Ксен Крас
Испорченные сказания. Том III. На краю изломаю. Книга 1

Глава I. Райан

Поиски продолжались уже не первый день. Нервное напряжение ни на минуту не оставляло отряд. Оно сквозило отовсюду.

Каждый, будь он воином, рыцарем, лордом, да хоть бы и лошадью, чувствовал его, усиливал и выплескивал в массы. Всякий лишний треск веток заставлял людей непроизвольно дергаться, кони без конца фыркали и артачились перед узкой переправой или особо густым участком леса. Внезапные вскрики птиц нарушали тишину и будоражили отряд, а каждый новый час пути словно высасывал силы.

Лорд Мортон Бладсворд поступил по совести, благо, ее остатки до сих пор сохранялись в недорыцаре. Наместник восточных владений сопровождал Райана все это время, и если поначалу он не прекращал просить прощения, то спустя некоторое время принял позицию несправедливо обвиненного, а то и вовсе жертвы.

– Я говорил ему не покидать пределов замка, но он пробрался в город вопреки моему запрету. Он потому и угодил в неприятности, поскольку вы, его родители и опекуны, те, кто должен его воспитывать, не внушили мальчишке, что взрослых надо слушать, – ворчал наместник Кнайфхелла. Он, верно, еще не отвык от продолжительных поездок в седле, так как в отличии от Райана ни разу не пожаловался на боль в спине и, тем более, ниже нее.

Мортон держался не хуже, а может и лучше рыцарей Фореста и умудрялся выглядеть статным героем на протяжении всего похода. Усталость не склоняла его к седлу под конец дня, его руки не уставали держать поводья, ноги гнулись, когда он оказывался на земле, и никакие ветра и влажность в лесу не могли испортить закаленному мужчине аппетита. Почему же тогда у этого человека может быть столь отвратительное настроение, Райан не понимал.

– Ховвил – совсем мальчишка, глупый ребенок. В таком возрасте за детьми надо присматривать в оба глаза, – рыкнул Форест.

– Если он не способен думать о последствиях, то и не надо было отправлять его на обучение. Я ничего не имею против детей, но Ховвил – юноша, и я надеялся, что это оградит меня от глупостей. Я верил, что к его годам лорды способны думать о последствиях своих действий. В конце концов, ваш дядя должен был изначально вбить в голову юнца правила поведения, а потом уже…

– Довольно! – Райан грубо перебил Мортона на полуслове. Рыцарь прикрыл рот и вытаращил налитые злостью глаза. – Ховвил – ребенок. Что бы вы ни говорили, и какого бы роста он ни вымахал. Мы отправляли в Кнайфхелл детей, и, пока на месте сидел законный правитель, все было хорошо. Ни один из моих родственников не пропадал, тем более, не попадал в руки Культа Первых!

– Я законный правитель! – громко воскликнул Бладсворд. Он, казалось, и сам не ожидал от себя подобной горячности и не покраснел, когда привлек всеобщее внимание только потому, что уже давно забыл, как это делается. Впрочем, дальше он продолжил все в той же манере, то и дело срывая голос, но уже стараясь говорить тише. – Я не узурпировал власть, милорд Форест! Я знаю, что про меня говорят, наслышан. Перешептывания постоянно окружали меня, с того самого дня, как я решил отправиться в Санфелл, а может, и еще раньше – не помню. Я готов повторять вам это столько раз, сколько потребуется – я имею права на трон. Власть досталась мне, как и положено, по праву рождения. Брейв сам… сам! Отказался от трона – да и кому нужен правитель, который бросает свой народ и позорно сбегает? Да еще и в столь сложное для всех время? Время, когда мы воюем, да и этот Культ не дает покоя.

– Ай, Мортон, прекращайте свое представление, – Райан дернул рукой, словно пытался отмахнуться от спутника, как от навязчивой мухи. Вокруг него летала мошкара, она то и дело садилась на бороду и путалась в жестких и густых волосах, но тратить силы на то, чтобы ее прогнать, мужчина не собирался. Как и на пустые разговоры с недорыцарем. – Вы сами ввязались в войну, милорд Брейв бы этого не допустил. Может, вы и заняли свое место по закону, но не по совести – уверен, что вы ничем не помогли племяннику, когда эта помощь была ему нужна. Не поддержали его. Вы радовались, что остаетесь единственным правителем востока. Если бы я не знал от Клейса, что Брейв добрался до Санфелла и потолковал с ним, то подумал бы, что он пропал так же, как и Ховвил.

– Вы что, обвиняете меня в чем-то?! По-вашему, я что, должен был запереть Брейва или уговаривать его не уходить? Я должен был заставлять его сидеть на троне, если ему это не нужно? Привязать руки к подлокотникам, надеть на ноги кандалы, насильно кормить и стоять рядом, уговаривая подписать очередной указ или принять просителей?

– Да! – лошадь под Райаном всхрапнула, и мужчина, извиняясь, погладил ее здоровенной рукой по шее. – Да, именно так! Вы должны были сделать все, чтобы остановить племянника. Он правитель, и его надо сохранять всеми силами. Пусть и пришлось бы привязать на пару циклов к трону. Брейв бы унялся и снова занялся делами.

– Он взрослый и самостоятельный человек, а я – не нянька.

Лорд Бладсворд принял вид оскорбленного. Форест понимал, что разбирается в интригах и выражениях лиц хуже, чем любой из лордов Ферстленда, Клейс постоянно вменял ему это в вину. Брат неустанно твердил, что такой как Райан выживает в столице только потому, что не додумается невовремя оскорбиться и не влезет ни в какой, даже заранее беспроигрышный заговор, так как не поймет, что для этого сделать. Старший сын Мертора догадывался, что нынешний регент подобным образом называл родственника болваном, сердился и не забывал отвечать на колкости.

По молодости он частенько, даже уже будучи женатым мужчиной, отвешивал брату подзатыльники в ответ, и лишь много позже научился отвечать в основном словами.

В последние годы вмешательства Ласса перестали быть жизненно необходимыми. Райан принял некоторые особенности избравшего опасный путь младшего брата, а тот, в свою очередь, научился терпимости и перестал открыто сомневаться в правителе. Возможно, сейчас Клейс бы похвалил проницательность Райана, понимающего, что Бладсворд лишь притворяется – настолько плоха была игра недорыцаря.

– Да признайтесь уже, что вы желали его отъезда. Вы, верно, и вещи ему помогли собрать, – Райан, всегда веселый и добродушный, сидел в седле, сгорбив спину и выглядел мрачнее тучи.

– Я не желал такого исхода. Я, насколько мог, помогал племяннику и пытался его переубедить, но, когда Брейв решился бросить свой народ из-за глупых девок, я понял, что куда достойнее его. Я осознал, что именно я должен править. Иолос не стал выдающимся воином, он даже не пытался развивать свои способности, хотя природа и Боги наградили его сверх меры. Мой брат мог бы многого добиться, я знал его лучше всех и потому был опечален. Иолос не стал достойным правителем, родитель и воспитатель из него также вышел посредственный. Исправлять его ошибки я не мог, да и, признаюсь, не испытывал ни малейшего желания это делать. Но я всегда радел за свой народ и потому принял правление в свои руки, пока мое место не займет более достойный. Если таковой найдется, – лорд Мортон и до того сидел на лошади прямо, а сейчас вдобавок поспешно расправил плечи и поднял голову. Райан даже заметил, как наместник втянул живот, чтобы выглядеть еще более торжественно. – Я делал все, чтобы мой народ процветал…

– Процветал?! Да вы единственный, кто не стал бороться с заразой нашего королевства. Единственный! Только вы позволили культистам расхаживать здесь, как у себя дома, только вы… – чувствуя приближающуюся волну гнева, Райан поскакал вперед, чтобы не видеть перед собой Мортона. Форест хотел бы понять его, хотел оправдать некоторые поступки, но не мог. Но менее всего он сейчас должен был поддаваться чувствам, в некоторых вопросах мнение Клейса оказалось верным – головой решать правильно, куда правильнее, чем сердцем. Лучше бы решать и тем, и другим, но лишь когда эмоции поулягутся.

Правитель Форест всегда славился добрым нравом и гордился этим. Он любил свой народ, считал всех без исключения лордов, в том числе и самых мелких, только недавно получивших титул, частью своей большой и дружной семьи. Лорд Мертор, отец Райана, учил своего отпрыска, как править по совести. Бывший глава рода не уставал повторять, что подданные важны не меньше, чем собственные дети, и всегда должны выполнять свою работу с удовольствием. Простолюдины обязаны понимать, что являются незаменимой частью общества, тогда работа их будет качественной и выполненной в сроки, только тогда они действительно станут стараться на благо знати, только тогда будут чувствовать себя под защитой и смогут верить в справедливость наказания за неповиновение.

Форестам принадлежали не самые обширные владения, у них не имелось выхода к морю, а большую часть земель составляли поля и леса. В отличии от территорий, подвластных иным Династиям, на землях рода Райана не существовало строгого деления на большие и маленькие города, все основные поселения возводились равномерно и никак не выделялись среди других размерами. Вокруг них располагались небольшие деревни. Даже Гринтри, что являлся столицей, по мнению всех гостей, мало отличался от других городов. Стены главного укрепления, те каменные сооружения, которые обычно возводились, чтобы защитить в первую очередь замок с проживающей в нем знатью, и лишь затем город, опоясывали Гринтаун в несколько ярусов. Так, чтобы враг не сумел добраться до простого люда, и жизням и имуществу горожан ничто не угрожало. Между городом же и замком возвели невысокую и, по сравнению с главными фортификационными сооружениями, невзрачную стену лишь пару сотен лет назад. Трое главных ворот, украшенных гербами Форестов на решетках, открывали доступ к центральному входу, во внутренний двор и к казармам.

Новая часть замка включала в себя мало строений, однако буйство красок в раскинувшихся между ними садах поражало воображение. По обвитым лианами многочисленным мостикам, когда-то подъемным, но ныне с уже поржавевшими механизмами, а местами и со снятыми цепями, можно было попасть из части, отстроенной всего сотни три лет назад, в старую, уже не использующуюся, но еще вполне крепкую.

Поддерживаемое в хорошем состоянии наследие дальних предков Райана имело исполинские размеры – высокие ступени, по которым даже нынешнему правителю-здоровяку было некомфортно подниматься, высоченные потолки, на фоне которых человек терялся, просторные залы, где камины были сделаны не только в двух стенах, но и посередине, массивные колонны, грубо высеченные скульптуры, передвинуть которые едва ли хватило бы сил и полудюжине крепких мужчин, покои, в которых можно было запросто уместить многочисленную семью так, чтобы никто никому не мешал… Старая часть, если верить древним записям и картинам, располагалась вокруг новой и когда-то, многие столетия назад, на месте нынешнего обжитого замка, был сад с мостками и небольшая одинокая башенка в шесть-семь человеческих ростов. Никто так и не смог понять истинное предназначение постройки, а к тому времени, как лорд Арло Форест, прозванный Строителем, почти четыре сотни лет назад решил возвести для себя и своего семейства новый, более подходящий для жизни замок, башню уже успели разрушить.

Во многих летописях Арло описывали как человека невысокого, но отрастившего к среднему возрасту такую огромную бороду, что та волочилась за ним по полу, попадая правителю под ноги. Огромные ступеньки стали для Строителя настоящим испытанием, каждый день он с трудом вскарабкивался по ним, а его миниатюрная жена страдала еще больше. Когда она была в положении, то и вовсе отказывалась покидать свой этаж и гуляла только на балкончиках, издалека любуясь красотами Гринтауна.

После завершения перестройки та часть, что предназначалась для настоящих гигантов, не использовалась почти век, и чаще всего в ней селились звери, приведенные Форестами со всех концов королевства, вили гнезда птицы, и искали приключений на свою пятую точку юные отпрыски правителей со своими приятелями.

Постепенно, без надлежащего ухода, многое начало приходить в негодность, а старый деревянный трон, столь большой, что в свое время Райан вместе с Кейдс могли сесть на него вдвоем, а посередине посадить Фейг, чудом сохранившийся в приличном виде на долгие годы, был безнадежно испорчен зверьем, шалостями детей и обвалившимися кусками потолка. После того, как, спустя несколько поколений, к власти пришел лорд Райан Отец Форест, или, как его еще прозвали, Райан Семейный, в честь которого и получил имя нынешний глава Династии, все, что было возможно спасти, начали оберегать.

Райан-Отец решил отвести просторные помещения под праздники, а пустующие покои на нижних этажах отдал слугам, стражникам и рыцарям. Во время мелких войн с соседями, эпидемий, которые заносили то с севера, то с востока, или при иных проблемах, он охотно принимал в стенах замка подданных. Семейный лорд любил общаться с народом, охотно звал всех на пиры, где рядом с ним неизменно сидела его супруга и пара-тройка, а порой и все восемь их здоровых детей. Летописи сохранили памятки о том, что на самом деле бесподобная и сильная духом и телом леди Форест рожала прославленному супругу четырнадцать раз, но трое родились мертвыми, а выжить удалось лишь восьмерым. Правитель того времени каждый раз всерьез печалился из-за смерти отпрысков, он всегда мечтал о большой семье, так как все его немногочисленные братья и сестры рано оставили этот мир.

Сам Райан-Отец умер в тридцать четыре года, пережив супругу всего на трое суток, доверху наполненных муками и страданием. Боги забрали его одновременно с четырьмя отпрысками – всех их отравили. Великодушием и гостеприимством лорда воспользовались недруги, прямо во время пира подсыпав отраву. Всех детей, кроме двенадцатилетнего Крэйда, смогли найти и убить, по последний отпрыск надежно укрылся в густом лесу. Верные подданные Форестов сами разорвали отравителей на куски, когда застали их у тел детей Райана Семейного, а затем бросили все силы на поиски единственного оставшегося в живых наследника. В писаниях, которые заставлял читать Мертор Форест своего сына, говорилось, что Крэйда защищал весь народ Форестов, а когда тот прошел необходимые церемонии, женился и стал полноправным правителем, на землях династии закатили пир. Тот по праву долгое время считался самым массовым – даже дальняя окраина близ границ с Редглассами и Бладсвордами праздновала восстановление справедливости и восхождение законного правителя в течение целого цикла.

Райану часто напоминали, в честь кого ему дали имя и поясняли, что именно такого правителя заслуживает народ. Старшему из детей Мертора вещали, что в первую очередь он должен быть заботливым и мудрым, не рубить сгоряча и всегда сначала думать и лишь потом делать.

Лорд Мертор даже, чтобы научить сына, что такое забота, приставил к нему двух больных юношей – один из них пострадал во время обучения в качестве оруженосца и более не мог ходить, а родители второго рассердили Бога мучений и тот забрал почти весь разум ребенка, оставив возможность сравниться разве что с пятилетним.

На тот момент у юного Райана только что родился младший брат и доверенные ему дети оказали на него сильное воздействие. Он бегал и спрашивал о самочувствии Клейса каждый день с интервалом в несколько часов, утомляя слуг и родителей. Когда же младший из Форестов простыл, Райан не мог найти себе места от беспокойства и по ночам его терзали кошмары. Наследник представлял, что будет, если его родственник так и не сумеет оправиться после тяжелого заболевания. Сейчас же, стоило Лассу напомнить о тех переживаниях старшего из братьев, правитель начинал отмахиваться и убеждать, что ничего такого не было.

Мать нынешнего хозяина Гринтри не поддерживала позицию Мертора полностью, но просила сына в самом деле в первую очередь думать. Она поясняла свою точку зрения, неоднократно упоминая огромную силу Райана, способную навредить тем, кто зависит от наследника. Леди раз за разом повторяла, что после того, как ярость или страх отступят, последствия может не получиться исправить.

Через год заботы о больных они, благодаря леди Форест, покинули Райана. Женщина утверждала, что юноши вернулись по домам, однако, куда они пропали на самом деле, она так никому и не поведала. Клейс во время нескольких ссор десятилетней давности заявлял, что леди Форест умертвила нездоровых людей, чтобы избавить наследника от проблем.

Пропажа Ховвила и особенно поведение Мортона вывели Райана из себя, и он позабыл все родительские заветы. В какой-то момент он уже был готов убить Бладсворда – сломать мерзавцу шею, оторвать голову или разбить его кривляющееся лицо о каменные плиты прямо посреди Большого зала. Форесту не требовалось оружие, чтобы разобраться с пожилым воином, который так и не заслужил чести назваться рыцарем, вполне доставало силы и обуревающей его ярости.

Но Райан сумел взять себя в руки. Он, пусть и с усилиями, переборол желания, страшные, жестокие, и отказался принимать мысль, что одним из первых решений, возникших у него в голове, было желание перегрызть Бладсворду глотку. Может, и не самостоятельно – Форест верил, что ему охотно придут на помощь, видел эту картину, почти что чувствовал вкус крови, а от ярости у него стучало в висках. Подобные желание уже несколько раз проявлялись за жизнь правителя – тогда он был еще совсем молод и горяч, чаще выходил из себя и куда охотнее забывал напутствия родителей, позволяя себе поддаваться эмоциям раньше, чем успеет осознать происходящее.

В первый раз Райан поругался с молодым рыцарем – они не поделили девушку и, несмотря на все ухищрения хорошо обученного бойца и достойный набор оружия, лорд сумел одолеть противника и прижать того к дереву. Годы прошли, а воспоминание совсем не померкло.

– Вам все равно подберут другую даму сердца, из благородных и достойных вашего положения, милорд, – последнее слово рыцарь произнес с издевкой, а когда Райан нахмурился, то и вовсе засмеялся представителю знати в лицо. – Как бы вы ни старались – Нейзи вашей не станет. Она моя!

Тогда наследник Мертора не смог сдержать себя в руках и был готов задушить противника. Нейзи убежала – потом стало понятно, что она позвала стражников и рыцарей – а Райану подумалось, что душить не так эффективно, как перегрызть горло. Задорное чириканье над головой лишь усиливало намерения. Лорд даже склонился к недругу, трепыхающемуся из последних сил, отчаянно выпячивающему покрасневшие глаза и издающему хриплые стоны. Лорда с бойцом вовремя растащили, а прекрасная дева, как оба воздыхателя позже узнали, давно выбрала себе кавалера и через четыре цикла вышла замуж за уже немолодого и очень общительного писаря Гринтри.

Обида сплотила старшего из сыновей Мертора с рыцарем, и они по сей день оставались хорошими приятелями. В последние годы, правда, воин немного сдал. После морского путешествия до Новых Земель, где мужчина подхватил неизвестную болезнь, на его лице остались шрамы, а его дыхание стало прерывистым и тяжелым. Лекари из Цитадели сомневались, что когда-нибудь воитель станет прежним. Брать приятеля в этот поход Форест не решился и теперь понимал, что поступил верно – рыцарь бы не пережил такую встряску.

Второй раз желание выгрызть лишний кусок плоти противника настигло Райана, когда он возвращался с королевского двора домой со всем своим семейством. Клейс и Ласс вместе с Кейдс отправились вперед, а он отстал на несколько дней. Правитель уже и не помнил, по какой причине – может, требовалось его вмешательство во что-то, а может он хотел навестить кого-то из знати, и, как бывало нередко, хорошо выпить за встречу. Недалеко от границ на Райана и его свиту напали разбойники – довольно редкое явление в землях Форестов, некоторые подозревали, что лорд ненароком оскорбил кого-то из знати, и расплата не заставила себя ждать.

В тот раз Райана пытались утащить подальше, предварительно убив его ближайших приятелей, и тогда молодой мужчина позволил себе поддаться желанию и жажде мести. Лорд почувствовал себя успешным охотником, когда впился в руку с кинжалом, мелькавшую перед его лицом. Пару лет Райану казалось, что в тот день он рычал, он был готов покляться перед всеми Богами, что видел промелькнувшие тени бросившихся на помощь лесных обитателей. Все было как в тумане. Тогда еще не занявший трон отца наследник рода и сам продолжил использовать зубы вплоть до того момента, пока крики подданных не привели его в чувство. Свита отбилась, а поспешив на помощь лорду, натолкнулась только на растерзанные тела грабителей, словно попавшихся полчищу разъяренных диких зверей.

Никто не стал задаваться вопросами, почему зверье появилось так вовремя, и по какой причине лорд перепачкан кровью и абсолютно цел. Вместо этого отряд предпочел поскорее убраться.

С того дня лорд Форест опасался поддаваться порывам. Через пару лет он вычеркнул из памяти страшные события – это было лучшим вариантом, чтобы продолжить счастливую жизнь – и не вспоминал их до того, как поднял Бладсворда. Картина мертвеца с разодранной шеей отрезвила Райана, и он понял, что чуть не забыл о самой цели визита. Смерть Мортона не имела значения, самое главное – Ховвил и возвращение его Арло…

Лорд Бладсворд не мог долго терпеть, когда его игнорировали. Поэтому он довольно быстро нагнал Фореста, не подозревая, от чего тот спасает болвана.

– Если бы я хотел навлечь беду на королевство или какого-нибудь конкретного его жителя, то не стал бы сейчас помогать вам, милорд Форест! – возмутился Мортон, – Я бы не отправился с вами в этот поход, не ездил бы по размытым тропам, не ночевал бы в придорожных лачугах или и вовсе на земле. Я помогаю вам отыскать глупого мальчишку, который не способен был выслушать и выполнить простые приказы и возжелал искать неприятностей.

– Ховвил, для своих лет, умный и послушный, уж повоспитаннее всего моего рода. А вы обязаны следить не только за безопасностью в стенах замка, но и за городом. За всеми городами, лорд Бладсворд!

– Я прекрасно справлюсь со всеми своими обязанностями и не вам мне указывать, что и как делать. Да и как остановить мальчишку, который захотел приключений!? А вы не предполагали, что он мог захотеть податься на подвиги? Или, может, он и вовсе сторонник Культа Первых, а? Не думали об этом? А если это правда – вы меня зря обвиняете, и раскаяние ляжет вам на душу тяжелым камнем!

– Да какой из него сторонник культистов? Он недавно еще за юбки кормилицы держался! И на моей земле нет этой заразы, мои люди негодяям помогать никогда бы не стали – Культу в моих владениях делать нечего. Если б кто их и встретил – то сразу навалял, а потом уже отправил доклад Боуэну. Нет. Ховвил, если и мог гадости набраться, то только здесь. От вас!

Споры стали спутниками лорда Бладсворда и Райана. Форест с превеликим удовольствием закончил бы разговор и после каждой завершенной или прерванной по какой-то причине перепалки считал, что более не станет подавать голос, но не мог замолчать. Возмущение рвалось наружу.

Мортон, поначалу выглядевший виноватым и, как казалось старшему сыну Мертора, очень искренни волновавшийся за судьбу своего воспитанника, с каждым днем становился все нахальнее, вел себя все более грубо, откровенно дерзил, а под конец и вовсе стал перекладывать всю вину на плечи Райана и, что еще хуже, на юного Ховвила. Этого Форест стерпеть не мог.

Однако, некоторый толк в ссорах имелся. Эти непрекращающиеся с обеих сторон излияния помогали правителю держать себя в руках и хоть немного отвлекаться от мыслей о том, что могли сотворить с мальчиком культисты. Фантазия у хозяина Гринтри была скверной, слабо развитой и весьма однобокой, но все истории, которые в красках описывали тела жертв различных Культов, коих в Ферстленде насчитывалось немало во времена Первых из Династий, компенсировали недостаточное воображение.

Все разговоры и препирательства стихли, когда Мортон остановил коня. Райан проследил за взглядом Бладсворда и увидел старую крепость. Она располагалась всего в половине дня пути, может немногим больше, от границ. На первый взгляд заброшенное строение с разрушившейся от времени Башней Мудрости, с несколькими еще целыми и крепкими стенами, в которых слишком уж отчетливо выделялись новые ворота и поросшим травой рвом, имело неудобное расположение вдали ото всех путей. Райан не мог припомнить, кто и когда построил крепость на отшибе. Его младший брат Клейс, скорее всего, рассказал бы увлекательную историю про нее и объяснил причину, по которой культисты могли облюбовать старое и неказистое здание, но правитель не понимал подобного и не желал понимать.

– Нам сюда? Вы уверены, лорд Бладсворд, что именно эту крепость отдали Культу Первых?

– Я ничего и никому не отдавал! – привычно возмутился Мортон. Казалось, что он воспринимает с агрессией все, что ему говорят. – Но уверен, что если они и могли где-то скрываться, то только здесь. Я всего лишь предполагаю, как вы понимаете…

Спор с упрямым и вредным стариком был бесполезен, и ничего бы не принес кроме разочарования, а болтать попусту мужчина не любил.

Райан молча пришпорил коня.

– Милорд, куда же вы? Милордам не надо вперед! Нельзя сломя голову, милорд Форест! – закричал кто-то правителю вслед, однако хозяин Гринтри уже спешил спасать родственника. Он понимал, что дядя Арло, скорее всего, узнает о приключениях единственного сына и Райану придется выслушать много нового, и не очень, о себе, о Гринтри, о своих советниках и, скорее всего, в весьма грубой форме. Пусть младшего брата Мертора и звали «дядюшкой» все Форесты, вне зависимости от родственных связей, попадаться под горячую руку родственнику не стоило. Правитель Династии надеялся, что получится убедить Ховвила не рассказывать о похищении хотя бы в ближайшее время, дать истории улечься, а после Арло уже незачем будет сердиться. Однако, куда более важной причиной для рывка в пристанище жестоких душевнобольных убийц и мучителей было желание спасти мальчишку, а не собственную шкуру и уши.

На именинах наследника, в честь которых в Санфелле устроили праздник – первое большое пиршество с начала болезни Гийера Старская – Клейс поведал о том, что нашел когда-то в покоях и личных вещах сестры. Король в то время даже смотреть не мог на содержимое сундуков и шкафов – любой предмет пробуждал в нем воспоминания, а с ними и горечь от потери королевы. Правитель всем сердцем полюбил Аалию, и до своей смерти так ни разу и не посетил ее бывшие покои. Разбирать вещи поручили Клейсу.

Регент обнаружил множество упоминаний Культа Первых, который, как оказалось, существовал уже очень давно. В дневниках, что вела Аалия своей рукой, стояла дата первой находки лордов, над которыми проводили то ли эксперимент, то ли ритуал, и было это не менее четырех сотен лет назад. Большая часть информации, кроме подробного описания найденных тел, была зачеркнута несколькими толстыми линиями.

Юный королевский помощник отложил доставшееся ему имущество на потом, и только перед именинами Аурона зачем-то решил почитать. Он признался, что тогда быстро потерял интерес, высказал предположение, что любимая сестрица была больна и нуждалась в лечении последние годы, чем в тот день возмутил Райана. Записи сестры врезались в память, и ссора с братом помогла этому. Аалия верила в ужасные деяния Культа, и сейчас, мчась к крепости, правитель Форест вспомнил все, что когда-то слышал и читал. Веселый и добродушный великан чувствовал себя неуютно. Словно он был беззащитным перед чем-то неведомым, непонятным и чрезвычайно опасным.

Пытаясь прогнать дурные мысли, Райан готовился встретиться с врагами, кричал об этом, но никто так и не вышел к нему. Пустые мешки из-под зерна, останки от туш оленей, кабанов и других животных, обломки посуды, костровища и многое другое указывали на то, что кто-то и правда долго жил в крепости. И на то, что эти люди были неряшливы и мусорили без зазрения совести. Словно обитали во временном жилище, а не в собственном доме. Быть может, потому и позволяли себе подобное. Портить чужое всегда приятнее, чем свое.

– Милорд Форест, здесь спуск!

Райан спешился, оттолкнул с пути подоспевшего Мортона и быстро проследовал к своим воинам. У самого входа в основное здание, чуть левее, и правда оказался вход в подвал. Тяжелые деревянные крышки, закрывающие лестницу, отворили, и почти полным составом отряд Фореста, кроме людей, оставшихся у стен присматривать за лошадьми и скарбом, во главе с лордом, спустился вниз. Мортон, пыхтя на каждой ступени, медленно следовал за воителями.

– Милорд Форест, я не уверен, что идти вниз это хорошая идея. Мы не знаем, что нас может ждать.

– Здесь может быть Ховвил! – прорычал Райан и забрал факел у одного из своих воинов. – Ховвил! Ховвил!

Форест привычно отмахнулся от Мортона еще раз, а затем еще пару раз, и вскоре перестал прислушиваться к бурчанию старика. А может, перестал его слышать, так как Мортон замолчал, что тоже было весьма неплохо. Подвал, ранее служивший как склад для припасов и оружия, был превращен в неопрятную, дурно пахнущую псарню. Решетки, вбитые в камень, и образующие ряды небольших клеток, шли по стенам, а между ними двумя рядами покоились кучи досок, обломков чего-то и тряпья, от лестницы и до самой двери, на которой с внутренней стороны висел тяжелый и грубый замок. Отсыревшая, грязная, источающая вонь солома на каменном полу каждого маленького помещения перемешивалась с новой, более чистой. Кое-где имелись миски с водой, в некоторых местах лежали какие-то тряпки. Более всего мужчину поразили ведра в клетушках. Он не сразу сообразил, для чего они предназначались.

– Ищите все, что может указать нам на Ховвила! – отдал приказ Форест.

Люди рассредоточились, некоторые зажимали нос рукавом, другие же только морщились и терпели. Райану и самому было не очень-то приятно дышать в старом хранилище, но, если это требовалось, чтобы отыскать родню, значит он вытерпит все.

– Милорд Форест! – молодой рыцарь, всего год назад прибывший служить в Гринтри, замахал факелом, призывая Райана. Воин стоял у самого конца ряда клеток, ближе всего к запертой на замок двери. – Милорд Форест, здесь! Здесь!..

Два тела жителей Ферстленда и три тела, походящие по описаниям на жителей Новых Земель, чьи-то пальцы и волосы, пара кучек явно человеческой требухи – все это неизвестные уложили на толстый щит, сколоченный из грубо отесанных досок и снабженный веревочными петлями по краям, вероятно, чтобы его было удобнее переносить.

Райан не заметил среди тел Ховвила, и это давало надежду.

– Милорд Форест, – средних лет воин, отец которого ранее верно служил Райану, а до него и Мертору, пока не ушел на заслуженный отдых, подошел, держа в руках вонючую тряпку. – Милорд, я нашел только это и, полагаю, мне не стоило бы… Но, увы, иного я не заметил…

– Не тяни! – рыкнул Форест. От запаха с каждой минутой становилось хуже.

Воин покорно расправил грязный кусок материала, который оказался потрепанным плащом. На нем красовался герб Великой Династии.

– Ховвил… – правитель до конца не верил, что племянник и правда может быть в руках культистов. Искал, но надеялся. Еще меньше Райан хотел верить, что мальчишка видел это место и, возможно, какое-то время находился в нем. – Ховвил был здесь! Здесь, в этом… В этом всем!

Петли скрипнули, послушался глухой стук, словно где-то вдалеке хлопнули ставнями или дверями. В подвале вмиг потемнело, остался лишь свет от нескольких факелов.

– Мортон, идите сюда и принесите еще факелов! Мортон! Где лорд Бладсворд? – заметался Райан. Он продвигался к выходу, немного щурясь, и смотря больше под ноги. – Где он? Мортон, где Ховвил? Чего встали? Открывайте двери, и так дышать нечем. Где проклятый Бладсворд?

– Милорд, нас закрыли! Заперли!

Глава II. Верд

Верд стоял у внешней стены некогда величественного Файрфорта, в свое время украшенной таким обилием гербов, что сложно было рассмотреть камни до окон второго этажа. Лорд безмолвно, будто в отупении, наблюдал, как слуги бегали с ведрами и тщетно пытались спасти его родной дом. Похоже, кто-то принял командование, пока наследник земель приходил в себя. Кто именно – Флейм смотреть не желал. В тот момент его заботили иные проблемы.

Люди вокруг не замолкали, создавая бесконечный фон шума. Они кричали и суетились, раз в несколько минут к лорду подбегала пара участливых и обеспокоенных подданных, интересующихся, все ли хорошо. Они спрашивали, не требуется ли правителю их помощь, говорили куда-то отойти – в гвалте, стоящем вокруг, сложно было разбирать слова. Знатный мужчина лишь отмахивался и качал головой. Он не обращал внимания, были ли это одни и те же подданные, или разные.

Ссора с дядей приняла совершенно неожиданный поворот – так Верд думал вначале. Но впрямь ли сын Дарона не ожидал подобного исхода? Если быть честным с самим собой и перестать изображать простоту и невинность, сможет ли лорд продолжать утверждать, что нынешнее положение дел его поразило до глубины души? С детства наследник земель, пусть и скрывал это, обладал даром. Он открыл Раялу, приятелю, которого с детства считал главным врагом, свою, так сказать, уникальность. Верд показал соседу способности управления огнем, а тот в ответ поведал о мертвецах. По возвращению правителя в родной дом Бьол неоднократно упоминал, что вина в смерти Дарона целиком и полностью лежит на дяде Зейире. Советник утверждал, нет, он клялся, что брат правителя повелевал пламенем и сжег собственного родственника живьем.

После всего увиденного и услышанного, после признаний и разговора с Бьолом, не должно было остаться сомнений. Так почему же Верд не соизволил подумать ранее, к чему приведет противостояние?

Выкрики и взаимные обвинения быстро переросли в борьбу, но не ту, к которой готовили наследника с самого детства, и Большой зал воспылал. Картины, гобелены, скамьи и деревянные арки со статуями, что служили украшениями, шторы и балкончики – огонь объял все и, поскольку ни один из Флеймов не мог успокоиться, продолжал распространяться и дальше.

Ни один из лордов не мог причинить вред другому, ни один не пожелал отступить, пока обуглившиеся части деревянных люстр не начали падать им на головы. Казалось, Верд с дядей бегал по Файрфорту вечность – они, как повздорившие глупые мальчишки, гонялись друг за другом, вовсю размахивая оружием, но боясь подступить к противнику ближе, чем на пять-семь шагов. Проклятий, что Флеймы посылали на головы друг друга, хватило бы, чтобы разделить на целое войско. Если бы хоть сотая их часть сбылась, миру, или, как минимум, владениям Флеймов пришел бы конец.

– Милорд Флейм, вы не ранены?

Верд оторвал взгляд от пылающей конюшни, откуда недавно выбежали взбешенные кони. Трое из них, те, что были знатно обмазаны маслом – это было частью древнего ритуала, необходимого для получения жизнеспособного и сильного потомства – выносили на себе огонь и распространяли его дальше. Лошади ржали повсюду, казалось, что они кричат человеческими голосами, а Верд только и мог, что стоять на ступенях, мешая слугам бегать с ведрами, и наблюдать. Копытные ничего не могли сделать самостоятельно; они носились по двору, бросались на псарни, падали на землю, случайно или намерено терлись боками о торчащие то тут, то там заготовки соломы – как раз было самое время для этого – поджигая все на своем пути. От боли и страха животные впали в неистовство и отчаянно боролись за свою жизнь даже с теми, кто желал их спасти. Несколько сумело прорвались за ворота и убежать в город.

Лорда, который почти не противился, утащили подальше от пламени, хоть огонь и не подступал к нему. Послушный, он лишь плясал вокруг и подчинялся. Быть может, этому следовало радоваться, однако, Верд не мог. Он думал только о том, что Зейир оказался слишком сильным. Сильнее, чем рассчитывал правитель.

Да, дядя первым сбежал, ринулся к центральным воротам, сбил с ног слугу, что хотел помочь лорду, вскочил на первую попавшуюся лошадь и помчался прочь. Сын Дарона, бросившийся за ним, успел посмотреть вслед братоубийце, а после силы и разум словно покинули его. Он глядел то на охваченных пламенем лошадей, то на тлеющие знамена, и какое-то время не чувствовал ни своего тела, ни головы. Верд был одновременно и там, где стоял, и где-то далеко, в своих кошмарах, обуреваемый страхом из-за демонстрации дара.

– Что? – губы с трудом слушались, а голос стал сиплым. Верно, он надышался дыма сверх меры, но не заметил.

– Милорд Флейм, вы в порядке? Вас не ранили? Огонь повсюду, и я боялся, что вы… Как отец. Он не причинил вам вреда?

– Нет. Нет, конечно же, нет. Я – Флейм, огонь мне не страшен, он течет в моих жилах, вместе с кровью, – прежде, чем горделиво вскинуть голову, Верд сфокусировался на стоящем перед ним человеке – раскрасневшемся Бьоле. Вероятно, это он увел своего правителя на безопасное расстояние. – Ты паршиво выглядишь.

Советник утер пот со лба грязной рукой, оставив на коже темные полосы. Его желтые одеяния, положенные по статусу, с нашитым в ромбе гербом Великой Династии, которой он служил, покрылись слоем пыли и пепла. Подол их уже успел побывать в огне, ненадолго, но обожженный край немного топорщился. На наряде расползлись мокрые пятна под руками, на спине и на животе, из-за чего тот прилипали к телу. На перепачканном копотью лице двумя яркими пятнами выделялись толстые, свисающие вниз, раскрасневшиеся щеки. И Флейм, наконец, заметил, что советник постанывал, наступая на левую ногу. Это подействовало отрезвляюще.

– Что с тобой случилось, Бьол? Что с ногой?

– Лестница, милорд. Ступени у главного входа. Я никогда их не любил, а с годами они для меня становятся лишь выше.

Да, тот, кто построил Новый Файрфорт, совершил пару-тройку очень неприятных ошибок. Первый, самый старый из замков, заложенный так давно, что плохо запоминающий даты Верд не сумел бы назвать и приблизительного века, выглядел совершенно иначе. Говорят, твердыня была в меру величественна, комфортна для проживания, не высока, но массивна и растянута во все стороны. Но в самом начале Эпохи Альянсов, когда Бладсворды, Форесты, Старскаи и Дримленсы создали первый союз и выступили против Флеймов и Глейгримов, столица сильно пострадала. Правителя того времени, Джура Безумного Флейма, горячо ненавидели почти все великие рода, кроме, разве что, Глейгримов, с коими он умудрился поддерживать дружеские отношения и весьма продолжительный союз, а также северян, предпочитающих закрывать глаза на некоторые особенности соседей ради ведения взаимовыгодной торговли. Впрочем, даже союзников Безумный лорд порой мог доводить до дрожжи от ярости, чего уж говорить про остальных? Того Флейма ненавидели, а после его нападения на единственную дочь Старская и сожжения ее на глазах отца и матери, невзлюбили еще более. Скорее всего, это и послужило толчком для того, чтобы решиться на очередную войну.

Без малого сотню лет после тех сражений владения Флеймов обходились без главного замка, а один из наследников Джура Безумного, насколько Верд мог вспомнить, это была леди, установила трон посреди руин и гордо восседала там, несмотря ни на что. Там же женщина принимала гостей и просителей, растянув шатры между чудом устоявших колонн, там же она проводила важные приемы и там же встречала всех послов. После такого не удивительно, что все поголовно считают Флеймов несколько взбалмошными и своенравными.

Лишь очередной праправнук Безумного Флейма возжелал вернуть Файрфорту былое величие и повелел построить еще более прекрасный замок, в полтора раза больший, чем был предыдущий. К сожалению, известные своей скаредностью лорды являлись таковыми и многие столетия назад, а недоверие к требующим большой платы строителям и желание полностью контролировать весь процесс совершенно не сыграли им на руку. Местами ступени, особенно те, что вели к главному входу, сделали чрезмерно высокими и во время праздников для леди приставляли отдельные, специально сделанные деревянные лесенки, по которым те могли подняться почти без посторонней помощи. Огромные залы восхищали гостей, а величественные и просторные покои радовали глаз, но ровно до тех пор, пока не вставала необходимость запасаться дровами и протапливать все эти помещения.

Высокие окна – на стекла пришлось разоряться уже последующим поколениям –были обрамлены невероятной длины шторами и изящными резными карнизами, полировать которые было очень сложно. Избавление штор от пыли и замена их на новые пробуждала во всех слугах страх – для этого требовались целые конструкции из лестниц, длинные палки с крюками, десяток служек и уйма времени.

Ранее Верду нравился родимый дом, тем более, когда для него устраивали все наилучшим образом, однако в последнее время он начал задумываться не только о собственном комфорте, но и об окружающих. Возможно, зря. Ведь теперь настроение лорда портилось куда как чаще.

– Я велю перестроить их, – решительно заявил Верд. – У нас есть каменщики, уверен, среди них найдутся толковые.

– Милорд, – наследник Дарона был готов поклясться, что видел восхищение в глазах советника, – разумная ли это трата, когда в королевстве идет война?

– Тебе неудобно. Да и не только тебе – служанки с трудом поднимают ведра, дети постоянно падают… Я и сам, помнится, нередко в детстве карабкался как придется по этим проклятым ступеням.

– Ох, что же с вами стало, милорд Флейм? Вас не узнать!

– Может, я поумнел? Бьол, куда мог отправиться дядюшка Зейир? Я понимаю, что должен был погнаться за ним сразу же, но… Но я не стал.

– И правильно сделали. Неизвестно, сколько людей у него за воротами, а сколькие все еще на его стороне. Вы могли пострадать, бездумно ринувшись в погоню. В городе сейчас опасно, мы не можем доверять всем горожанам, среди них есть те, кто против вашего возвращения.

– Может и правильно, – Верд представил себе, как он лежит посреди площади с ножом в боку, а кто-то из пронырливых людей дядюшки Зейира нависает над ним и ухмыляется. Раньше мужчина бы ни за что не поверил в подобный исход, но теперь… Мир не ограничивался Файрфортом, а проблемы – попытками сбежать от разъяренных мужей обаятельных леди. – Но я должен знать, куда этот… Человек сунется.

– Полагаю, поскольку Зейиру все еще неизвестно расположение милорда Хагсона Глейгрима, то ваш дядя мог отправиться либо в свой замок, либо к границам.

– И что ему нужно у границ?

– Милорд, вы слушаете доклады?!

– Не всегда. И обычно ты так долго говоришь, что я устаю и начинаю думать о чем-то своем.

– Что-то собирается. Что-то вскоре произойдет. Что-то плохое, милорд. До нас доходили слухи, что северяне, пока что одним войском, во главе с новым правителем, милордом Робсоном Холдбистом, отправились на помощь Глейгримам. Милорд Зейир же, вероятно, выступил со своей личной гвардией и намерен присоединиться к Бладсвордам. Думается мне, он полагает, что если одержит победу, то сумеет убедить народ в своем превосходстве.

– Две Династии против двух Династий. Интересная выйдет бойня.

– Битва, вы хотели сказать.

– Я сказал то, что хотел. Не хочу думать, сколько там погибнет, а кому потом работать на полях?.. Что слышно про Раяла Глейгрима?

– Люд бежит от нашего врага. Милорд Глейгрим пугает их – все, как один, беглецы вещают о восставших мертвецах, что полностью выполняют волю своего хозяина. Говорят, что он не волнуется о состоянии своих подданных и вполне способен дать приказ новым слугам поедать живых! Безумство! Старые предостережения вашей родни уже не кажутся беспочвенными.

– Не думаю. Раял не настолько ужасен, как о нем говорят. Быть может, именно потому он до сих пор не победил. И много у него уже мертвых в подданных?

– Здесь люди говорят совершенно разное. Но чем позже сбежавшие оставляли милорда Глейгрима, тем большую армию описывали.

Верд хмыкнул.

Если его противник и приятель в самом деле развил свой дар настолько хорошо, то у него есть шанс. Вернее, был. Наследник Дарона не успел проверить, горят ли мертвые лучше, чем живые и причиняет ли это им пламя хоть какие-то неудобства, но твердо знал, что одежда, знамена и телеги полыхают очень даже прилично. Несколько бочек с маслом, тюки с сеном или что там еще сумеет придумать извращенный разум дядюшки, и, как минимум, живые пострадают. Маловероятно, что Раял не возьмет с собой никого из командующих, лордов и придворных. И он сам там тоже будет. А может быть своего родственника не оставит и Олира.

Пусть эта девка не образец для подражания, пусть она нахальная, невоспитанная и озлобленная, как старая дева – и не имело никакого значения наличие детей – она родственница соседа. Отвратительная, скорее даже худшая из всех, но тем не менее. Верд гнал воспоминания о часах, проведенных в компании пленившей его дамы, но некоторые так и норовили вернуться, особенно по ночам.

– Что с вашим лицом, милорд? Вы переживаете за свои владения? Я понимаю, но не стоит. Не думаю, что, поспей даже еще хотя бы тройка войск северян, они смогут сравниться с Бладсвордами. Или… Уж не переживаете ли вы за другую сторону?

– За обе. Дядюшка Зейир повинен в гибели моего отца, и я желаю ему смерти.

– Ох, милорд, я уже очень стар. Да и зачем слушать старика, что только-только спасся из лап смерти? Мне могло привидеться всякое. И чем чаще я об этом думаю и вспоминаю, тем более осознаю, что все это не могло случиться в самом деле.

Лорд Флейм медленно двинулся ко все еще полыхающим конюшням, псарням и оружейным, к замку и всем многочисленным пристройкам рядом с ним.

– Дядюшка Зейир убил отца. Он способен командовать огнем, повелевать им. Не знаю, почему отец не мог этого делать, быть может, не посмел поднять руку на собственного брата, или испугался… Не знаю.

– Никому не под силу повелевать огнем, милорд. Я помню, в детстве мне читали и рассказывали сказки про Первого из Флеймов, но это лишь старые поверья. И милорд Зейир…

– Он не лорд! Нельзя звать лордом братоубийцу. Нельзя называть лордом мерзкого узурпатора, что не признает моей власти и моего права на трон! Законного права! Он не лорд, он – ничтожество. Но обладающее страшным даром ничтожество.

– Вам, верно, сделалось дурно от дыма и жара, милорд. Помочь вам присесть? Куда вы? Милорд, не приближайтесь, там огонь! Огонь, милорд! Это опасно… Да стойте же!

Верд продолжил идти прямо в пламя, а верный советник последовал за ним, норовя схватить за руку и увести как непутевого ребенка. Это было удивительно для Флейма – он сам знал, что не пострадает и потому не испытывал страха, а Бьол не мог быть уверен в собственной безопасности. И все же он следовал за мужчиной, что в течение лет пятнадцати превращал его жизнь в существование и портил быт самыми изощренными способами, какие только можно придумать. А в последние лет семь, как только сын Дарона набрался опыта и золота для оплаты работы приспешников, и подавно.

– Он ничего мне не сделает, Бьол. Как и Зейир, я могу управлять пламенем. Все, что говорилось в легендах – правда. Про Первого, про весь мой род. Зейир убил моего отца, и я должен отомстить и остановить войну. Кто это сделает, если не я? Все зависит только от меня! – уверенно заявил лорд. Он чувствовал тепло, но не жар. Огонь отступал от него, расползался в стороны, пропуская повелителя и его доброго друга, а языки пламени стелились, не желая быть выше Верда.

– Прекрати, Верд, ты лишился ума от горя! – Бьол забыл о верной манере общения с правителем. – В сказках нет ни слова правды, а ваши с лордом Зейиром распри…

– И как тогда, ты полагаешь, загорелся Файрфорт?

– Возможно, вы дрались, или опрокинули свечу или факел…

– И много раз ты ронял свечи или факелы? Признайся же Бьол! Сколько раз? А сейчас, когда твои руки уж не так хорошо слушаются тебя, как ранее? Не ронял ли ты свечи на свои бумаги? На деревянный стол? На стулья, одежду, перья или кровать?

Советник замолчал. Он неопределенно мотнул головой, а после кивнул, соглашаясь.

Разумеется, он задевал подсвечники и опрокидывал их. Разумеется, факелы нередко падали на пол, а в случае нападения противника отбросить факел, чтобы тот не мешал, и вовсе было привычным занятием. При этом каменный пол совершенно не страдал от подобного обращения.

– Милорд Раял Глейгрим в самом деле способен поднимать мертвых и отдавать им приказы. Он – потомок Проклятого короля. А я и Зейир – потомки Первого из Флеймов и в нашей власти огонь, – сын Дарона не сдержал улыбки.

Слуги продолжали выливать ведро за ведром на постройки, а несколько храбрецов даже бегали внутрь замка, однако, почти ничего не добились своими стараниями.

Верд прикрыл глаза и сконцентрировал внимание на желании усмирить пламя. Он представлял себе костер, который мирно горел, и теперь понемногу начал гаснуть. Медленно но верно он становился все меньше и меньше, пока вдруг полностью не исчез.

Когда мужчина открыл глаза, то увидел пораженного советника и застывших с ведрами слуг. Огонь погас в один миг и без помощи воды.

– Что же это? Этого не может… Это невозможно! Это какие-то фокусы, что проворачивают шарлатаны на площадях, – залепетал Бьол и замотал головой. На деле его шея не поворачивалась достаточно хорошо, чтобы полноценно двигать ей из стороны в сторону, поэтому отрицание советника больше всего напоминало нервную тряску. Похожее Верд имел удовольствие наблюдать у леди Эльсы, младшей дочери Зейира, особенно перед тем, как та падала на пол, содрогаясь всем телом, ее взгляд становился стеклянным и бессмысленным, а изо рта неконтролируемо вытекала слюна.

– Боюсь, что нет. Бьол, я не могу объяснить тебе, что это и как оно работает, но я с детства умел некоторые подобные…Фокусы. Мне никто не верил, я скрывал это от друзей, семьи, да ото всех. Но теперь я могу не скрываться. Боюсь, что Зейир, после того как убил отца и на пару со мной уничтожил Файрфорт, тоже убедился и в своей исключительности. Я должен помешать ему! Кроме меня, с ним не справится никто.

– Король. Его Величество справится с милордом Зейиром.

– Не называй его лордом! – проревел Верд и почувствовал, что огонь словно тянется к нему, чтобы помочь справиться с врагами. Пожалуй, надо бы спросить у Глейгрима, как тот справляется со своими чувствами, и как можно скорее научиться этому. Не хотелось бы в один день потерять контроль и натворить дел, которые никто не сможет исправить.

– Зейиром, – послушно исправился советник. Он выглядел напуганным, и Верд устыдился.

– Прошу простить меня, Бьол. В последнее время я сам не свой. Война, плен, смерть отца, ссора с Зейиром, твоя казнь, слава всем Богам, не состоявшаяся… Я не ожидал таких приключений. По правде, я ведь и не думал даже, что мне придется решать хоть что-то в ближайшие десять лет – отец с твоей помощью справлялся, меня это устраивало. А теперь понятия не имею, как мне быть. Разумеется, так или иначе я справлюсь, в этом у меня нет сомнений, и все равно на душе гадостно. А что ты говорил про короля?

Бьол правильно ругал Верда – и впрямь следовало почаще слушать, когда зачитывали письма. Старый верный подданный отца и вовсе излагал прочитанное кратко и по существу, не вынуждая наследника правителя самостоятельно отвечать на все послания вассалов или лордов с других земель. Он не докучал никому ненужными ритуалами, не настаивал на соблюдении традиций застолья, и, когда требовалось, переставал быть мудрецом, превращаясь в нормального человека. В того, кто очень нужен – сторонника и опекуна.

– Армия Его Величества, милорд Флейм, – старик неопределенно махнул рукой, вероятно, в сторону Кеирнхелла, который ныне занимали Бладсворды. К сожалению, картография и ориентирование на местности никогда не являлись сильной стороной Верда. Не то, чтобы он совсем не имел способностей к этому, скорее, ленился и предпочитал тратить время на более приятные дела. – Его Высочество Клейс Форест устал от войн и отправил две армии навсегдаположить конец распрям лордов. Боюсь, если кто-то откажется подчиниться, то поплатится за это головой.

– Королевская армия тоже примет участие в сражении? Где?

– Его Высочество регент отправил обе к границам, где мы с врагами делим замки последние полгода. Одна, что состоит из рыцарей Серого Братства и преимущественно воинов короля, направлялась через земли Дримленсов и владения вашего рода и, думаю, уже близка. Вторая же идет не только под королевскими знаменами, но и под знаменами Форестов и нескольких Ветвей Вайткроу. Мне донесли, что видели даже знамена вассалов Бладсвордов, однако, я не могу быть в этом уверен. Насколько я могу доверять словам дозорных и разведчиков – у границ близ Кеирнхелла ожидается самое масштабное сражение за последние четыре десятка лет. Быть может, оно даже превзойдет войну с Дримленсами.

Сравнивать то, что могут учинить Глейгримы с Флеймами сами по себе, если не брать в расчет и другие армии, с разрушениями, что были получены во время мелких сражений других Династий и Дримленсов неправильно и глупо. Да, пара крупных битв в то время произошла, однако, среди сторон ни у кого не имелось армии из мертвых или дара сжигать окружение.

Сын Дарона Флейма вздохнул.

– Если все это правда… Если все так, как я думаю, то это будет не только самое масштабное сражение даже не за последние сорок, а за последние сотни полторы лет, но и самое кровопролитное. Самое разрушительное. Территории у границ будут уничтожены! Ты бывал у Рва Тысячи Копий? По сравнению с тем, что будет у Кеирнхелла, Ров покажется плодороднейшей землей. Если там и вовсе хоть что-то останется! Ох, Бьол, а замки? Наши замки могут быть уничтожены!

– Погибнут люди. Крестьяне, воины, кузнецы, лесорубы, мясники и ткачи… Если все и впрямь так, как вы говорите, то родам некем будет править. И наступит голод, исчезнет часть полей, и даже те, что останутся, некому будет обрабатывать. Любая война неизменно заканчивается голодом.

– Ах, да, и это тоже, – Верд кивнул, соглашаясь. Он и позабыл, что пострадают люди и поля. Файрфорт в любом случае будут снабжать в первую очередь, но голод сейчас совсем не нужен, он никак не укрепит позиций лорда и ничем не поможет ему. – Я и сам хотел об этом сказать.

Бьол прищурился и потряс щеками, беззвучно произнося слова – он делал так, когда не верил в честность отпрысков Дарона, да и самого правителя тоже.

– Но я знаю, как все исправить!

Повисло молчание. Лорд Флейм ожидал, пока советник заинтересуется, и тогда мужчина сумеет пояснить свой безупречный план, но Бьол только выжидающе смотрел. Лишь спустя минуту, а то и более, тишины, старик, наконец, понял, что должен сделать, и подал голос.

– И как же, милорд?

– Я отправлюсь к Кеирнхеллу и остановлю сражение! Объясню все Его Высочеству и…

– Сомневаюсь, что там будет сам Клейс Форест, – прервал план Бьол.

– Думаешь, он настолько труслив, что не отправился с армией? Не важно, значит, я поговорю с его советниками или командующими! Я расскажу, что наше с Раялом противостояние подстроено, и все разрешу.

– Вы уже отправили послания с пояснениями. Этого довольно…

– А Зейира убью! – не дал договорить советнику Верд, сжав кулаки.

– Это безумие! Милорд, вы не справитесь. Лучше оставаться здесь, в безопасности и ждать пока…

– Нет. Ты занимайся Файрфортом, жить в нем теперь невозможно и недостойно правителя. Впрочем, его давно надо было перестраивать. Да, и не забудь распорядиться, чтобы каменщики снесли, наконец, эту старую лестницу и сделали новую. А я отправляюсь спасать наши замки и наших людей!

Глава III. Арло

Маленькая камера, похожая на клетку для собаки, сводила писаря с ума. Проржавевшие от времени и из-за постоянно выливаемых на них отходов решетки больно царапали кожу. Местами, особенно там, где стояла миска с водой, расслоившийся пол оставался крепким, но понемногу крошился. Острые осколки то и дело царапали ноги и особенно руки, когда требовалось что-то нащупать в темноте. Нижние слои грязной и вонючей соломы смешивались с верхними и превращались в единую массу.

В конуре было невозможно выпрямиться. Она не позволяли ни спать, ни сидеть, протянув ноги, ни стоять, ни лежать. А еще думать о чем-либо, кроме желания обрести свободу и о предстоящем ужасе. В некотором смысле пыточные инструменты и те казались не столь страшными орудиями, ведь не применялись на протяжении круглых суток. Арло, бывало, ловил себя на мысли, что согласен отправиться на пытки и позволить привязать себя к столу или стене, только чтобы, наконец, расправить конечности и потянуться. При появлении в зоне видимости культистов писарь незамедлительно отказывался от мыслей и молился, чтобы его оставили сидеть в клетке.

Смущаться справлять естественные надобности у всех на виду мужчина перестал спустя половину цикла, и в это же время прекратил свои попытки отводить взгляд, когда этим занимались его соседи. Запахи перестали вызывать у него тошноту еще раньше. К тринадцатому дню Арло научился не морщиться при виде еды, ждать времени кормежки и ловить то, что ему бросали до того, как оно упадет на грязный пол. Культисты не церемонились ни с кем из пленников, разве что тем, кто поддался нападкам Бога Мучений, помогали отыскивать нужный кусок, а когда это не получалось, то насильно впихивали необходимую порцию.

Флейм повторял за своим новым другом и соседом Винсентом с севера, так как иного примера перед глазами не имелось. Мужчина уже неоднократно успел ощутить на себе гнев мучителей и убедиться – бить его могут и будут, но убивать не собираются, что бы он ни кричал. По крайней мере пока. Это вселяло надежду и даже некоторую уверенность в собственной значимости. Придавало сил.

Женщин продолжали уводить, а порой, вероятно, когда хозяева дома отсутствовали, те, кто выполнял роль стражи и надзирателей, вытаскивали пленниц из клеток и насиловали, не тратя силы и время на поиски укромных уголков. Крики, слезы, мольбы, угрозы, шантаж и попытки откупиться – ничто не действовало на похитителей и со временем сдавались все. Стоило обратить внимание, что культисты отличались друг от друга, лишь ограниченный круг развлекался всеми доступными способами, в то время как другие, порой, проявляли сострадание, но пленники, как и писарь, не делали различий. Они ожидали подлости от всякого, кто находился по ту сторону.

Флейм от всей души жалел леди – дамы не привыкли к подобному обращению, они знали, что их статус спасет им жизнь и честь в любой ситуации, верили в это. Воспитанницы благородного происхождения зачастую отличались кротким нравом, навязанным родителями, имели хорошее воспитание и могли блеснуть изысканными манерами. Содержание в подобных условиях и без насилия причиняло им боль. Ни чистота крови, ни достойное поведение, ни приемлемый для знатной дамы нрав, ни богатство родителей, женихов, братьев и мужей не сумело спасти их от участи пленниц культистов. В первые дни Арло сочувствовал им столь сильно, что пару раз даже пускал слезы, смотря на то, как красавиц превращают в подобие женщин.

Незаконнорожденные, но признанные лордом или иным богатым отцом дочери также явно пользовались всеми доступными благами и совершенно не думали, что когда-то столкнутся с подобной бесчеловечностью и жестокостью. Пару женщин, из тех, что постарше и менее симпатичны, подвергали пыткам, но в основном истязания доставались сильному полу.

Винсент уверял нового соседа, что мучители не испытывают ни малейшего желания терзать буйных пациентов, и Арло соглашался с его доводами. Никто в здравом уме не пожелал бы оставаться в одном помещении с тем, кто раз за разом продолжает испытывать терпение надзирателей, кого не учат удары тяжелыми сапогами и розгами, кто переживает воспитание голодом и стыдом, но не приходит к смирению, а напротив, лишь еще яростнее борется за свободу. Подобного человека следует окрестить умалишенным и стараться держаться от него подальше. И до поры до времени такое поведение в самом деле оказывалось самым верным.

До тех пор, пока в один из вечеров, или, быть может, утро, или день, или глубокую ночь – Арло не знал, где сейчас солнце, он давно не видел его и перестал ориентироваться – уродливый кривоносый худой мужчина не явился к пленникам. Мучителя узнали все, и те, кто хоть единожды побывал в его руках, начали биться в своих клетках, кричать, плакать, звать на помощь, во всеуслышание молиться всем Богам, а кто-то даже лишился чувств от страха. Арло был уверен в Винсенте, в безупречности придуманной приятелем тактики и том, что они оба выживут. По крайней мере переживут встречу с душевнобольным лекарем и никуда не денутся из своих клетушек.

Пыл и задор дальнего родственника Дарона Флейма, предпочитающего повторять за соседом, вмиг угас, когда лекарь-экспериментатор указал на темноволосого Винсента. Арло остановился, перестал сыпать угрозы и бросаться на решетки, и со страхом, который отчетливо отразился на его лице, стал наблюдать, как культисты тащат юношу, несмотря на все его крики и яростное сопротивление, в сторону дверей. Те с первых дней прозвали Вратами Бездны, дверями в подземное царство Бога Мучений и Проходом на дно, откуда никто не возвращался прежним. Что именно могло ждать за дверями, и кто там встречался, те, кого приводили обратно, не рассказывали, а те, кто все время был по эту сторону, могли лишь гадать.

Врата называли дорогой в один конец. Бывало, что люди пропадали там по нескольку дней, а то, что возвращалось обратно больше не могло зваться лордом, а порой и человеком. Туда же иногда уводили женщин, и дважды случалось так, что уведенные более не возвращались. В те разы и лекарь, и все его помощники, и Посланник Бога Мучений, который вел беседы с палачами, пребывали вне себя. Каждый раз несколько дней – Арло успевал поспать раза три – за двери не уводили никого, а после все становилось как прежде.

– Не надо! Не трогайте его! – почему вдруг похитители могут послушать его и решат поступить правильно, писарь не знал, но все равно продолжал кричать вслед. – Прошу вас, он же еще ребенок! Глупое дитя, он не хотел… Не надо!

Розги, что легко пролезали между прутьев, быстро заткнули прижимающегося к ржавым решеткам мужчину. Флейм с легкостью признавался себе и, если требовалось, то и окружающим, что является трусом. Он боялся очень многих вещей, в том числе и боли. Только страх испытать еще большую боль, лишиться ума или и вовсе умереть – а сей страх превосходил остальные – мог заставить его добровольно идти на риск и постоянно подвергаться избиению. Он видел пустые места вместо вырванных зубов, которые без особого желания выставляли напоказ его соседи, видел содранные ногти, поломанные и неправильно сросшиеся пальцы, следы от порезов, ожогов и другие травмы.

Писарь понимал, что все это, тем более, растянутое на долгие дни, циклы, а быть может, и сезоны, ведь некоторые могли жить здесь уже очень долго, не убьет его. Мучители не были убийцами в прямом смысле этого слова, у них имелась иная цель. Некоторые из них не могли зваться и мучителями: выполняя роль стражников, они лишь терпеливо прогуливались между рядов, раздавали еду и воду, не выражая собственного мнения. К сожалению, встречались и те, кто упивался страданиями и искренни ненавидел представителей знати. Именно из-за последних писарь едва сдерживался, чтобы не начать выть и скулить, как только к нему подходили.

Да, Арло почти был уверен, что выживет, но непрекращающаяся боль станет его вечным спутником. Он осознавал, что куда менее вынослив, крепок и самоуверен, чем сосед по другую сторону, тот самый мужчина, что теперь являл собой скорее человекоподобное полуразумное существо. Арло боялся, что всего после одной прогулки за Врата Бездны и от него самого не останется совершенно ничего. Только тело, может и не столь изуродованное, как он себе представлял, но лишенное души.

Все время, пока Винсента терзали, писарь страдал от страха и постоянно вертелся в своей клетушки, не в силах найти себе места. Он уже научился жить в ней, но в тот момент чувствовал себя как в самый первый, самый страшный день, который теперь не забудет никогда. Решетки стали казаться еще более грязными и шершавыми, пол стал холоднее и тверже, вода еще более вонючей, а прогуливающиеся культисты – еще свирепее.

Флейм все думал, что зря поддержал юношу с севера, что не должен был идти на поводу у глупого молодого лорда. Он считал, что, может быть, веди он себя правильнее, разумнее, то Винсент, не найдя поддержки, успокоился бы и сейчас продолжил сидеть здесь, за решеткой, рядом, а не страдал за той дверью. Сомнения были для Арло привычным делом, он редко отстаивал свою точку зрения и многократные повторения могли запросто убедить Флейма почти в чем угодно. С каждым днем уверенность и без того легко принимающегося во всем сомневаться писаря Дэйбрейка лишь таяла.

Виллингпэриша вернули спустя несколько часов – тот пребывал в сознании, но выглядел ошеломленным и совершенно потерянным. На вопросы Арло Винсент начал отвечать лишь ближе к ночи – так называли пленники время, когда их надзиратели отправлялись на боковую, к лекарю никого не водили, и порой получалось даже довольно продолжительно пообщаться через решетки с другими пострадавшими.

Лицо лорда Винсента выглядело изрядно распухшим, его нос завалился набок, а вокруг рта, особенно на подбородке, засохла кровь. Когда сосед взялся за решетку, разделявшую двух дураков, что понадеялись избежать страшной участи, писарь увидел, что на нескольких пальцах не хватает ногтей, а на другой руке красовались свежие порезы и ожоги.

Одеяния юноши были перепачканы и окровавлены еще до похода к мучителю, но теперь вдобавок намокли. Оставалось только гадать, прибавилось ли свежих пятен, и Арло думать не желал, что скрывается теперь под ними. Ум у писаря был неплохим, он раз за разом подкидывал картины, и, как бы мужчина ни прогонял их, легче не становилось.

На шее лорда Виллингпэриша отчетливо просматривалась толстая сине-алая полоса, местами запекшаяся по ее краям кровь пугала более, чем лицо подвергшегося страданиям. Арло понимал, что юношу либо привязывали, и он самостоятельно повредил себя, либо душили, либо, что казалось еще более страшным, и вовсе вешали. Зачем? Лекарь творил то, что хотел, и никто не мог понять предела его безумию и ненависти к знати.

– Арло, – лорд позвал писаря тихо, но требовательно.

Флейм и без того смотрел на Винсента, однако, тот либо плохо видел заплывшими глазами в свете факелов, либо хотел убедиться, что привлек к себе внимание.

– Арло, – Винсент шептал, его произношение стало намного хуже, казалось, он вдруг начал как будто пропускать слишком много воздуха. Может, ему выбили зубы? Писарь не мог разглядеть, а сосед намерено прикрывал рот рукой, на которой красовались новые раны. – Решено – завтра нас повезут отсюда. Завтра мы должны отправиться навстречу другим культистам, к братьям и сестрам – так сказал один из них. Я не знаю, что нас ждет по пути, но мы покинем эти клетки!

– Ничего хорошего не выйдет из этого… Ничего! Ты сам говорил про ритуал, про то, что нас всех ждет гибель, – писарь тоже уже привык разговаривать шепотом. Наверное, если он выберется живым, то долго не сумеет заставить себя перейти на нормальную речь. – Неужто ты забыл? Винсент, если нас повезут куда-то, значит… Значит, скоро нас захотят убить! Не просто так нас не убивают сейчас. Ты не понимаешь, что значит наша поездка? Мы надоели им, и они хотят нас отдать своим друзьям-культистам, для которых нас и готовили. Ты же мне сам все это поведал! И тогда нас ждет мучительная смерть. Смерть! Нет, я не хочу умирать, уж лучше жить так, чем не жить никак.

– Ты согласен жить вот так, лишь бы не умирать?

– А ты нет? Какой смысл в смерти? Ты перестаешь существовать, – Арло приблизился к решеткам и посмотрел в сторону беззубого не-человека по другую сторону. Тот глядел перед собой и возил кусочком соломы по камню. – Еще хуже, чем стать вот таким.

– Нет уж, смерть – это избавление! – категорично заявил Винсент. Последнее слово прозвучало с небольшим шипением, ему определенно что-то повредили.

– Ты мало пожил и мало повидал, в тебе говорит только твой нрав, потому ты считаешь, что куда благороднее умереть. Ты не прав. Жизнь одна, нет никакой потери более страшной, чем жизнь.

– А честь? А достоинство? Вера? А семья и возлюбленная?

– Если ты лишишься жизни, то в любом случае потеряешь все это. Все радости тебе даны, чтобы ты мог ценить пребывание в этом мире, и если ты умрешь, то, так или иначе, больше не сможешь наслаждаться обществом возлюбленной, быть в кругу семьи или бахвалиться наличием достоинства и чести перед другими.

– Зачем жить, если никто не любит и не уважает?

Арло встретил совсем другого лорда Виллингпэриша.

Тогда перед Флеймом предстал яростный воин, храбрейший юноша, мудрый и смелый, сильный, уверенный в своей правоте, неугомонный. Несмотря на большую разницу в возрасте, именно северянин проявлял желание идти вперед и вел за собой. Теперь же, всего после одного пребывания за Вратами, он вдруг стал совсем иным, и это ничуть не уменьшало страха писаря, скорее, наоборот.

– Что же с тобой там сделали? Винсент, я не могу поверить, что за несколько часов ты стал таким… Иным. Не могу! Ох, а что я? Что же они сделают со мной? Я перестану существовать, я лишусь разума и… И я стану как он! – писарь повернулся в сторону ничего не соображающего покорного соседа. Тот уже сидел в одной позе не один час. Теперь он держал в каждой руке по пучку соломы, смотрел то на один, то на другой, изредка улыбался непонятно чему и пару раз что-то промычал.

– Ты же сам сказал минутой ранее, что это лучше, чем смерть, – напомнил приятель и сосед.

– Да, но… Но я не хочу становиться таким.

Собеседник Флейма шумно вздохнул и замолчал. Арло почувствовал укол совести – Винсент молодой, совсем юнец, провел здесь больше времени, вынужденно наблюдая за всем; терпел, давал советы взрослому мужчине и поддерживал его, относясь с пониманием и уважением к трусу, и ни разу не укорил за проявление слабости. Разумеется, для лорда, что всего год как считался достаточно взрослым, чтобы самостоятельно править, не нуждаясь в наместнике или регенте, плен культистов были через-чур. А уж пытки и издевательства, которые он был вынужден переживать за Вратами Бездны, сводили с ума опытных и сильных воинов с родных земель Арло, не то, что почти привыкшего к комфорту северянина.

– Винсент, прошу, прости меня. Мне жаль, что я был груб. Я не должен.

– Ничего. Я понимаю. Я заслужил это, и ты сделал все верно. Я не должен был раскисать и мечтать о смерти. Все те, кого забирали, после начинали думать об избавлении и пытались убить себя. Я клялся, что не стану таким и никогда не сдамся и чуть было не нарушил свой обет. Я благодарен тебе за помощь, Арло, – брат по несчастью, что стал другом и поддержкой, улыбнулся. Поскольку Винсент убрал руку от лица и ничего страшного Арло не заметил, то он предположил, что сделали что-то с зубами нижнего ряда или с тем, что скрыты от глаз и располагаются по краям челюстей. А может, их и вовсе не трогали.

– Я рад, что тебе лучше. Силы продолжать жить появились?

– Да. Да, более чем. Настолько, что завтра, – юноша склонился к решетке ближе, – мы сбежим.

– Что?! Ты, верно, лишился ума! Нас схватят и подвергнут пыткам еще более страшным, чем мы можем себе представить! А если… Если нас убьют?

– А если нас не схватят, и мы спасемся? – Винсент сощурился, он сжал в кулак ту руку, где имелись отметины. Поморщившись, юноша тем не менее не стал разжимать ладонь. – Довольно терпеть, нам пора сражаться за свою жизнь и что-то менять! Когда, как не во время похода, нам бежать? Здесь много людей, таких же как мы, намного больше, чем культистов. За всеми не уследить, решеток нет, вокруг поля и леса, будет где укрыться… Мы сумеем!

– Нет. Нет-нет-нет! – Флейм потряс головой. – Забудь об этом и более никогда даже не заикайся! Это слишком опасно!

Арло был настроен категорично. Он даже отвернулся от собеседника. Страх сковал его сердце при первых же словах о побеге – еще пока писаря вели в новый дом, то предупредили, что его ждет такая расплата за любое неповиновение, что после он перестанет чувствовать себя и лордом, и мужчиной, и человеком. Когда Винсент изъявил желание вырваться на свободу, воображение Арло рисовало ему не прежнюю жизнь, не друзей или отца, не Дэйбрейк и родные покои, не поляны и прекрасную подругу детства, а наказание. Он представлял, как культисты ловят его, возвращают в сырой подвал, и начинаются самые жуткие дни его жизни. О подробностях он старался не думать.

– Мне тоже страшно, – прохрипел за спиной Винсент. – Это нормально – бояться. Даже самые опасные хищники в наших лесах испытывают страх. Но ненормально из-за этого страха ничего не делать и смиряться с участью. С неминуемыми страданиями и гибелью.

Писарь продолжал разглядывать пол перед собой и молчать.

– Если ты ради себя боишься рискнуть, рискни ради меня. Я уверен, что и твоя семья ждет тебя дома. И ты тоже не трус, ты не можешь отойти от пережитого и все это для тебя ново. Для меня было так же.

Арло вновь ощущал, как уверенность в правильности собственных действий постепенно сходит на нет. Из-за его страха юный лорд может и не решиться на побег. Или, наоборот, решится и что-то не учтет, и, следовательно, потерпит поражение.

– Я не справлюсь без тебя, – Виллингпэриш смотрел на приятеля не отрываясь. Он сверлил мужчину взглядом и писарь не знал, что ответить. До тех пор, пока не услышал голос самого обыкновенного мальчишки. Ребенка, только ступившего на путь взрослой жизни, не успевшего набить шишек и попавшего в чудовищные обстоятельства. Того, кому требовалась поддержка, того, кто боялся, хоть и скрывал это всеми силами. – Пожалуйста, Арло…

– Ладно. Хорошо. Хорошо, я помогу тебе.

– Ты сбежишь вместе со мной?

– Да.

– Я знал, что могу на тебя рассчитывать. Я расскажу, что мы сделаем, но мне нужно немного подумать…

Лорд Винсент Виллингпэриш, как и обещал, подумал. План побега разрабатывал также он. Арло никогда не занимался ничем подобным, разве что лишь в самые юные годы, когда сбегал за крепкие и безопасные стены замка со своими друзьями или освобождался из-под опеки родителей и норовил полазить по недостроенной части крепости. Но и в десять, и в шестнадцать лет все выглядит иным, каждый мнит себя бессмертным и страхи это лишь непонятные, но осязаемые эмоции. Чаще всего их можно почувствовать, но невозможно понять и дать логической оценки. Но после страхи становятся лишь сильнее, так как кроме домыслов о том, что может ждать впереди, человек приобретает достаточно знаний и опыта, чтобы на самом деле понимать. Чтобы предполагать, каким будет окончание пути.

Разумеется, пленники понимали, что их ждет лишь два исхода – либо получится сбежать, либо нет. Винсент думал только о положительных моментах и заявлял, что даже если их схватят, то надо пытаться снова и снова. Но Флейм не мог перестать опасаться, что даже если беглецам будет сопутствовать удача, то в неизвестной местности, на землях, что принадлежат одному из лордов, имени которого они не знают, без денег, одежды, еды, без всего, уставшие и не умеющие ничего полезного для выживания, воспитанные как знатные люди, пленники Культа Первых могут и пропасть. Им придется очень туго. Возможно, не лучше, чем в клетке. Кто знает, не ожидает ли их в конце пути точно такая же, а может и более мучительная смерть от болезни или голода?

Про то, что может ожидать беглецов, если их все же поймают, думать и вовсе было страшно. А уж о последствиях второго неудачного побега – и подавно. Но вассал Холдбистов заражал уверенностью, неустанно твердил о несостоятельности другого варианта развития событий и не желал предполагать, какие опасности могут встретиться на пути.

Арло оправдывал себя желанием присмотреть за юнцом. Писарь верил, что пережил бы плен. Верил, что смог бы рано или поздно убедить культистов отпустить его. А еще Арло считал, что его пленители так или иначе работают на кого-то из знати, который их обеспечивает, а значит шанс договориться возрастает. Вот только Винсент один не справится ни в коем случае, и бросать его нельзя. Исключительно желание помочь, а не стремление следовать, куда ему укажут, дабы не брать на себя ответственность, помогло выбрать путь – так повторял себе Флейм.

Спустя два привала, во время которых можно было обсудить план, Винсент продемонстрировал украденный у культистов нож. Клетки остались далеко позади – в день, кога приятели собирались бежать, всех пленников крепко связали и вывели на улицу. Рабы, в том числе и Флейм, жмурились, морщились, закрывались руками от слишком яркого солнца на протяжении пары часов, не меньше. В подвалах крепости – а при удалении от старого места обитания Арло удалось рассмотреть строение – было темно, лишь по паре факелов с каждой из сторон освещали подвал круглые сутки. Порой, когда стражникам надоедала полутьма, они зажигали оставшиеся факелы – между клетками с обеих сторон проходов, на расстоянии четырех шагов друг от друга. Но даже это не могло сравниться с полуденным солнечным светом.

На некоторое время мужчине показалось, что он ослеп. Он махал перед собой связанными руками, пытался прощупать ногами путь и тихо стонал от непередаваемых неприятных ощущений в глазах. В нос ударила волна свежего воздуха, вдруг ставшего неприятно-кусающим. Ощущение покалывания и желание чихать быстро сменились радостью, но в первые минуты и, может, часы писарь хотел вернуться обратно.

Легкий ветерок трепал спутанные пряди, из-за чего кусочки соломы начали высовываться из них. Запахи травы, поздних цветов и лошадей наполнили все существо Арло. Он чувствовал себя недавно родившимся щенком – вокруг столько всего нового и интересного, всего, что очень хочется изучить. А еще вокруг таилась опасность, он знал это, но не мог ее разглядеть.

Культисты не стали дожидаться, пока их подопечные придут в себя. Изначально было решено привязать веревки от рук пленников к лошадям и таким образом транспортировать их. Несколько человек у каждой лошади и несколько, что должны были идти за телегами, к которым тоже тянулись путы. Прекрасному плану было не суждено сбыться – ослабевшие от заточения несчастные сбивались с шага, падали без сил, выдыхались и не думали ни о чем, кроме своей усталости. Арло был одним из первых.

Да, таким образом культисты могли обезопасить себя от попыток побега, ведь измотанным до полуобморочного состояния людям некогда было переговариваться. Тех, кто вел себя совершенно неразумно или был слишком слаб, связанными бросили в телеги.

Спустя всего пару часов стало понятно, что таким образом Культ Первых будет добираться очень долго, если и вовсе сумеет куда-то продвинуться.

Утомленные жертвы душевнобольного лекаря, побывавшие за Вратами Бездны, перепуганные пленники, которых морили голодом, женщины, подвергшиеся избиению и насилию – эти люди не могли долго идти, а некоторые и передвигаться вовсе. Даже боль от падений и волочения по земле не могла заставить их встать.

Наконец, боясь лишиться всех лордов, леди, Говорящих, вождей и воинов, всех тех, кого они с большим трудом отлавливали, культисты погрузили пленников на телеги и к каждой куче тел отрядили надзирателей. Удача, как подумал Арло, улыбнулась им с Винсентом – они с северянином оказались в одной повозке. В соседи им досталась девушка, молчаливая и напуганная, за все время она не издала не единого звука и только таращила глаза от каждого лишнего шума и движения. Еще одним спутником был мужчина средних лет с земель Арло. У темнокожего сохранились некоторые рисунки на теле, те, что нанесли, вдалбливая краску в кожу кончиком иглы. Некоторые из них выглядели словно новые, а другие были затерты и перекрыты шрамами от порезов и ожогов. Испорченные символы, что являлись оберегами, должно быть, подкосили воина более всего – Флейм уже слышал о подобном явлении.

Коренные жители новых земель нередко привязывали вождей или великих и знаменитых воителей из противостоящих племен к столбу, прилюдно распарывали кожу посередине рисунков, раздвигали ее в стороны и либо так пришивали, либо прижигали, чтобы более она не срослась. Особо озлобленные вырезали кусок и бросали в костер. Это лишало духа всю общину, и боец, особенно вожак, даже если выживал, мог лишиться ума, и с тех пор считался недостойным занимать высокое положение в обществе. Имелось множество ритуалов, чтобы вернуть себе расположение, все они были связаны с рисками, местью и жестокостью, что не нравилось писарю, однако совершенно не останавливало оскорбленных. Он имел удовольствие узнать пару подобных людей.

Первой ночью Арло не решался даже думать о побеге, предполагая, что недруги могут все прочитать по его лицу и потому пролежал ничком, стараясь не привлекать к себе внимания. Винсент же постоянно пытался подобраться ближе к мужчине, что сидел на козлах и выкрасть у него оружие. На второй день ситуация сложилась даже лучше, чем можно было рассчитывать.

Месторасположение телеги во время стоянки, отошедшие неизвестно куда надзиратели, темная ночь, безлунная, шумная из-за птичьего уханья и ссоры культистов у центрального огня – все словно специально совпало именно так, чтобы побег свершился. Арло еще больше ощущал страх, чем все дни до этого, но превосходное стечение обстоятельств не укрылось от его приятеля.

Каким образом они освободились, Флейм не понял. Он помнил, что предлагал бежать и темнокожему воителю, но тот был сломлен и боялся не меньше, чем писарь. Пришлось бросить земляка. Затем беглецы умудрились вылезти из телеги и добежать до леса незамеченными, но тут духи перестали выравнивать перед пленниками культистов дорогу. Незнакомый коренной житель родины Арло тоже возжелал выбраться – он вывалился из телеги со связанными руками, шлепнулся и додумался закричать вслед бывшим соседям на своем языке, умоляя о помощи. Если раньше был шанс, что культисты не заметят побега еще какое-то время, то после этого…

Арло запаниковал, предложил вернуться, пока имеется возможность, но Винсент упорно тащил его за собой, не давая даже поразиться, откуда в не особо крупном, длинноносом и истерзанном юноше столько сил. Здоровые и подгоняемые злобой враги устремились следом за двумя лордами. Северянин, вероятно, должен был бросить спутника и бежать быстрее, а уж после того, как Флейм зацепился за корягу и подвернул ногу, и подавно. Много после Арло понимал, что все испортил, но в тот момент мужчиной завладело отчаяние. Он вцепился в брата по несчастью с силой, которой можно было лишь позавидовать.

– Не оставляй меня! Винсент, мне страшно! Не бросай меня. Не отдавай… Им, – Флейм цеплялся за ногу соратника, и не сразу понял, что по его щекам стекают слезы.

– Да поднимайся же ты! Скорее! – юноша крепко схватил Арло за шкирку и попытался поднять.

– Я не могу… Ох, нога, я не могу! Нет, не оставляй меня одного!

Флейм всегда твердо знал, что поведет себя правильно в опасной ситуации. Он верил, что не позволит никому и ничему лишить его человеческих качеств и никогда не считал себя эгоистом. До того дня. Погоня и страх расправы открыли в его душе совсем не те грани, которыми следовало бы гордиться.

Культ Первых оказался быстрее. Винсент так и не смог избавиться от мертвой хватки Флейма и был вынужден принять поражение, пусть и продолжил яростное сопротивление до тех пор, пока еще имел возможность двигаться. Лишь шквал ударов по лицу заставил его взвыть и ненадолго замереть, лежа на земле.

Обоих пленников наконец скрутили, пнули пару раз в назидание и потащили обратно, в лагерь к центральному костру. Арло надеялся, что на этом наказания закончатся, однако, когда вперед вышел старый знакомый Роул, писарь зажмурился от страха, за что получил еще один пинок.

Человек, прибывший со свитой лорда Вихта Вайткроу хмурился. Его штаны, кое-как зашнурованные, держались на честном слове, а незастегнутая и накинутая на обнаженный торс кираса свидетельствовали о том, что главаря разбудили и он только вскочил. В прорезях посередине груди виднелись шрамы, и писарь, сосредотачиваясь на них вместо заросшего темно-русыми волосами широкого лица с гримасой злости, подумал, что теперь сам не отделается столь незначительными и малочисленными белыми неровными полосками.

– И кто же из вас двоих придумал испортить нам всем столь долгожданный отдых и сбежать? Ваши жизни, как и жизни всех остальных жителей, принадлежат Истинным правителям. Вам выпал редкий шанс послужить всем на благо, а вы…

Винсент по-прежнему пребывал в ярости. Его уже не раз пытались остудить, однако юноша продолжал сопротивляться и извивался изо всех сил. Подобному рвению можно было только позавидовать. В любой иной ситуации. Северянин смотрел на Роула с нескрываемыми ненавистью и дерзостью, за которые мог в последствии поплатиться.

Глава лагеря достал длинный кинжал – Арло думал, что он предназначался Виллингпэришу, но мужчина проследовал к писарю. Остановившись в полушаге, так, что в нос оказавшемуся на свежем воздухе лорду ударил запах пота и какого-то кислого алкоголя, враг принялся играться с оружием, помахивая острием в опасной близости от лица Флейма.

– Ты, – Роул указал на Арло кончиком ножа. – Я уверен, что ты мог помутить разум мальчишки и потащить его за собой. Ты и есть виновник. Бунтарь, которых я ненавижу.

Арло замер. Ему казалось, что стук сердца разносится по небольшой полянке, радует слух недругов и они начинают смеяться. Он едва заметно покачал головой, отрицая сказанное, но Роул этого либо не заметил, либо специально продолжил пугать. Острие уткнулось в щеку, проткнуло кожу. Главарь провернул клинок и тот проковырял дыру, после чего двинулся вверх, царапая скулу. То ли от страха, то ли от усталости, писарь почти ничего не почувствовал. Больше всего он опасался, что ему проткнут глаз.

Боль медленно доходила до Флейма, но куда быстрее доходил страх. Когда по коже покатились капли крови, писарь ощущал это как настоящий поток, представлял, что теперь его лицо раскроили до кости, разрезали пополам, и мелко задрожал. Слезы обожгли щеку. Арло дернулся, стоило Роулу приблизить свое лицо еще больше и скривиться в усмешке. Лезвие остановилось у уголка глаза, и у писаря задрожали губы.

Ситуацию спас северный лорд.

– Оставь его в покое, урод, это я все устроил! Я украл нож, я придумал план, я подговорил его бежать и тащил за собой. Он не хотел, а я заставил. Это все я.

– Он говорит правду? – кинжал чуть отодвинулся от кожи, но все еще смотрел на лицо писаря. Флейм усиленно закивал и громко вдохнул.

Спасать юнца, который и без того подверг его опасности и врать человеку, который может за ложь наказать сильнее, чем за побег? Нет. Арло писарь, он всегда был обычным человеком, он не герой, не мужественный спаситель человеческого рода, не рыцарь и не воин. Его оружие – это слова, чернила и папирус, он способен одолеть только невежество и безграмотность, но никак не превосходящих силой и числом противников. Книги никогда не давали ему сдачи и не могли лишить глаз, книги не угрожали ему и не лишали еды. Книги не могли отправить его на дыбу или решить четвертовать.

Арло не был готов к тем проверкам, что заставила его проходить судьба.

– Я не слышу – врет он или говорит правду?

– Правду. Говорит правду, – писарь не узнал своего голоса – тихого, с повизгиванием, отвратительно хрипящего. Первое слово он и вовсе сумел произнести только дрожащими губами.

– Значит, наказание ждет именно его. Оно должно послужить примером для других, показать, что шутить с нами не стоит. Да, не переживай, убивать никого из вас мы сейчас не намерены. Придумаем что-нибудь поинтереснее!

Глава IV. Раял

– Про́клятый король! Про́клятый король! Да будет вечным правление Про́клятого короля! – скандировал всюду народ Глейгрима. – За Про́клятого короля! За вечное царство Про́клятого короля!

Раял стоял на холме, окруженном со всех сторон войском Глейгримов. Стены Кеирнхелла высились на небольшом отдалении.

Крики, доносившиеся, казалось, со всех сторон, воодушевили бы кого угодно, но Глейгрим лишь сосредоточился, углубляясь в мысли.

Поначалу люди предпочитали бежать с его земель. Едва прослышав про мертвецов, они собирали вещи – только то, что могли унести на себе – и спешили прочь, к врагам лорда, к его соседям или еще дальше, на самый юг. Север их не прельщал: холода, вьюги и не любящие лишних гостей подданные Холдбистов нравились народу не больше, чем поднятые Раялом. Еще хуже дела обстояли с теми, кто успел не только услышать, но и лично увидеть неживых.

В один миг все изменилось. Уже смирившийся с потерей людей и тем, что теперь он будет править лишь верными слугами, Глейгрим начал слышать вокруг себя совсем иные речи: народ заговорил о том, что их правитель силен и опасен. Более того, люд теперь стремился привлечь к дару лорда как можно больше внимания, часть неустанно следовала за хозяином мертвых и извещала о его приближении каждого встречного.

Раял не понимал столь стремительно изменившегося настроения, хоть и принимал с должным уважением.

Командующие считали, что всему виной победы в последних битвах и речи Глейгрима, в которых тот пояснял, что мертвые нужны для того, чтобы не рисковать живыми. Немалую роль сыграли и близкие лорда – Эттен только и делал, что писал письма, длинно и витиевато разъясняя ветвям, чем хорош Проклятый король как таковой, и в чем заслуги самого Раяла. Верная супруга вместе с Эролхапом в Этернитифелле, Олира в Оффелхолле, командующие, состоящие на службе уже не менее десятка лет в других замках и крупных городах, по совету Эттена выходили к людям и поясняли преимущества воскрешения мертвецов. Правителя восхваляли и боготворили, чем всячески добавляли ему известности и качеств, большая часть которых к правителю не имела никакого отношения. Вероятно, совместными усилиями его родня и приближенные добились желаемого результата, но Глейгрим не очень верил, что настроение народа не переменится вновь.

Путь до земель близ Кеирнхелла занял совсем немного времени, однако, этого хватило, чтобы дождаться войска Робсона Холдбиста, еще более воодушевить народ, совершенно ничего не делая для этого и продумать стратегию ведения боя. С новыми союзниками победа замаячила на горизонте.

Главными противниками для Глейгримов стали теперь не Флеймы, а Бладсворды, ведь с тех пор, как Великие рода лишились рыцарей и, следовательно, превосходных командующих и приученных к войнам и сражениям людей, лишь у лордов восточных земель остались люди, имеющие достаточно подготовки. Прирожденные воители – ползли слухи, что все лорды и леди рождаются с оружием в руках – были опасны. Под руководством Мортона, который потерял свои главные качества – преданность и рассудительность – за что уже давно был горячо нелюбим многими родами, это делало их непредсказуемыми. Кто знал, быть может, в следующий раз Бладсворды найдут третью сторону и предадут и Флеймов, а быть может и вовсе возжелают заполучить земли союзников или противников себе и перебить всех переживших бой.

Ранее безупречная репутация главных сторонников короля, некогда ставших лордами не из-за своего величия, а исключительно из-за умения быть верными и держать слово, пошатнулась. Образ благородного бойца, этакого рыцаря и воителя, одетого в бело-серые одеяния, символизирующие чистоту помыслов, свет в душе и единство со всем королевством, от землепашца до короля, подпортился.

Слухи достигали ушей Раяла и в некоторые из грязных сплетен, как бы ни было противно, пришлось поверить. Восток продолжал гнить с головы, в то время как Глейгрим, напротив, возвращал свое влияние.

Бладсворды выстроились перед крепостью, а два малочисленных войска Флеймов стояли по краям. Слишком небольших войска, насчитывающих от силы по три сотни человек, остальных не было видно. Раял предположил, что либо готовится очередная ловушка, либо дополнительные, резервные силы прячутся за стенами. Разумеется, в этом действии имелась логика – в самый неожиданный, точнее, поскольку этого ожидают, в самый неподходящий и неудобный для Глейгримов момент спрятанные от глаз войска могут выступить. А может, людей оставят в крепости, чтобы в любом случае не отдавать ее до последнего.

Возможно, лорд-правитель видел всех врагов и зря ожидал подвоха, не стоило исключать и подобного развития событий, вот только что-то подсказывало новому Проклятому королю, что стоит быть наготове.

Позади всей армии недругов, окруженный многочисленными отрядами, на высоком гнедом жеребце восседал человек, разодетый в оранжевые одеяния. Его яркий плащ развевался на ветру, то и дело складывался на одну сторону. Cтощий рядом, вероятно, паж, поправлял подол. И пусть лица с такого расстояния Раял рассмотреть не мог, Зейир Флейм был легко узнаваем.

– Почему он прячется за спинами? – вопросил Робсон Холдбист. Вместе с лордами Андерхэдом и Эйджлессом он сопровождал Раяла и стоял во главе своих людей.

– Полагаю, что он хочет жить. Так же, как и мы, – ровным и холодным голосом пояснил Раял. Он не смотрел на вассалов и союзника, наблюдая лишь за тем, как слуга в очередной раз ловит край оранжевого полотна. В это время года на возвышенности, где стоял Кеирнхелл, часто гуляли ветра.

– Но мы не скрываемся у самых стен, за многими тысячами людей! Если он столь храбр, чтобы участвовать в войне и переманивать на свою сторону лордов, а еще предлагать им отвратительные своей ничтожной трусостью коварные обманы, то должен найти в себе силы вести свой народ. Он должен ехать первым, во главе войска и показывать всем пример достойного правителя. Возглавлять, а не прятаться, подобно… Подобно трусу!

Младший из сыновей лорда Холдбиста, последний оставшийся в живых отпрыск Рогора, был юным, и очень отличался и от Хагсона, и от Верда Флейма. Молодость, граничащая еще с детством, отчетливо прослеживалась в Робсоне. Разумеется, он являлся достойным представителем своего рода, и, как и другие северяне, в силу расположения подвластных им земель был вынужден быстро крепнуть и матереть, и потому телом напоминал мужчину. Когда оба лорда стояли на земле рядом, невысокий Глейгрим смотрел на союзника снизу вверх. Приятное глазу лицо, словно бы правильное, породистое в лучшем смысле этого слова, темные волосы и зеленые глаза, столь привычные роду Холдбистов, а также статность и громкий, предназначенный для командования голос Робсон унаследован от отца семейства. Внешне он напоминал прославленного и хитрого северянина, был почти полной его копией. Разве что Ротр, не так давно погибший на юге, походил на Рогора немного больше. Впрочем, возможно через пару-тройку лет последний выживший отпрыск, повзрослев, ничем не будет уступать старшему брату.

К сожалению, на внешности похожие черты заканчивались. Раял не знал, насколько близкими были отношения между Рогором и его вторым сыном, однако видел влияние матери. Наследник желал справедливости, толком не представляя ее себе, верил в лучшие человеческие качества, не видел дальше собственного носа, и казался через-чур наивным. Робсон думал о своей семье, искренни переживал о здоровье жены и новорожденного сына, а помогать Глейгриму решил лишь из-за просьбы своей добросердечной матушки. Леди Эббиана, тетя Раяла, желала сражаться за сына брата и делала это, по мере своих скромных сил. Если требовалось, леди действовала за спиной у мужа – отправляла припасы, передавала оружие, сообщала о каких-то пришедших от Флеймов новостях и совершала еще многое из того, чего не следовало. Теперь же, когда лорд Рогор пропал, женщина надоумила сына в открытую отправляться на помощь.

Проклятый король пытался переубедить глупого юношу, объяснял, насколько это опасно, просил вернуться и даже приказал советнику зачитать указ регента о казни. Чтобы написанное дошло лучше, он отрядил глашатая читать данный указ родственнику перед каждым приемом пищи, вместо молитвы. Это не возымело никакого эффекта. Упрямец считал, что отплатить собственной головой за верное решение, если на то будет воля Богов – его наипервейшая обязанность. Робсон оказался более, чем набожным, чем весьма смущал и самого Глейгрима, и его вассалов, не признающих бесконечную власть Тринадцати.

Кроме того, Холдбист утверждал, что всенепременно сумеет убедить Его Высочество регента в праведности своих поступков, если в том будет необходимость. Как и все в подобном возрасте, наследник Холдбистов мнил себя сильнейшим героем, поступающим исключительно праведно. Он считал, что любые его поступки сыщут оправдание, а также, разумеется, представлял себя мудрейшим из людей, способным пояснить любое свое действие. На все разумные доводы он имел единственный аргумент, который звучал как: «Я и сам знаю, что делать, я уже взрослый».

Робсона нельзя было назвать нахальным, грубым или вредным, у Раяла не повернулся бы язык обозвать соседа глупцом, хоть и причислить к мудрецам Проклятый король молодого лорда не мог. Несомненно, северянин не был и высокомерным или избалованным. Он переживал в первую очередь за родню и беспрекословно слушался леди Эббиану. С каждым днем Глейгрим лишь убеждался: при всей схожести с Рогором, как только наследник северных земель открывал рот, то предо всеми представала тетушка Раяла – ее нрав, ее слова, ее воспитание, ее мысли и ее неспособность понимать некоторые очевидные вещи. Для воителя и правителя Робсону дали чрезмерно женское воспитание.

– Мы скрываемся за армией мертвых, милорд Холдбист, потому что желаем жить не меньше наших противников, – называть Зейира врагом у Раяла не было и толики желания. Слово «враг» подразумевает, что о человеке постоянно думают, он должен влиять на настроение, вызывать сильные чувства. Флейм не был врагом в понимании Проклятого короля. – Строй из моих преданных пробужденных слуг, что щитом стоит перед живыми, скрывает нас от неминуемой и бесславной гибели в первые же минуты сражения.

– Прятаться – недостойно! – со знанием дела заявил наследник лорда Рогора Холдбиста. – И мы тоже не должны быть здесь. Мы должны вести всех вперед. Мы должны подавать пример своему народу, разве не так?

– Если мы умрем, то людям не за кем будет идти. Наша смерть сломит веру нашего народа, и никто не знает, чем тогда закончится противостояние. Представьте, милорд Холдбист, что будет, если погибнут правители одной из сторон? А если двух? А что станет с нашими землями, если те останутся без правителя? Не будет иметь никакого значения, на чей территории останется одинокий народ – на стороне победителей или побежденных. Без подданных ни один лорд не способен обойтись, но и подданные без правителя мало на что способны. Жизнь такова, и стоит помнить, что только знать имеет достаточно познаний и прав, чтобы командовать и принимать решения. Следовательно, она должна жить.

– Но… Но я читал много книг и всюду герои шли вперед. Они вели войско за собой, а не стояли, как мы, на возвышении и не наблюдали за тем, как люди умирают за них. Если мы не будем для своего народа героями, то нас не станут уважать.

Подобные сказки никогда не нравились Проклятому королю, он не видел в них ни морали, ни пользы. Они ничему не могли научить юных лордов, кроме слепой веры в Богов и надежды на победу лишь из-за праведности и светлых целей. Хозяин Этернитифелла считал, что именно родители повинны в глупых смертях и неразумных поступках отпрысков, если позволяют или, того хуже, побуждают тех знакомиться исключительно с добрыми историями, в коих правды меньше, чем совести у торговцев-моряков.

– А в тех книгах было написано, что ожидало лордов на поле боя, особенно в толпе? Как выглядели травмы, полученные при падении с коня или после удара молота? Показывались ли в тех книгах последствия встречи с топором? Быть может, хотя бы изображения бывалых вояк, получивших небольшой удар мечом по лицу, приводились рядом с описанием? – все таким же привычно-прохладным тоном поинтересовался Глейгрим. Он оторвался от созерцания оранжевого пятна, чтобы взглянуть в лицо собеседнику, в глазах которого начала появляться мысль.

Робсон насупился, кротко взглянул в глаза соседа, почти сразу отвернулся и замолчал. Раял хотел верить, что тот задумался.

– Чего же мы ждем, милорд Глейгрим? Давно пора показать этим Флеймам, чего мы стоим! Они пожалеют, что решились пойти против нас! – лорд Эйджлесс, добрый и преданный вассал правителя, занемог. Не в силах сидеть в седле, он отправил вместо себя брата Каяна и сына, и если более старший и опытный союзник руководил левым флангом, то присматривать за очередным юнцом стало обязанностью Раяла.

Присланный вассал был младше Робсона, не успел жениться и, может быть, еще даже ни разу не возлежал с женщиной. Хотелось бы верить, что он не читал прекрасных романов о войне и сражениях и внимательно слушал своих учителей. Щуплый и бледнолицый юноша выглядел как человек совершенно неопределенного возраста – ему могли дать двенадцать, а могли и двадцать лет, когда тот молчал. И если бы Раял не знал, что у лорда Эйджлесса есть только один сын, то посчитал бы, что могла произойти ошибка. Сам лорд, его брат и дядя вызывали столь же противоречивые чувства. Главе Ветви давали и тридцать, и сорок, и пятьдесят, и долгое время даже для Раяла истинный возраст подданного был загадкой, пока лорд-правитель не обратился к летописям.

Как бы там ни было, но наследник не сумевшего приехать лорда не доставлял проблем. Он имел свое мнение и не смущался им делиться, однако во многом проявлял больше храбрости и разумности, нежели более старшие юноши. Эйджлесс уже успел освоиться с оружием, неплохо держался в седле и, что не могло не радовать, понимал, что бой означает смерть и увечья. Он не позволял себе открыто переживать, однако Раял случайно услышал его разговор с дядей. Правильную, в меру грубую, достаточно разумную и необходимую беседу перед первой в жизни битвой. Сам Раял в подобной не нуждался, но он вспомнил о Хагсоне, которому не хватало такого наставника и нужных слов.

Третьим спутником был еще один юнец возраста Робсона – племянник лорда Андерхэда. Темноволосый, курносый, удивительно пухлый для привычных глазу сторонников Глейгримов и невероятно болтливый юноша с лицом, на котором отражалась каждая эмоция. Он превосходно управлялся с лошадью, не хуже, чем с собственным языком. Пока Раял наблюдал за Зейиром и два лорда, нервничая, жались к нему, Андерхэд расположился немного поодаль и никак не мог перестать рассказывать веселые истории из своей короткой, но яркой жизни командующим и сирам, что отказались покидать владения, ставшие домом, и правителей, ставших семьей. Что-то из своих историй лорд явно выдумал и приукрасил, однако то и дело Глейгрим слышал короткие смешки.

Раял не знал, что думать про вассала и как правильно его называть.

Кем именно Андерхэд являлся – бесстрашным, бесстрашным глупцом или глупцом? Возможно, за разговорами он скрывал свои истинные эмоции? Ответа на это не было, но он единственный, кроме сира Миста Бессмертного, благо тот вызвался быть рядом с наследником Джура, и Раяла не показывал своего страха. Казалось, что сражение юнца вовсе не заботит и он явился на турнир или праздник в честь короля, чтобы пощеголять в начищенных до блеска доспехах и посидеть верхом в мастерски сделанном седле на лучшем из родительских коней.

Раял чувствовал себя среди вассалов умудренным опытом сварливым и нудным старцем. Ему немного не хватало длинной бороды, хотя бы как у Эттена, и седых прядей в волосах. Когда-то Глейгрим полагал, что необходимость вести себя подобным образом возникнет не раньше, чем его дети будут готовиться выходить замуж или жениться. Но нет.

– Милорд Эйджлесс, я отправил гонца к лорду Флейму и представителям лорда Бладсворда, чтобы последний раз предложить решить все мирным путем.

– Мирным?! После всех их пакостей и убийств вы желаете идти на перемирие? Они уничтожили треть войска, убивали крестьян и обкрадывали их дома и погреба! Вы знаете, что они натворили в землях моего рода? – малолетний наследник аж подпрыгнул в седле и его бледные щеки чуть покраснели. Теперь ему можно было дать его четырнадцать, и юноша начал выглядеть более живым.

– Быть может, вы не подумали об этом, однако, сражение принесет нам еще больше потерь. Каждой из сторон. Я предложил лорду Флейму три варианта решения нашего конфликта, а также сообщил, что имею большое желание переговорить с наследником лорда Дарона Флейма.

– О, милорд Глейгрим, вам так и не доложили о Файрфорте? – удивился Робсон. Андерхэд и Эйджлесс посмотрели на правителя.

– Что-то не так с Файрфортом?

– Он сгорел, милорд. Дотла. Боюсь, что лорда Верда Флейма постигла участь его отца, – северянину следовало взять на себя обязанность сообщать все грустные новости, он прекрасно принимал скорбный вид.

Раял опустил голову. Он крепче сжал поводья, бледные руки побелели пуще прежнего, а глаза продолжили изучать гриву коня.

Разумеется, Проклятому королю не понравилось и то, что, Холдбисты, располагавшиеся намного дальше от Файрфорта, более осведомлены о делах соседей, нежели Глейгримы – вероятно, пришло время обзаводиться лучшими шпионами. Однако, в данном случае, куда более Раяла волновала судьба бывшего пленника.

Лорд-правитель в сознательном возрасте не научился заводить себе хороших друзей, если таковые не появлялись благодаря стараниям его родственников. Если задуматься, то и Мекул занял важное место в жизни правителя потому, что на это повлияли.

Раял успел привыкнуть к взбалмошному Верду, позволил себе привязаться к соседу и искренни стал считать того приятелем. Мужчина надеялся вскоре, после решения их распрей, продолжить доброе соседство, не обремененное взаимной ненавистью на протяжении последних четырех, а может и более, поколений.

– Милорд, а что за варианты вы предложили? – от горестных мыслей правителя отвлек лорд Эйджлесс. – Милорд? Милорд, вы опечалены сожжением Файрфорта? Мерзкие Флеймы получили то, чего заслуживали!

– Мы вернемся к данной теме, когда вы поднаберетесь опыта, – голос Раяла звучал куда более устало, чем обычно. Горечь и тоска не отпускали его, и лишь привычка не допускать проявления никаких лишних чувств помогла ему продолжать разговор. Это и немного судорога, сводящая напряженно сжимающие поводья пальцы. – Я предложил обменяться землями – вернуть друг другу то, что принадлежало родам до войны с Дримленсами и последних войн столетней давности. Флеймам будет выгодно получить речной канал, чтобы вести более продуктивную торговлю, а я бы хотел вернуть замок предков. Кроме того, я предложил подобрать невесту для Хагсона, если тот все еще жив и принять тот вариант, на который укажет лорд Флейм. Дабы более не иметь возможности для очередной ссоры, я предложил соседям вариант, при котором Хагсон перебирается в дом к новой супруге. Таким образом, он будет под надзором и более не сумеет оскорбить Флеймов, а если и умудрится, то казнь последует незамедлительно.

Второй вариант решения – переговоры, и, поскольку милорд Верд помог мне узреть, что у нас имеются общие враги, сделавшие все для того, чтобы нас поссорить, беседовать я предложил перед судом Его Величества Аурона Старская и Его Высочества Клейса Фореста. В присутствии также судей, писарей, высших рыцарей из Серого и прочих Орденов, Гроссмейстера Санфелла и других представителей власти, коих посчитает нужным позвать сам лорд Флейм. Третьим же…

– Вы чрезмерно мягкосердечны, милорд Глейгрим! – не унимался все тот же вассал из Ветви Эйджлесс. Поразительно, насколько могут быть кровожадны юноши.

– Третьим же вариантом решения конфликта, – Раял предпочел не обращать внимания на то, что его перебили, в конце концов, каждый переживает по-своему. – Я предложил менее кровопролитное решение конфликта – Бой Тринадцати.

– Бой Тринадцати? – Робсон, что почти не сводил взгляда с армии недругов, повернулся к союзнику. – А что это?

– Ранее таким образом, чтобы не нести лишних потерь, два лорда решали свой конфликт. По двенадцать бойцов с каждой стороны, среди которых всенепременно должны быть рыцарь или командующий, прославленный в миру воин, боец, что впервые применяет оружие в сражении, а не на тренировке, оруженосец любого из рыцарей, даже если тот не участвует в турнире, лорд – не имеет значения, тот, кто втянут в сложившуюся ситуацию или кто-то из его вассалов или союзников, крестьянин, что состоит на службе у лорда и любой ремесленник, достойный уважения. Чаще всего призывали кузнецов. В те годы, когда повсеместно использовался данный способ решения проблемы, каждая из сторон была обязана иметь также лекаря, он олицетворял сословие мудрецов. Остальные могут быть воинами или рыцарями, или кем угодно.

– Какой в этом смысл? – спросил Робсон.

– А тринадцатый? – в это же время поинтересовался Эйджлесс.

– Считалось, что именно на такой союз Боги обратят внимание и вмешаются в поединок, благословят одну из сторон. А тринадцатыми выступают знаменосцы. Они стоят вдалеке от сражающихся и ждут окончания боя. По традиции победитель или победители, если выживших воинов одной из сторон много, отрубают знаменосцу голову и насаживают ее на острие шеста со своим знаменем. Вмешиваться в сражение знаменосцы не имеют права, даже если понимают, что их сторона терпит поражение. Побег их означает позор для всего рода – и если не выдерживают нервы у знаменосца победителя, то это будет считаться поражением. Говорят, что именно в знаменосцах проявляется вся преданность народа, и знать, не заслужившая верности одного человека, не заслуживает верности всех подданных.

– Очень жестокая традиция, – Робсон нахмурился. С его лицом, на котором по-прежнему проглядывались детские черты, это выглядело несколько несуразно. – Вы уверены, милорд Глейгрим, что ничего не напутали? Со знаменосцем в особенности.

– Ничуть.

Сын лорда Эйджлесса заинтересовался куда более, чем Холдбист и даже показал свои навыки разумного мышления.

– А если убить вражеского знаменосца сразу? Об этом никто не подумал?

– Разумеется, подумали. Убивший знаменосца до полной победы незамедлительно будет признан проигравшей стороной.

– А вы не боитесь, милорд, – снова подал голос северянин. – Что мы можем проиграть в этом сражении Тринадцати? У Флеймов, а особенно у Бладсвордов, есть очень сильные воины.

– Да, я осведомлен. Как и положено любому человеку, тем более мужчине, я опасаюсь проиграть в бою и страстно этого не желаю. Именно поэтому я перечитал об этом поединке прежде, чем предлагать его в качестве варианта. Никто не упоминал, что воинами не могут быть мертвецы. Равно как знаменосцами, ремесленниками или крестьянами. С рыцарями и оруженосцами все сложнее – обет дается только до смерти.

– О, это очень хитро! – наконец-то пришли к одному заключению союзник и вассал.

– Эх… А если?.. – начал было Эйджлесс.

Разговор вынужденно прервался, когда к войску приблизился человек со знаменами Флеймов. Он вручил что-то одному из гонцов Глейгримов и тот поспешил к правителю. Раял начал предполагать худшее, стоило лишь ему увидеть, что передали не послание, а обычный мешок для зерна. Он весь промок, приобрел бурый цвет, и со дна его понемногу сочилась кровь. Скорее всего, основная часть успела стрястись во время манипуляций с передачами от одного посыльного другому, но несколько сочных тяжелых капель упали на землю и на обувь гонца.

Лорд мог бы попросить открыть мешок любого из окружения, однако, предпочел лично засунуть внутрь руку. Зейир вполне мог насыпать внутрь отравы, однако на свет Раял извлек лишь отрубленную голову своего посыльного, того самого, что повез письмо Флейму. К лицу бедолаги с левой стороны был пришпилен кинжалом клок бумаги, перепачканный, с трудно разбираемыми словами, написанными неровным и очень размашистым подчерком. Но Глейгрим понял, что значилось в ответе.

– Лорд Зейир Флейм провозгласил себя правителем земель и хозяином Кеирнхелла. Он предпочитает отказаться ото всех моих предложений. Полагаю, теперь пришло время. Выступаем!

Приказ правителя повторяли все командующие, передавая его дальше по цепочке. Казалось, что в низине, где стояло войско, на безопасном от лучников недругов расстоянии, вдруг появилось эхо. Голоса звучали отовсюду, они повторяли одни и те же слова, снова и снова, и речь волнами проходилась по рядам. Всего на пару мгновений Раял почувствовал, как его сердце начало биться быстрее. Страх охватывал тело правителя, он затуманивал разум, сдавливал грудную клетку и лишал контроля. Руки одеревенели, ноги перестали подчиняться воле Глейгрима, и появилось желание отступить, спрятаться за спины народа и не смотреть на вероятный проигрыш.

Мужчина быстро привел себя в порядок и прогнал страх. Лорд одними только губами произнес слова недовольства. Привычка не поддаваться эмоциям в данный момент помогла Глейгриму. Порой она, по мнению приближенных, мешала лорду видеть некоторые важные вещи и проявлять человечность.

Мертвецы шли первыми и впитывали в себя запас стрел, которые совершенно не страшили их, если не пронзали голову – но об этом кузнецы Раяла позаботились в первую очередь, соорудив до омерзения некрасивые и кривые шлемы. У некоторых из них были погнуты края, часть имела заусенцы, пятна ржавчины, слишком толстые края или вмятины. Такие средства защиты не сумел бы надеть ни один из живых и не только потому, что те давили и жали со всех сторон, скорее всего, царапая необработанными гранями кожу и рискуя занести заражение, но и имели совершенно закрытое пространство, кроме области глаз.

В шлемах не было отверстий для рта и носа, они не позволяли их обладателям поворачивать голову. Осмотр поля боя в одном из таких совместных произведений кузнецов и плотников, сумевших укрепить чуть ли не ведра металлическими пластинами, можно было смело назвать весьма и весьма сложной задачей.

Олира, к слову, весьма верно, стоило леди увидеть творение рук недоучек-подмастерий, заявила, что если бы на верных слуг Раяла надели сундуки с прорезями, то даже такое зрелище не сумело бы сравниться своей убогостью с нынешним. Впрочем, мертвые не нуждались в красивых нарядах, а Глейгрим, в отличие от родственницы, понимал, что массивность нового предмета гардероба имеет большую ценность.

– Проклятый король! Да здравствует проклятый король! – услышал Раял, как только к нему вернулся слух и осознание себя в пространстве.

К тому времени первые шеренги врага были уничтожены, Глейгрим двинулся вперед, защищенный со всех сторон войсками. Лишь когда расстояние позволило, правитель вскинул руку, взывая к своему дару и, как и задумывалось, поднял только что убитых. Мертвецы, украшенные гербами Бладсвордов и Флеймов, покорно вставали под знамена Глейгрима, чтобы сражаться против своих бывших союзников и приятелей. По рядам людей с востока прошлись недоуменные вскрики, Хагсон бы наверняка принялся злорадствовать, но Раял лишь испытывал облегчение. Мертвые снова ожили, жертвы войны получили шанс продолжать существование, а совесть правителя очистилась.

Тех из противников, кого успели ранить, но не умертвить, всех, кто стонал и страдал, мертвецы добили, следуя приказу правителя. Не только чтобы у Раяла добавилось слуг, но и потому, что таким образом можно избавить людей от страданий.

На земле, начинаясь от невидимой черты, разделявшей войска Бладсвордов и Флеймов, виднелись непонятные мокрые следы. Они тянулись, насколько мог разглядеть правитель, почти до стоявшей у стен части вражеского войска. Возможно, это были какие-то неведомые ритуальные линии Великой Династии Флейм для защиты от соседей, быть может – символы Бладсвордов, а может, кто-то пролил воду, или масло, или что-то еще… Раял не нашел времени поразмыслить и не придал увиденному должного значения.

Зейир Флейм вместо того, чтобы отправить вперед войска, чего-то ждал, и Глейгрим уже решил, что впереди искусно спрятанный ров, либо другие замаскированные ловушки. Мертвецов ямы безусловно задержат, но не причинят особенного вреда, что бы ни задумал дядя Верда. Мысли о соседе, который, скорее всего, сгорел вместе со своим замком бередили душу и снова и снова пробуждали в ней тревогу. Пока Раял прогонял невовремя проявившиеся чувства, противник успел подняться на свой постамент и что-то закричать – ветер уносил его слова, а звуки сражения лишь оттеняли их, не позволяя разобрать.

Группа противников, вооружившись факелами, ринулась в разные стороны, Проклятый король не мог рассмотреть, что делают люди. Вскоре перед армией мертвых вспыхнула стена из огня, невероятно быстро она вздымалась все выше и выше – и Раял понял свою ошибку. Он вспомнил, что говорил Верд, вспомнил про сгоревший Файрфорт и то, что Зейир является близким родственником приятеля-Флейма, следовательно, вполне может походить на него не только чертами лица, но и даром.

Огненные стрелы посыпались градом. Невнятные крики Зейира сопровождали их, и мокрые следы на земле, на которые не стали обращать внимания, вспыхнули, не только окружив почти всю армию северян и Глейгримов, но и разделив ее на четыре части.

– Отступайте от огня! Отступайте! Он не может его создать, но управлять им способен! – Раял махал своим людям и тщетно пытался докричаться до тех, кто стояли дальше всего. Те воины, что оказались проворнее и вовремя услышали предостережения лорда, а может, поддавшиеся опасениям, отступили, остальных же огонь сумел достать. Языки пламени метнулись к ближайшим целям, и живым, и уже не совсем. Для мертвецов оно также оказалось смертельным, они горели молча, не страдали, но от этого не становилось лучше. Раял словно снова умирал с каждым из них и горевал о кончине.

Крики, коими наполнилось поле сражения, терзали душу привыкшего чувствовать умиротворение Глейгрима, и он силился взять себя в руки. В который раз за день. В который раз у Кеирнхелла…

Люди отступали от границ, жались друг к другу, стараясь не выбиваться из плотно сбитой толпы и надеялись, что это поможет. Если кто-то падал, его тут же затаптывали и использовали как ступень.

Огонь по приказу Флейма, изгибался, вытягивался и становясь похожим на хвосты плети, ударял по земле и людям под самыми немыслимыми углами. Сир Мист Бессмертный первым пришел в себя, слез с лошади и принялся закидывать огненные полосы песком, землей и всем, что попадалось под руки. Этому же примеру последовали почти все в войске Раяла, благо стрелы до сих пор не могли достать их. Медленно но верно они прочищали себе путь. Пока слишком узкий, чтобы сбежать и лишить Зейира возможности убивать, но с каждой минутой шанс выбраться из огненного плена лишь возрастал.

К сожалению, часть войска, которая двигалась сразу за мертвыми, находилась на расстоянии выстрела и даже когда люди сообразили, что можно сделать, чтобы освободиться, от них уже мало что осталось. Вражеские лучники не прекращали обстрела, и пусть часть снарядов пролетала мимо, ломалась, пронзала уже мертвые тела или меняла направление из-за пламени, пусть цели достигала каждая десятая стрела, лучше от этого не становилось.

С левого и с правого флангов слышалось ржание лошадей и истошные вопли – конница, вошедшая в самые маленькие из кругов огня, никак не могла извернуться так, чтобы не попасть под плети пламени, кони пугались и метались, спешившиеся люди, пытавшиеся устранить огонь, оказывались под копытами.

Раял сосредоточился на мертвых, и его личная армия, безвольная и послушная, без страха и паники, проделала себе путь и продолжила неспешное и неумолимое шествие. Лорд Зейир явно не ожидал подобного. Стоило мертвецам расправиться с очередной шеренгой противника, а Раялу, несмотря на пугающий жар рядом, поднять новых союзников на смену уничтоженным стрелами, мечами, топорами и огнем, огонь взвивался еще больше. В какой-то момент правитель понял, что лишь несколько минут назад, когда он услышал испуганное ржание, его тревога переросла в страх, сильный, почти звериный. Именно это чувство повлияло на сознание, именно из-за него правителю показалось, что полыхает сама земля и эту битву уже не выиграть… Бессмысленно ли было продолжать в таком случае? Что он сумел и сумел ли противопоставить всепоглощающему огню?

– Милорд, пламя меньше! Милорд, мы должны идти! – Мист Бессмертный тронул поводья коня Раяла, чтобы увлечь за собой правителя, но лорд и сам заметил, что огонь почти затух в один миг, позволяя его людям и подопечным Холдбиста пройти дальше и вырваться из плена.

Зейир Флейм в этот раз выглядел, мягко говоря, обескураженным. Да, лицо по-прежнему еще плохо просматривалось, зато Раял заметил, как противник и его спутники с гербами Бладсвордов опустили руки и завертели головой. Проклятый король чувствовал нечто схожее, он последовал примеру, уже подозревая, или, скорее, надеясь увидеть, кто мог справиться с непосильной задачей и совладать с огненной стихией. Возможно, Г