекался лужами, в которых отражались обрывки неба – серые, потухшие, как будто забытые кем-то сны. Ветер шевелил обрывки бумаги, кружил пыль, и в этом безмолвии ночи каждый шорох звучал громче, чем крик.

И вдруг – я почувствовал это.

Одиночество. Не просто пустоту, а острое, почти физическое ощущение, будто весь мир исчез, оставив меня одного посреди бескрайнего пространства. Ни голосов, ни шагов, ни даже эха. Только я – и эти фонари. Они светили, но не согревали. Они освещали, но не прокладывали путь. Их свет лишь подчёркивал, насколько глубока тьма вокруг.

Я стоял и смотрел в ту сторону, куда ушёл Мика. Туда, где уже ничего не было. Ни силуэта, ни движения, ни дыхания. Только тишина, в которой, казалось, можно было услышать, как капает время.

И в этом мгновении я понял: он унёс с собой не просто разговор, не просто идеи, не просто черновики статьи. Он унёс тепло. Унёс ту лёгкую искру, что вспыхнула между нами в полумраке бара. А я остался с холодом, с тишиной, с фонарями, которые больше не освещали путь – они лишь подчёркивали, что пути больше нет.

Небо над головой было тяжёлым, низким, будто опустилось на плечи. Оно не обещало звёзд. Не обещало рассвета. Только молчание.

И я стоял под этим печальным небом, ощущая, как одиночество становится частью меня – не враждебной, не грозной, а странно привычной, как старая рана, которая вдруг напомнила о себе в тишине.

Одиночество, в котором я остался, было не пустым. Оно было наполнено им – его голосом, его улыбкой, его взглядом, который находил меня даже в полумраке.

И, может быть, именно поэтому оно не сломало меня.Оно просто напомнило:Я был рядом с кем-то, кто светит – тихо, но по-настоящему. И теперь, когда он ушёл, его свет остался – где-то внутри, подальше от фонарей, но ближе к сердцу.

## Глава 2

На следующий день, после встречи с мистером Мори, я проснулся с чувством глубокой внутренней опустошённости. Причины своего настроения я не понимал, но мне казалось, что прошедшая ночь стала переломным моментом в моей жизни.

Взглянул на часы – было шесть тридцать. До работы оставался целый час, однако сон не шёл, хотя заснул я лишь к четырём утра.

Моё утро всегда начиналось с бодрящей чашки кофе под звуки первой части «Маленькой ночной серенады» Моцарта. Затем я отправлялся заниматься утренними делами. Но в этот раз, нарушив привычный график, я сразу сел за ноутбук, чтобы проверить, не поступали ли мне письма от Мики. Мне казалось, что он тоже думает обо мне. Даже если в его памяти обо мне остались не самые лучшие воспоминания, это всё равно лучше, чем если бы их не было вовсе.

Мне хотелось, чтобы мысли о нашем недолгом, но ярком вчерашнем общении не покидали его. Между нами не было откровенных разговоров о личном, всё касалось в основном работы, но иногда нить беседы уводила нас в сторону от первоначальной темы.

Я открыл почту и, хотя в глубине души теплилась надежда, не ожидал ничего особенного. И всё же я получил сообщение от Мики:

«Приветствую вас ещё раз, секретарь Джин. К сожалению, я не знаю вашего имени, поэтому обращаюсь к вам столь официально. Хочу выразить благодарность за этот вечер. Благодаря вам мне удалось сделать примерный набросок статьи. Конечно, до окончательного результата ещё далеко, но начало положено.

Позвольте мне отступить от сугубо деловых вопросов и обратиться к вам с личной просьбой.

Джин, у меня к вам предложение: как вы смотрите на то, чтобы провести эти выходные вместе со мной на побережье? У меня есть небольшой домик у моря, и я подумал, что вам там понравится.

На втором этаже моего дома есть два шезлонга. Летом мы с Бэтси, моей лучшей подругой, любим проводить там время, наслаждаясь солнцем. Конечно, сейчас не лето, но, как сообщают прогнозы, погода в эти выходные будет замечательная.

Я хочу предложить вам полюбоваться бушующим морем вместе. Надеюсь, вы сможете присоединиться ко мне в этом небольшом путешествии за город.

В тот вечер мне показалось, что вы, как и я, мечтаете оторваться от обыденной реальности и погрузиться в иной мир. Поэтому я хочу предложить вам эту возможность.

Конечно, я мог бы насладиться этим моментом в одиночестве, но что-то внутри меня подсказало, что будет замечательно разделить его с вами. Ваш вид в тот момент был усталым и измученным – не обессудьте, если я так выразился.

Кстати, мы с вами не обменялись контактами. Поэтому я прилагаю свои контакты и адрес.

Прошу вас, будьте любезны, ответить на это письмо или позвонить мне и сообщить о своём решении.

Я буду ждать вашего ответа, секретарь Джин. Однако хочу предупредить, что не люблю долгого ожидания.

С уважением, Мика Мори.»

Я медленно откинулся на спинку стула, погружаясь в раздумья. В душе царил необъяснимый разлад – я словно оказался на перекрёстке противоречивых чувств, и ни одно из них не могло взять верх.

С одной стороны, сердце наполнялось искренней радостью: пришло письмо от мистера Мори! Каждая строка, написанная им, дышала теплом и вниманием, и это не могло не тронуть.

Но едва я дочитал до середины, как в душу вкралось горькое сомнение. Слова мистера Мори, пусть и сказанные с заботой, оставили в сознании неприятный осадок. Он писал о том, как важно беречь себя, отмечал, что я выгляжу утомлённым и нуждаюсь в отдыхе… И вот теперь я сидел, уставившись в пустоту, и мучительно размышлял: неужели моя усталость настолько очевидна? Неужели в моих глазах, в моей осанке, в каждом движении читается та самая измождённость, которая вызывает не восхищение упорством, а лишь жалость?

Эта мысль терзала меня. Я не хотел, чтобы меня воспринимали как человека, изнемогшего под грузом обстоятельств. Я стремился казаться сильным, стойким, способным преодолеть любые трудности. А теперь, прочитав письмо, я невольно задавался вопросом: насколько успешно мне удаётся скрывать внутреннюю борьбу? И не стала ли моя маска непоколебимости слишком прозрачной?

Немного помедлив, я принял решение: ответ мистеру Мори напишу после работы. Сейчас мысли были слишком смутными, разрозненными – я попросту не мог сформулировать то, что действительно хотел сказать.

Часы неумолимо отсчитывали минуты до начала рабочего дня, и я поспешил в ванную. Аппетит напрочь отсутствовал – завтрак пришлось пропустить.

Остановившись перед зеркалом, я вгляделся в собственное отражение. Нельзя сказать, что вид был катастрофическим, но и поводов для гордости нашлось немного.

Моя внешность всегда выделялась из толпы – наследие смешанного происхождения. Мать – американка, отец – кореец; именно от него досталась фамилия Джин и преобладающие черты. Гены отца явно взяли верх: глаза получились узковатыми, с характерным лёгким изгибом, а их цвет напоминал глубокий, почти бездонный уголь.

Однако усталость не щадила никого. Под глазами темнели синяки, а набрякшие мешки красноречиво свидетельствовали о недосыпе. Да, я действительно выбился из сил.

На губах появились предательские трещины – последствия зимних ветров и моей дурной привычки кусать и облизывать их на морозе. Пора наконец обзавестись гигиенической помадой и перестать игнорировать этот простой уход.

Волосы я стриг редко, предпочитая минимализм в уходе. Обычная моя «причёска» заключалась в том, чтобы зачесать их назад – простейший вариант, не требующий особых усилий.

Когда‑то, в порыве юношеского максимализма, я увлечённо экспериментировал с цветом волос. Но те времена давно остались в прошлом. Три года назад я решился на радикальный шаг – полностью сбрил волосы, чтобы дать им возможность отрасти в естественном виде.

Теперь, разглядывая результат, я испытывал удовлетворение. Родной цвет оказался насыщенно‑чёрным, глубоким и благородным.

Пожалуй, единственное, что я унаследовал от матери, – это резкие, почти скульптурные черты лица и безупречно прямой нос. Они придавали облику некую европейскую строгость, контрастирующую с азиатской формой глаз. В этом сочетании, как ни странно, и заключалась моя индивидуальность – причудливый сплав двух культур, двух миров, отражённый в зеркале.

Самокопание стало едва заметной, но постоянной тенью моей жизни – оно подкрадывается незаметно, словно туман по утрам, и окутывает мысли вязкой пеленой сомнений.

Порой принять себя оказывается непосильной задачей. В такие моменты внутренний голос настойчиво шепчет: «Что‑то не так. Нужно измениться. Нужно стать другим». Я ловлю себя на том, что разглядываю свою жизнь словно сквозь мутное стекло, пытаясь разглядеть в ней хоть искру подлинного смысла.

Иногда мне кажется, что дни сливаются в монотонный поток: работа, дом, сон, снова работа. Я тружусь в крупной финансовой компании – именно туда, как твердили с детства, должен стремиться каждый «серьёзный» человек. «Стабильность. Карьерный рост. Перспективы», – эти слова звучали как мантра, которую я в конце концов принял за истину.

Помню день собеседования: волнение сжимало горло, а в голове крутилось: «У тебя нет шансов. Здесь десятки кандидатов, куда тебе…». И всё же судьба в тот день улыбнулась мне – неожиданно, почти насмешливо.

Мой директор, в общем‑то, неплохой человек. Но его требования порой ставят в тупик. Трижды в неделю я задерживаюсь допоздна: в последние часы смены на мой стол обрушивается лавина документов, которые «обязательно нужно подготовить к утренней встрече».

Я – секретарь директора, его «правая рука», порой даже «второе полушарие мозга». Зарплата достойная, условия комфортные: медицинская страховка, регулярные медосмотры, всё, что положено образцовому сотруднику. Со стороны моя жизнь выглядит вполне благополучно – ровно такая, какую принято считать успешной.

И всё же… Порой меня накрывает странное ощущение: будто я случайно оказался не в своём времени, не в своём месте, даже не в своём теле. Как будто чья‑то чужая жизнь надета на меня, словно костюм, который великоват и жмёт в самых неожиданных местах.

Одиночество постепенно проросло в моей душе глубокими корнями. Последние серьёзные отношения остались в прошлом – с девушкой из кафе, куда я заходил за кофе для себя и директора.

Всё началось стремительно. И закончилось ещё быстрее.

Признаю: эмпатия никогда не была моей сильной стороной. Я не умел – а может, не хотел – погружаться в чужие переживания. Когда она делилась тревогами, я не столько обесценивал их, сколько искренне не понимал, почему обычные житейские трудности вызывают такую боль. «Это же пустяк, – говорил я. – Всё решается гораздо проще, чем ты думаешь».

Наша последняя встреча врезалась в память холодным осколком. Я снова произнёс эти слова – про «пустяк», про «простое решение». Она замолчала. Взгляд, который она подняла на меня, был страшнее любых обвинений: ледяной, далёкий, абсолютно пустой. Несколько мгновений она просто смотрела, потом улыбнулась – странно, почти нежно – и ушла. Без единого слова.

Позже я узнал, что она уволилась из кафе. Мы больше никогда не встречались.

Я долго перебирал в памяти тот разговор, пытаясь найти точку, где всё пошло не так. Может быть, если бы я умел слышать не только логику, но и чувства, если бы мог просто сказать: «Я понимаю, как тебе тяжело», – всё сложилось бы иначе?

Я стараюсь не ворошить прошлое. Но оно возвращается – неумолимо, как бумеранг. Каждый раз, когда я думаю об этом, внутри разрастается знакомая пустота. И я принимаю её, потому что иначе нельзя. Потому что это – часть меня.

Я торопливо привёл в порядок волосы, уложив их в привычную, почти ритуальную причёску. Мысленный хаос, ещё недавно бурливший внутри, я запер на все замки. И наконец надел маску равнодушия, без которой уже не мог выйти в мир.

Костюм‑тройка сидел безупречно. Пальто – ни единой ворсинки, ни малейшего изъяна. Брендовый шарф аккуратно обрамлял шею, в руке – сумка с ноутбуком. Идеальный сотрудник. Образ, отточенный до мельчайших деталей.

Вызов такси занял считанные секунды. Компания щедро оплачивала транспортные расходы: поездки до офиса и обратно, а также перемещения к удалённым точкам встреч. Это было одним из тех маленьких удобств, которые скрашивали будни, но не могли заполнить внутреннюю пустоту.

Сегодняшний день требовал особой собранности: предстояло завершить работу над презентацией вместе с командой планирования. С Мики мы уже обсудили ключевые моменты – сейчас он трудился над сопроводительной статьёй. Осталось лишь довести до ума последние штрихи, а затем отнести материалы на утверждение директору.

Проект имел колоссальное значение. От его успеха зависело не просто очередное квартальное отчётное мероприятие – на кону стояли миллиарды, которые могли пополнить активы нашего руководителя. Более того, речь шла о потенциальном контракте с гигантом отрасли, компанией, чьи масштабы заставляли даже самых хладнокровных топ‑менеджеров нервничать.

Прежде чем войти в офис, я заглянул в кофейню на первом этаже. Знакомая атмосфера: аромат свежесмолотых зёрен, приглушённый гул разговоров, мягкий свет ламп, создающий иллюзию уюта в этом стеклянно‑бетонном лабиринте.

– О, мистер Джин, доброго утра! Сегодня, как и всегда, выглядите с иголочки. Вам как обычно? – молодая девушка‑бариста, судя по всему студентка, встретила меня привычной улыбкой.

Её приветливость заставила меня на мгновение замешкаться. В памяти вспыхнул образ Нэнси – той самой девушки из кафе, чьи глаза однажды посмотрели на меня с такой ледяной пустотой. Её уход оказался стремительным, а замена – молниеносной. Словно компания заранее предусмотрела этот сценарий, словно знала: люди приходят и уходят, а кофе должен быть готов вовремя.

– И вам доброго утра, миледи. Да, мне как обычно, пожалуйста, – ответил я, пытаясь изобразить улыбку.

Она вышла неестественно натянутой, почти болезненной. Я кашлянул, чтобы скрыть неловкость, и поспешно отвёл взгляд.

За окном медленно кружились снежинки. Вспоминались строки из письма мистера Мори: он упоминал, что в выходные ожидается прекрасная погода. Но это утро среды никак не хотело соответствовать его прогнозам. Холодный свет, серое небо, монотонный танец снежинок – всё словно насмехалось над обещанием грядущего тепла.

«Что же за прогноз изучал мистер Мори?» – мелькнула мысль, прежде чем я сделал первый глоток обжигающего кофе и шагнул навстречу новому рабочему дню.

Первым делом мне нужно было зайти к директору, отчитаться за вчерашнюю встречу, и рассказать, как все прошло.

Лифт плавно замер на 27‑м этаже – территории, доступной лишь «избранным»: директору, его секретарю и тем редким гостям, чьё посещение было заранее согласовано и одобрено. Здесь, наверху, время будто замедляло свой бег, а воздух казался гуще, пропитанный тишиной, которую не нарушали ни гул принтеров, ни перезвон телефонов – лишь приглушённые отголоски далёкой, суетной жизни внизу.

Приёмная встречала сдержанной роскошью: полированный мрамор пола, мягкие тени от настенных светильников, панорамные окна, за которыми город простирался до самого горизонта. Это было место для встреч с VIP‑персонами – теми, кто привык к особым условиям и знал цену приватности. Здесь не было случайных людей: только те, чьё присутствие имело вес.

В конце коридора, словно крепость в сердце империи, располагался кабинет директора. Его местоположение не было случайностью – мистер Батлер лично настоял на этой удалённости. Ему нужен был покой, пространство для размышлений, место, где можно было отстраниться от бесконечного потока дел и принять решение, способное изменить ход событий. Кабинет построили именно здесь – в тишине, вдали от суеты, как отражение его натуры.

Рядом, за соседней дверью, находилась секретарская – моё убежище. Хотя формально это рабочее место для нескольких сотрудников, по факту оно принадлежало мне. Коллеги появлялись лишь в исключительных случаях: когда требовалась замена или когда я уезжал на встречи вне офиса. Здесь, среди аккуратно расставленных папок, монитора с десятком открытых вкладок и чашки остывшего чая, я проводил большую часть дня, становясь незримым мостом между миром директора и внешней реальностью.

И вот я здесь – стою у дверей кабинета, делаю глубокий вдох и стучу. Тишина тянется несколько секунд, пока из‑за двери не раздаётся низкий, басистый голос:

– Войдите.

Я толкаю дверь, переступаю порог и аккуратно закрываю её за собой.

Мистер Батлер поднимает взгляд. Его брови, до этого сведённые в лёгкой хмурости, медленно расправляются. Он расслабляется – едва заметно, но для меня это знак: сейчас он не директор, а просто человек, который доверяет мне, а я в свою очередь доверяю ему. Он ослабляет галстук, расстёгивает пару верхних пуговиц рубашки – жесты, которые он позволяет себе лишь в моём присутствии. В эти моменты я чувствую, что стал частью его внутреннего круга, тем, кому дозволено видеть его не как директора крупной финансовой компании, а как обычного человека.

– Ян, как продвигаются дела с нашим юным писателем?

– Доброе утро, мистер Батлер, – отвечаю я, направляясь к столу.

Ставлю перед ним чашку с кофе – ещё горячую, с тонким ароматом свежемолотых зёрен.

– Вчерашняя встреча прошла довольно продуктивно. Мы детально обсудили концепцию статьи: что стоит выделить, а чему не нужно уделять слишком много внимания.

Я намеренно пропускаю личные детали, фильтрую информацию, оставляя только то, что имеет значение для работы.

– Мистер Мори оказался поистине одарённым человеком. Несмотря на то, что ему всего 25, он сосредоточен, ответственен и обладает уникальным подходом к работе. Такого редко встретишь.

– Хмм… Вот как. Это отлично! – мистер Батлер задумчиво постукивает пальцами по столу. – Если статья получится выдающейся, возможно, стоит предложить ему контракт с нашей компанией. Нам нужны люди, которые умеют находить подход к любой задаче, особенно когда речь идёт о текстах.

На мгновение я замираю. Мысль о том, чтобы работать с Микой бок о бок, вызывает странную смесь чувств. Каким будет его ответ? В тот вечер он показался мне человеком, который ценит свободу превыше всего. Возможно, он предпочтёт оставаться независимым, не связывая себя обязательствами.

– Скорее всего, мистер Мори ответит отказом, – осторожно замечаю я. – Судя по тому, что я успел заметить за эти дни, он ценит уединение и берётся только за то, что действительно ему интересно. Но я уточню у него этот вопрос.

– Таких людей нужно не просто брать – хватать! – восклицает мистер Батлер. – Рассчитываю на тебя, секретарь Джин.

Перед уходом я склоняю голову в лёгком поклоне – жест, которому меня научил отец, следуя корейским традициям, не смотря на жизнь в Америке. Затем выхожу, закрываю за собой дверь и возвращаюсь в секретарскую.

Сажусь за стол, опускаю голову на сложенные руки. Мысли кружатся, как листья в осеннем вихре.

За те недолгие часы, что я провёл с Микой, во мне пробудилось странное чувство – острая, почти болезненная зависть. Он родился с даром, с мечтой, которую сумел воплотить в реальность. Он свободен от мирской суеты, живёт вдали от города, в маленьком доме на побережье.

Что скрывается за стенами этого дома? Отражает ли его интерьер ту же творческую энергию, что и его книги? В чём он ходит, когда пишет? Что ест в течение дня? Какое выражение лица у него, когда слова ложатся на бумагу? Какие эмоции он испытывает, если что‑то не получается?

Вопросы множатся, сплетаются в бесконечный поток, и все они – о нём. Почему он так цепляет меня? Почему не выходит из головы?

Я решительно отогнал вихрь мыслей, словно захлопнул тяжёлую дверь в лабиринте сознания. Сегодня нужно было одно: начать день – и как можно скорее его завершить, чтобы наконец дать ответ Мике.

Оказалось, существует особый секрет скорости времени: если отключить внутренний монолог, отринуть сомнения и сосредоточиться исключительно на том, в чём ты по‑настоящему мастер, часы растворяются в потоке дела. Руки двигались привычно, глаза скользили по строкам документов, мысли работали чётко. И вот уже вечер – неожиданно, почти предательски быстро.

Я и не заметил, как оказался на пороге своей маленькой квартирки. За год работы мне удалось скопить достаточно, чтобы перестать кочевать по съёмным углам и обрести собственный уголок. Пусть не дворец, пусть вдали от центра – но это моё. Стены, которые помнят мои шаги, окна, за которыми каждый вечер гаснут одни и те же огни. Достаточно, чтобы чувствовать землю под ногами.

«А что ещё нужно для счастья?» – мелькнула мысль, но я отмахнулся. Сейчас не время для философских раздумий. Сейчас – только ответ.

Сумка упала на кровать с глухим стуком. Пальто и пиджак последовали за ней, небрежно, как ненужные вещи. Я опустился на стул, включил компьютер, открыл почту.

Ни одного нового письма.

Значит, он ждал. Всё это время Мика ждал моего ответа.

Я сцепил пальцы в замок, подпёр подбородок и замер, пытаясь уловить верную интонацию. Слова кружились, словно листья на ветру, – нужно было поймать их, выстроить в нужном порядке.

Наконец, пальцы легли на клавиатуру.

«Доброго вечера, мистер Мори.

Спасибо за ваше письмо и предложение. Признаться честно, я не ожидал его получить – по крайней мере, не в таком ключе. Я готовился к обсуждению рабочих вопросов, но ваше письмо вышло за рамки привычного.

Мне потребовался весь день, чтобы взвесить ваши слова. И теперь я могу сказать: я с радостью принимаю ваше предложение.

Знаете, в последнее время на меня навалилось слишком много. Я сегодня взглянул в зеркало и понял: мой вид – красноречивее любых слов. Отдых у моря – это не просто желание. Это необходимость.

Ещё раз благодарю вас.

До встречи, Мика.»

Последний взгляд на текст. Ни правки, ни сомнений. Я нажал «Отправить» резко, почти отчаянно, чтобы не дать себе шанса передумать. Форма обращения вышла непринуждённой – возможно, даже слишком. Но это было правильно.

Я откинулся на спинку стула.

Ещё минуту назад моё тело казалось холодным, словно застывшим в вечной мерзлоте повседневности. Но теперь – будто невидимый огонь пробежал по венам, согревая изнутри. Тепло разливалось медленно, но неумолимо, пробуждая каждую клеточку. Оно проникало глубже, разжигая то, что давно дремало: надежду, ожидание, робкий, но живой интерес к тому, что ждёт впереди.

Я замер, погрузившись в неожиданную рефлексию: когда в последний раз я ощущал себя настолько… живым? Не просто существующим, механически выполняя обязанности, а по‑настоящему чувствующим биение жизни в каждой клеточке тела?

Тот мгновенный порыв – отправить письмо без долгих раздумий – вдруг перенёс меня в юность. В те времена, когда решения принимались легко, а сердце ещё не научилось прятаться за бронёй рациональности. Когда каждое «да» или «нет» было не взвешенным выбором, а искренним порывом.

Рабочие дни пронеслись стремительным вихрем – вероятно, потому, что я жил в предвкушении этого момента. И вот она, суббота, долгожданная, почти нереальная в своей осязаемости.

Я проснулся без будильника – в 7 утра, когда солнце только начинало золотить края облаков. За последние дни мистер Морис не написал мне ни слова, и я, следуя внутреннему кодексу, не нарушал молчания. Я терпеть не могу навязчивости – ни в себе, ни в других. Мне импонировало, как мы невольно выстроили эту деликатную дистанцию: ни чрезмерной близости, ни холодной отстранённости.

И всё же где‑то в глубине души теплилось робкое желание: получить от него хоть короткое послание, в котором читалась бы искренняя радость от предстоящей встречи. Странно, что я ждал этого от человека, который даже не был мне так близок. Наши отношения изначально имели чёткие рамки: заказчик – исполнитель. Так как же вышло, что после единственной встречи мы вдруг шагнули за пределы этих границ?

Я достал из шкафа спортивную сумку – потрёпанную, с потёртыми углами, хранящую следы многочисленных поездок. Аккуратно сложил необходимые вещи. Затем задержал взгляд на прикроватной тумбочке, где неизменно покоилась сумка с рабочим ноутбуком. Взять ли его? Мы ведь едем отдыхать, а не работать… Но внутренний перфекционист нашептал: «Вдруг пригодится?» И я, покорившись этой мысли, добавил ноутбук в багаж.

Собравшись, я набрал номер Мики. После пары гудков в трубке раздался слегка хрипловатый, сонный голос:

– Мм… Да, я вас слушаю. Это кто?

– Здравствуйте, мистер Морис, это секретарь Джин. Узнали?

– Ах, секретарь… Да. Какой у вас ко мне вопрос? Вроде дедлайн ещё не вышел, статья в процессе написания.

– А, ну… – Я запнулся, слова вдруг рассыпались в беспорядочную мозаику. Неужели то письмо было адресовано не мне? Но там чётко указывалось моя фамилия… Может, он всё же перепутал?

Мои сомнения прервал взрыв искреннего, почти детского смеха. Звонкого, беззаботного, словно в трубку смеялся мальчишка, только что придумавший удачную шутку. От этого смеха я почувствовал себя ещё более неловко – будто стал невольным участником розыгрыша, о котором не был предупреждён. Мне захотелось провалиться сквозь землю.

– Секретарь Джин, пожалуйста, не воспринимайте меня всерьёз – по крайней мере, когда у вас и у меня выходной. Это просто шутка. – Он прокашлялся, возвращаясь к серьёзному тону. – Я понял, что вы звоните насчёт поездки. Извините, я просто лёг спать под утро, поэтому мой голос такой, каким вы его сейчас слышите. Я вас жду – и уже со вчерашнего дня закупился алкоголем. Вы же не против?

– Дело в том, что я не пью.

– Жаль это слышать, но на этот случай у меня есть… – В трубке раздался глухой стук – похоже, телефон упал на кровать. Послышались отдаляющиеся шаги босых ног по полу. Через пару минут Мика снова взял трубку:

– Специально для вас, секретарь, у меня есть вкуснейший апельсиновый и ананасовый сок.

– Очень любезно с вашей стороны, спасибо. Я сейчас уже поеду и ближе к 12 буду на месте. Мне что‑нибудь купить по пути к вашему дому?

В ответ – тишина. Лишь лёгкое сопение в трубке подсказало мне: он снова задремал. Эта невинная беспечность вызвала у меня неожиданное умиление. Я тихо повесил трубку, вызвал такси и отправился в путь.

По моим прикидкам, бар находился неподалёку, как и магазины – если верить карте. Значит, при необходимости мы всегда сможем докупить то, чего не хватит.

## Глава 3

Такси мягко замедлило ход и остановилось у невысокого заборчика – не столько преграды, сколько для декора, довершающего облик этого уединённого уголка. За ним открывался затерянный участок побережья, словно намеренно укрытый от мира: ни намёка на сельские постройки, лишь бескрайняя ширь моря и безмолвный простор берега.

На самом краю обрыва стоял дом. Невысокий, построенный из бетона, он будто застыл вне времени, храня в своих стенах отголоски прошедших лет. Весна мягко касалась его облика: на выцветшей крыше, где‑то притаившись в укромных складках, пробивалась первая зелень мха – робкий знак пробуждения природы. Бетонные стены, некогда светлые, теперь носили благородный оттенок старины: солёный морской ветер и долгие годы наложили на них свой отпечаток, оставив лёгкие разводы и едва заметные трещины, похожие на морщинки времени.

Узкие, панорамные окна слегка перекошены – казалось, дом медленно, неторопливо оседает в прибрежный грунт, сливаясь с землёй, на которой стоит. Они смотрели на море, словно усталые глаза, видевшие не одно поколение волн.

Второй этаж уступал в размерах первому, но его украшала просторная веранда. И действительно, как упоминал Мика, на ней стояли два старых шезлонга – потрёпанных, но по‑своему комфортных. Их обшарпанные подлокотники и слегка поскрипывающие от ветра спинки говорили о том, что хозяин дома не раз проводил здесь часы, наслаждаясь ласковым солнцем и бескрайним морским простором. Возможно, именно здесь, в тишине, нарушаемой лишь шумом прибоя, он находил вдохновение или просто покой.

Калитка приглашающе стояла открытой, и я переступил невидимую черту, оказавшись в объятиях неухоженного сада. Весна уже заявила здесь свои права: среди разросшихся кустарников пробивались первые цветы, а одичавшие растения гордо демонстрировали своё буйное великолепие. Старые деревья, словно уставшие, склонились под натиском морских ветров, неизменно глядя в сторону бескрайней водной глади. Воздух был напоён ароматом соли, свежих водорослей и едва уловимыми нотками пробуждающейся природы.

От дома к морю вела каменистая тропинка, петляющая среди зарослей и приглашающая спуститься к берегу. Я обратил взор к морю – оно раскинулось так близко, что, казалось, можно было коснуться его рукой. Волны, подсвеченные весенним солнцем, накатывали на берег с тихим шелестом, будто шептали все тайны дна морского.

В этом месте время словно замедляло свой бег. Здесь, среди шёпота волн и лёгкого дуновения весеннего ветра, среди следов времени на бетонных стенах старого дома, рождалось особое чувство – чувство связи с чем‑то вечным, первозданным, истинным. И тут я понял, почему Мика так любил это место, почему именно сюда позвал меня. В этой тишине, наполненной дыханием моря и пробуждением весны, можно было услышать собственный внутренний голос.

Несмотря на ласковое весеннее солнце, пробивающееся сквозь полупрозрачную дымку облаков, меня пробрал внезапный, пронзительный холод – словно невидимая волна сырого морского ветра докатилась до самого порога. Я поспешил к двери, надеясь укрыться от этого неожиданного озноба. Взгляд скользнул по обветренной поверхности – ни привычного звонка, ни кнопки, лишь изящный колокольчик, примостившийся сбоку, будто забытая деталь старинного декора.

Я мягко стукнул по нему пальцами. Раздался чистый, звонкий перезвон – будто хрустальная капля упала в тишину. Звук разлетелся по округе, на мгновение заглушив даже шум прибоя.

Наступила пауза. Только отголоски колокольчика таяли в воздухе, да море продолжало свой вечный монолог где‑то внизу, за обрывом. За дверью – ни шороха, ни шагов, ни признака жизни.

Я повторил движение, чуть сильнее. Колокольчик отозвался тем же прозрачным звоном, но в ответ – вновь безмолвие. В голове шевельнулась досадная мысль: а вдруг это всё‑таки розыгрыш? Вдруг здесь и вправду никто не живёт – особенно в это время года, когда побережье кажется забытым и пустынным?

Я уже развернулся, чтобы уйти, как вдруг дверь резко распахнулась. На пороге возник Мика.

Его вид говорил о бессонной ночи громче любых слов. Лицо, обычно отличавшееся благородной бледностью, теперь казалось почти прозрачным, словно выточенным из тонкого фарфора. Под глазами залегли глубокие тени – тёмные, размытые, похожие на чернильные разводы на старой бумаге. Кожа вокруг век слегка припухла, а зрачки, обычно живые и пронзительные, теперь будто потускнели, укрытые лёгкой дымкой усталости.

Губы были сухими, чуть приоткрытыми, как будто он только что оборвал фразу на полуслове, не успев её закончить. На подбородке и щеках пробивалась лёгкая щетина – не грубая, но заметная, придающая облику ту самую небрежную, почти романтическую неряшливость, которая бывает только у людей, забывших о времени.

Но главное – его волосы. Длинные, почти до плеч, ослепительно белые, словно выбеленные морским ветром и солью. Сейчас они пребывали в полном беспорядке: спутанные пряди падали на лоб, на щёки, на воротник пижамы, будто он то и дело запускал в них пальцы, размышляя над строками. Некоторые локоны, особенно тонкие и лёгкие, стояли дыбом, будто заряженные ночной работой; другие, более тяжёлые, свисали беспорядочными волнами, временами закрывая глаза. В тусклом утреннем свете, пробивающемся сквозь занавески, его волосы отливали перламутровым блеском – как морская пена, застывшая в волосах после шторма.

На нём была лёгкая фланелевая пижама нежного бежевого оттенка – словно выцветший песок на утреннем берегу. Мягкий ворс ткани слегка примялся после бессонной ночи, но сохранял уют и тепло. Рубашка с длинными рукавами застёгивалась на ряд небольших круглых пуговиц из полупрозрачного молочного стекла; несколько верхних были небрежно расстёгнуты, открывая край изношенной хлопковой майки. Штаны свободно висели, будто грозили в любой момент соскользнуть, но при внимательном взгляде можно было заметить хитрость: он затянул их резинкой для волос, чтобы не спадали.

Мы молча смотрели друг на друга. Ни он, ни я не решались нарушить эту странную, тягучую паузу. В воздухе висели невысказанные слова – они крутились на кончиках языков, но ни один из нас не находил в себе сил начать разговор.

Наконец Мика нарушил тишину:

– Простите меня, секретарь Джин. Я провёл всю ночь за чтением и написанием статьи. Так увлёкся, что совершенно потерял счёт времени и не заметил, как небо из тёмного стало светлым, как наступила заря. Проходите, пожалуйста.

Он широко распахнул дверь и слегка отступил в сторону, пропуская меня внутрь.

Я переступил порог – и в нос тут же ударил густой, многослойный запах: затхлые книги, едва уловимый перегар и что‑то ещё, неуловимое, но пронзительное – запах полного, безоговорочного одиночества. Это было самое точное описание.

Дом изнутри оказался куда скромнее, чем можно было предположить по его внешнему облику cнаружи. Переступив порог, я невольно задержал взгляд на окружающем пространстве, пока Мика неторопливо закрывал за мной дверь.

Прямо передо мной раскинулась гостиная – небольшое, но удивительно уютное пространство. В центре стоял диван, не претендующий на роскошный, однако настолько гармонично вписанный в интерьер, что сразу становилось ясно: здесь продумана каждая мелочь. Чуть поодаль расположились два кресла, словно приглашающие к неспешным беседам, а между ними – журнальный столик. На его гладкой поверхности царили порядок и умиротворение: две свечи, будто застывшие в ожидании вечера, и одинокий цветок в горшке. Его нежные лепестки заставляли гадать – живой ли он, или это искусная имитация, созданная, чтобы радовать глаз.

Из гостиной без какой‑либо перегородки открывался вид на кухню. Она оказалась настолько маленькой, что двоим здесь было бы тесновато – ни развернуться у плиты, ни спокойно вымыть посуду. Две двери, ведущие из зала, будили любопытство: что скрывалось за ними? Судя по их расположению и размеру, одна могла вести в гостевую комнату, другая – в уборную. А рядом с входной дверью, словно приглашая в таинственное путешествие, возвышалась лестница на второй этаж.

Признаться, она вызывала смешанные чувства. Старое дерево придавало ей основательный, почти устрашающий вид, и я невольно задумался: выдержит ли она вес? Её ступени казались дряхлыми от времени, а перила – слегка потрёпанными, словно хранящими память о множестве прошедших рук.

Мика стоял за моей спиной, терпеливо наблюдая за тем, как я изучаю каждый уголок. Постепенно во мне нарастало чувство неловкости: слишком уж пристально я разглядывал всё вокруг, задерживая взгляд на каждой мелочи, словно пытаясь разгадать тайну этого дома и его хозяина.

Наконец я обернулся к нему и, слегка склонив голову, произнёс с ноткой смущения в голосе:

– Прости, это, наверное, не совсем тактично – так внимательно всё осматривать. Приношу свои извинения.

Мика скрестил руки на груди и небрежно опёрся плечом о стену. На его лице расцвела улыбка – усталая, но такая искренняя, какой я ещё не встречал. В ней читалась лёгкая ирония и одновременно теплота.

– Давай обойдёмся без формальностей, – сказал он, мягко покачав головой. – Мы ведь не на официальном приёме. Кстати, как мне тебя называть? Помимо «секретаря Джина», конечно.

– Меня зовут Ян. И да, давай на «ты». Так будет проще и для тебя, и для меня.

Мика оттолкнулся от стены и шагнул ко мне, протягивая руку. Я, слегка растерявшись от этого жеста, машинально ответил тем же. Мои движения вышли неуклюжими, и Мика не сдержал лёгкого смешка. Его ладонь оказалась тёплой и крепкой, а рукопожатие – уверенным, но не навязчивым.

– Тогда будем знакомы, Ян. Я – Мика.

Только теперь до меня дошло: наше знакомство словно перезапустилось – на этот раз в куда более непринуждённой, почти домашней атмосфере. Будто невидимая преграда растаяла, оставив лишь лёгкое любопытство и ожидание чего‑то нового.

Мика ловко снял с моего плеча спортивную сумку – движение вышло настолько естественным, будто он делал это сотни раз. Не дожидаясь ответа, он направился к двери, скрытой за кухонной зоной. Я последовал за ним, невольно отмечая, как непринуждённо он двигается по этому небольшому пространству, словно каждая вещь здесь была частью давно заученного танца.

– Ян, на эти выходные эта комната полностью в твоём распоряжении, – объявил он, оборачиваясь с улыбкой. – Она, конечно, не дворец, но для ночлега вполне сойдёт. Всё‑таки большую часть времени ты будешь со мной, – он игриво подмигнул, ставя сумку у кровати. – Осматривайся пока, а я приготовлю нам что‑нибудь выпить. Кстати, ты не голоден? У меня в холодильнике пара яиц завалялась – могу соорудить омлет, если хочешь. Как тебе идея?

– Спасибо, но не стоит, – я покачал головой. – Я поел перед поездкой. Если можно, просто кофе – с молоком, без сахара.

– Будет сделано! – бодро откликнулся Мика. – Можешь пока переодеться, если нужно, или заглянуть в душ. Потом присоединяйся в гостиной. Кстати, душ – в конце гостиной. Видел ту дверь? Это ванная. Правда, понежиться в ванне не получится – у меня душевая кабинка, но она вполне удобная.

Не дожидаясь моего ответа, он развернулся и вышел, а из кухни тут же донёсся звон посуды и бодрое постукивание – похоже, приготовление напитков уже началось.

Я остался в комнате один и медленно огляделся. Пространство оказалось крошечным, но удивительно уютным. Односпальная кровать с идеально заправленным бельём притягивала взгляд – ткань выглядела свежей, а едва уловимый аромат морозной свежести с нотками лаванды создавал ощущение чистоты и покоя. Шкафу здесь явно не нашлось бы места, но вместо него в углу стоял большой горшок с растением, чья причудливая листва напоминала то ли экзотическую пальму, то ли причудливый кактус.

Не теряя времени, я раскрыл сумку и быстро выбрал одежду: мягкие хлопковые домашние штаны, объёмная футболка и клетчатая рубашка, которую накинул сверху. Движения были привычными, почти механическими, но в воздухе уже витало предвкушение – предстоящие выходные обещали быть необычными.

Первое впечатление от дивана оказалось обманчивым – кто бы мог подумать, что эта скромная с виду вещь таит в себе такое блаженство? Когда я опустился на сиденье, меня тут же окутало ощущение невесомости. Я словно погрузился в пушистое облако, сотканное из самой нежности. Диван не просто принимал форму моего тела – он будто понимал, как сильно мне нужно это утешение после долгой дороги в тесном такси с его безжалостно жёсткими сиденьями. Каждая мышца, каждый сустав словно выдохнули с облегчением, отдаваясь этому мягкому объятию.

Мика устроился рядом с непринуждённой лёгкостью человека, который чувствует себя здесь как рыба в воде. Он скрестил ноги в позе лотоса, а обеими руками обхватил кружку, будто пытаясь впитать её тепло. В этом жесте читалась какая‑то почти детская доверчивость – словно он согревал не только ладони, но и душу.

Я же, напротив, никак не мог найти себе места. Стеснение сковывало каждое движение. Ноги сами собой сжались, а правая рука беспокойно металась между коленом и складками штанины – то сжимая ткань, то вновь отпуская. Левой рукой я держал кружку, делая маленькие, осторожные глотки горячего напитка, словно это могло хоть немного унять внутреннюю неловкость.

– Тебе настолько некомфортно со мной? Или, может, мой дом вызывает такое напряжение? – голос Мики прозвучал мягко, но в нём чувствовалась настойчивость. Он аккуратно поставил кружку на стеклянный журнальный столик, развернулся ко мне всем корпусом и устремил на меня пристальный взгляд. Его глаза, яркие и внимательные, будто пытались прочесть каждую мысль, прячущуюся за моей сдержанной улыбкой.

– Ни то, ни другое, Мика, – я постарался произнести это как можно спокойнее, чтобы в голосе не прозвучала излишняя напряжённость. – С тобой мне вполне комфортно, а твой дом… он даже успокаивает. Просто у меня с детства такая особенность: в новом месте, особенно в первый раз, я всегда чувствую себя немного не в своей тарелке. Но это быстро проходит – к вечеру я уже буду как рыба в воде.

В подтверждение своих слов я сменил позу, тоже скрестив ноги по‑турецки, и развернулся к нему лицом. Теперь мы сидели друг напротив друга, и я сознательно заставил себя смотреть ему прямо в глаза – без смущения, без попыток спрятаться за вежливой маской.

Лицо Мики мгновенно преобразилось. Напряжение, едва уловимое, но всё же присутствовавшее в его чертах, растаяло, словно лёд под весенним солнцем. На губах расцвела улыбка – та самая, от которой на щеках появлялись очаровательные ямочки. И было в ней что‑то неподдельное, искреннее, что сразу снимало последние остатки моего беспокойства.

– Рад это слышать, – произнёс он с явным облегчением. – Для меня важно, чтобы гость чувствовал себя комфортно не только в моём доме, но и в моём присутствии. Как прошла дорога? Наверняка вымотался?

– Не буду лукавить – устал изрядно, – признался я, слегка расслабившись. – Длинные поездки всегда выматывают, особенно когда попадаешь в такси к водителю, который без умолку болтает обо всём на свете. Кажется, я больше устал от бесконечного потока его слов, чем от самой дороги.

Мика громко рассмеялся, и этот смех, лёгкий и заразительный, наполнил комнату теплом.

– Неужели ты не любишь беседы? – спросил он, всё ещё улыбаясь. – Ведь это же так увлекательно – когда совершенно незнакомый человек вдруг начинает рассказывать тебе свою жизнь! Это своего рода… эксперимент. Ты словно получаешь доступ к чужому миру, открываешь то, чего раньше даже не представлял.

– Странно это, – возразил я, задумчиво крутя кружку в руках. – Когда человек готов выложить тебе всю душу, особенно если вы встречаетесь в первый и последний раз. А вдруг я журналист? Вдруг я использую его откровения против него?

– Нет, Ян, ты бы так не поступил, – Мика легко пожал плечами, словно отметая саму возможность такого сценария. – Да и ты не журналист.

– Я не о себе, – настаивал я. – Есть ведь другие люди – писатели, репортёры. Вдруг они возьмут чью‑то историю, превратят её в сюжет, получат гонорар, а человек даже не узнает, что стал прототипом какого‑нибудь персонажа?

Мика задумчиво кивнул, словно взвешивая мои слова.

В его глазах мелькнуло что‑то неуловимое – то ли воспоминание, то ли собственная невысказанная мысль.

Я решил взять инициативу в свои руки. Чуть подавшись вперёд, я твёрдо произнёс:

– Если ты что‑то хочешь сказать – а ты явно хочешь, я вижу, – говори прямо. Без обиняков.

Я слегка нахмурил брови, стараясь придать лицу выражение максимально сосредоточенное и настойчивое. В этот момент мне было важно дать понять: я готов услышать всё, что он держит внутри.

Мика сдержал готовый вырваться смешок, но, уловив серьёзность моего тона, ответил с той же взвешенной интонацией:

– Талантливый писатель создаёт персонажей и сюжеты сам, из ничего. Он не крадёт чужие истории. Я, например, никогда не беру чью‑то жизнь за основу книги. Не могу говорить за всех, конечно, но те, кто так поступает… – он сделал паузу, подбирая слова, – они просто слабые. Пытаются нажиться на чём угодно, лишь бы не трудиться над собственным вымыслом.

Он глубоко вздохнул, и плечи его чуть опустились, словно на них легла невидимая тяжесть. В его взгляде промелькнуло что‑то неуловимое – будто за внешней спокойностью бушевал целый вихрь мыслей. Я понял: его голова, как и моя, сейчас была переполнена идеями, воспоминаниями, сомнениями – всем тем, что не находит выхода и потому блуждает в самых потаённых уголках сознания.

– Ладно, Ян, – наконец произнёс он, встряхнувшись. – Пойдём, покажу тебе второй этаж. Вид оттуда – настоящий рай для твоих глаз.

С этими словами он вдруг взял меня за руку – просто, без лишних церемоний, – и потянул к лестнице. На мгновение меня охватило странное чувство: а вдруг мы оба потеряем равновесие и кубарем скатимся вниз? Но стоило мне взглянуть на его спину – худощавую, но удивительно крепкую, – как тревога растаяла. В этом человеке ощущалась такая внутренняя устойчивость, что страх казался нелепым. Я выдохнул, стараясь не отставать.

Да, вот она – молодость. В моём возрасте, особенно после лет сидячей работы и редких выездных встреч, физическая активность заметно снизилась. Я едва поспевал за его лёгким, пружинистым шагом.

Второй этаж встретил нас просторной верандой – почти пустой, если не считать двух шезлонгов, застывших в безмолвном ожидании. Мы обошли её по периметру, и вот наконец вход в комнату – прямо напротив моря.

Я остановился как вкопанный. Передо мной раскинулось абсолютное море.

Оно было на удивление спокойным, но при этом таким необъятным, что его размеры невольно пугали. Горизонт сливался с небом в единую линию, размытую лёгкой дымкой, а вода, словно огромное зеркало, отражала приглушённые оттенки рассвета. Это было не просто красиво – это было величественно, подавляюще, почти мистически.

Мика подошёл ближе, небрежно закинул руку мне на плечо и ободряюще похлопал.

– Красивые виды, а? – спросил он, и в его голосе звучала не гордость хозяина, а скорее тихое восхищение человека, который сам каждый раз заново открывает для себя эту красоту.

Я приоткрыл рот, но слова застряли где‑то в горле. Как описать то, что невозможно уложить в рамки языка? Как передать это ощущение – будто ты стоишь на краю мира, а перед тобой раскрывается нечто бесконечно большее, чем ты сам?

Это нельзя описать. Это нужно видеть.

Я никогда прежде не видел моря воочию. Были, конечно, мелькавшие на экране телевизора кадры, были фотографии коллег, хвастающихся отпускными пейзажами, – но всё это казалось далёким, ненастоящим, словно картинки из чужой жизни. А теперь… Теперь оно было здесь. Передо мной. Живое, настоящее, дышащее.

Я стоял, заворожённый, и чувствовал, как внутри рождается нечто новое – чистое, почти детское восхищение. Просто стоять и смотреть – уже было счастьем. Море притягивало, манило, обещало неведомую свободу. В какой‑то момент мне показалось, что даже второй этаж – не преграда. Что я мог бы шагнуть вперёд, прямо в эту бескрайнюю синеву. И пусть падение обернётся гибелью – зато я познаю вкус той самой недоступной свободы, что живёт лишь в мечтах.

Не осознавая, я сбросил руку Мики со своего плеча. Движение вышло резким, почти грубым, но я не придал этому значения. Шаг за шагом я приближался к краю веранды, пока наконец не упёрся ладонями в прохладные перила.

Ветер – свежий, пронзительный, по‑весеннему неукрощённый – ударил в лицо, хлестнул по щекам, растрепал волосы. Лучи солнца, ещё не набравшие летнего жара, слепили глаза, заставляя прищуриваться. А в ноздри бил насыщенный, солоноватый запах – запах моря, запах бесконечности.

Всё это время Мика молча наблюдал за мной. Но смотрел он не на море, не на игру света и тени – он смотрел на меня. В его взгляде читалось не просто удовольствие от красивой картины, а нечто большее: гордость. Гордость человека, который подарил другому возможность увидеть мир под новым углом, открыть дверь в неизведанное. Он словно говорил без слов: «Вот, смотри. Это – для тебя».

Я развернулся к нему. Оперся спиной о стену веранды, позволил ветру играть с моими волосами. На лице сама собой расцвела улыбка – глуповатая, наверное, бессловесная, но искренняя до последней капли. Я не мог подобрать слов, не мог выразить то, что разрывало грудь, но внутри всё кричало: «Спасибо. Спасибо за это чудо».

Наконец я разомкнул губы. Голос вышел тихим, почти шёпотом, а пересохшие губы едва слушались:

– Спасибо…

Мика лишь мягко улыбнулся в ответ. Ему не нужны были слова – он и так всё понимал. Чувствовал мою благодарность так же ясно, как я ощущал его тихое удовлетворение.

– Наконец‑то я увидел тебя настоящего, – произнёс он с тёплой усмешкой. – Того, кто всё это время прятался за маской серьёзности и ответственности. А теперь, мой новоприобретённый друг, пошли внутрь. А то заболеешь, а лечить я тебя не намерен. У меня нет столько свободного времени, да и лекарств, признаться, тоже не имею.

С этими словами он распахнул дверь и шагнул в комнату. Я последовал за ним, всё ещё находясь под впечатлением от увиденного.

Комната оказалась небольшой, но удивительно уютной. Большую её часть занимал массивный шкаф, доверху набитый книгами. Каждая полка словно хранила в себе целые миры – истории, мысли, мечты. В углу примостилось скромное рабочее место: стол, заваленный бумагами, пара ручек, старая лампа с потрёпанным абажуром.

В центре комнаты стояла двуспальная кровать. Она не была заправлена, но в воздухе ещё витал след тепла – то тепло, которое до этого хранила она, согретая телом Мики.

Рядом с кроватью – прикроватная тумбочка. На ней, как и следовало ожидать, стоял цветок в горшке и лежала раскрытая книга. Страницы слегка загнулись, словно хозяин только что отложил её, прервав чтение на полуслове.

С другой стороны кровати возвышалась большая лампа. Её свет отливал неприятным желтоватым оттенком, который, на мой взгляд, диссонировал со светлыми обоями. «Наверное, стоило выбрать что‑то более холодное, – пронеслось у меня в голове. – Но кто я такой, чтобы судить? Мика подбирал этот декор сам, вкладывал в него частичку своей души».

Я медленно обошёл комнату, впитывая каждую деталь. Здесь всё говорило о хозяине: о его привычках, о его мире, о том, что для него важно. И в этом маленьком пространстве, наполненном книгами, светом и тишиной, я вдруг почувствовал: здесь мне будет хорошо.

Мика рухнул на кровать с такой непринуждённой лёгкостью, словно это было его ежедневное, почти ритуальное действие. Матрас слегка прогнулся под его весом, издав тихий, почти ласковый скрип. Не задумываясь, я последовал его примеру – опустился рядом, позволив телу наконец‑то расслабиться после долгого начала дня.

На мгновение повисла тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием и отдалённым шумом прибоя. Я почувствовал, как напряжение, сковывавшее меня с самого утра, постепенно тает, растворяется в этом уютном пространстве.

Мика слегка приподнялся на локте, с нескрываемым удивлением глядя на меня. В его глазах читалось искреннее изумление – ещё недавно я сидел, сжавшись, словно струна, а теперь вот так запросто развалился рядом с ним.

– Вижу, ты уже освоился, – произнёс он с тёплой улыбкой, чуть подвинувшись, чтобы освободить мне больше места. – И я очень рад этому.

Я откинулся на спину, подложил руки под голову и, болтая ногой, прикрыл глаза. Тёплый свет из окна ласкал кожу, а в воздухе витал едва уловимый аромат лаванды от постельного белья.

– На самом деле, я никогда не видел море вживую, – начал я, не открывая глаз. – У него есть какая‑то таинственная аура… Оно словно пробудило во мне что‑то давно забытое. Я вдруг ощутил, что живу, что дышу, что я здесь и сейчас. Это чувство свободы… Я никогда не испытывал ничего подобного.

Мика задумчиво кивнул, его взгляд устремился куда‑то вдаль, будто он вновь переживал свой собственный момент откровения.

– Я тоже это почувствовал, когда впервые сюда приехал. Тогда я был по уши в проблемах, казалось, выхода нет. Руки просто опускались. Но стоило мне оказаться здесь… Я понял, что нет ничего тяжелее собственных мыслей. Поэтому просто выбросил их из головы и начал жить так, словно каждый мой день – последний.

Я повернул голову к нему, в глазах вспыхнул озорной огонёк.

– А если бы ты узнал, что завтра – твой последний день? Тебе пришло бы письмо на почту: «Пора уходить». Как бы ты провёл этот день?

Мика задумчиво потёр подбородок, его взгляд стал чуть рассеянным, словно он уже мысленно составлял план.

– Так же, как и любой другой. А ты?

Я на мгновение задумался, перебирая в голове образы и желания, которые обычно прятал где‑то глубоко внутри.

– Наверное, я бы съездил к родителям. Я единственный ребёнок, им будет очень тяжело, если я вдруг исчезну, даже не попрощавшись. Потом отправился бы в бар, заказал самый крепкий алкоголь, выкурил пачку сигарет…

Мика резко повернулся ко мне, в его глазах вспыхнул огонёк неподдельного интереса.

– А что мешает тебе сделать это сейчас? Или в любой другой день? Почему нужно ждать угрозы смерти, чтобы позволить себе то, что хочется? И почему ты не можешь просто взять и съездить к родителям, не дожидаясь крайних обстоятельств?

Я слегка приподнялся, опираясь на локоть, и посмотрел ему прямо в глаза. В груди зашевелилось странное чувство – смесь раздражения и осознания.

– А тебе что мешает попробовать что‑то новое? Выйти за рамки своей ежедневной рутины? – вопрос вырвался неожиданно, но я не пожалел о нём.

Мика усмехнулся, откинулся на спину и уставился в потолок, словно искал там ответы.

– Я привык к стабильности. Она даёт ощущение контроля, понимаешь? Страшно выходить за её пределы, пробовать что‑то незнакомое… Хотя иногда я всё же позволяю себе немного пошалить. Вот как сейчас, например. Обычно в это время я только просыпаюсь, иду в бар, заказываю пиво, сажусь за свой любимый столик и начинаю читать…

Я резко выпрямился, не веря своим ушам.

– Чёрт побери, ты пьёшь пиво в обед?!

Он рассмеялся, глядя на моё изумлённое лицо.

– Ну да. А кто мне запретит? – в его голосе звучала беззаботная дерзость, от которой на душе вдруг стало легче. Я долго смотрел на него, не в силах подобрать слова. Этот беззаботный парень с лёгкой ухмылкой на губах – выдающийся писатель? В голове не укладывалось.

– Ты разочарован во мне? – спросил Мика, и в его голосе прозвучала едва уловимая нотка тревоги. Он приподнял бровь, словно пытаясь прочесть мои мысли.

Я медленно покачал головой, обдумывая ответ.

– Я не в том положении, чтобы осуждать кого‑то. «Не суди, и судим не будешь», – так говорится, да? Мы с тобой не настолько близки, чтобы я мог разочароваться в тебе.

Слова вырвались сами собой – спокойные, взвешенные, почти отстранённые. Но по тому, как дрогнул взгляд Мики, я понял: они задели его сильнее, чем я предполагал.

На мгновение в комнате повисла тяжёлая тишина. Мика замер, будто внутри него что‑то надломилось. Затем он медленно улыбнулся – той самой улыбкой, которую я уже научился распознавать: внешне безмятежной, но с затаённой горечью в уголках глаз.

– Я обидел тебя? – тихо спросил я, чувствуя, как внутри разрастается неприятное ощущение.

– Нет, что ты, – он махнул рукой, но голос звучал чуть сдавленно. – Ты всё правильно говоришь. В твоих словах правда. Просто… иногда правда может ранить, даже если ты говоришь её ненамеренно. Но это не из‑за тебя. Это моё, личное.

Он словно захлопнул невидимую дверь, за которой прятались его настоящие мысли. Ключ от неё он, кажется, давно выбросил куда‑то в бескрайние морские глубины.

Мне отчаянно хотелось узнать его ближе. В голове роились десятки вопросов: что скрывается за этой улыбкой? Какие тайны прячутся в его глазах? Но, несмотря на то, что расстояние между нами постепенно сокращалось, стена оставалась такой же высокой, прочной и непроходимой.

Чтобы разрядить обстановку, я решил сменить тему:

– Какой у нас план на день? Есть идеи?

Мика мгновенно оживился, будто ждал этого вопроса. Его лицо озарилось искренней радостью, и на мгновение прежняя тень исчезла.

– Моя лучшая подруга возвращается сегодня! Она давно уехала в город, стала моделью, но сегодня снова здесь. Остановится у меня – ты же не против?

Я слегка замешкался, подбирая слова.

– А… Думаю, что нет? Всё в порядке, это же твой дом, – постарался ответить как можно беспечнее, хотя внутри зашевелилось странное чувство.

– Отлично! – Мика восторженно хлопнул в ладоши, и его глаза загорелись живым, тёплым светом. – Знаешь, она скоро приедет! У нас с ней такая чудесная традиция… Каждый раз, когда она здесь, мы непременно отправляемся на берег – хоть дождь, хоть снег, хоть ураган!

Он сделал паузу, словно заново переживая эти моменты, и улыбнулся так широко, что вокруг глаз разбежались весёлые морщинки.

– Представляем тебе картину: мягкий плед, раскинутый прямо на песке, корзина, доверху набитая всякими вкусняшками – сыр, виноград, хрустящий багет, оливки… И, конечно, бутылка хорошего вина, чтобы вечер заиграл новыми красками.

Мика слегка наклонился вперёд, глядя мне прямо в глаза с искренним воодушевлением:

– Слушай, а может, присоединишься к нам? Честно говоря, я уверен – тебе понравится. Это всегда так душевно, так по‑настоящему… Словно весь мир на время останавливается, и есть только шум прибоя, тёплый ветер и смех. Что скажешь?

– На счёт вина – сомнительно, – я улыбнулся краешком рта, глядя в сторону. – Но… знаешь, иногда стоит нарушать собственные правила. За компанию – с удовольствием. Кто знает, куда это нас приведёт?

Мика ответил ехидной улыбкой, в которой таилось что‑то неуловимое. Я не мог понять, что именно скрывается за этим выражением, пока… пока всё не случилось. Если бы я только мог предугадать, что произойдёт дальше…