# Рассказы с утками

Елена Шило

Сборник рассказов включает в себя тексты разных лет, в том числе один из первых рассказов "Трубка", который был напечатан в студенческой газете "Gaudeamus" в Санкт-Петербурге под псевдонимом Софья Кудрявцева более 20 лет назад. Рассказы писались "в стол", но очень хотели быть прочитанными и "услышанными". Наконец, настал момент истины.

Автор - филолог-преподаватель современного иврита, переводчик, писатель Елена Алексеевна Соколова (род. 1980 г.). Творческий псевдоним - Елена Шило.

## Хочу, как Настася

Настася повернулась и издала хрюк. Вокруг не было ни души. Смеркалось. Солнце отдавало последнее тепло, касаясь мягкими лучами ресниц. Шелестела листва. Стояла звенящая тишина. Настася вздохнула и пошла по тропинке. Ее любимая поляна была чуть вглубь леса. Настася сорвала цветок и подумала: "Как жизнь прекрасна и удивительна!" Ее мысли были просты и незамысловаты. "Сегодня вечер", - думала она, - "Завтра будет утро". Или – "Пойду-ка я по тропинке". Или – "Сегодня перезагрузка". Хотя нет. Последняя мысль была замысловата, и Настасе пришлось думать ее три дня. Она так сильно старалась додумать эту мысль до конца, что за три дня бедная мысль почти испортилась. Ну, по крайней мере, стала уже не так свежа, как в первый день.

Если бы ни ветер, холка Настаси лежала бы гладким холмиком. Но ветер шевелил шерстку, призывно приподнимая ее кверху.

Тут неожиданно для самой себя Настася нашла ягодку, названия которой она не знала. Ягодка была красная и очень аппетитная. Настася не решилась ее сорвать. Просто стояла и смотрела на нее. Какая идеальная форма. Какой насыщенный цвет. Какое совершенство.

У Настаси даже в голове затикало от такого обилия мыслей. Обычно она думала одну, ну, максимум две мысли в день. А тут сразу вон сколько!

У Настаси красивые карие бездонные глаза. Она однажды увидела их в озере, там, где вода не бежит, как в речке. Она провела весь день на этом озере. Полдня она пыталась понять, кто это там на нее смотрит. А когда поняла, что это она сама на себя смотрит, стала любоваться и играть.

Настася прекрасна. Она добрая и глубокая. Она излучает любовь. И хоть она не помнит своих родителей, и нет у нее своей собственной семьи, она чувствует, что такое любовь, и проживает ее до самого конца.

Если бы мне предложили выбрать, кем я хочу быть в следующей жизни, я бы выбрала Настасю – я хочу быть Настасей в следующей жизни и просто любить.

## Горячий шоколад и метель

— Девушкааа! Заказывать будете?

— Что? – я выплыла из астрала.

— Что-что – откуда я знаю, что?! – официантка, видно, окончательно потеряла терпение. – Так будете?

— Я еще посижу немного. Дайте мне минут десять, — сказала я, приходя в себя.

Официантка развернулась и недовольно забурчала, удаляясь от моего столика:

— Так можно весь день просидеть, тут вам не зал ожиданий…

Я раскрыла томик Акунина*. Вообще-то не люблю детективы, но Акунин почему-то по душе пришелся. По крайней мере, до середины книжки непонятно, кто убийца. Это уже прогресс. Да и слог у него очень приятный. Видно, под классику косит.

За окном мела вьюга. Сырой питерский климат медленно убивает. В Питере хорошо быть туристом. Но постоянно жить в сером, промозглом, депрессивном городе с низким небом и солнцем, которое мечется между домами – невозможно без помутнения рассудка.

— Девушка, горячий шоколад принесите! – крикнула я куда-то в сторону барной стойки, не отрываясь от окна.

Состояние у меня было странное. Как всегда. Так себя обычно чувствуешь перед дальней дорогой. И это мое привычное состояние – «как перед дальней дорогой». Ни к чему не привязана. Ни за что не цепляюсь. Легкость. Свежесть. Новизна в каждом мгновении.

Передо мной появилась большая белая кружка с горячим шоколадом. Запах начал согревать меня.

Недавно одна моя знакомая упала, поскользнувшись на льду. Упала нехорошо, головой об лед. А сверху на голову упал проходящий мимо человек, который попытался ее поймать. Секундное дело. Когда мужчина вскочил на ноги, пытаясь понять, жива ли девушка, с потревоженных крыш стал с грохотом падать снег.

— Бомбят? – спросила моя знакомая, лежа на льду, и мужчина понял, что дело плохо.

Дальше была травма. Травмпункт. Где с мужчины взяли 500 рублей за осмотр девушки. Ей сделали рентген. Поводили пальцем у носа. Посмотрели подбитое ухо. Диагноз «до свадьбы заживет» всех, безусловно, порадовал. В итоге - сотрясение мозга, требуется несколько дней полного покоя.

Расставались тяжело. Мужчина чувствовал себя виноватым.

— Да я бы все равно навернулась, и без вашей помощи, ей-богу! – говорила девушка в ответ.

— Но, видимо, с меньшими травмами… — не унимался случайный прохожий.

— Кто знает…

За соседним столиком ребенок сидит и ждет маму. Чихнул громко, зеленая жирная сопля повисла над губой.

— Мааамааа! - кричит бедолага, то ли похвастаться то ли пожаловаться.

Мать машет ему рукой от барной стойки:

— Ручкой вытри, сынок!

Я протягиваю салфетку. Мальчик смущается, улыбается, берет салфетку и, повозив около носа, машет ею маме:

— Мне тетя дала! – кричит радостно мальчик, так и не вытерев свои сопли. Это он про меня так неласково - "тетя".

Эх, как же я люблю сидеть в кафе и наблюдать. И творить.

Наконец заходит Жора. Подходит к моему столику, на ходу сделав заказ, что-то типа «Девочки, мне американо со сливками и минеральной воды!». Жора – это мой литературный агент. Он весьма худощавого телосложения, что не сочетается с его тучным именем.

Жора сел, посмотрел мягко в мои глаза, не отводя взгляда закурил. Помолчали. Я допивала свой горячий шоколад.

— Деньги я тебе, конечно, принес. Но, дорогуша, ты не расслабляйся. Пишешь талантливо, хорошо, но надо острее сюжет, нам ведь это продать надо, да?

— Ага, — говорю, — Донцову из меня хочешь сделать?

— Ни в коем разе! – восклицает Жора. – И, очень тебя прошу, спрячь ты этого акунина, а то еще, не дай бог, слухи пойдут, что мой писатель читает детективы!

— Да меня ж никто не знает в лицо все равно, — пробормотала я, переворачивая книгу.

— Это пока! – Жора поднял вверх указательный палец и для убедительности повторил еще раз. – Это пока.

— Ну ладно. Деньги-то дай. – Зная жорину «забывчивость» говорю я.

— На-на, тебе принес ведь. – Жора положил на стол конверт, а сам набросился на свой американо, как будто это был его первый и последний в жизни кофе.

— Ого! Какой толстенький... – Я запихала конверт в сумку, не пересчитывая.

— Это аванс. Дальше будет больше. Ты только твори, деточка! Не останавливайся.

Жора скользнул быстрым взглядом по полупустому кафе. Причмокнул и замер.

Я немного посидела из вежливости, потом открыла книгу и стала читать. Минут через пятнадцать Жора очнулся:

— Так все, я побежал. Жду материал от тебя через неделю. Деньги будут недели через две. И ты это… поострее, ага? – Жора подмигнул, шмыгнул к стойке, расплатился и исчез.

Мне оставалось только допить шоколад, наслаждаясь хорошей прозой, и идти домой творить "поострее".

Я все время думаю о том, зачем богу понадобилось людей головой об лед стукать? Единственное разумное объяснение этому – чтобы вернуть в настоящий момент. Вот спросите человека, который упал, о чем он думал перед тем, как упасть! Он вам расскажет кучу интересных вещей: мысленно покупал продукты в магазине, к родителям ездил, подарки на Новый год выбирал, билеты заграницу оформлял, ребенка из садика забирал и так до бесконечности. А БЫЛ-ТО он в тот момент на улице, на скользком льду. Только его тело там было, а сознание – нет. Бах! — вот и соединили одно с другим.

В момент падения сознание очищается от всех этих ненужных мыслей в один миг – когда падаешь, ты ни о чем не думаешь! Пустота.

Я оделась, положила деньги за шоколад на столик под блюдце и вышла в метель. Надо держаться подальше от водосточных труб. В центре очень узкие тротуары.

___________________________

*Борис Акунин (настоящее имя Григорий Шалвович Чхартишвили) — писатель, литературовед, переводчик. В январе 2024 года Минюст России внес его в реестр иностранных агентов.

## Притча о пользе ума

Ну, вот как это называется… Я кого спрашиваю. Чего молчим-с?

Ладно, расскажу вам притчу. Ежели небегмозга – хоть мораль всосёте. Ясно? Притча, между нами, древняя, средневековая, еврейская, само собой. В книжке тринадцатого века написана была. Вы можете себе хоть на миг представить, что такое тринадцатый век? Тогда даже книгопечатания еще и в помине не было. Вот что это такое. Рыцари, походы, философы. Романтика, в общем. Ни хрена нету, значит, всё внове. О как!

Жил-был один мелкий средневековый предприниматель, который держал червей шелкопрядов и продавал потом шелковую нить. Чтобы ее продать, приходилось тащиться на осле за тридевять земель, так как в своем районе у него уже никто ее не покупал. И вот пришло время отправиться в очередную бизнес командировку. Снарядил торговец осла, привязал к его левому боку мешок с шелковой нитью и тронулся. В путь, говорю, тронулся, а не умом.

Идут они день. Идут два. Идут три. Смотрит бизнесмен, чего-то его осел на левый бок кренится. Почесал торговец репу и решил, что нужно осла как-то уравновесить, чтобы его не перекашивало на один бок. Сколиоз, остеохондроз, все дела. Собрал бизнесмен камней с дороги в мешок и привязал его к правому боку осла. Осел приосанился, благодарно так смотрит и ровнехонько по дорожке идет.

На пятый день торговец заметил, что осел стал медленно идти. Ну, думает, ладно, передохнем. Стали они то и дело привалы устраивать. Бизнесмен нервничает – в сроки реализации бизнес плана не укладывается. На седьмой день пути осел уже совсем медленно тащиться стал и чуть не падает посреди дороги.

И тут торговцу посчастливилось встретить попутчика, коим оказался некий бродячий философ, закончивший философский факультет при ихнем там местном средневековом университете. Порасспросив его, что да как, бизнесмен и говорит:

— Вот ты, типа такой умный чувак, да? А можешь мне вот какой-нибудь умный совет дать, чтобы мой осел быстрее шел.

Посмотрел философ на осла и говорит:

— Ты мешок с камнями-то вытряси, камни выброси. Шелковую нить раздели на две равные части и распредели ее по двум мешкам, да и повесь их на оба бока.

— Во балда! Как же я сам-то не догадался! – воскликнул пораженный торговец. – И высшего образования типа не надо, а?

Сделал бизнесмен все, как философ велел. Выбросил на обочину камни, разделил нить на две части и привязал мешки с нитью на оба бока осла. Осел взревел от счастья и радостно припустил легким галопом по дороге.

— Ну ты и даешь, старина! – не унимался предприниматель. – Вот ты офигенно умный, да? Расскажи, как ты живешь вообще?

— Ну, как я живу? – начал философ, грустно втыкая в землю ясно-голубые свои глаза, – Плохо, конечно. Хожу вот по деревням и сёлам, своего угла не имею. Странствую, даю частные уроки да мудрые советы людям – так и зарабатываю себе на плошку риса да кукурузную лепешку. Бывает, что и того не имею. Хожу вот в лохмотьях, вечно голодный…

— Ээээ, постой-ка. Какой же ты умный философ, если ты не можешь себе совет дать такой, чтобы самому хорошую жизнь наладить? Если бы ты был по-настоящему умный, ты бы в первую очередь о себе позаботился бы. – И вконец расстроенный торговец вынес свой окончательный вердикт, — Не буду я пользоваться твоим дурацким советом!

Развернул бизнесмен осла и пошел обратно до того места, где выбросил камни. Собрал он все камни обратно в пустой мешок и привязал ослу на левый бок шелковую нить в одном мешке, а камни в другом мешке – на правый бок. Всё, как было.

— Всё, иди отсюда. Даже в попутчики тебя не возьму! – отогнал он философа от греха подальше и продолжил свой путь в глубоких размышлениях о сомнительной пользе учёности.

И вот спустя десять дней с того момента, как торговец вышел из своего города, он пришел в крупный ярмарочный город, где намеревался продать свой товар. Однако никакой ярмарки он там не узрел. Слоняются по городу грустные, усталые люди, покупать ничего не хотят. «Ну, — думает бизнесмен, — припёрся! И чё теперь делать?». Подходит он к старушке, которая сидит себе на пустой привокзальной площади и втыкает в толпу, и говорит:

— А чё типа случилось-то? Кто умер или чего? Я тут шёлк вам припёр из тридесятого царства, а вы как не в себе…

— Ох, добрый странник. Приветствую тебя. Видишь ли, соседи объявили нам войну, — отвечает грустная старушенция, — Но ведь мы – мирные горожане. У нас нет даже армии. И те мечи, которыми когда-то очень давно мы сражались с врагами, уже сто лет как заржавели и затупились. А вся беда в том, что в нашем городе нет точильного камня. — Продолжает сетовать старушка, — Такой камень есть только в четырёх днях пути на север. Но враг уже близко, и мы не можем покинуть город, чтобы добыть камень и наточить мечи… Так что мы обречены на гибель, и не можем даже защищаться… — Старушка грустно уставилась в середину толпы, будто поток слов, отведенный на сегодня, иссяк.

— Ну вы, блин, даете! Не, ну нашли же время! Я тут пёрся к вам десять дней… И всё за зря! Ё-моё. Ну, хоть плачь тут, не знаю… — причитая и ругаясь, торговец в сердцах стал вытряхивать камни из второго мешка.

Бедный осёл уже еле держался на ногах и отказывался продлевать трудовой контракт на таких условиях. Камни летели во все стороны широкой площади, на которой вокруг бизнесмена начал потихоньку собираться народец.

Торговец был так увлечён своим невезеньем, что совсем не заметил, как вокруг него на площади образовалась целая толпа любопытно смотрящих людей, многие из них улыбались и вытирали со щёк еще не высохшие слёзы. Только когда бизнесмен присел на корточки, чтобы попить холодного напитка из своей фляги, он увидел толпившихся вокруг людей и очень удивился:

— Чиво это вы?

Люди смотрели дружелюбно и как будто даже с благодарностью.

— Чиво надо, спрашиваю? – напрягся бизнесмен. Товар-то при нем, но эти люди совсем не походили на потенциальных покупателей.

Тут один пожилой человек отделился от толпы, сделал шаг вперед и заговорил:

— Достопочтенный странник, мы приветствуем тебя всем городом! И благодарим Всевышнего за то, что он послал нам тебя именно сейчас, в столь трудное для города время.

Торговец слушал настороженно и никак не мог понять, что им от него надо, и как шелковая нить может защитить город от приближающегося врага. Рука с флягой застыла где-то на полпути ко рту. Маленькие дети, осмелев, уже трогали морду довольного осла и радостно смеялись, переговариваясь на своем детском языке.

— Наши соседи объявили нам войну и выдвинулись в сторону нашего города с большим и грозным войском.

— Да-да, слышал я такое дело. – Пришел в себя бизнесмен. – И вы поэтому хотите купить у меня шелковую нить, чтобы поразить ею грозного врага?

— Камни!! – Воскликнул старец. – Мы отдадим тебе все сокровища нашей городской казны за камни, которые ты привез с собой! Это точильные камни, которыми мы сможем наточить наши затупившиеся и заржавевшие мечи и дать отпор врагу! Слава Всевышнему, что он послал нам тебя в помощь!..

Толпа ликовала. Крики «Ура!» доносились с самых отдаленных концов широкой площади.

Бизнесмен встал и улыбнулся:

— Ладно. По рукам! – И начал собирать камни в пустой мешок. Осёл изрядно поднапрягся и стал тихонько пятиться назад.

Так торговец шелковой нитью нажил целое состояние на точильных камнях, случайно подобранных на дороге. Он стал очень богатым человеком. А богатым – значит уважаемым. Толпы людей ходили к нему за советом, но он только смеялся и говорил, что совет – бесполезная штука. А бесполезных штук он в своем доме не держит.

Мораль понятна, надеюсь? Послушай тогда на дороге торговец мудрого ученого философа, остался бы он со своей шелковой нитью в осажденном городе ни с чем. По усам, конечно, текло. А кто слушал - молодец.

## Пенелопа

Пенелопа — дочь Икария (брата царя Спарты Тиндарея) и нимфы Перибеи, сестра Ифтимы, жена Одиссея; ждала возвращения мужа из-под Трои в течение двадцати лет, отвергая домогательства многочисленных женихов. Она пообещала выбрать себе нового мужа после того, как закончит ткать покрывало на гроб своего свекра, чтобы по обычаю, когда тот умрет, подготовить ему достойные похороны. Однако ночью она распускала все, что успевала наткать в течение дня. Образ Пенелопы — символ женского благородства и супружеской верности.

Когда я вышел из подъезда, то не сразу понял, что произошло со мной. Вокруг все казалось не таким, как обычно. Люди какие-то другие, будто их кто-то подменил. Машины едут, странно озираясь по сторонам. И мне кажется, что я перестаю быть деревянным. Облака медленно превращаются в тучи, но недостаточно медленно, чтобы глаз этого не заметил. Тут я услышал какой-то шум и ощутил движение, и на меня стремглав взлетела кошка, молодая еще. А собака, которая за ней гналась, недоуменно остановилась у моих ног, не понимая, что же ей теперь делать. Пару раз для приличия тявкнула и отошла в сторонку. Взъерошенная кошка выгнулась дугой у меня на плече и все повторяла: «Хххххх!» открытым ртом, безумно уставившись на пса огромными зрачками. «Дама, вы меня случайно с деревом не перепутали?» – поинтересовался было я, но потом вспомнил, что в этом мире все поменялось в мгновение ока, и согласился на роль дерева-спасителя.

Кошка оказалась Пенелопой. Теперь она провожает меня на работу с утра, даже лижет в щеку, а вечером встречает теплым ж е н с к и м взглядом, прощая, даже если я где-то задерживаюсь. Когда взъерошенная Пеня впервые оказалась на моем плече, мне ничего другого не оставалось, как повернуть обратно. Я принес ее домой, налил ей молока в крышку, сказал, чтобы она не стеснялась, обживалась потихоньку, и побежал на работу. В метро все тоже было не так как всегда. Люди не толкались. И все вокруг были какие-то странные, совсем не похожие на людей. Такое ощущение, что только сверху подобие оболочки-человека, а внутри все совсем не так, как нарисовано в учебниках по анатомии. Я старался на них не смотреть, потому что даже мой случайный беглый взгляд немедленно удостаивался внимательно-подозрительного ответа. Я закрыл глаза и не открывал их двадцать пять минут, ровно столько, сколько занимает поездка до офиса.

Что же случилось со всем миром, пока я спал? И что ждет меня на работе? Выходя из метро, на тумбе я увидел кучу каких-то рекламных листов, один из которых буквально светился. Я понял, что он светится для меня, и взял его. Читая послание, я буквально перестраивался изнутри, не сбавляя при этом шага. Это было послание главного раввина Петербурга, но послание, в общем-то, частного характера – распечатанное письмо из Интернета некоему господину И.Меиру. Написано оно было в иронично-доступной форме и начиналось с вопроса: "Легко ли Вам просыпаться по утрам по будильнику?" Далее следовали несколько полезных советов: можно поставить будильник в пустую кастрюлю, чтобы усилить его призыв к пробуждению, можно его куда-нибудь спрятать, а утром искать до тех пор, пока не проснетесь и так далее. Незаметно для читающего, автор с простого будильника перешел на пробуждение души. Оказывается в праздник Рош ха-шана (еврейский Новый год) принято трубить в шофар – так называется бараний рог. И что этот звук творит чудеса. В качестве чуда раввин упоминает Иерихонскую трубу, которая тоже, как выяснилось, была ни чем иным, как шофаром. Дело в том, что один раз в году, как раз в Рош ха-шана, небеса открываются и молитвы приходят сразу к Богу вместе со звуком шофара. В этот праздник нужно послушать, как кто-нибудь трубит в шофар, — это заповедь. Автор говорит о том, что бараний рог – это ни что иное, как «будильник для души». Так не пора ли п р о с н у т ь с я, господа?

Это сравнение меня буквально приподняло над землей. Послание заканчивалось приглашением в синагогу, но я уже оказался за своим рабочим столом, в руке у меня была телефонная трубка, а сквозь стеклянную стену кабинета на меня устало смотрели глаза начальника. Я положил трубку. Снял очки, потер глаза. Что же все-таки произошло? В офисе тоже все были наполовину людьми. Что-то изменилось в глазах, в движениях, во всем. Я вспомнил Пеню. Мне так захотелось ей позвонить, услышать ее «Хххх!», почувствовать ее когти на своем плече, но я знал, что трубку она не возьмет. Она не любит разговаривать по телефону. Я поставил маленькую чашечку в кофейный аппарат, нажал кнопку. Аппарат запыхтел, закряхтел и выплюнул пенистого кофе: «Ть-фу!». «Спасибо, дорогой! Ты сегодня тоже не в духе, я смотрю. Сочувствую».

Рабочий день тянулся неимоверно долго. Я уже стал сомневаться, что он успеет сегодня закончиться. Кроме обычного ланча, я выпил семь чашек кофе и сгрыз четыре карандаша. Постоянно я ощущал пристальный взгляд из соседнего кабинета. Еле-еле я дождался пяти часов и вышмыгнул на улицу, надеясь, что там мне будет легче дышать.

На улице было как обычно пасмурно. Это было единственное к а к о б ы ч н о. Вороны тихо сидели на деревьях и грустно смотрели на меня, безмолвно провожая взглядом. Я почувствовал себя как-то жутко. Несколько минут я не мог понять почему. Вдруг меня осенило: н а у л и ц е н е б ы л о н и о д н о й м а ш и н ы ! Это в час пик. И еще: н а у л и ц е н е б ы л о л ю д е й!!! Я остановился, и мне стало еще страшнее. Тихо пошел вперед, невольно прибавляя шаг. Сколько я шел, пять минут или десять, теперь уже не восстановить в памяти, но через какое-то время я остановился и оглянулся: улица была буквально забита машинами, они сигналили друг другу, образовывая пробку. Тротуар тоже был забит спешащими домой людьми. Я глубоко вдохнул, задержал дыхание и с шумом выдохнул.

Почему меня никто не толкает, я же стою посреди дороги? И тут меня кто-то сильно толкнул в спину, и я услышал: «Чего стоишь посреди дороги? Не видишь что ли, люди с работы идут? Лоботряс!!» Я сделал шаг вправо и очутился на троллейбусной остановке. Сел на лавочку. Время – пять пятнадцать. Пеня, наверное, уже там с ума сходит без меня. Ну, или без еды. Я опустил глаза и стал смотреть на обувь проходящих мимо людей. Вот протопали малюсенькие ботиночки с коричневыми шнурками, завязанными как попало. Вот грузно прошагали армейские сапоги с налипшей грязью. Каблучки сантиметров двенадцать, по крайней мере не меньше, процокали совсем рядом со мной. Рядом с ними гордо шли размашистые черные туфли, густо намазанные дорогим кремом для обуви. Это вам не тут! Лакированные сапоги, белые туфельки с бантом, кеды фирмы Адидас, остроносые ботинки, каблуки, носы, банты, шнурки… У меня закружилась голова. Я закрыл глаза, пытаясь понять, что же со мной происходит.

Когда я открыл их снова, то увидел, что на остановке напротив сидит молодой человек с опущенной, будто вжатой в плечи головой, и смотрит на проходящую мимо него обувь. Я подумал, что пора уже куда-то двигаться, потому что еще чуть-чуть — и я просто сойду с ума. Я медленно встал, молодой человек напротив поднял на меня глаза и уставился в упор. Поправив очки, я улыбнулся и помахал ему рукой. Он махнул мне в ответ и снова уронил взгляд на асфальт.

Медленно побрел я к метро. То, что я чувствовал себя белой вороной, это слишком мягко сказано. Я чувствовал себя пришельцем на чужой планете, где жителям приказано не замечать меня, одновременно следя за каждым моим шагом. Или единственным белым человеком среди города черных людей, которые делают вид, что и я тоже черный. Н о я – т о з н а ю, ч т о я б е л ы й. И они это знают. Ощущение абсолютно жуткое и нереально реальное.

В метро я читал одну и ту же рекламу маргарина «специально для выпечки». За двадцать пять минут пути я успел ее прочесть, вероятно, раз триста. Тупо, прилежно проговаривая каждую букву как в первый раз: с п е ц и а л ь н о д л я в ы п е ч к и. Вставая со скамейки, я понял, что даже не слышал названия станции, встал чисто автоматически. Вышел из вагона. На стене нашел крупную надпись с названием станции – она. Подходя к дому, уткнувшись носом в землю, я впервые увидел столько всякой всячины, которой раньше не замечал. Или же ее просто не было раньше? Валялись семь или восемь пустых, искореженных жестяных банок из-под рыбной консервы. Растянулся по земле использованный презерватив. Рядом с ним ползал жирнющий дождевой червяк, плод чьей-то любви. Покусанное яблоко, которое нельзя было еще, впрочем, назвать огрызком, валялось тут же неподалеку. Школьная тетрадка была зверски растерзана, помята, обтоптана кем-то, наверное, своим хозяином. Помойный бак был слишком далеко от того места, по которому я шел, разглядывая все эти вещицы. Эту утварь можно было бы собрать на какую-нибудь постмодернистскую экспозицию в модную арт-галерею. Создать интерьер вот такого вот пустыря, как здесь. Запустить туда ветер, грязь и траву. Вход сделать платным. Люди же не видят, сколько всего интересного валяется у них под ногами. А в музей ходят для того, чтобы смотреть выставки, вот и будут смотреть! Это вам не «Красота по-американски» с летающим пакетом. Это в сто раз аутентичнее.

Пенелопа, медленно виляя, вышла из комнаты мне навстречу, сладко позевывая на ходу. «Ну, как ты тут без меня? Соскучилась, небось?» — я поцеловал ее в нос. «Конечно, соскучилась!» — отвечала она мне на своем кошачьем языке. После ужина мы валялись с Пеней на кровати, грызли чипсы, гладились, урчали, болтали о том о сем. Мне с ней было так хорошо. Я забыл все свои страхи и этот жуткий день. Пеня рядом – больше мне ничего не надо. Я был счастлив в тот вечер. Мы заснули рано, не раздеваясь, прямо поверх одеяла. Пенелопа грела меня своим теплом, потягиваясь, она иногда царапала меня нежно, совсем не больно. Я улыбался во сне.

Утром будильник не прозвенел. Я проснулся сам. Сварил кофе. Выглянул в окно. На карнизе сидела огромная ворона и грустно, даже как-то обреченно смотрела в кухню. «Ну, что? Еще с одним добрым утром?» — казалось, говорила она мне. Пенелопа посмотрела на нее равнодушно и стала умываться. «Утро доброе!» — ответил я вороне. Она каркнула пронзительно громко и куда-то свалилась. Наверное, полетела к соседям, если, конечно, у меня вообще были соседи. И вообще если у меня была кухня, дом и Пеня. И если я вообще был…

## Трубка

Агафья Степановна курила трубку. Постольку, поскольку она этим занималась часто, у нее пожелтели все ногти, а в последнее время стали даже выпадать зубы. Она их коллекционировала в деревянной шкатулочке. И тут пошел снег. И стало холодно. Наверно, началась зима. Дым был густой и жгучий, он красиво клубился в комнате. А за окном меланхолично шел снег, окутывая все вокруг белой простыней. В ту ночь Агафье Степановне не спалось. Во дворе орал не по погоде кот. За стенкой храпела внучка. Агафья Степановна затянулась с истинным наслаждением и вдруг поняла, что ей больше уже не хочется жить. Она тихонько легла на софу и умерла. Ее нашли утром. Никто не плакал. Похоронили через два дня и забыли. Зять научился курить ее трубку и смеялся в небо: мол, вот он я с твоей трубкой!.. Ты хоть кашляй там, хоть плачь! Она только смеялась и говорила ангелам: Дурак!

## Коммуналка

Коммуналка (сокращение от «коммунальная квартира») — это жилье, где несколько семей (или одиноких людей) живут в отдельных комнатах, но пользуются общими удобствами, такими как кухня, ванная и туалет.

— Мааам, там Димкина печень не убежит?… Мааа!.. – так кричала Таня, спеша из огромной коммунальной кухни в свою комнатушку.

— А чего ей убегать-то?… — послышался прокуренный голос из приоткрытой двери.

«Ах, какая женщина, какааая…», — это Ирка принесла в кухню магнитофон, чтобы ей было нескучно готовить. Звук прямо как из трубки телефона, приглушенный и некачественный. Ира – девушка молодая. Это практически все, что я о ней знаю. Еще она ходит вечерами в бигудях, при чем все время в разных – то в больших, то просто веревочками затянет пряди. Это она так ждет своего гражданского мужа Рому. Когда она открывает ему дверь, то ее прямо не узнать – никакого тебе застиранного халата, никаких бигудей. Кудри развеваются, как на импортной фотографии с американской красоткой, короткая юбчонка еле прикрывает круглую попу. Ирка порхает по коридору, а вслед за ней размашистыми шагами Гулливера ступает Рома-великан. Рома вырос метра на два с хвостиком, а в узком коммунальном коридоре он кажется поистине гигантским.

Как-то раз Рома постучал в мою дверь, чему я была несколько удивлена. Оказалось, что они с Ирой уезжают на месяц сдавать сессию и очень просят меня присмотреть за цветами, а именно: забрать их к себе, в смысле цветы, и поливать раз в неделю. Заодно и познакомились, а то ходим, здороваемся только. Больше о Роме с Ирой мне ничего неизвестно.

В этой коммуналке я появилась не так давно. Как раз три недели назад. Она сразу поразила меня своей чистотой и обилием света, а также разговорчивостью соседки Вали, которая оказалась практически моей односельчанкой. На второй минуте нашего знакомства выяснилось, что родом она из деревни, которая расположена в пяти километрах от моего родного поселка, и где, между прочим, до сих пор стоит наш заброшенный и Богом забытый земельный участок в шесть соток, именуемый когда-то почетным словом «дача». Получается, практически одна семья. Значит, подружимся.

— Лена-а, Лен! – зовет меня соседка Валя, — Вот, смотри, как мы раковину вытираем. Вот так. Каждый раз, как посуду помоешь, вот так вот вытирай, поняла?

«Чего ж тут непонятного. Вот так вот вытирать».

— Мы как по большому ходим, так освежителем пшыкаем. У тебя освежитель-то есть? Нет? Купить надо. А то у нас так заведено… Нет, а чего? Без шуток.

«Надо, так купим, сходим по большому и сразу, немедленно пшыкнем».

— Лена-а, Лен! Ты ж умная у нас? Кто такой лингвист? Димке в школу надо. Языковед не подходит. – Валя снова торчит в дверях моей комнаты.

— Почему не подходит?

— А там учительница требует, чтоб своими словами объяснил.

— Так пусть своими словами и объяснит!

— Ну, как там: человек, который…

— …изучает язык. Ну, грамматику, там, заимствования разные, нормативные и разговорные употребления слов…

— Дима-а, Дим! Иди сюда, тебе вот тетя Лена объяснит, кто такой лингвист. Они там про Даля проходят. Иди, иди сюда.

Проходит часа два или больше, соседка Валя снова стоит на моем пороге:

— Пришла ругать тебя.

— А чего так?

— Неправильно ты нам про лингвиста-то сказала.

— Как это?

— Ну, Димка сейчас другой учительнице по телефону рассказывал, а она как закричит: Кааакое еще ударение!! Ну, ты ж ему про ударение сказала, вот он и запомнил.

— Я ж не про ударение, а про НОРМУ в языке: ну, там свЁкла, или свеклА… Вы меня просто не так поняли… — стала зачем-то оправдываться я.

— А, понятно. Но определение ее такое все равно не устраивает.

— Ой, давайте я маме позвоню, она в словаре посмотрит, ага?

Проходит минут двадцать:

— Лена-а, Лен! Спасибо, мама перезвонила, сказала. Я даже записала. Оказывается, лингвист – это человек, который изучает ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ язык. Человеческий! Во как! Понятно?

В коммуналке нет войн. Это великая странность. Потому что в любой коммуналке всегда есть война. Или между двумя соседками, претендующими на лидерство, и пытающимися перетащить на свою сторону как можно больше народу. Или всегда найдется какая-нибудь бабушка, которая всех ненавидит. Она обязательно за всеми следит: кто куда пошел, и во сколько вернулся, кто разговаривал по телефону, кто не помыл сразу посуду, кто не протер пол, — а потом всем об этом расскажет, или прокричит из-за закрытой на цепочку двери тому, кто провинился, что он изрядная с*ка. Но в этой коммуналке царит спокойствие. Не то, чтобы все прямо дружат, но все живут по правилам: протирают раковину после помывки посуды, пшыкают в туалете, и неделю дежурят по уборке кухни-ванны-туалета. Единственный шум, который здесь можно услышать, это как в шутку кричит Валя, но это, надо полагать, исключительно в силу темперамента.

— Нет, ну ты меня достала! – это опять Валя, стоит на моем порожке, руки в боки.

— Что такое? – спрашиваю, я вроде никого не доставала сегодня.

— Ну, что за запах приятный! Ну, скажи мне, что это! Где ты такие палки купила?

— Вроде ваниль, — говорю, вытаскиваю упаковку, убеждаюсь, что ваниль.

— Где покупала? Тут, на Серпуховской? Я вот на Серпуховской покупаю…

— Ну, не знаю, не знаю… — Громким голосом вступает в разговор, с размахом захлопывая дверь туалета, Таня, дочка Вали. Про Таню надо будет непременно рассказать отдельно, потому, как этот персонаж достоин подробного описания. – Не знаю, где там ты покупаешь (это она к маме), а я – на Бронницкой! – говорит, и демонстративно поворачивает в свою комнату.

— Ой, да-да. На Бронницкой! Точно!

— Да нет, говорю, я давно покупала, вроде в Спектре…

— Ну, дай одну. Одну, одну… Не-не-не, только одну. Ну, ладно, две. – Валя берет две ароматические палочки и, смеясь, уходит.

В одной из шести имеющихся в квартире комнат живет молодая, надо полагать, влюбленная, пара. Девушка шестнадцати лет от роду по имени Оля. Оля «хохлуха», так говорит Валя. Именно поэтому, по словам той же Вали, ей трудно найти работу. Вот устроилась вроде недавно официанткой в кафе «Корица» недалеко от дома, на Клинском проспекте. Чего с нее взять – шестнадцать лет. Как зовут ее молодого человека и как он вообще выглядит – мне не суждено пока знать, хотя и живу я здесь уже почти два месяца. Олю я видела раза два. Видно они сильно влюблены друг в друга, раз не выходят вообще из комнаты. А может они пользуются своей привилегией – отдельным входом. Дело в том, что в этой квартире три входа – на лестничной площадке третьего этажа есть две двери, расположенные напротив друг друга, обе двери ведут в нашу квартиру. Только одна из них закрыта по неизвестным причинам. А в другом конце квартиры есть еще одна дверь, как раз около Олиной комнаты, и дверь эта ведет вообще в другой подъезд. Типа черного хода. Вот такая запутанная планировка. Что вы хотите – центр, старый фонд.

Комнату, которую снимет Оля с молодым человеком, судя по слухам собираются продавать. В комнате насчитывают девятнадцать квадратных метров, а продают за сорок шесть тысяч долларов. Покупатели кавказского происхождения. Это не есть хорошо. У меня даже были мысли выкупить у хозяйки эту комнату вместе с Олей, но пока это только мысли.

Сегодня хороший, домашний день. Ко мне стучались всего два раза. Один раз Валя спросила, иду ли я куда-нибудь, так как она хотела уже закрывать на ночь дверь. Я сказала, что вроде не иду, но если пойду, стукну ей. А второй раз постучала Таня. Она всегда стучит, и как только я открываю дверь, заходит, не дожидаясь приглашения, чуть-чуть отстраняя меня в сторону. Вот и сегодня зашла. На днях Тане стало плохо на работе, вызывали скорую. У нее слабое сердце и, видимо, еще куча всяких разных болезней. Врач поставил ей правостороннюю пневмонию, но, несмотря ни на что, она пошла на работу за авансом. И вот Таня заходит, держась за щеку, и говорит:

— Я к тебе по делу.

— Ну? – говорю, — Выкладывай.

— Такая простая – «ну»! Садись давай. – я улыбаюсь Таниной наглости и сажусь. Таня по-хозяйски облокачивается на стол и, продолжая подпирать щеку, говорит:

— Лен, у тебя деньги есть?

— Нет, — говорю, — Откуда у преподавателя деньги? Смеешься?

— Слушай, хотела у тебя занять на зубного в счет платы за электричество, завтра буду снимать счетчики. Сил никаких уже нету! И таблетки закончились.

— Тань, правда, что касается денег – сама ищу.

Мы обе выдерживаем небольшую паузу.

— Шестьдесят рублей осталось, честно. – Говорю я, чтобы у Тани не оставалось пустых надежд.

— Понятно все с тобой. А как ты будешь за электричество платить?

— Займу. А когда надо за него платить?

— Ну, вот на днях буду снимать счетчики.

— Ну, вот на днях и займу.

— Ну ладно, давай. Неинтересно с тобой. – Говорит Таня и поворачивается уходить.

Мне жалко ее. У нее все время что-нибудь болит. То голова, то зуб, то сердце, то пневмония, то еще что-нибудь.

Таня – единственный кормилец в семье Вали. Она исполняет роль мужа-кормильца. Таня работает в продуктовом магазине. Живет с мамой Валей и племянником в одной малюсенькой узкой комнате. Ее молодой человек, который был молодым давно, как говорит сама Таня, проживает сейчас в местах не столь отдаленных в силу сложившихся неблагоприятных обстоятельств. Под его машину бросился человек, говорят, что специально, чтобы подзаработать. Человек этот был застрахован на большую сумму. Он остался жив, но Таниного мужчину все равно посадили. Хоть и предлагали забрать имущество и машину, но он решил, что лучше посидеть. В марте, то есть через месяц с небольшим, он выходит. Таня ждет. Хотя, по-моему, не очень верно. Ну, впрочем, это не мое дело.

С мамой Валей и ее дочкой Таней живет сын младшей дочки Вали – Дима. У Димы порок сердца. В младенчестве он пережил инсульт. А сейчас учится во втором классе школы для детей с замедленным психическим развитием. Когда младшая дочь Маша забеременела, то собиралась делать аборт, хоть и была замужем. Но Валя сказала рожать. И Маша родила. А через девять дней после родов, сразу как вышла из больницы принесла сверток с сыном бабушке Вале: хотела, мол, получай. И Валя стала растить внука. Валя сама на инвалидности, а тут еще ребенок. Так и живут они – Валя, Таня и Дима. Живут полноценной семьей. Таня зарабатывает деньги, прибивает полки, собирает мебель, устанавливает унитаз. Валя готовит обеды и ужины, убирает, стирает, отводит Димку в школу и забирает, состоит в родительском комитете. Димка учится на пятерки, играет в приставку, сидит дома. Семья, одним словом.

Таня обычно заходит ко мне по денежным вопросам, или за таблетками. А Валя заходит, чтобы угостить меня пирожками или блинчиками, оповестить о квартирных новостях, посоветоваться, просто рассказать что-нибудь отвлеченное. Заходят часто. Иногда не во время. Но я не сержусь. Они очень милые. Особенно Валя. Такого смешного и доброго человека я давно не встречала.

Что-то поскреблось под моей дверью. Открываю – стоит Валя со шваброй:

— А, привет! Я тебе тут порожек помыла, чтоб гости ходили. Гы-гы. – Закашлялась она, смеясь.

— Так вы ж не хотите, чтоб ходили.

— Почему? Это Надьку вон бесит, когда в ванной кто чужой. А так-то – пожалуйста. А чего? Баба-то молодая, не хочет что ли? Все хочут… — Валя продолжает намывать коридор и заговорщически подмигивает.

Все хочут-хохочут... И я, смеясь, закрываю дверь.

## Сказка про Машеньку

Впереди был только черный страшно-острозубый лес. Но обратной дороги уже не было. Что же делать? Придется идти лесом… Машенька никак не могла припомнить, куда же она несет эти подсыхающие пирожки и зачем ей эта склянка с таким до невозможности жирным кремом? Она вошла в дремучий лес. Дремучий или гремучий – она тут уже не соображала, потому как на нее вовсю несся белый кролик. Да-да, тот самый, кэрроловский.

— А ты здесь чего? – спросил, пробегая мимо, кролик. На бегу он вытащил из жилетки карманные часы и заглянул в них.

— Я?.. – только и успела сказать Машенька, как кроличий хвостик уже мелькал где-то между деревьев.

«Ну и дела, — подумала изумленная Машенька, — Говорящий кролик. Где-то я уже про такого читала… Но ни разу еще не видела… Я-то думала, это все выдумки да враки…»

Машенька вздохнула и пошла вглубь леса. Деревья странно скрипели. То ли от ветра, которого не было, то ли от старости. А может статься, что они и разговаривали так между собой. Скрипели они по-разному, каждый – на свой манер. И Машенька отчего-то по этому звуку понимала, какое из деревьев совсем старое, а какое – еще молодое, которое веселится, а которое – сердится, у какого хорошее настроение, а к какому – лучше не подходить. Вдруг она услышала странный шорох. Она тихонько подошла к малиновому кустику и, поставив корзинку на еловые иголки, раздвинула ветки в стороны.

— Эй, это еще кто здесь? – сказала Машенька, стараясь не бояться и не заплакать. Но на нее уже смотрели снизу вверх две пары маленьких серых глаз.

В малиновом кусте толклись и сопели два гномика в красных колпаках, съехавших на бок. Их волосатые мордочки были сморщены от напряжения, а большие слегка заостренные уши, дрожа, торчали в разные стороны. Между карликами угадывались очертания большого серого валенка, который они тащили каждый в свою сторону, видимо, пытаясь вырвать ценную находку друг у друга. Поскольку гномики замерли и молча смотрели на Машеньку, она, не выдержав затянувшегося молчания, решила вступить с ними в диалог:

— Это чей? – спросила она, кивнув на валенок.

— А-ааааааа! – вдруг заорали гномики в один голос, — Говорящая девочка!!! – и, бросив валенок валяться в одиночестве, побежали в разные стороны, продолжая вопить на весь скрипучий лес.

— Ну, если вы не возражаете, я возьму его себе. – Сказала Машенька. – В конце концов, он может мне пригодиться.

Запихав валенок в корзинку, где скучали вчерашние пирожки, Машенька подняла голову и увидела, что ветки куста сгибаются под тяжестью красной сладкой малины. Набив до верху торчащий из корзинки валенок спелой малиной, она вернулась на тропинку и пошла дальше.

Долго ли скоро ли, и не спрашивайте, добралась девочка Маша до ручейка, где и решила присесть и передохнуть, поскольку ей никак не удавалось вспомнить, куда она шла и зачем, а солнце уже клонилось к закату. Заглянув в ручеек, увидела она вдруг учительницу по арифметике Евдокию Ивановну, которая сосредоточенно и размеренно била двоишника Петрова по голове указкой, в то время, как ее очки съехали на бок, а на ее стул кто-то не спеша уже раскладывал в ровный рядок острые кнопки. Машенька отшатнулась от ручейка, где вообще-то хотела просто попить водички, только и всего. «Нет, только не арифметика, только не она! Когда все так хорошо начинается…», — подумала Машенька. И даже страшный, острозубый лес и говорящий кролик вместе с гномиками не пугали ее так, как испугала Евдокия Ивановна, то есть даже не она сама, а ее непонятно откуда взявшееся отражение в сказочном ручейке.

Машенька сидела на травке и забрасывала в рот по одной ягодке спелой малины, с наслаждением растирая языком по верхнему небу. Вдруг, откуда ни возьмись, прямо к ее ногам выкатилось нечто. Она уставилась на румяный шарик и стала думать-гадать, что же это может быть, когда это что-то открыло огромный рот и произнесло:

— Не ешь меня, я тебе песенку спою. Я Колобок, Колобок…

— Ой, не надо! Только не песенку! Я и сама тебе могу спеть… — заотнекивалась Машенька.

Тогда существо встало на ножки, поправило задравшуюся юбочку и с удивлением взглянуло на Машеньку:

— Странная ты какая-то… Все вот меня вечно съесть хотят, а я им песни пою, они и отпускают меня на все четыре стороны, лишь бы не маячила перед глазами.

— А я не хочу тебя есть. От булки полнеют. У меня вон, малинка есть, крем для лица, пирожки, в конце концов. Ну, зачем мне тебя есть? Кстати, хочешь малинки? Вкусна-ая!

— Конечно, хочу, еще бы. Я тут целый день катаюсь по этому долбанному лесу, уже все колени себе исцарапала.

— Погоди, ты ведь Колобок, верно?

— Ну?

— Так ты что, выходит, девочка-колобок?

— Ну да. Я вообще понятия не имею, какому идиоту пришло в голову, что я должна быть мальчиком. Девочка, как девочка, такая же вот, как ты.

— Ну, это ты загнула, — Машенька недоверчиво разглядывала девочку-колобка.

— Ну, ладно, почти такая же, — поправилась девочка-колобок, закидывая с космической скоростью малину из валенка в свой огромный безразмерный рот. – Слушай, — вдруг остановилась она, — Ты не слышала прогноз на сегодня? Дождя не обещают?

— Да вроде нет.

— Фуславабогу. А то если польет, все – пиши пропало! Ни девочки вам, ни мальчика – большой кусок размякшей булки – баста!

— А ты зонтик с собой не носишь?

— Какой зонтик! Ты что! Я от деда-извращенца еле ноги унесла, а ты – зонтик! Еще скажи, зубную щетку… — Колобок мелко рассмеялась и опять принялась уплетать малину. Ее огромный рот приобрел неровную окантовку ярко красного цвета.

— Сейчас ты станешь булочкой с малиной, и тогда тебя перестанут читать детям! – сказала Машенька, осторожно отодвигая пустеющий валенок от Колобка.

— Ну и фиг с ним! Мне уже надоело. Что за жизнь такая? Каждый день одно и то же! Гастролирую с одной и той же программой. Сколько можно уже? Не, ну продюсер в натуре обнаглел. Да еще и мальчиком постоянно обзывают!

— Ты не отчаивайся, все наладится! – пыталась успокоить Колобка Машенька, тихонько пряча корзинку за спину.

— Ну ладно. Я это, как его, покатила тогда. А то поздно уже. Завтра вставать рано. – Сказала, широко зевая, девочка-колобок.

— Ну, давай. Если что – я тут пока, обращайся.

— Ага. Ну, давай, покедова! – и Колобок быстро исчезла за большой, корявой сосной.

«Никогда бы не подумала, что Колобок – девочка. Хотя оно и логично, мальчику как-то совсем не удобно по земле катиться, ну, в общем, этим местом… Надо не забыть всем рассказать!» — думала Машенька, разглядывая, как что-то огромное и белое приближается к ней из глубины леса.

Спустя пару минут около нее остановилась большая русская печка:

— Остановка «Ручьи». Стоянка одна минута. Следующая остановка – «Теремок». – сказала печка, бесцеремонно пялясь на Машенькины ножки в новых лаковых туфельках.

Вдруг с печки свесилась огромная ручища спящего мужика, и послышался оглушительный храп, такой, что даже деревья перестали перескрипываться и замерли в удивлении.

— Опять напился, Емеля-бездельник! – пояснила печка, потом, вздохнув, добавила, — Как сухарики залейблили его брэндом, так все – совсем от рук отбился, бизнесмен хренов. Списывать его уже пора, третий год подряд напивается до беспамятства. В последнее время совсем плохой стал. Охо-хо!.. – выплюнув порцию свежего дыма, печка запыхтела и исчезла, вслед за Колобком, унося с собой истошный пьяный храп.

«Да уж, пора отсюда сваливать», — подумала Машенька.

Она встала, отряхнула платьице, еще раз заглянула в ручеек, где по-прежнему Евдокия Ивановна размеренно колотила красного, взмокшего Петрова, и, подхватив корзинку, побежала по тропинке. Бежала так Машенька долго, пока совсем не запыхалась и не поняла, что бежит на одном месте. Все так же справа журчал ручеек, а слева трава была примята в виде прямоугольника – это след от печки остался.

«О боги, что же делать?», — не успела подумать она, как неожиданно для себя завопила:

— Помогите! Люди! Есть тут кто живой! Спасите хорошенькую, беззащитную девочку, которая заблудилась в страшном и темном лесу!!!

А про себя подумала: «Ну, уж теперь точно кто-нибудь спасет, раз уж сказала, что я хорошенькая…»

Сзади послышалось рычание. Машенька медленно поставила на землю корзинку. Подняла руки вверх. Сзади продолжали рычать. Ей показалось, что там волк, а скорее, даже два, а может быть даже медведь. Тут она набралась смелости, резко повернулась и замахнулась рукой в воздух. Рука наткнулась на что-то мягкое и теплое. Рычащим чудовищем оказался маленький козлик, который то ли от неожиданности, то ли от испуга, упал на землю и тут же потерял сознание. За ним стояло еще шесть точно таких же сереньких козликов, которые, тыча в брата копытцами, зашлись в истошном смехе: