Валерий Положенцев
Шоу бизнес. Книга третья

Пролог

или Краткое руководство по выживанию в шоу-бизнесе

В России девяностых – славном времени, когда понятие «закон» служило скорее метафорой, чем руководством к действию – у каждого уважающего себя человека было минимум три врага. У везучих насчитывалось четыре, а пятый обычно оказывался партнёром и таился до поры до времени. Особо удачливые успевали похоронить своих врагов раньше, чем те хоронили их, – это считалось высшим пилотажем.

Первым врагом значилось государство – умирающее, но упорно не желающее признавать собственную кончину. Вроде бы уже всё, занавес, аплодисменты, а оно продолжало командовать с того света, словно призрак командира на капитанском мостике тонущего корабля. КГБ меняло вывески с такой скоростью, что даже проститутки завидовали – вчера «Комитет», сегодня «Служба», завтра «Агентство», а суть оставалась неизменной: знать всё обо всех, контролировать каждого и не отчитываться ни перед кем. Налоговая ещё не родилась, но уже голодно ворочалась в бюрократической утробе, предвкушая будущие пиршества. Милиция же, не мудрствуя лукаво, хватала всех подряд на всякий случай, а разбиралась потом – иногда, правда, посмертно.

Вторым врагом выступали конкуренты – порождение великого советского парадокса. Семьдесят лет страна строила коммунизм, а когда осела пыль, выяснилось, что возводила капитализм, просто забыла предупредить строителей. Все хотели одного и того же: денег, власти, красивой жизни – желательно чужой, она всегда казалась вкуснее. В детском саду советских детей учили делиться игрушками, но вот делиться деньгами в программу как-то не включили, а при упоминании власти воспитательницы и вовсе смеялись – наивные. Поэтому делились иначе: на живых и мёртвых, на успевших и опоздавших. Опоздавших хоронили с почестями, иногда даже в гробу.

Третьим врагом – самым опасным и самым близким, и совпадение это отнюдь не случайно – были партнёры. Именно партнёр знал, где ты прячешь деньги, с кем спишь и чего боишься по ночам, а информация в России всегда стоила дороже нефти. Тот, кто сегодня подставляет надёжное плечо, завтра с тем же дружелюбным выражением лица поставит подножку – не со зла, упаси боже, просто бизнес. «Ничего личного» – любимая присказка тех, кто разглядел возможность там, где ты видел лишь стену. Вторая по популярности фраза после «деньги вперёд». Хотя, если разобраться, абсолютно всё в этой игре было личным – включая пулю.

Водились враги и помельче, этакая фауна российского бизнеса. Бандиты делились на две породы: одни придерживались понятий, другие – пистолетов. Первые хотя бы соблюдали правила: не при детях, не в праздники, долю отдавай вовремя. Молодняк же усвоил только похоронный этикет. Чиновники попадались полезные и бесполезные, причём вторые обходились дороже – парадокс, достойный отдельного исследования русской души. Женщины появлялись всегда некстати и разрушали всё, что мужчины кропотливо выстраивали годами. Впрочем, когда появлялись кстати – разрушали тоже.

Эта история – про двоих. Партнёры, друзья, враги – порой всё это умещалось в одном рукопожатии, и ни один из них не знал, какое именно значение актуально в данную секунду. За ними следили все: государство аккуратно пополняло папочку, конкуренты терпеливо точили ножи, бандиты деловито подсчитывали проценты, женщины вдохновенно плели интриги. А эти двое не имели ни малейшего понятия о масштабах внимания к своим персонам и искренне полагали себя умнее всех. В России так думает каждый второй. Первый к этому моменту уже сидит. Или лежит.

Но у них была мечта.

Империя звука – от Урала до Чёрного моря. Стадионы, ревущие от восторга, артисты, готовые целовать руки, деньги, которые не надо прятать в трёхлитровых банках и закапывать на даче. В России подобные фантазии называются либо «сказкой», либо «статьёй» – любимое слово прокурора.

На ватмане план выглядел идеально: стрелочки указывали направления роста, кружочки обозначали ключевые точки, цифры с многообещающими нулями складывались в будущее состояние. Красиво, убедительно, на бумаге – безупречно.

План не учитывал одного: это Россия, детка.

А Россия в девяностых раздавала карты исключительно из крапленой колоды, причём всем игрокам одинаково меченые. Единственной честной игрой в стране оставалась русская рулетка – там хотя бы шансы были понятны. За карточным столом сидели сплошь шулеры, и побеждал не самый умный и не самый сильный, а тот, кто ловчее прятал тузов в рукаве. Друзья предавали именно потому, что им доверяли, – какой смысл предавать чужого? Недруги помогали из чистой арифметики выживания. Государство методично душило тех, кого не могло контролировать, то есть всех подряд – для профилактики.

За мечту в России платят кровью, дружбой, любовью, совестью и печенью – здесь всё это считается расходным материалом. Отдают самое ценное и самое бесценное, причём обычно не подозревая об этом заранее.

Эти двое ещё не понимали цену. Но понимали одно: они хотят эту мечту и готовы на всё.

«На всё» – понятие в России удивительно растяжимое. Как правило, растягивается до первого трупа, а потом привыкаешь.

Их история – смешная и страшная одновременно. Анекдот, рассказанный на похоронах. Тост, произнесённый на поминках.

В общем – Россия.

Добро пожаловать.

Трещина на скатерти

или Почему шампанское и водка не смешиваются

Май в Москве – единственный месяц, когда город притворяется живым.

Москва дышала маем, влажным, тополиным, с привкусом бензина от бесконечных «Жигулей» и надежды, которая в этом году почему-то отдавала иностранными сигаретами.

Запах эпохи не выветривается – он въедается в стены, в одежду, в память.

В девяносто первом году в СССР пахло по-разному. В Москве, «Мальборо» и валютой. В Ленинграде, гуманитарной помощью и крысами. В Свердловске, заводским дымом и безнадёжностью, а в Сочи – морем, шашлыком и верой, что всё как-нибудь обойдётся.

Надежда в СССР была бесплатной. В России девяностых её стали продавать.

Надежда, главный советский продукт, единственный, никогда не заканчивавшийся. Можно исчерпать нефть, газ, терпение народа, но она оставалась. Она текла из телевизора, капала из газет, сочилась из речей любого начальника. «Будет лучше», говорили они. «Потерпите», добавляли – и народ ждал. Семьдесят лет. Потому что альтернатива в СССР была одна статья.

Валерий Положенцев шёл по Неглинной, и город раскрывался перед ним как карточный веер, тузы, короли, дамы – блеск, обещание выигрыша. Фасады домов, старая штукатурка цвета топлёного молока, лепнина с отбитыми носами у кариатид, но в этой обшарпанности Валерию чудилась не разруха, а патина, благородство старых капиталов, которые вот-вот сменятся новыми. Его капиталами.

Ресторан «Савой» светился в сумерках – приглушённое золото абажуров, молочный блеск витражей, тяжёлые портьеры цвета запёкшейся крови, – Валерий толкнул массивную дубовую дверь и вошёл в другой мир: официанты скользили бесшумно, пахло французскими духами и хорошим табаком – можно было на минуту забыть, что за стенами агонизирует империя, – он любил это место. Ценил его неуместную роскошь, его упрямство, нежелание замечать, что времена изменились. Это их роднило – он тоже не признавал границ возможного.

***

Ресторан в СССР – это театр, где еда была декорацией, а главным блюдом – связи.

В Советском Союзе существовало три типа ресторанов. Первый для народа. Столовая номер семь при заводе имени Ленина. Алюминиевые ложки, прикованные цепью к столу. Котлеты из хлеба с мясным ароматизатором. Компот, в котором плавало нечто, похожее на сухофрукт, но уже настолько размокшее, что установить его биологическую природу не представлялось возможным.

Второй тип для номенклатуры. Закрытые распределители, спецстоловые, буфеты при обкомах. Сюда не ходили, сюда допускались. По пропускам, по спискам, по чину.

И третий для тех, кто при деньгах, но без чина. Кооператоры, фарцовщики, артисты, валютчики. Все те, кого советская власть официально презирала, но неофициально обслуживала. Так же всё в этой стране. Для них и существовали рестораны вроде «Савой» – островки дореволюционной роскоши посреди океана социалистического убожества.

Метрдотель, седой, с выправкой бывшего полковника, узнал его, кивнул с тем особым почтением, которое здесь оказывали не партийным бонзам, а тем, кто платил наличными и щедро. Валерию было тридцать два, но в зеркалах «Савой» он видел себя моложе, итальянский костюм, три месячных зарплаты инженера, купленный у фарцовщика на Тишинке, сидел как влитой, галстук подобран идеально, запонки, настоящее серебро с бирюзой, подарок армянского продюсера за удачные гастроли. Валерий знал себе цену – сам её назначал, и мир пока соглашался платить.

Прошёл через зал, машинально отмечая детали: дама в норковом палантине, несмотря на май, значит, из тех, кто боится показаться бедной; её спутник, бычья шея, перстень-печатка, костюм с чужого плеча, кооператор или бандит, впрочем, в девяностом разница стиралась.

Разница между кооператором и бандитом в 1991 году определялась просто: у кооператора была печать, а у бандита – пистолет. К девяносто второму году печати появились у всех, пистолеты – почти у всех. Кто построил российский капитализм? Одни и те же люди, только в разное время суток.

В углу двое в одинаковых серых пиджаках, смотрят в тарелки слишком внимательно, эти из конторы, но Валерию до них дела не было. Он давно научился быть незаметным для тех, кому не нужно.

***

В дальнем углу, за столиком у окна, занавешенного тяжёлой портьерой, сидел Сергей.

И в этот момент воздух изменился. Словно из-за портьеры потянуло сквозняком, не московским, тёплым и суетливым, а другим. Уральским. Холодным. Пахнущим железом и безнадёжностью.

Сергей глядел на Москву через пыльное стекло, и город казался ему ненастоящим – слишком яркие огни, чересчур много машин, избыточно громкий смех. Декорация к спектаклю, который вот-вот отменят. Он прилетел три часа назад, и Москва успела его утомить, своей показной бодростью, своим враньём, своей готовностью улыбаться, когда надо выть.

В Свердловске улыбка считалась непроизводительным расходом энергии, как всё, что не приносило прямой пользы заводу. Скалить зубы полагалось дважды в год: на Первомай и на День металлурга. В остальное время лицевые мышцы следовало беречь для более важных выражений, сосредоточенности, усталости и похмелья.

Арифметика улицы проще школьной: отнять и поделить, умножить на страх.

Сергей понимал эту арифметику. Тридцать лет в городе, где заводские трубы дымят круглосуточно, а небо бывает голубым только на открытках – это закалка и понимание простых вещей: хлеб надо есть, пока не отняли; деньги надо прятать, пока не нашли; друзей надо выбирать, как патроны по калибру.

Заказал водку. Официант, молодой, вертлявый, с улыбкой профессионального подхалима, предложил «Столичную», но Сергей потребовал «Пшеничную». Не потому, что вкуснее – потому что дешевле. Привычка. В Свердловске привыкаешь считать копейки даже когда рубли есть. Потому что они имеют свойство заканчиваться. На Урале кончается всё – деньги, надежды, терпение и Царя сия участь не миновала. Вечная только зима.

Графин запотел сразу, будто занервничал от страха оказаться в этом чужом, слишком тёплом городе. Сергей налил себе стопку, выпил молча, какие тосты в одиночестве? и закурил «Мальборо». Сигареты достались от давешних партнёров из Казахстана, контрабанда, но это детали. Дым поднимался к лепному своду с ангелами и гирляндами цветов, и Сергей думал о том, как странно устроена жизнь: над головой, рай, а под ним сидит человек, который три дня назад объяснял бригаде рэкетиров, почему нельзя забирать у артистов всю выручку, надо оставлять им на обратную дорогу, иначе кто в следующий раз приедет?

Руки в России выдают всё. Дрожат – значит боишься, спокойны – значит опасен.

Руки были спокойны. Умели многое, договариваться, считать, при необходимости бить, но сейчас они лежал на белой скатерти, и эта чистота казалась неправильной. В Свердловске скатерти выцветшие, даже если их стирают каждый день. Воздух такой. Копоть въедается во всё в ткань, в камень, в людей.

Валерий появился в дверях, и Сергей невольно сравнил: вот человек, который в эту белизну вписывается. Костюм, галстук, запонки. Всё правильное, на месте, кричит о достатке и уверенности. Сергей был из другого теста. Он не жил, выживал. Разные навыки. Одно – планировать на годы, другое – дотянуть до завтра. В Свердловске планировали на день.

***

– Долетел нормально? – спросил Валерий, усаживаясь напротив.

Не вопрос, приветствие, ритуал, москвичам свойственно тратить слова на ерунду. Сергей затянулся, выпустил дым:

– Нормально. Самолёт взлетел в Свердловске, сел в Москве. Физика. Ньютон бы порадовался. Всё по законам. Яблоки падают вниз, самолёты иногда долетают до места назначения.

– Два часа задержки – это тоже физика?

Улыбка в России – это не радость, а инструмент. Кто владеет улыбкой, владеет переговорами.

Валерий улыбнулся, открыто, почти искренне. Сергей давно научился видеть эту щель между тем, что человек показывает, и тем, что он есть. У Валерия эта щель была у́же, чем у большинства, но не исчезала.

– Это советская физика, – ответил Сергей. – Свои законы. Самолёт одновременно и летит, и стоит, пока не откроешь дверь. Кот Шрёдингера отдыхает.

Говорил спокойно, констатировал. В Свердловске к системе относятся как к погоде, терпят и не жалуются.

Валерий слушал и думал: как он изменился. Он помнил его, жадным до жизни, полным идей, готовым ворочать горы. Сейчас перед ним сидел кто-то другой. Тяжёлый. Потухший. Как угольная шахта, где произошёл взрыв, снаружи всё цело, но внутри выгорело.

Но Валерий умел смотреть дальше очевидного. Его талант, находить золото в породе, которую другие выбрасывали. Сергей не потух. Он накопил. Там, под этой уральской тяжестью, под серостью и усталостью, тлел огонь. Тот, ради которого человек летит через всю страну.

– Слышал про новый закон о кооперации? – Валерий попытался нащупать тему. – Это же революция, понимаешь? Впервые за семьдесят лет можно делать бизнес легально! – Хотя торопить уральца бессмысленно – ледник не подгонишь.

– Который из них новый? – Сергей стряхнул пепел. – Они меняются быстрее, чем бельё у вокзальной потаскухи. Сегодня можно, завтра нельзя, послезавтра – расстрел имущества.

– Говорят, частную торговлю разрешат. Официально. Даже бланки уже печатают.

– А потом запретят. После, опять разрешат, а затем посадят всех, кто поверил.

Сергей замолчал, глядя на пузырьки в графине. В них было больше жизни, чем в его голосе.

– Это как онанизм в пионерлагере, продолжил он наконец. Все занимаются, но никто не признаётся, и вожатые делают вид, что не знают, а потом на линейке объявляют, кого исключили за аморалку.

Раздражение кольнуло Валерия. Он не любил этот провинциальный цинизм, это уральское смакование безнадёжности. Да, страна трещит по швам. Да, завтра может случиться что угодно, но именно поэтому! – надо действовать сейчас. Пока старое рушится и новое ещё не построено, есть окно. Узкое, но есть – и он, Валерий Положенцев, намерен туда пролезть.

– Ты всегда таким циничным был? – спросил он, не скрывая иронии.

Сергей поднял глаза. Серые, как свердловское небо. Как вся его жизнь в городе, где даже солнце светит неуверенно.

– Я реалист. Знаешь разницу между оптимистом и мной в нашей стране?

– Просвети.

Водка в России – и топливо, и валюта, и анестезия. Всё зависит от дозы.

Сергей налил себе водки. Демонстративно. Мол, хватит с меня вашего шипучего пойла, я человек простой.

– Оптимист учит английский. Думает, в Америку свалит, там заживёт. Пессимист, китайский. Понимает, куда ветер дует, с кем придётся иметь дело лет через десять, а пессимист…

Выпил, поморщился, не от водки, от чего-то внутреннего.

– Реалист учится разбирать и собирать калашников с закрытыми глазами. На всякий случай. Потому что знает, когда всё рухнет, выживут те, кто умеет стрелять.

В соседнем зале саксофон выводил что-то томное, кажется, Гершвина, звуки просачивались сквозь портьеры, и Валерий поймал себя на мысли, что это музыка надежды. Американской, наглой, уверенной, не знающей слова «нельзя», – он любил этот звук. Он верил, что Россия может звучать так же.

Сергей, очевидно, думал иначе. Для него эта мелодия звучала похоронным маршем, красивым, но безнадёжным. В Свердловске музыка была другой. Тяжелее. Металл бил по ушам, рок кричал о боли, а попса звучала так приторно, что от неё сводило скулы. Свердловчане не умели радоваться. Только терпеть.

– Валер, хватит вокруг да около ходить, – Сергей вдруг наклонился вперёд, и Валерий увидел это. Тот огонь, который искал. Не потух, спрятался. Как угли под золой. – Я не за философскими беседами через всю страну летел.

– И зачем же? – Валерий напрягся, – он знал этот тон. Так говорят перед тем, как выложить козырь.

Империя звука

или Как начинаются истории, которые плохо заканчиваются

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.