Ольга Валль
Не царапайся

Новый день начинается с утра. А утро начинается стандартно. Я привычно игнорирую звук будильника и сплю до тех пор, пока внезапно не становится холодно и вместе с этим холодом не врывается в мозг требовательный голос: «Сережа, вставай! Ты опоздаешь!»

Почему?! Почему она всегда уверена, что я опоздаю! Откуда эта уверенность в случившемся факте туманного будущего, хотя на часах только семь десять, выходить мне в школу почти через час. Школа через дорогу. Выйдя из дома даже в восемь пятнадцать, я все равно приду до звонка.

Но она уверена в этом железобетонно, поэтому обязательно сдергивает с меня одеяло. И вот тут я точно проснусь, потому что греться мне больше нечем. И я начинаю стремительно замерзать. Год назад она еще и окно открывала – тогда утро начиналось еще гаже: сначала был удар криком, потом удар холодом. Потом я заорал на нее в ответ, хлопнул рамой, стекло треснуло. Она перестала открывать окно и начала регулярно мне вспоминать, как я разбил стекло. Я слушал эту ругань и радовался: трещина в стекле была моей победой. И я рад, что у нас нет денег заменить окно.

Когда я открываю глаза, ее уже нет в комнате. На кухне шумит чайник, в комнату тянется запах яичницы, а я обхватываю себя руками, чтобы сохранить остатки тепла, и думаю, что мои утра начинаются одинаково: с крика «Вставай!» по будням и с такого же крика по выходным. Просто в воскресенье кричат на два часа позже. Они это называют дисциплиной. Я – садизмом.

Люблю ли я эту жизнь? Думаю, вы уже догадались.

* * *

– Уроки выучил? – Мать ставит передо мной тарелку с завтраком, наливает себе кофе и роняет туда две сахарозаменяющие таблетки.

– Выучил. – Я стараюсь быстрее дожевать бутерброды и слинять с кухни.

– После школы прибери в комнате. Такой срач развел.

Отвечать бессмысленно: по мнению моих родителей, я всегда развожу срач, люблю срач, превращаю в срач только что убранную квартиру и вообще свинья. Сейчас можно уже и не слушать, потому что мама завела свою утреннюю пластинку с упреками в мою сторону: для нового я не даю поводов, а старое можно прослушать и «в записи». Так что я старательно поглощаю завтрак до тех пор, пока она не произносит финальную фразу:

– …И я вообще не понимаю: в кого ты такой родился.

– В соседа! – встаю я из-за стола, специально с предельно мерзких звуком отодвигая ножки стула. Это моя месть за все гадости, которыми сервируется стол: два бутерброда с маслом, стакан какао, яичница с помидорами, незаслуженные обвинения в ассортименте – завтрак подан, сэр!

– Можно не хамить матери?!

Теперь у меня есть четыре минуты, чтоб надеть куртку и ботинки, схватить рюкзак, связку ключей и умотать из дома. На кого она там будет орать дальше, мне уже не интересно.

Улица встречает меня тихим снегом и темнотой: до новогодних каникул осталась неделя.

* * *

Без десяти восемь в школу бегут только малыши. Один из них прикладывает меня своим рюкзаком у турникета, я привычно рявкаю – и он, открыв широко глаза, порскает в свою раздевалку. Я это словечко «порскает» запомнил с пятого класса, когда у нас один год была нормальная училка по литературе. И она иногда читала нам в классе вслух. Это был рассказ про зайцев. Они боялись и порскали в кусты от охотников. Смешной такой глагол. Этот мальчишка от меня бежит, как заяц. Ударил – и бежать. Я не обижаюсь на него. Школа – это место, где почти не бываешь собой. Зато у тебя формируется собственная стратегия выживания.