# Шоу бизнес. Книга третья

Валерий Положенцев

Девяносто первый год был годом великих надежд и великих афёр. В России это часто одно и то же. Вчерашние чиновники называли себя бизнесменами и мечтали о миллионах. Фарцовщики открывали банки. Уголовники пересаживались в депутатские кресла. Страна переворачивалась с головы на ноги – или наоборот, смотря как посмотреть.

В мутной воде хорошо ловить рыбу. В девяносто первом вода была настолько мутной, что рыбу можно было ловить руками. Проблема была в другом: рыба тоже ловила рыбаков. Кто кого съест первым – вот главный вопрос эпохи. Дарвин бы одобрил. Маркс бы заплакал. Остап Бендер бы потирал руки.

Наши герои тоже ловили свою рыбу. Каждый по-своему. Валерий Положенцев забрасывал сети в государственные воды – там, где плавали чиновники, лицензии и разрешения. Сергей предпочитал омуты потемнее – там, где водились деньги покрупнее и люди посерьёзнее. Оба были уверены, что именно их метод правильный. Оба ошибались. Но это они поймут позже.

## Пролог

или Краткое руководство по выживанию в шоу-бизнесе

В России девяностых – славном времени, когда понятие «закон» служило скорее метафорой, чем руководством к действию – у каждого уважающего себя человека было минимум три врага. Четвёртый появлялся, если не повезло, а пятый обычно оказывался партнёром и таился до поры до времени, как нож в рукаве у друга. Особо удачливые успевали похоронить своих врагов раньше, чем те хоронили их – это считалось высшим пилотажем, олимпийской дисциплиной российского бизнеса.

Первым врагом значилось государство – умирающее, но упорно не желающее признавать собственную кончину, как старик, который уже не дышит, но всё ещё грозит пальцем. КГБ меняло вывески с такой скоростью, что даже проститутки на Тверской завидовали – вчера «Комитет», сегодня «Служба», завтра «Агентство», а суть оставалась неизменной: знать всё обо всех, контролировать каждого и не отчитываться ни перед кем. Налоговая ещё не родилась, но уже голодно ворочалась в бюрократической утробе, предвкушая будущие пиршества. Милиция же, не мудрствуя лукаво, хватала всех подряд на всякий случай, а разбиралась потом – иногда, правда, посмертно.

Вторым врагом выступали конкуренты – порождение великого советского парадокса. Семьдесят лет страна строила коммунизм, а когда осела пыль, выяснилось, что возводила капитализм – просто забыла предупредить строителей. Все хотели одного и того же: денег, власти, красивой жизни – желательно чужой, она всегда казалась вкуснее, как соседский борщ через забор. В детском саду советских детей учили делиться игрушками, но делиться деньгами в программу как-то не включили, а при упоминании власти воспитательницы и вовсе смеялись – наивные. Поэтому делились иначе: на живых и мёртвых, на успевших и опоздавших. Опоздавших хоронили с почестями, иногда даже в гробу.

Третьим врагом шли бандиты – неизбежность, как похмелье после праздника, как налог на существование в стране, где закон был лишь предположением. Делились на две породы: старые придерживались понятий, новые – пистолетов. Первые хотя бы соблюдали правила: не при детях, не в праздники, долю отдавай вовремя – с ними можно было договориться, выстроить отношения, даже подружиться, насколько вообще можно дружить с человеком, который в любой момент готов тебя закопать. Молодняк же усвоил только похоронный этикет: эти не разговаривали – стреляли сразу, а вопросы задавали потом, обычно вдове.

Четвёртый враг доставался не всем – только тем, кому особенно не повезло. Силовики. Не обычные менты с их облавами – те были частью пейзажа, как грязь на дорогах, как лужи после дождя. Настоящие силовики приходили тихо, с папочкой и улыбкой, от которой хотелось проверить, на месте ли кошелёк и почки. РУБОП, ОБЭП, прокуратура – алфавитный суп из аббревиатур, каждая буква которого могла стоить свободы. Если бандит хотел денег, с ним можно было договориться – у жадности есть предел. Силовик же хотел всего: денег, власти, унижения, благодарности за то, что оставил тебе хоть что-то. И договариваться приходилось каждый раз заново, потому что вчерашняя договорённость сегодня стоила меньше, чем бумага, на которой её не записывали.

Пятым врагом – самым опасным и самым близким, и совпадение это отнюдь не случайно – были партнёры. Именно партнёр знал, где ты прячешь деньги, с кем спишь и чего боишься по ночам, а информация в России всегда стоила дороже нефти, дороже крови, дороже совести. Тот, кто сегодня подставляет надёжное плечо, завтра с тем же дружелюбным выражением лица поставит подножку – не со зла, упаси боже, просто бизнес. «Ничего личного» – любимая присказка тех, кто разглядел возможность там, где ты видел лишь стену; вторая по популярности фраза после «деньги вперёд». Хотя, если разобраться, абсолютно всё в этой игре было личным – включая пулю.

Водились враги и помельче – этакая фауна российского бизнеса, мелкие хищники и падальщики. Чиновники попадались полезные и бесполезные, причём вторые обходились дороже – парадокс, достойный отдельного исследования русской души. Женщины появлялись всегда некстати и разрушали всё, что мужчины кропотливо выстраивали годами; впрочем, когда появлялись кстати – разрушали тоже, только красивее.

* * *

Эта история – про двоих.

Партнёры, друзья, враги – порой всё это умещалось в одном рукопожатии, и ни один из них не знал, какое именно значение актуально в данную секунду. За ними следили все: государство аккуратно пополняло папочку, конкуренты терпеливо точили ножи, бандиты деловито подсчитывали проценты, женщины вдохновенно плели интриги. А эти двое не имели ни малейшего понятия о масштабах внимания к своим персонам и искренне полагали себя умнее всех – в России так думает каждый второй. Первый к этому моменту уже сидит. Или лежит.

Но у них была мечта.

Империя звука – от Урала до Чёрного моря. Стадионы, ревущие от восторга, артисты, готовые целовать руки, деньги, которые не надо прятать в трёхлитровых банках и закапывать на даче под яблоней. В России подобные фантазии называются либо «сказкой», либо «статьёй» – любимым словом прокурора.

На ватмане план выглядел идеально: стрелочки указывали направления роста, кружочки обозначали ключевые точки, цифры с многообещающими нулями складывались в будущее состояние. Красиво, убедительно – на бумаге безупречно.

План не учитывал одного: это Россия, детка. А бумага в России терпит всё, кроме правды.

* * *

Россия в девяностых раздавала карты исключительно из крапленой колоды, причём всем игрокам одинаково меченые – демократия по-русски. Единственной честной игрой в стране оставалась русская рулетка: там хотя бы шансы были понятны, и барабан не врал. За карточным столом сидели сплошь шулеры, и побеждал не самый умный и не самый сильный, а тот, кто ловчее прятал тузов в рукаве и быстрее бежал к выходу.

Друзья предавали именно потому, что им доверяли – какой смысл предавать чужого? Недруги помогали из чистой арифметики выживания. Государство методично душило тех, кого не могло контролировать, то есть всех подряд – для профилактики.

За мечту в России платят кровью, дружбой, любовью, совестью и печенью – здесь всё это считается расходным материалом, как гвозди на стройке. Отдают самое ценное и самое бесценное, причём обычно не подозревая об этом заранее – счёт приходит позже, когда платить уже нечем.

Эти двое ещё не понимали цену. Но понимали одно: они хотят эту мечту и готовы на всё.

«На всё» – понятие в России удивительно растяжимое. Как правило, растягивается до первого трупа, а потом привыкаешь. К трупам, к предательству, к тому, что вчерашний друг сегодня смотрит на тебя через прицел – привыкаешь ко всему, кроме собственного отражения в зеркале.

Их история – смешная и страшная одновременно. Анекдот, рассказанный на похоронах. Тост, произнесённый на поминках. Песня, которую поют, когда плакать уже не получается.

В общем – Россия.

Добро пожаловать.

## Трещина на скатерти

или Почему шампанское и водка не смешиваются

Май в Москве – единственный месяц, когда город притворяется живым, когда даже асфальт, кажется, дышит, и даже чиновники улыбаются без взятки.

Москва дышала маем – влажным, тополиным, с привкусом бензина от бесконечных «Жигулей» и надежды, которая в этом году почему-то отдавала иностранными сигаретами и валютой из-под полы. Запах эпохи не выветривается – он въедается в стены, в одежду, в память, как табачный дым в занавески коммуналки.

В девяносто первом году Советский Союз пах по-разному, и каждый город имел свой аромат, свою ноту в симфонии распада. В Москве пахло «Мальборо» и валютой – запах будущего, которое уже наступило для избранных. В Ленинграде – гуманитарной помощью и крысами, которые множились быстрее, чем очереди за хлебом. В Свердловске – заводским дымом и безнадёжностью, густой, как смог над трубами. А в Сочи – морем, шашлыком и верой, что всё как-нибудь обойдётся, потому что на юге всегда верят в лучшее, даже когда верить не во что.

Надежда в СССР была бесплатной – единственный товар без дефицита. В России девяностых её стали продавать, и оказалось, что спрос превышает любое предложение.

Надежда – главный советский продукт, единственный, который никогда не заканчивался и не требовал талонов. Можно было исчерпать нефть, газ, терпение народа – но надежда оставалась, неубиваемая, как таракан в общежитии. Она текла из телевизора, капала из газет, сочилась из речей любого начальника, как вода из худого крана. «Будет лучше», – говорили они. «Потерпите», – добавляли. И народ ждал. Семьдесят лет. Потому что альтернатива в СССР была одна – статья.

* * *

Валерий Положенцев шёл по Неглинной, и город раскрывался перед ним как карточный веер – тузы, короли, дамы, блеск и обещание выигрыша.

Фасады домов сияли старой штукатуркой цвета топлёного молока, лепнина щеголяла отбитыми носами у кариатид – но в этой обшарпанности Валерию чудилась не разруха, а патина, благородство старых капиталов, которые вот-вот сменятся новыми. Его капиталами. Он умел видеть золото там, где другие замечали только ржавчину.

Ресторан «Савой» светился в сумерках приглушённым золотом абажуров, молочным блеском витражей, тяжёлыми портьерами цвета запёкшейся крови – островок дореволюционной роскоши посреди океана советского убожества. Валерий толкнул массивную дубовую дверь и вошёл в другой мир: официанты скользили бесшумно, как призраки прежней жизни, пахло французскими духами и хорошим табаком – здесь можно было на минуту забыть, что за стенами агонизирует империя. Он любил это место, ценил его неуместную роскошь, его упрямое нежелание замечать, что времена изменились. Это их роднило – он тоже не признавал границ возможного.

* * *

Ресторан в СССР – это театр, где еда была лишь декорацией, а главным блюдом всегда оставались связи.

В Советском Союзе существовало три типа ресторанов, и каждый знал своё место в этой иерархии желудка.

Первый – для народа. Столовая номер семь при заводе имени Ленина: алюминиевые ложки, прикованные цепью к столу, словно преступники на каторге; котлеты из хлеба с мясным ароматизатором; компот, в котором плавало нечто, напоминающее сухофрукт, но уже настолько размокшее, что установить его биологическую природу не представлялось возможным даже криминалистам.

Второй – для номенклатуры. Закрытые распределители, спецстоловые, буфеты при обкомах – сюда не ходили, сюда допускались. По пропускам, по спискам, по чину. Здесь подавали то же самое, что и в столовых, но на фарфоре и с улыбкой.

И третий – для тех, кто при деньгах, но без чина. Кооператоры, фарцовщики, артисты, валютчики – все те, кого советская власть официально презирала, но неофициально обслуживала. Как всё в этой стране: одной рукой душили, другой – брали на чай.

Метрдотель – седой, с выправкой бывшего полковника, который, впрочем, мог оказаться и бывшим официантом, научившимся выправке у полковников – узнал Валерия и кивнул с тем особым почтением, которое здесь оказывали не партийным бонзам, а тем, кто платил наличными и щедро.

Валерию было тридцать четыре, но в зеркалах «Савоя» он видел себя моложе – итальянский костюм за три месячные зарплаты инженера, купленный у фарцовщика на Тишинке, сидел как влитой; галстук подобран идеально; запонки – настоящее серебро с бирюзой, подарок армянского продюсера за удачные гастроли. Валерий знал себе цену – сам её назначил, и мир пока соглашался платить.

Он прошёл через зал, машинально отмечая детали, как опытный картёжник отмечает карты: дама в норковом палантине, несмотря на май, – значит, из тех, кто боится показаться бедной больше, чем вспотеть; её спутник с бычьей шеей, перстнем-печаткой и костюмом с чужого плеча – кооператор или бандит, впрочем, в девяностом разница стиралась быстрее, чем чернила на фальшивых накладных.

В углу двое в одинаковых серых пиджаках смотрели в тарелки слишком внимательно – эти из конторы, по запаху чувствуется, – но Валерию до них дела не было. Он давно научился быть незаметным для тех, кому не нужно, и заметным для тех, кому нужен.

* * *

В дальнем углу, за столиком у окна, занавешенного тяжёлой портьерой, сидел Сергей.

И в этот момент воздух изменился – словно из-за портьеры потянуло сквозняком. Не московским, тёплым и суетливым, пахнущим бензином и возможностями, – а другим. Уральским. Холодным. Пахнущим железом, углём и безнадёжностью, которую там впитывают с молоком матери.

Сергей глядел на Москву через пыльное стекло, и город казался ему ненастоящим – слишком яркие огни, чересчур много машин, избыточно громкий смех. Декорация к спектаклю, который вот-вот отменят за неуплату аренды. Он прилетел три часа назад, и Москва успела его утомить своей показной бодростью, своим враньём, своей готовностью улыбаться, когда надо выть.

В Свердловске улыбка считалась непроизводительным расходом энергии – как всё, что не приносило прямой пользы заводу. Скалить зубы полагалось дважды в год: на Первомай и на День металлурга. В остальное время лицевые мышцы следовало беречь для более важных выражений: сосредоточенности, усталости и похмелья.

Сергей понимал арифметику улицы – она проще школьной: отнять и поделить, умножить на страх, разделить на молчание. Двадцать девять лет в городе, где заводские трубы дымят круглосуточно, а небо бывает голубым только на открытках, – это закалка и понимание простых вещей: хлеб надо есть, пока не отняли; деньги надо прятать, пока не нашли; друзей надо выбирать, как патроны – по калибру.

Он заказал водку. Официант – молодой, вертлявый, с улыбкой профессионального подхалима, от которой хотелось проверить карманы – предложил «Столичную», но Сергей потребовал «Пшеничную». Не потому, что вкуснее – потому что дешевле. Привычка. В Свердловске привыкаешь считать копейки, даже когда рубли есть – потому что рубли имеют свойство заканчиваться. На Урале кончается всё: деньги, надежды, терпение – и Царя сия участь не миновала. Вечная только зима.

Графин запотел сразу, будто занервничал от страха оказаться в этом чужом, слишком тёплом городе. Сергей налил себе стопку, выпил молча – какие тосты в одиночестве? – и закурил «Мальборо». Сигареты достались от давешних партнёров из Казахстана, контрабанда, но это детали – в России всё контрабанда, включая саму Россию.

Дым поднимался к лепному своду с ангелами и гирляндами цветов, и Сергей думал о том, как странно устроена жизнь: над головой рай – позолоченный, с крылышками и арфами, – а под ним сидит человек, который три дня назад объяснял бригаде рэкетиров, почему нельзя забирать у артистов всю выручку. Надо оставлять им на обратную дорогу – иначе кто в следующий раз приедёт? Даже корову не режут, пока она даёт молоко.

Руки лежали на белой скатерти, спокойные, умелые – научились многому за эти годы: договариваться, считать, при необходимости бить. Но сейчас эта белизна казалась неправильной, как снег в июле. В Свердловске скатерти выцветшие, даже если их стирают каждый день – воздух такой. Копоть въедается во всё: в ткань, в камень, в людей. В душу.

Валерий появился в дверях, и Сергей невольно сравнил: вот человек, который в эту белизну вписывается. Костюм, галстук, запонки – всё правильное, на своём месте, кричит о достатке и уверенности. Сергей был из другого теста, замешанного на заводской копоти и уральском морозе. Он не жил – выживал. Разные навыки. Одно дело – планировать на годы вперёд, другое – дотянуть до завтра. В Свердловске планировали на день, а горизонт был не дальше заводской трубы.

* * *

– Долетел нормально? – спросил Валерий, усаживаясь напротив.

Не вопрос – приветствие, ритуал. Москвичам свойственно тратить слова на ерунду, как тратят воду в городе, где она течёт из крана, а не из колонки во дворе.

Сергей затянулся, выпустил дым:

– Нормально. Самолёт взлетел в Свердловске, сел в Москве. Физика. Ньютон бы порадовался – всё по законам. Яблоки падают вниз, самолёты иногда долетают до места назначения.

– Два часа задержки – это тоже физика?

Валерий улыбнулся – открыто, почти искренне. Сергей давно научился видеть щель между тем, что человек показывает, и тем, что он есть на самом деле. У Валерия эта щель была у́же, чем у большинства, но не исчезала – как трещина в фундаменте, которую замазывают, но которая всё равно проступает.

– Это советская физика, – ответил Сергей. – Свои законы. Самолёт одновременно и летит, и стоит, пока не откроешь дверь и не убедишься лично. Кот Шрёдингера отдыхает – у нас целые города так живут.

Говорил спокойно, констатировал – в Свердловске к системе относятся как к погоде: терпят и не жалуются. Жаловаться бессмысленно – погода не слышит.

Валерий слушал и думал: как он изменился. Помнил его другим – жадным до жизни, полным идей, готовым ворочать горы голыми руками. Сейчас перед ним сидел кто-то другой. Тяжёлый. Потухший. Как угольная шахта, где произошёл взрыв: снаружи всё цело, но внутри выгорело.

Но Валерий умел смотреть дальше очевидного – это был его талант, его дар: находить золото в породе, которую другие выбрасывали. Сергей не потух. Он накопил. Там, под этой уральской тяжестью, под серостью и усталостью, тлел огонь – тот самый, ради которого человек летит через всю страну, ради которого терпит московскую суету и столичное враньё.

– Слышал про новый закон о кооперации? – Валерий попытался нащупать тему. – Это же революция, понимаешь? Впервые за семьдесят лет можно делать бизнес легально!

Хотя торопить уральца бессмысленно – ледник не подгонишь, гору не уговоришь.

– Который из них новый? – Сергей стряхнул пепел в хрустальную пепельницу, – они меняются быстрее, чем бельё у вокзальной потаскухи. Сегодня можно, завтра нельзя, послезавтра – расстрел имущества.

– Говорят, частную торговлю разрешат. Официально. Даже бланки уже печатают.

– А потом запретят. После опять разрешат. А затем посадят всех, кто поверил. – Сергей замолчал, глядя на пузырьки в графине – в них было больше жизни, чем в его голосе. – Это как онанизм в пионерлагере: все занимаются, но никто не признаётся, вожатые делают вид, что не знают, а потом на линейке объявляют, кого исключили за аморалку.

Раздражение кольнуло Валерия – он не любил этот провинциальный цинизм, это уральское смакование безнадёжности, будто в ней есть какой-то особый вкус. Да, страна трещит по швам. Да, завтра может случиться что угодно. Но именно поэтому – надо действовать сейчас! Пока старое рушится и новое ещё не построено, есть окно. Узкое, но есть – и он, Валерий Положенцев, намерен туда пролезть, даже если придётся ободрать бока.

– Ты всегда таким циничным был? – спросил он, не скрывая иронии.

Сергей поднял глаза. Серые, как свердловское небо. Как вся его жизнь в городе, где даже солнце светит неуверенно, словно извиняясь за своё присутствие.

– Я реалист. Знаешь разницу между оптимистом, пессимистом и мной в нашей стране?

– Просвети.

Сергей налил себе водки – демонстративно, мол, хватит с меня вашего шипучего пойла, я человек простой, и простота эта – не недостаток, а броня.

– Оптимист учит английский – думает, в Америку свалит, там заживёт. Пессимист учит китайский – понимает, куда ветер дует, с кем придётся иметь дело лет через десять. А реалист…

Выпил, поморщился – не от водки, от чего-то внутреннего, что водкой не зальёшь.

– Реалист учится разбирать и собирать калашников с закрытыми глазами. На всякий случай. Потому что знает: когда всё рухнет, выживут те, кто умеет стрелять. Или те, кто умеет договариваться с теми, кто умеет стрелять.

В соседнем зале саксофон выводил что-то томное – кажется, Гершвина – звуки просачивались сквозь портьеры, как свет сквозь щели, и Валерий поймал себя на мысли, что это музыка надежды. Американской, наглой, уверенной, не знающей слова «нельзя». Он любил этот звук. Он верил, что Россия может звучать так же – нужно только найти правильную ноту.

Сергей, очевидно, думал иначе. Для него эта мелодия звучала похоронным маршем – красивым, но безнадёжным. В Свердловске музыка была другой: тяжелее, честнее. Металл бил по ушам, рок кричал о боли, а попса звучала так приторно, что от неё сводило скулы. Свердловчане не умели радоваться – только терпеть. И петь о том, как терпят.

– Валер, хватит вокруг да около ходить, – Сергей вдруг наклонился вперёд, и Валерий увидел это. Тот огонь, который искал. Не потух – спрятался. Как угли под золой, которые ждут только ветра, чтобы вспыхнуть. – Я не за философскими беседами через всю страну летел. И не за водкой – её в Свердловске хватает.

– И зачем же? – Валерий напрягся, как охотничья собака, почуявшая дичь. Он знал этот тон – так говорят перед тем, как выложить козырь. Или перед тем, как ударить.

## Империя звука

или Как начинаются истории, которые плохо заканчиваются

Концертный аппарат в СССР – это как ядерный чемоданчик: у кого есть, тот и командует. Остальные стоят в очереди и кланяются.

– Давай купим концертный аппарат!

Слова хлестнули пощёчиной – нет, разрядом тока. Валерий замер с бокалом у губ, и шампанское показалось ему горьким, хотя это было «Советское», полусладкое, других и не водилось в стране, где даже радость была дефицитом.

– Что?

– Ты оглох? Кон-церт-ный ап-па-рат.

Сергей произнёс это по слогам, как учитель для тупого ученика, и в этом было что-то оскорбительное – но Валерий стерпел. Он не мог обижаться. Он думал. Думал так напряжённо, что, казалось, можно было услышать скрип шестерёнок в его голове.

Год назад. Ялта – город, где русские мечтают о море, а море мечтает о покое от русских. Жара, солнце, концерт Пугачёвой в летнем театре. Они с Сергеем сидели на задних рядах – пришли не ради музыки, явились ради звука. Точнее, ради его отсутствия. Аппаратура хрипела, визжала, давала обратную связь; голос Примадонны тонул в каше из помех, и Валерий, который три года крутился в концертном бизнесе, физически страдал от этого убожества – как музыкант страдает от фальшивой ноты.

– А представь, – заметил он тогда Сергею, глядя на сцену с выражением человека, которому наступили на любимую мозоль. – Если бы у нас был свой аппарат. Настоящий. Западный. Такой, чтобы звук – как из головы. Чтобы люди приходили и офигевали.

– Бред сивой кобылы, – отрезал Сергей. – Где деньги? Как привезти? Где гарантия, что не отберут на следующий день?

И вот теперь, год спустя, этот же человек сидел напротив и предлагал то, что сам назвал бредом. Жизнь в России – это когда вчерашняя фантазия становится сегодняшним планом, а сегодняшний план – завтрашней статьёй.

– Это моя идея была! – Валерий поставил бокал. Рука дрожала, выдавая волнение, которое он пытался скрыть. – Моя, понимаешь? В Ялте. После концерта Пугачёвой. А ты сказал – бред.

– Ну и что?

Сергей откинулся на спинку стула. На его лице появилось выражение, которое Валерий не мог прочитать – не то вызов, не то усталость, не то что-то третье, свердловское, выкованное в городе, где эмоции считались роскошью.

– У Эдисона тоже не все идеи свои были. Лампочку придумал не он, но в историю вошёл именно Эдисон. Главное – реализация. Без денег идея – это как меню без еды: читать интересно, но сытым не станешь.

– Год назад ты сказал, что это авантюра. Что проще золото из ртути делать.

– Год назад доллар стоил шестьдесят копеек. Официально, конечно. – В Стране Советов всё было официально, особенно враньё. – Но кто по официальному курсу меняет? Только идиоты и иностранцы – причём вторые быстро становятся первыми.

Сергей вытащил из кармана пиджака блокнот – потрёпанный, в клеточку, с загнутыми уголками. Такие носят инженеры на заводах, чтобы записывать расход материалов и план на смену. Только в этом блокноте были записаны не нормы выработки, а цифры совсем другого порядка.

– Сейчас доллар – рубль двадцать. На чёрном рынке – единственном работающем рынке в стране. И это только начало. Через год будет пять рублей, через два – пятьдесят. Я считал. – Он постучал пальцем по блокноту, как прокурор стучит по делу. – Экономика разваливается, рубль падает, а западная техника дорожает. Если мы не купим аппарат сейчас – через год он станет недоступен. Совсем. Как сервелат в восемьдесят третьем.

Валерий глядел на блокнот, на колонки цифр, на графики, нарисованные от руки с аккуратностью чертёжника, и понимал: Сергей не просто так прилетел. Он готовился. Там, в своём Свердловске, под серым небом, в тусклой квартире, он сидел и считал варианты, риски, вероятности. Как инженер рассчитывает прочность моста, чтобы тот не рухнул под первым же грузовиком.

Странно и прекрасно. Потому что сам Валерий считать не любил – предпочитал мечтать, видеть перспективы, зажигать людей словами и образами. А цифры – скука и страх. Потому что цифры не врут, а мечты обманывают с улыбкой на лице.

– Если мы купим свой аппарат… – начал он.

– Мы сможем не арендовать советское барахло, – перебил Сергей, и глаза его загорелись тем самым огнём, который Валерий искал весь вечер. – Знаешь, сколько я заплатил за аппаратуру на последнем концерте в Челябинске? Три тысячи Меньшикову. За три дня. За колонки, которые хрипели как туберкулёзники в последней стадии, и микшер, у которого половина каналов не работала. И это считалось хорошая аппаратура! Лучшая в области! Гордость социалистической индустрии!

Он налил себе водки, но пить не стал – держал стопку в руке, как оружие, как аргумент.

– А представь: свой аппарат. Западный. Не «Электроника», не «Орбита», не эта советская рухлядь, которая ломается от косого взгляда. Настоящий! Как у Pink Floyd! Мы привозим это чудо в Челябинск – и люди слышат звук. Впервые в жизни. Живой звук. Не кашу из динамиков, а музыку.

Валерий слушал, и в нём поднималось забытое чувство – тот самый азарт, который он испытал год назад в Ялте, глядя на мучающуюся аппаратуру. Только теперь это было не мечтой – это было планом. С цифрами, расчётами, с блокнотом в клеточку.

– Это революция, – прошептал он.

– Это бизнес, – поправил Сергей. – Слово пока ругательное, но привыкай. Через пять лет оно станет главным в этой стране. Важнее «партии», важнее «родины», важнее «совести» – хотя последнее и сейчас мало кого волнует.

– Где возьмём деньги? Банки кредиты под такое не дают – там сейчас только под торговлю компьютерами. Компьютеры – это понятно, это прогресс, а культура – это что? Песни и пляски? Или под кооперативы дают, да и то если есть что заложить.

Сергей допил водку одним глотком – по-уральски, без церемоний. Поставил стопку. Взглянул Валерию в глаза тем взглядом, от которого хочется проверить, застёгнут ли пиджак и на месте ли кошелёк.

– А вот тут начинается самое интересное. Деньги есть – помогут, причём беспроцентно. Почти.

– Кто?

Валерий знал – знал до того, как Сергей ответил. Это знание жило где-то на уровне позвоночника, в глубине животных инстинктов, которые предупреждают об опасности раньше, чем мозг успевает её осознать. Но он всё равно спросил. Потому что надо было услышать это вслух. Озвучить. Сделать реальным. Произнесённое слово – как подпись под договором: назад дороги нет.

– Пацаны, – Сергей понизил голос до полушёпота. – Не знают, куда бабло девать.

– Какие пацаны, Серёга?

За соседним столиком дама в мехах – та самая, в норковом палантине, несмотря на май – косо глянула на них. Видимо, слово «бабло» прозвучало громче, чем следовало, а может, у неё был нюх на чужие секреты. Её спутник с бычьей шеей и перстнем-печаткой тоже обернулся, смерил их оценивающим взглядом – так смотрят на товар в магазине или на соперника перед дракой.

Новые русские изучали друг друга. Принюхивались. Определяли: свой или чужой, полезен или опасен, стоит ли знакомиться или лучше держаться подальше. В России девяностых любое знакомство начиналось с оценки: сколько стоит, кого знает, чем грозит. Всё остальное – потом. Если это «потом» наступит.

– Валер, не прикидывайся невинной девицей на выданье, – Сергей усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой, с привкусом железа. – Ты прекрасно знаешь, о ком речь. У них сейчас столько налички, что они готовы во что угодно вкладывать. Хоть в космическую программу, хоть в производство презервативов для слонов – лишь бы крутилось и прибывало. А концертный бизнес – идеально. Народ за час развлечений последнее отдаст, потому что жизнь серая, а праздника хочется.

– Это… рискованно.

«Рискованно» прозвучало жалко, как оправдание труса. Валерий сам это почувствовал – слово повисло в воздухе, неубедительное и слабое.

Сергей знал, что Валерий согласится. Понял ещё в самолёте, когда глядел на облака под крылом – белёсые, как свердловское небо, как вся его жизнь до этого момента. Валерий был мечтателем – человеком, который точно знает, чего хочет, но понятия не имеет, как это получить. Таким нужен партнёр с блокнотом в клеточку.

– А что в этой стране не рискованно? – произнёс он вслух, и в голосе зазвучала та самая уральская философия, замешанная на безнадёге и упрямстве. – Родиться в СССР – уже риск. Каждый день просыпаешься и не знаешь: может, уже капитализм наступил? Или обратно коммунизм вернулся? Или вообще монархию восстановили, и мы опять в тысяча девятьсот тринадцатом году, накануне мировой войны?

Замолчал. За соседним столиком женщина засмеялась – натянутый, фальшивый смех, из тех, что призваны показать окружающим, как весело проводишь время. Саксофон в соседнем зале перешёл на ещё более грустную мелодию – кажется, «Autumn Leaves». Осенние листья в мае – символично для страны, где всегда осень, даже когда весна.

– Ты хочешь всю жизнь на подсосе сидеть? – Сергей не отступал, чувствуя колебания Валерия, как акула чувствует кровь в воде. – На процентах с чужих концертов? На объедках с барского стола? Или хочешь создать свою империю? Как тот американец – Рокфеллер. Или Морган. Они тоже с малого начинали, но не боялись рисковать. Боялись – только остаться никем.

Валерий наблюдал за игрой пузырьков в бокале. Они поднимались со дна и лопались на поверхности, но на их место приходили новые – в этом было что-то утешительное, что-то похожее на надежду.

Под пальцами он чувствовал скатерть – накрахмаленную, белую, как полагается в приличном заведении. И трещину на ней – тонкую, едва заметную, но реальную. Откуда она взялась? Кто-то порезал ножом? Износилась сама от времени и чужих локтей? Неважно – важно, что трещина была. Как предзнаменование. Как символ всего, что их ждало впереди.

Империя начиналась с трещины. Как всё великое в России – с изъяна, с надлома, с того места, где должно было быть крепко, а оказалось хрупко.

– Какие условия? – спросил он, и этот вопрос был как подпись под контрактом.

Губы Сергея дрогнули. Не улыбка – ухмылка. Не московская, открытая и располагающая, а уральская – ухмылка человека, выигравшего раунд, но знающего, что бой ещё не закончен.

– О, теперь ты говоришь как деловой человек! Пятьдесят на пятьдесят. Они дают деньги, мы крутим дело. В процесс не лезут, вопросов не задают. Молчаливые партнёры. Как в американских фильмах про мафию – только у нас и декорации поинтереснее, и ставки повыше.

– Процент?

– Пятнадцать с прибыли.

– Пятнадцать?!

Валерий присвистнул. Много. Очень много. Пятнадцать процентов – это значит, что изрядная часть всего заработанного уходит тем, кого он никогда не увидит и не узнает. Людям, которые могут в любой момент прийти и сказать: мы передумали, теперь будет тридцать. Или сорок. Или всё. Людям, для которых слово «нет» – это не ответ, а повод для разговора другого рода.