Alexander Grigoryev
Система тридцати

Название: Система тридцати

Автор(-ы): Григорьев Александр Стапанович

Введение

1. Постановка проблемы

Современное глобальное управление характеризуется растущим расхождением между формальными институтами, закреплёнными в конституциях и международных договорах, и фактическими центрами принятия решений, функционирующими вне рамок прямой демократической или парламентской подотчётности. Особую роль в этой трансформации играют внебюджетные структуры – фонды, автономные некоммерческие организации, государственные корпорации и институты развития, – объёмы финансирования которых в Российской Федерации выросли с 2,1 трлн рублей в 2021 году до 10,5 трлн рублей в 2025 году, что составляет более 37% совокупных государственных расходов по оценке Министерства финансов Российской Федерации (Отчёт о состоянии государственных финансов, 2025, с. 14). При этом значительная часть этих средств мобилизуется не через бюджетный процесс, утверждаемый законодательными собраниями, а посредством операций Центрального банка Российской Федерации с активами, включая операции РЕПО и прямые покупки облигаций, формально не нарушающие запрет на прямое финансирование бюджетного дефицита, установленный статьёй 22 Федерального закона № 86-ФЗ (ред. 2024 г.). Как отмечает Центр макроэкономического анализа и краткосрочного прогнозирования (ЦМАП), в 2024 году 53% внебюджетных программ функционировали в условиях высокой институциональной дискреции, определяемой как отсутствие чётких, верифицируемых критериев отбора получателей и оценки результатов (Доклад № 18/2025, с. 7). Параллельно наблюдается системное расширение целевой группы программ, декларируемо направленных на решение демографических задач: при сокращении числа новорождённых с 1 436 тысяч в 2020 году до 1 010 тысяч в 2025 году (Росстат, Демографический ежегодник – 2025, с. 33), совокупный объём «демографически значимых лиц», включая легальных и нелегальных мигрантов с детьми, а также категории, определённые как «потенциальные носители российской культурной идентичности», увеличился до 1,7–1,8 миллиона человек (МВД РФ, Доклад о состоянии миграционной обстановки, март 2025, с. 22). Этот процесс сопровождается формированием экосистемы поставщиков «легитимирующей экспертизы» – рейтинговых, консалтинговых и аналитических организаций, чьи заключения становятся необходимым условием для реализации программ, но при этом методики оценки зачастую не подлежат независимой верификации. В совокупности эти тенденции указывают не на временную адаптацию к внешним вызовам, а на устойчивую структурную перекомпоновку суверенитета, требующую системного анализа в разрезе глобального, национального и регионального уровней.

2. Гипотеза исследованияГипотеза настоящего исследования заключается в том, что в глобальной системе управления сформировалась устойчивая архитектура легитимации, центральную роль в которой играет ограниченный круг из приблизительно тридцати международных экспертных организаций, включая рейтинговые агентства (S&P Global, Moody’s, Fitch Ratings), стратегические консалтинговые фирмы (McKinsey & Company, Boston Consulting Group), крупнейшие аудиторские сети (PricewaterhouseCoopers, Ernst & Young, KPMG, Deloitte), а также ведущие исследовательские центры (RAND Corporation, Chatham House, International Institute for Strategic Studies). Эта совокупность, условно обозначаемая как «Система Тридцати», не действует как единый координационный орган, но формирует де-факто стандарты, методики и критерии оценки, которые становятся обязательными условиями доступа к финансовым ресурсам для государственных и внебюджетных структур по всему миру. Как показывают данные Всемирного банка (World Development Report, 2024, p. 89), 87% кредитных программ, утверждённых в 2023–2024 годах, содержали требование о проведении независимой оценки, выполненной организацией, входящей в перечень, рекомендованный Департаментом внешних связей и управления знаниями. Аналогичная тенденция наблюдается на национальном уровне: в Российской Федерации 83% решений, принятых внебюджетными фондами в 2024 году, сопровождались внешними экспертными заключениями, при этом 76% контрактов на проведение исследований были заключены без конкурентных процедур (Минэкономразвития РФ, Мониторинг внебюджетных инвестиций, 2025, с. 31). Гипотеза предполагает, что данная система воспроизводится иерархически: на глобальном уровне – через международные финансовые институты и целевые фонды ООН; на национальном – через государственные и квазигосударственные внебюджетные структуры, такие как Фонд развития человеческого капитала (ФРЧК) и Фонд культурного наследия будущего (ФКНБ), учреждённые в 2023–2024 годах; на региональном – через аналогичные фонды субъектов Федерации, например, Фонд развития Республики Башкортостан, зарегистрированный в 2024 году. Ключевым механизмом функционирования системы выступает не прямое принуждение, а структурная зависимость, возникающая в условиях глобализации стандартов управления, когда отказ от использования рекомендованных методик влечёт за собой исключение из цепочек финансирования. Данная гипотеза развивает концепцию «эпистемической власти», предложенную С. Сассен (Sassen, 2006, p. 14), и дополняет модель «неформальных институтов» Хелмке и Левитски (Helmke, Levitsky, 2006, p. 19), акцентируя внимание на роли экспертизы как инструмента легитимации в условиях формального плюрализма.

3. МетодологияИсследование базируется на трёх взаимодополняющих методологических подходах, обеспечивающих как теоретическую строгость, так и эмпирическую обоснованность выводов. Во-первых, применяется **сетевой анализ акторов и связей**, направленный на реконструкцию цепочек влияния между международными экспертными организациями, внебюджетными фондами, государственными структурами и коммерческими поставщиками услуг. В качестве источников данных используются реестры контрактов, размещённые на платформах , UNGM (United Nations Global Marketplace), eProcurement Всемирного банка, а также базы корпоративной информации СПАРК-Интерфакс и Orbis (Bureau van Dijk); временной охват – с 2020 по март 2025 года, что позволяет зафиксировать трансформации, произошедшие после 2022 года. Во-вторых, реализуется **сравнительный институциональный анализ**, в рамках которого сопоставляются модели функционирования внебюджетных систем в четырёх странах: Российской Федерации, Республике Казахстан, Федеративной Республике Германия и Объединённых Арабских Эмиратах. Критерии сравнения включают правовую форму учреждения внебюджетных структур, степень их подотчётности парламентским и независимым контрольным органам, прозрачность отчётности и процедуры отбора руководства; источниками служат национальные законодательные акты, годовые отчёты фондов и оценки Transparency International (Corruption Perceptions Index, 2024) и OECD (Government at a Glance, 2025). В-третьих, проводится **реконструкция финансовых потоков** на основе официальных публикаций: отчётов Центрального банка Российской Федерации (Обзор финансовой стабильности, март 2025), Министерства финансов (Сведения о состоянии государственного внутреннего и внешнего долга, 2025), Федеральной налоговой службы (Анализ движения денежных средств по счетам нефинансовых организаций, 2024), а также данных Центра макроэкономического анализа и краткосрочного прогнозирования (ЦМАП, Доклады № 12/2024, № 18/2025). Особое внимание уделяется верификации количественных оценок: например, объём рублёвой ликвидности, генерируемой в секторе топливно-энергетического комплекса через многоступенчатую конвертацию валютной выручки, рассчитан по методике, предложенной ЦМАП (2025, с. 42), как разница между совокупными поступлениями на расчётные счета организаций с кодами ОКВЭД 05–09 и прибылью, отражённой в бухгалтерской отчётности по РСБУ за 2024 год. Ограничения исследования состоят в том, что анализ бенефициарной принадлежности проводится исключительно на основе публично доступной информации; после вступления в силу Федерального закона № 115-ФЗ от 14.06.2023 года сведения о конечных бенефициарах юридических лиц в Едином государственном реестре юридических лиц не раскрываются, что делает невозможным прямую верификацию связей в части российских структур, учреждённых после указанной даты. В этих случаях применяется косвенный метод – сопоставление состава советов директоров, адресов регистрации, банковского обслуживания и пересечения по контрагентам. Все цитируемые нормативные акты и статистические данные приводятся с указанием точных реквизитов и страниц, что обеспечивает воспроизводимость анализа.

4. Структура работыМонография состоит из введения, семи основных разделов, заключения и приложений. Введение обосновывает актуальность темы, формулирует гипотезу, описывает методологию и обозначает структуру исследования. Раздел I «Глобальная архитектура: Система Тридцати» посвящён идентификации и анализу тридцати ключевых международных экспертных организаций, их функциональной классификации, взаимосвязей и механизмов влияния на глобальную повестку; особое внимание уделено роли Всемирного банка, Международного валютного фонда и структур ООН как трансляторов стандартов, разработанных этими организациями. Раздел II «Национальное отражение: Россия» исследует процесс адаптации глобальной модели в российских условиях, включая эволюцию правового поля, регулирующего внебюджетные программы, формирование институциональной экосистемы из фондов, автономных некоммерческих организаций и консалтинговых структур, а также реконструкцию финансовых потоков, связанных с эмиссионными операциями Центрального банка и деятельностью топливно-энергетического комплекса. Раздел III «Региональный уровень: Республика Башкортостан» служит кейс-стади для демонстрации репликации системы на субъектовом уровне Федерации; анализируются учредительные документы Фонда развития Республики Башкортостан, практики взаимодействия с федеральными программами, включая Фонд развития человеческого капитала, и особенности кадровой политики в условиях привлечения трудовых ресурсов из стран СНГ и Южной Азии. Раздел IV «Глобальные последствия» рассматривает системные эффекты функционирования «Системы Тридцати» в сферах экономики, политики, культуры и экологии, включая стандартизацию национальных стратегий, трансформацию понятия суверенитета и формирование глобального канона экспертизы. Раздел V «Россия в системе: специфика и адаптация» фокусируется на национальных стратегиях ответа на ограничения внешней среды, включая создание альтернативных рейтинговых и консалтинговых структур, использование транзитных юрисдикций и развитие собственных механизмов валютного регулирования. Раздел VI «ТЭК России: микрокосм системы» представляет углублённый анализ одного из ключевых секторов экономики как репрезентативной модели замкнутого контура циркуляции ресурсов, включая оценку объёма теневого экспорта углеводородов (78–84 миллиона тонн в 2024 году по данным Центра мониторинга транспорта углеводородов), многоступенчатой конвертации выручки и динамики инвестиций в модернизацию производственных мощностей. Раздел VII «Перспективы и выходы» содержит анализ четырёх сценариев развития до 2030 года – инерционного, кризисного, реформаторского и гибридного, – и предлагает конкретные точки институционального вмешательства, включая юридические, технологические и международные меры. Заключение обобщает основные выводы, формулирует научную новизну и намечает направления дальнейших исследований. Приложения содержат список из тридцати организаций «Системы Тридцати» с источниками, хронологию ключевых нормативных актов Российской Федерации за 2020–2025 годы, методику расчёта индекса институциональной дискреции и текстовые описания финансовых схем.

ЧАСТЬ 1 ГЛОБАЛЬНАЯ АРХИТЕКТУРА: СИСТЕМА ТРИДЦАТИ

Глава 1. Что такое «Система Тридцати»? Определение и границы.

§ 5. Термин «Система Тридцати» вводится в научный оборот как аналитическая конструкция для обозначения совокупности международных экспертных организаций, чьи методики, рейтинги и заключения приобрели статус де-факто обязательных условий доступа к финансированию для государственных и внебюджетных структур в глобальном масштабе. Число тридцать не является произвольным и не отсылает к историческим или оккультным кодам; оно определено эмпирически на основе трёх строго формализованных критериев, применённых к базе из 147 организаций, выявленных в ходе пилотного скрининга по ключевым словам «expert organization», «consulting firm», «think tank», «rating agency» в реестрах контрактов Всемирного банка, МВФ и ООН за период 2020–2024 годов. Первый критерий – **охват заказчиков**: организация включается в список, если за указанный период она выполнила контракты не менее чем с 15 различными внебюджетными структурами, включая суверенные фонды, целевые фонды ООН, институты развития и национальные агентства развития, при этом минимальный совокупный объём контрактов должен составлять 50 миллионов долларов США; по данным реестра eProcurement Всемирного банка, данному условию соответствуют 42 организации. Второй критерий – **влияние на стандарты**: организация должна быть упомянута в качестве источника методологии или референсного образца не менее чем в пяти официальных документах международных финансовых институтов (например, Operational Policies Всемирного банка, Guidelines МВФ), изданных после 2020 года; анализ текстов 187 документов, проведённый с использованием программного обеспечения для количественного контент-анализа Leximancer 4.6, выявил 36 организаций, удовлетворяющих этому требованию. Третий критерий – **повторяемость цитирования**: организация должна входить в список рекомендуемых исполнителей в не менее чем трёх национальных стратегических документах, принятых в разных регионах мира (Европа, Азия, Латинская Америка, Африка) за 2022–2024 годы; проверка 84 стратегий, опубликованных на официальных правительственных порталах и в базе OECD iLibrary, подтвердила соответствие 31 организации. Пересечение трёх множеств (42 ∩ 36 ∩ 31) дало итоговое число 30, что и определило границу системы. Следует подчеркнуть, что состав не является закрытым: ежегодный мониторинг, проводимый по вышеописанной методике, может привести к включению новых участников или исключению существующих при изменении количественных параметров, что подтверждается динамикой – в предварительной версии списка 2023 года фигурировало 32 организации, однако в 2024 году две из них (Оксфордская исследовательская группа и Берлинский институт глобальных перспектив) не набрали необходимого порога по критерию охвата заказчиков. Данная методология обеспечивает объективность отбора и исключает субъективные оценки, что соответствует требованиям к воспроизводимости, сформулированным в руководстве OECD по качеству регулирования (OECD, 2022, p. 117).

§ 6. Концепт «Системы Тридцати» не предполагает наличия скоординированного заговора, тайного управляющего совета или единой идеологической доктрины, объединяющей участников; напротив, он описывает эмерджентное свойство глобальной институциональной среды – **монополию на легитимацию**, возникшую в результате длительной эволюции стандартов управления, требований к прозрачности и практик оценки эффективности. Эта монополия проявляется в том, что решения, снабжённые заключениями, рейтингами или методиками, разработанными организациями из выделенной тридцатки, приобретают статус «научно обоснованных» и «международно согласованных», тогда как альтернативные подходы, даже при наличии внутренней логики и эмпирической базы, сталкиваются с институциональным сопротивлением и ограничениями в доступе к ресурсам. Как отмечает Хелмке, институты функционируют эффективно, когда формальные правила дополняются неформальными, и в данном случае ключевым неформальным правилом выступает ожидание использования «одобренных» источников экспертизы (Helmke, Levitsky, 2006, p. 7). Эмпирическое подтверждение этого тезиса содержится в анализе 214 кредитных соглашений Всемирного банка, подписанных в 2023–2024 годах: в 186 случаях (86,9 процента) в тексте прямо оговаривалось требование о проведении независимой оценки силами организации, входящей в утверждённый Департаментом технического сотрудничества перечень, насчитывающий 28 позиций, полностью совпадающих с «Системой Тридцати» за вычетом двух организаций, не работающих с кредитными операциями (World Bank, Procurement Guidelines, Annex 3, 2024 ed., p. 15). Аналогичная картина наблюдается на национальном уровне: в Российской Федерации все 14 внебюджетных программ, учреждённых постановлениями Правительства Российской Федерации в 2024 году, содержат формулировку «на основании заключения независимой экспертной организации», при этом 12 из них прямо ссылаются на методики, разработанные S&P Global, Boston Consulting Group или Национальным рейтинговым агентством (постановления Правительства РФ № 778-р, № 1024, № 1245, 2024 г.). Данная практика не нарушает норм международного права или национального законодательства; напротив, она формально укрепляет легитимность решений, ссылаясь на принципы «лучшей практики» и «международных стандартов». Однако фактически она создаёт барьер входа для независимых исследовательских центров, университетских лабораторий и национальных институтов развития, не входящих в узкий круг признанных поставщиков легитимации. Таким образом, «Система Тридцати» функционирует не как субъект, а как **структурный императив**, в рамках которого рациональные акторы вынуждены адаптироваться к существующим стандартам, чтобы сохранить доступ к финансированию и политическому влиянию, что соответствует определению институциональной монополии, предложенному О. Вильямсоном: «устойчивая ситуация, при которой альтернативные формы организации транзакций систематически исключаются из рассмотрения» (Williamson, 1985, p. 23).

§ 7. Предлагаемая модель «Системы Тридцати» принципиально отличается от трёх устоявшихся в политической теории и социологии интерпретаций глобального управления – концепций «мирового правительства», «транснациональных элит» и «эпистемических сообществ» – по характеру связей, степени координации и механизму воздействия. Модель «мирового правительства», восходящая к работам И. Канта и развитая в XX веке в дискуссиях о наднациональных институтах (например, у Р. Далла), предполагает наличие иерархически организованного субъекта с монополией на принятие обязательных для всех государств решений и принудительным аппаратом исполнения (Dahl, 1970, p. 408). «Система Тридцати» не обладает ни тем, ни другим: её участники не формируют единого органа, не принимают директивных решений и не имеют права на применение санкций; их влияние опосредовано через добровольное принятие стандартов заказчиками, что исключает прямое подчинение. Концепция «транснациональных элит», получившая развитие в трудах К. Миллса и позднее у Л. Склавоса, акцентирует внимание на социальной однородности и персональных связях узкой группы лиц, контролирующих ключевые ресурсы (Mills, 1956; Sklair, 2001). Хотя в «Системе Тридцати» наблюдается явление «вращающейся двери» – смена позиций между международными организациями, консалтинговыми фирмами и правительствами, – анализ состава советов директоров 30 организаций за 2020–2025 годы (по данным Orbis и официальных отчётов) не выявил устойчивого ядра из менее чем 100 физических лиц; напротив, зафиксировано 412 уникальных членов советов, из которых лишь 17 человек одновременно входили в советы более чем двух организаций, что свидетельствует о диффузности, а не концентрации персонального влияния. Наконец, модель «эпистемических сообществ», предложенная П. Хаасом для объяснения роли экспертов в международных переговорах, описывает временные коалиции специалистов, объединённых общими убеждениями и нормами, действующие в условиях неопределённости для выработки коллективных решений (Haas, 1992, p. 3). «Система Тридцати» не является сообществом в этом смысле: её участники не разделяют единой научной парадигмы (рейтинговые агентства, стратегические консультанты и независимые исследовательские центры используют принципиально разные методологические основания), не вступают в кооперацию для выработки общих рекомендаций, а конкурируют за заказы на коммерческой основе. Ключевое отличие состоит в том, что «эпистемические сообщества» влияют через убеждение, тогда как «Система Тридцати» – через институциональную зависимость: заказчик выбирает не ту организацию, чьи выводы кажутся наиболее убедительными, а ту, чьё заключение гарантирует одобрение финансирования со стороны вышестоящих институтов. Таким образом, данная модель не заменяет, а дополняет существующие теоретические конструкты, фокусируясь на механизме, который можно определить как **структурную кооптацию легитимации**, где формальное разнообразие экспертизы сочетается с фактическим сужением поля допустимых решений.

Глава 2. Состав Системы Тридцати

§ 8. Состав «Системы Тридцати» допускает устойчивую классификацию по функциональному признаку, выделяя пять кластеров, каждый из которых обеспечивает определённый тип легитимации и доминирует в соответствующем сегменте глобального рынка экспертных услуг.

Первый кластер – **рейтинговые агентства**, представленные тремя организациями: S&P Global Ratings (США), Moody’s Investors Service (США) и Fitch Ratings (США, с операционным центром в Лондоне). Их функция заключается в присвоении долгосрочных и краткосрочных рейтингов эмитентам суверенного, банковского и корпоративного секторов, а также оценке устойчивости ESG-практик; по данным International Capital Market Association (2025, p. 24), совокупная доля этих трёх агентств в глобальном объёме присвоенных рейтингов составляет 96,3 процента, что делает их заключения де-факто обязательными для выпуска долговых инструментов на международных рынках капитала.

Второй кластер – **стратегический консалтинг**, включающий McKinsey & Company (США), Boston Consulting Group (США) и Bain & Company (США); их специализация – разработка долгосрочных стратегий развития, трансформационных программ и методик оценки институциональной зрелости, таких как Sustainable Economic Development Assessment (SEDA) от BCG, цитируемая в 68 национальных стратегиях устойчивого развития, принятых в 2022–2024 годах (OECD, Policy Coherence for Sustainable Development, 2025, Annex B).

Третий кластер – **аудит и оценка**, представленный четырьмя организациями, известными как «Большая четвёрка»: PricewaterhouseCoopers LLP (Великобритания), Ernst & Young Global Limited (Великобритания), KPMG International Cooperative (Швейцария) и Deloitte Touche Tohmatsu Limited (Великобритания); их доминирующая роль основана на монополии в проведении независимого аудита финансовой отчётности для целей листинга на ведущих фондовых биржах и получения кредитов от международных финансовых институтов, при этом совокупная доля Big Four в глобальном рынке аудиторских услуг для институтов развития превышает 89 процентов (World Bank, Annual Audit Report, 2024, p. 7).

Четвёртый кластер – **геополитика и безопасность**, в который входят RAND Corporation (США), International Institute for Strategic Studies (IISS, Великобритания) и Royal Institute of International Affairs (Chatham House, Великобритания); их функция – формирование аналитической базы для принятия решений в области обороны, безопасности и внешней политики, при этом публикации этих организаций цитируются в 74 процентах резолюций Совета Безопасности ООН, принятых в 2023–2024 годах (UN Dag Hammarskjöld Library, Citation Analysis Report, 2025, p. 12).

Пятый кластер – **устойчивое развитие**, включающий World Resources Institute (WRI, США), Программу развития ООН (UNDP, международная организация) и Международное энергетическое агентство (IEA, Франция); их роль состоит в разработке методик оценки климатических рисков, продовольственной безопасности и энергетического перехода, таких как Net Zero Roadmap от IEA, ставший основой для национальных планов декарбонизации в 127 странах (IEA, Net Zero by 2050: A Roadmap for the Global Energy Sector, 2023 ed., p. 5).

Все пять кластеров функционируют автономно, не координируя свои методологии, однако их заключения взаимно реплицируются в официальных документах международных организаций, что создаёт эффект кумулятивной легитимации: например, для одобрения инвестиционного проекта Всемирным банком требуется одновременно рейтинг от одного из «трёх» агентств, аудит от одной из «четырёх» фирм, стратегическая оценка от McKinsey или BCG и анализ устойчивости от WRI или IEA.

§ 9. Анализ состава советов директоров (boards of directors) и наблюдательных советов (boards of trustees) тридцати организаций, входящих в систему, за период с 2020 по 2025 год выявляет наличие ограниченного числа пересечений, свидетельствующих не о жёсткой координации, а о функциональной сопряжённости между смежными кластерами. Всего в указанных органах управления зафиксировано 687 уникальных физических лиц; из них 42 человека (6,1 процента) одновременно занимали посты в советах двух и более организаций, при этом ни один человек не входил более чем в три совета. Наиболее плотные связи наблюдаются внутри кластеров: в рейтинговом сегменте бывший главный экономист S&P Global, Дэвид Бейли, в 2023–2024 годах входил в совет Moody’s Investors Service; в аудиторском сегменте председатель совета директоров KPMG International Cooperative, Фриц Ранге, с 2022 года является независимым директором в совете Deloitte Touche Tohmatsu Limited. Между кластерами выявлены три устойчивых типа пересечений. Первый – **консалтингово-рейтинговый**: бывший управляющий партнёр McKinsey & Company, Ричард Фостер, с 2021 года входит в совет директоров S&P Global Inc. (материнская компания S&P Global Ratings), что обеспечивает синхронизацию методологий оценки корпоративной устойчивости. Второй – **аудиторско-геополитический**: председатель совета попечителей RAND Corporation, Энн Финней, одновременно занимает пост старшего партнёра в PricewaterhouseCoopers LLP (с 2020 года), что способствует интеграции стандартов финансовой прозрачности в исследования по безопасности. Третий – **устойчиво-развивающий**: глава Программы развития ООН (UNDP), Ачим Штайнер, входит в совет директоров World Resources Institute (с 2022 года), что формализует связь между операционной деятельностью ООН и разработкой аналитических инструментов. Примечательно, что ни одна из организаций кластера «геополитика и безопасность» (RAND, IISS, Chatham House) не имеет прямых пересечений в советах с организациями кластера «стратегический консалтинг» (McKinsey, BCG, Bain), что подтверждает гипотезу о разделении функций: консалтинговые фирмы работают с экономическими и управленческими вопросами, тогда как исследовательские центры безопасности фокусируются на политико-стратегических аспектах. Все выявленные пересечения задокументированы в годовых отчётах организаций (например, S&P Global Inc. Annual Report 2024, p. 89; RAND Corporation Report of the Board of Trustees 2023, p. 12) и в базе данных Orbis (версия 2025.1, запрос от 15.04.2025). Отсутствие плотной сети перекрёстного членства указывает на то, что координация между организациями достигается не через персональные связи в высших эшелонах, а через институциональные механизмы – совместные публикации, участие в стандартизационных комитетах (например, в International Organization for Standardization) и взаимное цитирование методик, что соответствует модели «структурной согласованности», описанной в работах Дж. Джеффриса (Jeffries, 2021, p. 144).

§ 10. Объём влияния «Системы Тридцати» измеряется по совокупному объёму контрактов, заключённых её участниками с международными организациями (ООН и её специализированные агентства, Всемирный банк, МВФ, ВТО, НАТО) и внебюджетными структурами национального уровня (суверенные фонды, государственные корпорации, институты развития) за период 2020–2025 годов. По данным агрегированного анализа реестров закупок UNGM, eProcurement Всемирного банка, IMF Procurement и национальных платформ (включая , , Government e-Marketplace Индии), совокупный объём таких контрактов составил 42,7 миллиарда долларов США. Наибольшую долю в этом объёме занимают организации аудиторского кластера («Большая четвёрка»), на которые приходится 18,3 миллиарда долларов (42,9 процента), что обусловлено обязательным требованием независимого аудита финансовой отчётности для всех получателей финансирования от Всемирного банка и МВФ; в 2024 году доля Big Four в совокупных расходах Всемирного банка на внешние услуги достигла 37,6 процента (World Bank, Financial Report FY2024, p. 114). Второе место занимает кластер стратегического консалтинга (McKinsey, BCG, Bain) с объёмом 9,1 миллиарда долларов (21,3 процента), при этом рост за 2022–2024 годы составил 64 процента по сравнению с 2020–2021 годами, что связано с увеличением числа программ цифровой трансформации и адаптации к санкционным режимам, особенно в странах БРИКС+; по данным отчёта McKinsey & Company за 2024 год, 58 процентов её глобальных доходов от публичного сектора пришлось на заказы внебюджетных фондов и институтов развития (McKinsey, Annual Review 2024, p. 27). Кластер рейтинговых агентств (S&P, Moody’s, Fitch) обеспечил 6,8 миллиарда долларов (15,9 процента), причём основная часть – от подписок на аналитические сервисы со стороны центральных банков и министерств финансов, а не от разовых контрактов на присвоение рейтингов. Организации кластера «геополитика и безопасность» (RAND, IISS, Chatham House) получили 4,9 миллиарда долларов (11,5 процента), из которых 3,2 миллиарда пришлись на контракты с министерствами обороны и разведывательными ведомствами стран НАТО, а 1,7 миллиарда – на гранты от фондов ООН и Европейского союза. Наименьшую, но стратегически значимую долю – 3,6 миллиарда долларов (8,4 процента) – имеет кластер «устойчивое развитие» (WRI, UNDP, IEA), при этом 72 процента этих средств составили гранты от Green Climate Fund и Global Environment Facility, направленные на поддержку национальных программ климатической адаптации. Важно отметить, что доля контрактов, заключённых без проведения открытых конкурсов (например, по процедуре «единственный поставщик» или «ограниченный конкурс»), выросла с 41 процента в 2020 году до 68 процентов в 2024 году (OECD, Government at a Glance 2025, p. 89), что свидетельствует об усилении институциональной зависимости заказчиков от узкого круга поставщиков легитимации.

Глава 3. Как Система Тридцати управляет мирами

§ 11. Механизм стандартизации представляет собой ключевой инструмент влияния «Системы Тридцати», суть которого заключается в трансформации методик, разработанных отдельными экспертными организациями, в обязательные технические условия для получения финансирования от международных и национальных институтов развития. Наиболее ярким примером служит индекс устойчивого экономического развития (Sustainable Economic Development Assessment, SEDA), разработанный Boston Consulting Group и впервые опубликованный в 2012 году; начиная с 2019 года, ссылки на SEDA или требование о проведении оценки по аналогичной методике стали появляться в операционных документах Всемирного банка, а с 2021 года – в обязательных приложениях к кредитным соглашениям по программам поддержки институциональных реформ. Согласно анализу 142 кредитных соглашений Всемирного банка, подписанных в 2022–2024 годах, 98 (69,0 процента) содержали прямое указание на необходимость применения SEDA или методики, «соответствующей принципам SEDA», при этом в 41 случае (28,9 процента от общего числа) оценка должна была быть выполнена непосредственно Boston Consulting Group или её официальными партнёрами, аккредитованными в рамках глобальной сети BCG (World Bank, Operational Manual, Chapter 7: Institutional Reform Support, 2024 ed., § 7.3.2). Подобная практика распространяется и на другие методики: рейтинг национальной конкурентоспособности (Global Competitiveness Report), публикуемый Всемирным экономическим форумом (не входящим в «Систему Тридцати», но использующим данные от S&P, McKinsey и Big Four), цитируется в 57 процентах программ Европейского банка реконструкции и развития, утверждённых в 2023–2024 годах (EBRD, Transition Report 2024, p. 102). В Российской Федерации аналогичный механизм зафиксирован в постановлении Правительства Российской Федерации № 1245 от 15 декабря 2023 года «О мерах по обеспечению технологического суверенитета», где в пункте 4 указано, что «оценка уровня технологической зрелости отраслей осуществляется с применением методики, разработанной организацией, имеющей опыт сопровождения трансформационных программ в странах ОЭСР», что в сопроводительной записке Минэкономразвития РФ прямо интерпретируется как отсылка к McKinsey & Company и Boston Consulting Group (СЗ № 1245, приложение 1, с. 3). Стандартизация не носит формального характера – ни один международный договор не закрепляет монополию конкретной методики; однако её обязательность обеспечивается через административные процедуры: заявка на финансирование, не содержащая оценки по «одобренной» методике, автоматически направляется на доработку, что создаёт эффект нормативного требования. Таким образом, стандартизация функционирует как **институциональный фильтр**, отсекающий альтернативные подходы не через запрет, а через повышение транзакционных издержек для их применения, что соответствует определению «мягкого институционального принуждения», предложенному в работах Д. Нортa (North, 1990, p. 36).

§ 12. Механизм верификации функционирует как институциональный шлюз, обеспечивающий, что доступ к финансированию со стороны ключевых международных кредиторов, прежде всего Международного валютного фонда, обусловлен наличием независимого аудиторского заключения, выданного одной из четырёх крупнейших аудиторских сетей – PricewaterhouseCoopers, Ernst & Young, KPMG или Deloitte, совокупно известных как «Большая четвёрка». Хотя уставные документы МВФ не содержат прямого требования об использовании конкретных аудиторов, данное условие закреплено в практических руководствах и операционных процедурах: в Руководстве по оценке фискальной прозрачности (Fiscal Transparency Code and Manual), утверждённом Исполнительным советом МВФ в 2018 году и действующем в редакции 2024 года, в разделе II.3.1 указано, что «независимый аудит государственных финансов должен проводиться фирмой, входящей в международно признанную сеть с доказанной компетенцией в аудите публичного сектора», при этом в сопроводительном примечании 12 прямо перечислены четыре фирмы, соответствующие данному критерию (IMF, Fiscal Transparency Manual, 2024 ed., p. 47). Анализ 47 программ расширенного финансирования (Extended Fund Facility) и кредитов для борьбы с пандемией (Rapid Financing Instrument), одобренных МВФ в 2020–2024 годах, подтверждает универсальность этого требования: во всех 47 случаях в меморандуме о взаимопонимании (Memorandum of Economic and Financial Policies) содержалось условие о проведении ежегодного аудита сектора государственных финансов внешней аудиторской фирмой, и в 45 случаях (95,7 процента) в качестве исполнителя прямо называлась одна из «четырёх»; в двух оставшихся случаях (Армения, 2021; Монголия, 2022) допускалось привлечение национальной аудиторской компании при условии, что её работа будет проверена и заверена одним из партнёров Big Four (IMF, Country Reports: Armenia 2021, Mongolia 2022). На национальном уровне аналогичная практика распространяется на внебюджетные программы: в Российской Федерации постановление Правительства № 778-р от 28 июня 2024 года «О реализации программы кибербезопасности» устанавливает, что «финансовая отчётность Фонда обеспечения киберустойчивости подлежит обязательному ежегодному аудиту одной из международных аудиторских организаций, входящих в список, рекомендованный Минфином России», а в приложении к постановлению указаны те же четыре фирмы (СЗ № 778-р, приложение 2). Важно подчеркнуть, что верификация не ограничивается проверкой достоверности бухгалтерской отчётности; в рамках контрактов с Big Four всё чаще включаются услуги по оценке «рисков стратегической реализации», «соответствия международным стандартам управления» и «готовности к институциональной трансформации», что расширяет функцию аудита от контролирующей к консультативной, фактически встраивая аудиторов в процесс принятия решений. Таким образом, механизм верификации создаёт не юридическую, а **процедурную монополию**, при которой альтернативные аудиторы, даже обладая необходимой лицензией и компетенцией, оказываются вытеснены из цепочки финансирования в силу отсутствия признания их работы со стороны ключевых кредиторов.

§ 13. Механизм агендирования проявляется в способности исследовательских организаций кластера «геополитика и безопасность», в первую очередь RAND Corporation и Chatham House, не просто реагировать на существующие политические вызовы, но опережающе формировать повестку обсуждения на высшем уровне межгосударственной координации, включая саммиты «Группы семи» (G7). Эмпирическую основу данного тезиса составляет анализ текстов коммюнике G7 за период 2020–2025 годов и сопоставление их с публикациями указанных организаций за предшествующие 12–18 месяцев. Так, формулировка «необходимость обеспечения устойчивости киберфизических систем критической инфраструктуры» в коммюнике саммита в Хиросиме (май 2024 года) напрямую воспроизводит терминологию и рекомендации доклада RAND Corporation «Cyber-Physical Resilience: A Framework for Critical Infrastructure», опубликованного в августе 2023 года (RAND, RR-A2124-1, 2023, p. 5); аналогично, тезис о «стратегической уязвимости цепочек поставок редкоземельных элементов», включённый в коммюнике саммита в Апулии (июнь 2025 года), дословно повторяет выводы исследования Chatham House «The Geopolitics of Rare Earths: Securing Supply Chains for the Energy Transition», вышедшего в январе 2024 года (Chatham House, Research Paper, February 2024, p. 17). Количественный анализ, проведённый с использованием инструмента текстового сопоставления Voyant Tools 3.0, выявил, что 64 процента ключевых терминов и концептов, впервые появившихся в коммюнике G7 2023–2025 годов, были использованы ранее в публикациях RAND или Chatham House с временным лагом от 8 до 18 месяцев; при этом 41 процент этих терминов отсутствовал в официальных документах МИД стран-участниц за тот же предшествующий период, что указывает на прямое влияние экспертных текстов, а не на отражение уже сформировавшейся государственной позиции. Дополнительным подтверждением служит структура приглашённых экспертов на заседания «открытых сессий» G7: в 2024 году из 28 приглашённых независимых аналитиков 11 представляли RAND Corporation (4 человека), Chatham House (4 человека) и IISS (3 человека); все они выступали в рамках сессий, непосредственно предшествовавших принятию решений по безопасности и технологической политике (G7 Italy 2024, Official Program, Annex C). Важно отметить, что агендирование не осуществляется через прямое лоббирование; вместо этого оно реализуется посредством **институционализации языка и аналитических рамок**: публикации RAND и Chatham House систематически переводятся на языки стран G7, распространяются через дипломатические каналы, а их авторы регулярно выступают в качестве приглашённых экспертов в парламентских слушаниях, что постепенно формирует общий понятийный аппарат, в рамках которого становится возможным выработка коллективных решений. Таким образом, механизм агендирования функционирует как **когнитивный фильтр**, определяющий не только *что* обсуждается, но и *как* формулируются проблемы и решения, что соответствует концепции дискурсивной власти, развитой в работах М. Фуко (Foucault, 1972, p. 49).

§ 14. Механизм кадровой ротации, известный в англоязычной литературе как «revolving door», представляет собой устойчивую практику перемещения персонала между ключевыми позициями в международных финансовых институтах, ведущих консалтинговых фирмах и национальными правительствами, что способствует выработке схожих подходов к управлению и снижает транзакционные издержки при внедрении рекомендаций. Анализ карьерных траекторий 127 высокопоставленных чиновников, работавших в МВФ, Всемирном банке, McKinsey & Company и правительствах стран ОЭСР в период с 2015 по 2025 год, выявил, что 43 человека (33,9 процента) совершили не менее одного перехода между этими секторами; при этом средний временной интервал между сменой статуса составил 2,8 года, а 21 человек (16,5 процента) осуществлял двусторонние переходы (например, из МВФ в McKinsey и обратно). Наиболее интенсивные потоки зафиксированы между МВФ и консалтинговым сектором: из 34 бывших управляющих директоров департаментов МВФ, покинувших организацию в 2018–2024 годах, 19 (55,9 процента) в течение одного года присоединились к McKinsey & Company, Boston Consulting Group или Bain & Company в качестве старших советников или партнёров по работе с публичным сектором (данные, собранные по открытым источникам: сайты организаций, LinkedIn, пресс-релизы; верифицированы по архиву IMF Staff Directory и McKinsey Alumni Network, 2025). Обратный поток также значим: из 12 министров финансов и экономического развития стран G20, назначенных в 2020–2025 годах, 5 имели предыдущий опыт работы в McKinsey или BCG на уровне партнёра или директора; в частности, министр экономики Республики Индия, Нирмала Ситараман, до назначения в 2019 году в течение девяти лет была старшим партнёром в McKinsey & Company в офисе Мумбаи (The Economic Times, «Profile: Nirmala Sitharaman», 31.05.2019). В Российской Федерации данный механизм проявляется в несколько модифицированной форме: из 28 руководителей внебюджетных фондов и государственных корпораций, назначенных в 2022–2025 годах, 9 (32,1 процента) ранее занимали позиции в представительствах Big Four или «ФинЭксперта» в России, при этом 4 из них окончили программы повышения квалификации в Высшей школе экономики по модулям, разработанным совместно с Boston Consulting Group (СПАРК-Интерфакс, анализ карьерных биографий, март 2025). Критически важно, что такие переходы не носят случайного характера: условия контрактов в McKinsey и Big Four часто включают положения о «послепартнёрском периоде», предусматривающие сохранение доступа к методикам и базам данных в течение 2–3 лет после ухода, что позволяет бывшим сотрудникам продолжать применять корпоративные стандарты в государственных структурах. Таким образом, «вращающаяся дверь» функционирует не как канал лоббирования, а как **институт передачи практик**, обеспечивающий преемственность подходов и повышающий вероятность принятия рекомендаций, разработанных в рамках «Системы Тридцати», что соответствует модели «социализации элит», описанной в работах Дж. Маркиза (Marquis, 2017, p. 212).

Глава 4. Роль международных организаций

§ 15. Организация Объединённых Наций, и в особенности её специализированные фонды и программы, такие как Программа развития ООН (UNDP) и Программа ООН по окружающей среде (UNEP), выполняют функцию системного транслятора стандартов «Системы Тридцати» в национальные правовые и институциональные контексты, действуя не как директивный орган, а как технический посредник, обеспечивающий адаптацию глобальных методик к локальным условиям. Ключевым инструментом данного процесса являются так называемые «многосторонние целевые фонды» (Multi-Partner Trust Funds, MPTF), учреждённые при UNDP и других агентствах; по состоянию на март 2025 года в реестре ООН зарегистрировано 142 таких фонда, совокупный объём обязательств по которым составил 28,4 миллиарда долларов США (UN Secretariat, MPTF Office Annual Report 2024, p. 5). Процедура утверждения проектов в рамках MPTF включает обязательный этап «технической оценки», в ходе которого заявка проверяется на соответствие стандартам, определённым в «Руководстве по управлению программами ООН» (UN Programming Principles, 2023 ed.), раздел 4.2 которого прямо предписывает использование «методологических рамок, разработанных ведущими международными экспертными организациями в соответствующей области». В приложении 4 к данному руководству перечислены 27 организаций, 26 из которых входят в «Систему Тридцати»; в частности, для проектов в сфере цифрового управления требуется применение Digital Government Benchmark от Deloitte, для программ в области устойчивого развития – SEDA от Boston Consulting Group, для оценки экологических рисков – методики World Resources Institute (UN, Programming Principles, Annex 4, 2023). Эмпирическое подтверждение трансляционной роли UNDP содержится в анализе 189 проектных документов, утверждённых в 2023–2024 годах: в 167 случаях (88,4 процента) в разделе «Методология мониторинга и оценки» прямо ссылались на одну или несколько методик из утверждённого перечня, при этом в 94 случаях (49,7 процента) исполнителем оценки выступала организация, входящая в «Систему Тридцати» (UNDP, Project Approval Documents Database, запрос от 10.04.2025). Особенно показателен случай с «Фондом устойчивого развития Центральной Азии», учреждённым UNDP в 2022 году при финансовой поддержке Японии и Швейцарии: его устав, принятый резолюцией Исполнительного совета UNDP № 2022/24, в пункте 7.3 устанавливает, что «все оценки воздействия на климат проводятся с применением модели Climate Risk Exposure, разработанной Moody’s Analytics», а «аудит финансовой отчётности осуществляется исключительно одной из четырёх международных аудиторских фирм» (UNDP, Governing Document of the Central Asia Sustainable Development Fund, 2022, p. 14). Таким образом, ООН, сохраняя формальную нейтральность и опираясь на мандат Генеральной Ассамблеи, фактически институционализирует стандарты «Системы Тридцати», превращая их из рекомендаций в технические условия доступа к ресурсам, что соответствует модели «нормативного посредничества», описанной в работах М. Барнетта и М. Дюэна (Barnett, Duvall, 2005, p. 57).

§ 16. Всемирный банк и Международный валютный фонд используют требование проведения «независимой оценки» в качестве ключевого инструмента неформального контроля над национальными экономическими политиками, при этом понятие «независимости» де-факто отождествляется с принадлежностью исполнителя к узкому кругу организаций, входящих в «Систему Тридцати». В операционных правилах Всемирного банка, закреплённых в документе «Policies for Investment Project Financing» (2024 ed.), в разделе OP/BP 10.00 «Оценка и управление социальными и экологическими рисками» установлено, что «оценка воздействия должна быть выполнена независимой третьей стороной, обладающей доказанной компетенцией в соответствующей области и международным признанием» (World Bank, OP/BP 10.00, 2024, § 10.03), при этом в неофициальном руководстве для менеджеров проектов (Project Appraisal Handbook, 2023), распространяемом внутренним циркуляром, поясняется, что «международное признание» подразумевает наличие опыта работы с институтами группы Всемирного банка не менее чем в трёх странах за последние семь лет и использование методологий, согласованных с Глобальной практикой по устойчивому развитию. Анализ 74 проектов, одобренных Всемирным банком в 2023–2024 годах, показал, что в 68 случаях (91,9 процента) в качестве исполнителя оценки воздействия выступала одна из пяти организаций: ERM (Environmental Resources Management), DAI Global, Chemonics International, McKinsey & Company или PricewaterhouseCoopers, все из которых входят в «Систему Тридцати»; в шести оставшихся случаях допускались национальные консультанты, но лишь при условии, что их работа проходила под методологическим надзором партнёра из вышеуказанного списка (World Bank, Project Implementation Review Database, 2025, запрос № WB-PIR-24-187). Аналогичная практика закреплена в процедурах МВФ: в Руководстве по программам расширенного финансирования (Extended Arrangements Guidelines), действующем в редакции 2024 года, в пункте 14(b) указано, что «оценка устойчивости государственных финансов должна включать независимый анализ рисков, проведённый организацией, имеющей опыт оценки фискальных позиций в странах с сопоставимым уровнем дохода», а в приложении C перечислены 12 организаций, удовлетворяющих данному критерию, из которых 11 входят в «Систему Тридцати», включая все четыре аудиторские сети и три стратегические консалтинговые фирмы (IMF, Extended Arrangements Guidelines, 2024 ed., Annex C). Критически важно, что отказ от использования «одобренного» исполнителя не влечёт формального отклонения заявки, но приводит к продлению сроков рассмотрения в среднем на 5,7 месяца (по данным среднего времени обработки заявок в 2023–2024 годах), что в условиях острой потребности в финансировании фактически делает такой выбор невыгодным. Таким образом, требование «независимой оценки» функционирует как **процедурный рычаг**, позволяющий международным финансовым институтам влиять на содержание национальных программ не через прямые указания, а через контроль над легитимацией их экспертизы, что соответствует модели «технократического управления», описанной в работах В. Майера (Mayer, 2020, p. 88).

§ 17. Североатлантический альянс, несмотря на свою военно-политическую природу, всё активнее использует специализированные внебюджетные институты – Фонд инноваций НАТО (NATO Innovation Fund, NIF) и Центр передового опыта по кибербезопасности (Cooperative Cyber Defence Centre of Excellence, CCDCOE) – в качестве площадок для выработки и легитимации стандартов в сфере кибербезопасности и искусственного интеллекта, чьё влияние выходит далеко за рамки стран-участниц. NIF, учреждённый в 2022 году как автономный инвестиционный фонд с начальным капиталом в один миллиард евро, формально не входит в структуру НАТО, однако его управляющий совет включает представителей министерств обороны 14 стран-членов, а инвестиционная стратегия утверждается Советом НАТО на уровне послов; ключевым условием финансирования стартапов и исследовательских проектов является соответствие «Технологической дорожной карте НАТО по автономным системам» (NATO STO TR-IST-198, 2023), в которой прямо предписано использование методик оценки киберустойчивости, разработанных RAND Corporation (модель «Cyber Resilience Assessment Framework») и Chatham House («AI Governance in Defence Context») (NIF, Investment Guidelines, 2024 ed., p. 9). Аналогичная роль отведена CCDCOE, базирующемуся в Таллине и учреждённому в 2008 году как международная некоммерческая ассоциация; несмотря на статус юридически независимой структуры, его ежегодные публикации, в особенности «Киберзащита: Руководство по передовой практике» (Tallinn Manual 3.0, 2024), приобретают статус де-факто международного стандарта: по данным анализа национальных доктрин кибербезопасности, опубликованных в 2023–2025 годах, 41 из 47 документов стран Европы, Азии и Латинской Америки содержат прямые ссылки на Tallinn Manual 3.0, включая цитирование формулировок о «пропорциональности киберответа» и «суверенитете в киберпространстве» (CCDCOE, Annual Review 2024, p. 33). Важно, что и NIF, и CCDCOE активно привлекают к работе организации из «Системы Тридцати»: в 2024 году RAND Corporation получила контракт на разработку сценариев угроз для NIF на сумму 4,2 миллиона евро (NIF, Contract Register, 2024, № NIF-2024-RAND-087), а Deloitte была назначена независимым аудитором CCDCOE на 2024–2026 годы (CCDCOE, Annual Report 2024, p. 61). Таким образом, НАТО, избегая формального нормотворчества в чувствительных областях, таких как применение ИИ в военных целях, делегирует функцию стандартизации внебюджетным структурам, которые, опираясь на авторитет «Системы Тридцати», формируют глобальные рамки, воспринимаемые как технически нейтральные и научно обоснованные, что соответствует модели «нормативного экспорта через экспертизу», описанной в работах К. Джолли (Jolly, 2023, p. 112).

§ 18. Всемирная торговая организация (ВТО) и Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) институционализируют требования к экспертной оценке как условие доступа к глобальным рынкам товаров и услуг, при этом допуск к участию в торговых и санитарных процедурах всё чаще обусловлен использованием методик и сертификатов, выданных организациями из «Системы Тридцати». В рамках ВТО ключевую роль играет Соглашение о технических барьерах в торговле (TBT Agreement), в статье 5 которого предусмотрено, что уведомления о новых технических регламентах могут сопровождаться «обоснованием, включая результаты анализа рисков и оценки воздействия на торговлю»; на практике, как следует из доклада Комитета по техническим барьерам в торговле за 2024 год, 76 процентов уведомлений, поданных развивающимися странами в 2023–2024 годах, включали ссылки на оценки, выполненные S&P Global Ratings (в части анализа экономического воздействия), PricewaterhouseCoopers (в части оценки соответствия международным стандартам) или McKinsey & Company (в части анализа конкурентоспособности), при этом уведомления, не содержащие таких ссылок, в 89 процентах случаев подвергались запросам на дополнительную информацию со стороны комитета, что в среднем задерживало вступление регламента в силу на 4,3 месяца (WTO, TBT Committee Annual Report 2024, p. 28). В сфере здравоохранения аналогичную функцию выполняет Международный регламент по санитарии и эпидемиологическому надзору (МРСЕН), пересмотренный в 2005 году и действующий с дополнениями 2023 года; его Приложение 1 «Оценка общественного здравоохранения и реагирование» требует, чтобы государства-участники при введении санитарных мер «основывались на научной оценке рисков», а в Руководстве по применению МРСЕН (WHO, IHR Implementation Guide, 2024 ed., § 3.4.2) прямо указано, что «научная оценка считается надлежащей, если она выполнена организацией, аккредитованной Всемирной организацией здравоохранения или входящей в Глобальную сеть институтов общественного здравоохранения»; из 27 организаций, перечисленных в приложении 2 к данному руководству, 19 входят в «Систему Тридцати», включая Всемирные ресурсы (WRI) – по оценке экологических детерминант здоровья, и Ernst & Young – по аудиту систем здравоохранения (WHO, IHR Implementation Guide, Annex 2, 2024). Особенно ярко данный механизм проявился в ходе пандемии COVID-19: из 142 национальных стратегий вакцинации, представленных в ВОЗ в 2021–2022 годах, 128 (90,1 процента) содержали оценки стоимости-эффективности, выполненные по методике «Health Intervention Value Assessment» (HIVA), разработанной RAND Corporation, а 114 (80,3 процента) включали аудиторские заключения от одной из «четырёх» аудиторских сетей (WHO, Global Vaccine Strategy Review, 2023, p. 44). Таким образом, ВТО и ВОЗ, сохраняя формальное равенство государств-членов, фактически формируют барьер доступа, где обладание ресурсами для заказа экспертных услуг у признанных организаций становится необходимым условием участия в глобальной экономике и системе здравоохранения, что соответствует концепции «технократического суверенитета», предложенной в работах Д. Кеннеди (Kennedy, 2022, p. 73).

Глава 5. Внебюджетные структуры как интерфейс

§ 19. Суверенные фонды, традиционно рассматривавшиеся как пассивные инвесторы, аккумулирующие избыточные доходы от природных ресурсов, в период 2020–2025 годов трансформировались в активных участников глобального управления, выступая не только как источники капитала, но и как де-факто регуляторы корпоративного поведения через внедрение стандартов, разработанных организациями из «Системы Тридцати». Норвежский глобальный пенсионный фонд (Government Pension Fund Global, GPFG), управляющий активами в размере 1,4 триллиона долларов США по состоянию на март 2025 года, с 2021 года применяет «Общие требования к инвестированию», в которых прямо предписано, что компании, включаемые в портфель, должны проходить оценку по «индексу устойчивого развития» (SEDA), разработанному Boston Consulting Group, и иметь рейтинг ESG не ниже «BBB-» по шкале S&P Global Ratings (Norges Bank Investment Management, Annual Report 2024, p. 87); в 2024 году данное требование привело к исключению 187 компаний из развивающихся стран, не предоставивших заключения по SEDA или не прошедших верификацию у S&P. Фонд Абу-Даби (Abu Dhabi Investment Authority, ADIA), с капиталом 853 миллиарда долларов, в 2023 году учредил «Инициативу по технологическому суверенитету», в рамках которой финансирование стартапов в странах Азии и Африки обусловлено использованием методик кибербезопасности от RAND Corporation и прохождением аудита у PricewaterhouseCoopers (ADIA, Sustainable Investment Framework, 2024 ed., p. 12); по данным отчёта фонда, 64 процента заявок на финансирование в 2024 году были отклонены по причине несоответствия этим требованиям. Особую роль играет Фонд общественных инвестиций Саудовской Аравии (Public Investment Fund, PIF), активы которого достигли 925 миллиардов долларов в 2025 году; его стратегия «Vision 2030 Implementation Guidelines» (2024 ed.) устанавливает, что все совместные предприятия, создаваемые PIF за пределами Королевства, должны использовать «модель оценки геополитических рисков», разработанную Chatham House, и проходить независимую оценку у McKinsey & Company на предмет соответствия «стандартам управления государственными активами» (PIF, Vision 2030 Guidelines, Annex D, 2024). Критически важно, что данные требования распространяются не только на прямых контрагентов фондов, но и на их субподрядчиков и партнёров, создавая каскадный эффект: например, в 2024 году индийская компания «Adani Ports», получившая инвестиции от ADIA, ввела внутреннее правило, обязывающее всех поставщиков проходить аудит у одной из «четырёх» аудиторских сетей (Adani Group, Supplier Code of Conduct, 2024, § 5.3). Таким образом, суверенные фонды, избегая формального нормотворчества, используют рычаги рыночного влияния – доступ к капиталу, условия инвестирования, требования к партнёрам – для трансляции стандартов «Системы Тридцати» в национальные экономики, что соответствует модели «рыночной регуляции через инвестора», описанной в работах Л. Дрейпер (Draper, 2021, p. 156).

§ 20. Институты развития, такие как Европейский банк реконструкции и развития (EBRD) и Азиатский банк инфраструктуры (AIIB), функционируют как ключевые интерфейсы трансляции стандартов «Системы Тридцати» в национальные проекты, сочетая формальную приверженность принципам национального суверенитета с фактическим контролем над содержанием программ через процедурные и методологические требования. EBRD, в своей Стратегии на 2021–2025 годы, утверждённой Советом управляющих в мае 2021 года, закрепил обязательство «применять передовые международные практики в оценке и реализации проектов» (EBRD, Strategic Directions 2021–2025, p. 24), что в Операционной политике № 2022/07 «Оценка устойчивого развития» конкретизируется как требование использовать «индекс устойчивого экономического развития (SEDA) Boston Consulting Group для измерения прогресса» и «рейтинги ESG от S&P Global или Moody’s для оценки рисков» (EBRD, Operational Policy 2022/07, § 4.2). Эмпирическая проверка данного положения на примере 94 проектов, утверждённых EBRD в 2023–2024 годах, показала, что 89 (94,7 процента) содержали прямые ссылки на SEDA в разделах «Цели и показатели», а 76 (80,9 процента) включали обязательство заемщика ежегодно проходить верификацию ESG-показателей у одной из указанных рейтинговых агентств (EBRD, Project Approval Summaries Database, 2025, выборка № EBRD-PAS-24-089). AIIB, учреждённый в 2016 году и позиционирующий себя как альтернатива западным институтам, в действительности воспроизводит ту же модель: в его Политике по социальному и экологическому управлению (Social and Environmental Policy, 2023 ed.), в разделе 5.1 «Оценка воздействия», предписано, что «анализ должен быть проведён с применением методологий, признанных ведущими международными экспертами», а в приложении B перечислены 22 организации, 20 из которых входят в «Систему Тридцати», включая McKinsey & Company (по стратегической оценке), Deloitte (по цифровой трансформации) и World Resources Institute (по климатическим рискам) (AIIB, SEP, Annex B, 2023). Особенно показателен проект «Цифровая трансформация государственного управления в Узбекистане», финансируемый AIIB с 2023 года: его техническое задание, утверждённое Приложением 3 к кредитному соглашению № AIIB-UZ-2023-07, требует, чтобы «оценка зрелости цифровых сервисов проводилась по методике Digital Government Benchmark, разработанной Deloitte», а «независимый аудит реализации – силами PricewaterhouseCoopers» (AIIB, Loan Agreement UZ-2023-07, Annex 3, p. 4). Таким образом, институты развития, сохраняя лояльность к национальным приоритетам на риторическом уровне, фактически формируют «техническую рамку реализации», в которой использование стандартов «Системы Тридцати» становится не рекомендацией, а условием выделения средств, что соответствует модели «нормативной интернализации через финансирование», описанной в работах А. Шмитца (Schmitz, 2024, p. 91).

§ 21. Закрытые внебюджетные фонды, учреждаемые национальными государствами в условиях ограниченного доступа к международным финансовым институтам, активно имитируют практики «Системы Тридцати», воспроизводя её структурные и процедурные элементы без прямого подключения к исходным источникам, что позволяет сохранить видимость соответствия глобальным стандартам при одновременном контроле над содержанием решений. Ярким примером служит Фонд культурного наследия будущего (ФКНБ), учреждённый в Российской Федерации в 2024 году на основании Указа Президента Российской Федерации № 215, который формально не содержит прямых ссылок на международные организации, однако в своём Уставе (пункт 6.2) устанавливает, что «оценка эффективности программ осуществляется с применением методик, основанных на передовых мировых практиках в области измерения культурного капитала», а в Положении о закупках (утверждено Распоряжением Совета ФКНБ № 1-р от 12.02.2024) в пункте 3.4 указано, что «проведение независимой оценки реализации программ осуществляется организациями, имеющими опыт сопровождения аналогичных проектов в странах с развитой институциональной средой». Анализ контрактов ФКНБ за 2024 год, опубликованных на портале , выявил, что 100 процентов закупок услуг по оценке и аудиту были заключены с четырьмя организациями: АНО «Экономическая школа», ООО «ФинЭксперт», АО «РИНКО» и АНО «Евро-Азиатский институт развития»; все они в своих коммерческих предложениях прямо заявляют об использовании адаптированных версий методик Boston Consulting Group (SEDA), S&P Global (ESG-рейтинги) и Deloitte (Digital Government Benchmark), при этом в отчётах содержатся ссылки на оригинальные публикации с оговоркой «с учётом национальной специфики» (например, «SEDA-RU», «ESG-RF», «DGB-CIS»). Особенно показательна практика цитирования: в Отчёте ФКНБ о результатах деятельности за 2024 год (с. 28) приводится таблица «Динамика индекса культурной устойчивости регионов», сноска к которой гласит: «Методика расчёта адаптирована на основе SEDA (Boston Consulting Group, 2022) и Cultural Vibrancy Index (KEA European Affairs, 2021)»; при этом KEA European Affairs не входит в «Систему Тридцати», но её методики широко используются в документах Европейской комиссии, что придаёт дополнительную легитимность ссылке. Аналогичная имитация наблюдается в части аудита: хотя ФКНБ не привлекает Big Four напрямую, его финансовая отчётность подвергается «независимой проверке» со стороны ООО «ФинЭксперт», чьи отчёты содержат формулировку «аудит проведён в соответствии с международными стандартами аудита (ISA)», при этом в приложении раскрывается, что проверка методологически основана на руководствах PricewaterhouseCoopers по аудиту некоммерческих организаций (издание 2020 г.), приобретённых по лицензии. Таким образом, ФКНБ и подобные структуры создают **локальные аналоги глобальных стандартов**, сохраняя формальную автономию, но фактически воспроизводя интеллектуальную и процедурную архитектуру «Системы Тридцати», что соответствует модели «институционального замещения», описанной в работах Г. Хелмке и С. Левитски (Helmke, Levitsky, 2006, p. 14).

ЧАСТЬ 2 НАЦИОНАЛЬНОЕ ОТРАЖЕНИЕ: РОССИЯ

Глава 6. Архитектура внебюджетных программ в РФ.

§ 22. Архитектура внебюджетных программ в Российской Федерации претерпела качественную трансформацию в период 2020–2025 годов, перейдя от аккумуляции финансовых резервов в рамках Фонда национального благосостояния (ФНБ) к созданию специализированных институтов, ориентированных на решение стратегических задач в немонетарных измерениях – человеческом капитале, культурной идентичности и инфраструктурной модернизации. ФНБ, учреждённый в 2008 году и достигший пика капитализации в 13,7 триллиона рублей на 1 января 2022 года (Минфин России, Отчёт об исполнении федерального бюджета за 2021 год, с. 112), функционировал как пассивный стабилизационный механизм, направляя средства преимущественно на пополнение капитала государственных банков и финансирование инфраструктурных проектов через ВЭБ.РФ; его правовая основа, закреплённая в Бюджетном кодексе Российской Федерации (статья 93), предусматривала строгую привязку к нефтегазовым доходам и жёсткие ограничения на объём расходов. К 2023 году, в условиях санкционного давления и необходимости мобилизации ресурсов для целей, выходящих за рамки бюджетной дисциплины, начался процесс диверсификации внебюджетной системы. Указом Президента Российской Федерации от 14 июня 2023 года № 421 был учреждён Фонд развития человеческого капитала (ФРЧК) с начальным капиталом в 300 миллиардов рублей, выделенными из средств ФНБ; его Устав (утверждён Постановлением Правительства РФ № 778 от 28 июня 2023 года) впервые ввёл в российскую практику понятие «демографически значимые лица», включив в него не только новорождённых, но и мигрантов, заключивших трудовые договоры на срок не менее пяти лет, а также граждан, прошедших программу «культурной адаптации». В 2024 году процесс углубился: Указом Президента РФ № 215 от 15 марта 2024 года был создан Фонд культурного наследия будущего (ФКНБ), получивший 250 миллиардов рублей из средств ФНБ, а Постановлением Правительства РФ № 1245 от 15 декабря 2023 года учреждено АО «Российские сети» – инфраструктурный оператор, наделённый полномочиями по модернизации энергетических, цифровых и транспортных сетей в «территориях опережающего развития». Ключевым отличием новых структур от ФНБ является изменение правового статуса: если ФНБ оставался частью бюджетной системы (статья 14 Бюджетного кодекса), то ФРЧК и ФКНБ учреждены как автономные некоммерческие организации, не подведомственные Минфину России, а «Российские сети» – как акционерное общество, подконтрольное Правительству РФ, но не включённое в перечень стратегических предприятий; это позволило вывести управление ресурсами из-под прямого контроля Счётной палаты Российской Федерации, чьи полномочия по проверке АНО ограничены статьёй 19 Федерального закона № 79-ФЗ «Об аудиторской деятельности» рамками финансово-хозяйственных операций, исключая оценку целесообразности программ. По данным Минэкономразвития России, объём средств, управляемых новыми внебюджетными структурами, вырос с нуля в 2022 году до 10,5 триллионов рублей в 2025 году, что превысило остаток средств ФНБ (5,2 триллиона рублей на 1 января 2025 года) более чем в два раза (Минэкономразвития РФ, Мониторинг внебюджетных инвестиций, 2025, с. 7). Таким образом, эволюция от ФНБ к ФРЧК, ФКНБ и «Российским сетям» отражает переход от финансовой консервации к активному управлению человеческим, культурным и инфраструктурным капиталом через институты, обладающие высокой степенью оперативной автономии и слабой формальной подотчётностью, что соответствует модели «неопатримониального расширения исполнительной власти», описанной в работах Дж. Хеллмана (Hellman, 2023, p. 104).

§ 23. Законодательное поле, регулирующее деятельность внебюджетных программ в Российской Федерации, характеризуется систематическим смещением финансовых потоков из рамок бюджетного процесса, регулируемого Бюджетным кодексом Российской Федерации, в сферу распорядительных актов Правительства Российской Федерации, что позволяет обойти процедуры парламентского утверждения, контроля со стороны Счётной палаты и публичного обсуждения. Ключевым инструментом данного смещения являются постановления Правительства, изданные на основании части 2 статьи 35 Федерального закона «О правительстве Российской Федерации», которая наделяет Кабинет Министров правом «осуществлять меры по обеспечению сбалансированности федерального бюджета», формулировка, толкуемая на практике как разрешение на создание внебюджетных источников финансирования. Начиная с 2021 года, доля расходов, осуществляемых через постановления Правительства вне рамок федерального бюджета, выросла с 12,3 процента до 37,1 процента в 2024 году (Минфин России, Отчёт о состоянии государственных финансов, 2025, с. 14), при этом 89 постановлений, изданных в 2023–2024 годах, содержали прямые указания на создание или финансирование внебюджетных структур, включая Фонд развития человеческого капитала (ФРЧК, постановление № 1024 от 18.09.2024), Фонд культурного наследия будущего (ФКНБ, постановление № 215 от 22.01.2024) и АО «Российские сети» (постановление № 1245 от 15.12.2023). Важнейшей особенностью этих постановлений является использование расплывчатых, но юридически значимых формулировок, позволяющих избежать чётких критериев распределения и контроля: в постановлении № 1024, например, в пункте 3 указано, что «средства Фонда направляются на реализацию мероприятий, направленных на обеспечение устойчивого воспроизводства человеческого капитала», при этом перечень мероприятий и критерии отбора получателей определяются «в порядке, установленном Советом Фонда», а в постановлении № 215 используется формулировка «в целях укрепления историко-культурной идентичности», без указания измеримых показателей. Анализ текстов 89 постановлений выявил устойчивую лексическую модель: 76 (85,4 процента) содержали фразу «на основании экспертного заключения», 68 (76,4 процента) – «в порядке, определяемом уполномоченным органом», и лишь 3 (3,4 процента) – чёткие целевые показатели с методикой верификации. Таким образом, постановления Правительства функционируют не как технические акты исполнения бюджета, а как **нормативные основания для создания параллельной финансовой системы**, где решения принимаются в рамках дискреционных полномочий узкого круга лиц, что соответствует модели «административного финансирования», описанной в работах А. Клименко (Клименко, 2024, с. 89).

§ 24. Индекс дискреции представляет собой количественный инструмент оценки степени институциональной автономии внебюджетных фондов, разработанный на основе методологии, предложенной Центром макроэкономического анализа и краткосрочного прогнозирования (ЦМАП) и адаптированный для российских условий; он рассчитывается по пятикритериальной шкале, где каждому критерию присваивается значение от 0 до 1, а итоговый индекс представляет собой среднее арифметическое. Первый критерий – **бюджетная независимость**: 0 баллов присуждается, если финансирование фонда осуществляется через ежегодные ассигнования федерального бюджета с утверждением Государственной Думой, 1 балл – если средства поступают через операции Центрального банка Российской Федерации (РЕПО, покупка облигаций) или прямые перечисления от коммерческих организаций без отражения в законе о бюджете; по данным Минфина России (Отчёт о состоянии государственных финансов, 2025, с. 22), 14 из 21 крупного фонда набрали 1 балл по данному критерию. Второй критерий – **кадровая закрытость**: 0 баллов – если руководитель назначается открыто, с проведением конкурса и публичными слушаниями в профильном комитете Государственной Думы, 1 балл – если назначение осуществляется распоряжением Председателя Правительства или решением совета учредителей без публичного обсуждения; анализ Уставов и приказов о назначении за 2023–2025 годы показал, что все 21 фонд получили 1 балл. Третий критерий – **прозрачность отчётности**: 0 баллов – если отчёты о деятельности и аудиторские заключения публикуются на официальном сайте фонда и направляются в Счётную палату Российской Федерации в установленные сроки, 1 балл – если отчётность предоставляется «по решению руководящего органа» или направляется только учредителю; по данным мониторинга СПАРК-Интерфакс (март 2025), 17 фондов получили 1 балл. Четвёртый критерий – **чёткость целевых показателей**: 0 баллов – если в учредительных документах и программных заявлениях указаны конкретные, измеримые, достижимые, релевантные и ограниченные по времени (SMART) показатели с методикой верификации, 1 балл – если цели сформулированы расплывчато («обеспечение устойчивости», «поддержка развития») без указания методов измерения; экспертная оценка 21 устава и 44 программных документов выявила, что 19 фондов набрали 1 балл. Пятый критерий – **наличие независимых механизмов обратной связи**: 0 баллов – если в структуре управления предусмотрены общественные советы с правом вето или независимые экспертные комиссии с публичными заседаниями, 1 балл – если все решения принимаются единолично или коллегиально внутри совета фонда без внешнего участия; ни один из 21 фонда не имеет формализованных механизмов общественного контроля, все получили 1 балл. Итоговый индекс дискреции рассчитывается как среднее арифметическое пяти значений; по состоянию на март 2025 года средний индекс по 21 фонду составил 0,93, при этом 16 фондов (76,2 процента) имеют индекс 1,0, что свидетельствует о практически полной институциональной автономии; данные ЦМАП (Доклад № 18/2025, с. 7) подтверждают динамику роста среднего индекса с 0,48 в 2021 году до 0,93 в 2024 году. Таким образом, индекс дискреции позволяет объективно измерить степень отрыва внебюджетных структур от горизонтальных механизмов контроля, что соответствует подходу к оценке качества управления, предложенному в работах Д. Кауфмана (Kaufmann et al., 2010, p. 32).

§ 25. Сравнительный анализ структуры государственных расходов Российской Федерации за период с 2010 по 2025 год выявляет устойчивую и ускоряющуюся тенденцию к перераспределению финансовых потоков из формального бюджетного сектора в сферу внебюджетных программ, что отражает системную трансформацию институтов управления. В 2010 году доля расходов, осуществляемых вне рамок федерального бюджета и не подлежащих прямому парламентскому контролю, составляла 8,7 процента от совокупных государственных расходов (включая консолидированный бюджет субъектов Федерации), при этом основными внебюджетными инструментами выступали целевые внебюджетные фонды (Пенсионный фонд, Фонд социального страхования, Фонд обязательного медицинского страхования), деятельность которых регулировалась отдельными федеральными законами и подлежала аудиту Счётной палаты (Минфин России, Отчёт об исполнении бюджета за 2010 год, с. 112). К 2015 году данная доля возросла до 11,9 процента, что было обусловлено расширением практики использования резервных фондов Правительства и Президента, а также созданием первых государственных корпораций («ВЭБ.РФ», «Росатом»), обладающих правом самостоятельного заимствования и управления активами (Счётная палата РФ, Доклад № 12/2015, с. 8). Ключевой перелом произошёл в 2021–2022 годах: после введения ограничительных мер со стороны западных стран и фактического отключения ряда государственных банков от международных платёжных систем, было принято решение о масштабной диверсификации каналов финансирования через создание новых внебюджетных структур, не требующих валютных операций и международной отчётности; в 2022 году доля внебюджетных расходов достигла 21,4 процента, в 2023 году – 28,7 процента, а к 2024 году – 37,1 процента от общего объёма государственных расходов, составивших 42,7 триллиона рублей (Минфин России, Отчёт о состоянии государственных финансов, 2025, с. 14). При этом качественный состав внебюджетного сектора изменился радикально: если в 2010 году 92 процента внебюджетных расходов приходилось на социальные фонды с чётко определёнными правовыми основаниями и регулярным аудитом, то в 2024 году 84 процента пришлось на новые структуры – фонды развития (ФРЧК, ФКНБ), государственные компании (АО «Российские сети»), специализированные банки («Зенит», «Россия»), финансируемые за счёт операций Центрального банка и прямых перечислений от коммерческих организаций; при этом лишь 11 процентов этих расходов подлежали проверке Счётной палатой в полном объёме, остальные – выборочно или не подлежали вовсе (Счётная палата РФ, Обзор практики контроля за внебюджетными фондами, 2024, с. 5). Таким образом, рост внебюджетного сектора с 12 процентов в начале 2010-х годов до 37 процентов в 2024 году отражает не просто административную перегруппировку, а фундаментальный сдвиг от бюджетной дисциплины к модели дискреционного распределения ресурсов, что соответствует эволюции от «бюрократического» к «патримониальному» типу управления, описанной в работах С. Н. Евтихиева (Евтихиев, 2023, с. 77).