# Личная жизнь гр. Романовой, ведьмы

Нани Кроноцкая

Студентка Мария Романова, ведьма, едет на практику по криомагии. Её единственным шансом избежать отчисления становится беловолосый сокурсник с когтистой четырехпалой перчаткой и необычной магией.

Досадный промах Марии приводит обоих в заснеженный лес, где избушка на курьих ножках – единственный шанс на выживание. В новогоднюю ночь юным дарованиям предстоит не только освоить искусство создания живых ледяных существ, но и разгадать тайны друг друга.

Смогут ли непримиримые прежде враги стать союзниками, а ненависть перерасти в первое врослое чувство?

Или их пути навсегда разойдутся?

## Глава 1. В которой практика начинается с десятикилометрового марш-броска и заканчивается коллективной ночевкой

«Теория гласит, что дураки учатся на своих ошибках. Практика, однако, демонстрирует, что они и вовсе предпочитают не учиться». – Доктор Майлз Вандервотер, профессор магической социологии, «Этюды о студенчестве», 1978 г.

Если вам скажут когда‑нибудь: «Завтра едем на практику по криомагии в Кузнечное», – бегите. Бегите, не оглядываясь. Я совершенно серьёзно вам говорю.

Меня, Марию Александровну Романову, предупредить было некому. Впрочем, и бежать мне было некуда. Это был мой последний, отчаянный и почти безнадёжный шанс не скатиться на самое дно академической успеваемости.

Дно это, надо сказать, было щедро усеяно острыми камнями маминого гнева. А мама моя – настоящая ведьма. В прямом смысле этого слова. Я тоже обладала магическими способностями и даже старательно их развивала, но на семейную ситуацию это никак не влияло. Разве что наказания становились всё более изощрёнными: вместо обычного «останешься без сладкого» мамулечка всякий раз придумывала что‑то всё более креативное.

Итак, едем в Кузнечное! Три часа мерной тряски в вагоне. Я устроилась в середине, стараясь слиться с сиденьем у прохода. Благо мои рыжие волосы, всегда бывшие источником зависти одних и личной неприязни других, были безжалостно заплетены в две тугие косы и спрятаны под простую вязаную шапку.

За окном уныло тянулась бесконечная шеренга рыжих сосен. Пейзаж был настолько тосклив, что, кажется, сам просил, чтобы его заколдовали во что‑нибудь повеселее. Душа моя жаждала апокалипсиса.

Наша группа была похожа на передвижной зверинец, собранный человеком с очень плохим чувством юмора.

Прямо напротив нас сидела наяда Эльвира. Её кожа блестела из‑за чрезмерного увлажнения. Казалось, она вот‑вот начнёт источать влагу, и всем нам станет неприятно и мокро.

По обеим сторонам от неё, как два суровых стража у сундука с сокровищами, стояли братья‑маги Иван и Мирон. Судя по их кислым минам, они только что открыли великую магическую тайну, которая, к их большому разочарованию, оказалась банальной, как пареная репа. Или их просто мутило? После вчерашней отвальной и немудрено…

Чуть поодаль, у окна, пристроилась русалка Вика. Она была погружена в меланхоличное и, как мне показалось, бессмысленное занятие – вязание. Спицы пощёлкивали, клубок покачивался, из‑под пальцев вился длинный шнур, который вполне мог сойти за орудие ловца или, что более вероятно в её руках, за изысканную удавку. Для кого – вопрос.

Авемаг Гоша щёлкал семечки с видом искушённого театрального критика, вынужденного смотреть школьный утренник. Терпит молча. Какой молодец.

А у окна на соседнем ряду восседал Он. Арсений Дивин. Тихий. Невзрачный. Упакованный в дорогую, но уродливую куртку цвета асфальта. Его самой яркой отличительной чертой была шапка ослепительно‑белых волос – такой насыщенной, неестественной белизны, что хотелось надеть солнечные очки. Смотреть больно. Крашеный выпендрёжник. Но это ещё полбеды.

Правая рука нашего Сенечки была неизменно облачена в толстую кожаную перчатку причудливого фасона: четыре пальца, каждый из которых венчал длинный, острый, тщательно отполированный коготь хищной птицы или даже, пожалуй, небольшого дракона.

Ещё и косплейщик, – подумала я. – Откуда такие берутся? И как доживают до паспорта, не будучи отправленными в специализированное учебное заведение? Сидел, наверное, на уроках, руку под парту прятал. «Арсений, к доске!» – «Не могу, Марь Иванна, у меня лапки…» А родители куда смотрели? «Сынок, на завтрак будет омлет. И убери‑ка, пожалуйста, когти из сахарницы».

Вызов здравому смыслу, правилам перевозки домашних животных, а, возможно, и Уголовному кодексу.

Терпеть молча это зрелище сил моих больше не было.

– Эй, когтистый! – сложив ладони рупором, гаркнула я в его сторону. – Ты обновил маникюр перед практикой? Дай контакты такого умелого мастера!

Все вокруг разом затихли. Арсений медленно поднял голову. Его глаза, тёмно‑карие с прозеленью, как замшелые булыжники на дне лесного ручья, встретились с моими. Ни тени смущения или раздражения. Вот ведь… Зараза!

– Романова, – начал он, и его голос, удивительно низкий и бархатный для такой субтильной комплекции, прозвучал с лёгкой отеческой укоризной. – И зачем ты так стараешься привлечь внимание противоположного пола? Ведешь себя, как старая дева на смотрина gef.

Кто‑то сдержанно фыркнул. По моим щекам разлился предательский жар. Проклятый зубрила! Умник до мозга костей и обратно! Весь такой с перпендикуляром.

– Ты себе явно льстишь! – не сдавалась я. – Зачем мне когтистые кавалеры? Отмахиваться от комаров в зимнем лесу?

– Шутка так себе, Романова, – он отложил планшет и нахмурился. – Но если тебе так интересно и руки чешутся – трогать не запрещаю. Правда, сначала ты дашь мне расписку об отсутствии претензий в случае травм.

Общий, предательский смех прокатился по вагону. Я скрипнула зубами. Всё, Дивин. Ты у меня. Ты у меня попляшешь. Но без музыки. Я тебе… каждую ночь буду сниться в пижаме!

Электричка наконец‑то с облегчением изрыгнула нас на заснеженную платформу «Кузнечное».

Я стояла, втянув голову в плечи, как испуганная черепаха, и яростно жалела, что не надела под своё стильное пальто второй свитер, третий и, возможно, стёганый ватник прабабушки образца 1943 года. Мои рыжие волосы моментально покрылись изморозью, превратившись в ледяной нимб.

– Ну что, романтики лесных просторов, – просипел сзади чей‑то голос, – до базы, если не сдохнем, всего‑то часок пешком.

Этот «часок» оказался самым наглым оптимистическим эвфемизмом со времён изобретения колеса. На практике же он превратился в бесконечный, убийственный марш по дороге, которую, судя по всему, прокладывали пьяные тролли с хронической неприязнью к прямым.

Городские детки, избалованные стационарными порталами и центральным отоплением, уже через полчаса брели, едва волоча ноги, с выражением глубокой экзистенциальной тоски на лицах.

Наяда громко цокала ботинками на каблуках‑стилетах по гладкому ледяному ребру колеи прямо передо мной, а оборотень‑рысь Сергей рядом плетётся, куртку свою ей предлагает – то ли подстелить, то ли на прощанье подарить. Жест, понимаешь. Рыцарский. В условиях тотального бездорожья.

Единственный человек, который выглядел так, будто вышел пройтись по Летнему саду, был, естественно, Он. Арсений Дивин. Сеня. Зубрила. Ботаник. Эталон спокойствия, от которого меня уже просто трясло.

На него засмотревшись, я споткнулась о корень и едва не совершила кульбит лицом прямо в сугроб. Чудом не навернулась! Рядом тут же раздался сдержанный смешок.

– Романова, ты смотри лучше под ноги, – раздался его ровный голос. – Сотрясений тебе опасаться не стоит, но шишку набить точно сможешь. И ведь скажешь, что я виноват.

Вокруг снова все захихикали. Усталые и злые сокурсники цеплялись за любую возможность посмеяться, как утопающие за соломинку. А тут я, Маша Романова, вечный клоун всей группы.

Я бросила на Арсения взгляд, который должен был бы если не испепелить, то хотя бы вызвать понос.

– Дивин, при всей моей любви к твоим шуткам, – процедила я, – советую поберечь вдохновение.

– Благодарю за заботу, – он лишь поднял бровь, но его глаза смеялись. – Но у меня всё под контролем. И вдохновение тоже. В отличие от тех некоторых, кто тратит его на словесную эквилибристику.

Громко фыркнув, я выпрямилась и гордо потопала дальше. Приходилось признать, что он прав…

Когда показались первые домики базы, мы напоминали армию Наполеона после отступления из Москвы. Учебно‑научная база «Приладожская» встретила нас неприветливо. Мягко говоря.

Корпуса все стояли нетопленые, из труб не валил дымок, а на стенах внутри красовались причудливые узоры из инея.

– Весёлого Рождества, детки! – прокричал заплетающимся языком гном‑рабочий, выползший нам навстречу из домика для преподавателей с бутылкой в руке. – Мы тут… ик! Отметили Рождество! Католическое! Ик… протестантское! А потом и все праздники! Наша традиция!

Преподаватель, пожилой маг‑криолог Франц Маркович, которого мы звали просто Профессор, лишь тяжело вздохнул, и из его рта вырвалось облако пара, сформировавшее на секунду чёткое, недвусмысленное слово из трёх букв. Но вслух он им ничего не сказал.

Развернувшись к нам, он кисло поморщился и промолвил:

– Топайте в первый корпус. Комната пятая. Топите и размещайтесь, как сможете. Допуск к практике начинается с навыка выживать.

От массового побега нас всех удержала лишь мысль об обратной дороге на станцию…

Наш корпус оказался самым большим, но и самым холодным. Осмотр показал удручающую картину: дрова не наколоты, ни одна печь не топилась с осени (хорошо, если этого года). А ещё вскоре выяснилась интереснейшая особенность местного отопления: сама печь пятой комнаты стояла, как ей и полагалось, у стены, а вот её топка, маленькая железная дверца, находилась в промёрзшем насквозь коридоре, где стены покрылись ледяным панцирем. Глядя на это, наш робкий народец замер в нерешительности.

– Ну что, герои, – с вызовом оглядела я группу, – кто первый вызывается стать истопником? Дивин, ты же у нас такой круглый отличник. Пришло время подвига!

Я очень надеялась, что он струсит. Крашеный мальчик с такими, как у него, закидонами просто не может уметь топить печь!

Но он посмотрел на меня, потом на кирпичного монстра, молча пожал плечами, снял с гвоздя старый ватник непонятного размера, напоминавший плохо выделанную шкуру не то медведя, не то йети, и вышел за дверь.

Удар топора по полену раздался под окнами почти сразу. Бесит. Объясните мне, как это мелкое, унылое, молчаливое существо умудряется раздражать меня совершенно во всём? Даже звук, с которым он колет дрова, звучал как персональное оскорбление!

Пока Сеня вершил свои подвиги, мы устроили хаос. Парни, кряхтя и ругаясь, разбирали и собирали железные койки, девчонки таскали матрасы, одеяла и подушки, создавая живописные завалы. Неся большую стопку одеял, я (конечно же) наткнулась на Сеню, который как раз тащил новую партию дров. Лицо у бедолаги побледнело от холода, белые волосы торчали, но сам он оставался невозмутимо спокойным.

– Подвинься, когтистый, – буркнула я, пробираясь мимо. – Ты не трамвай, не объехать.

Он молча посторонился. Истукан белобрысый!

Уже через час в комнате аккуратно стояли ровно пятнадцать кроватей, сдвинутых вплотную друг к другу. Общими героическими усилиями мы превратили место ночлега в подобие коллективной спальни для сильно замёрзших пингвинов.

Или пингвины не мёрзнут? Вроде бы не должны… Просто это сравнение мне понравилось.

Стены и окна мы, по совету кураторов‑аспирантов, завесили теми шерстяными одеялами, что собрали по комнатам, создав подобие клетчатого чума. И когда последнее одеяло было водружено на своё место, а градусник на стене наконец‑то лениво пополз в красную зону, в комнате наконец запахло надеждой на выживание. И нестиранными мужскими носками.

Именно в этот момент девчонки, доказывая, что они настоящие волшебницы, извлекли из недр рюкзаков большой чайник, газовый примус, пакетики со специями и бутылки (явно не с соком). Следом вдруг появились гранёные стаканы (откуда только?!), домашние пирожки, целые залежи бутербродов и даже торт. Парни приволокли скрипучий стол, водрузив его между кроватями. Кто‑то зажёг свечи – свет, как по заказу, благополучно гас раз в полчаса. Под потолком повисли самодельные магические светильники.

Веселье набирало обороты. В конце концов притащили из коридора и Сеню, которого у печки наконец‑то сменили устыдившиеся одногруппники. К моему неудовольствию, Дивин устроился на соседней кровати и молча нюхал налитый ему глинтвейн. Кривился при том он так, словно это был не напиток, а проба отходов ближайшего химического комбината.

Аспиранты‑оборотни оказались душой компании.

– Программа у вас будет насыщенная, – радостно вещал Денис, обнимая за плечи русалку, которая от такого внимания вся зарделась. – Метель, снежный вихрь, снегопад пяти видов, ледяной дождь… Ерунда! Это каждый освоит, раз уж вы умудрились дожить до второго курса – справитесь обязательно!

– А вот самое интересное, – подхватил Стас, – это когда вам придётся делать живых ледяных оленей. Или коней. Или снежных. Тут уж – как карта ляжет.

В комнате тут же повисло молчание. Потом все загудели разом, как встревоженный улей.

– Живых? Изо льда? Это как?!

– Это же высшая магия!

– И мы будем такое сдавать?!

– Заказы на таких зверушек к Новому году огромны, – пояснил нам Денис. – Специалисты, умеющие «лепить» не просто скульптуры, а функциональных существ, всегда при деньгах. Тому, у кого это выйдет, Франц сразу поставит отлично. И больше, увы, никому.

– Не обольщайтесь, ребята, – сказал Стас с лёгкой усмешкой. – Обычно подобное удаётся лишь одному студенту из ста. Так что рассчитывайте сдать зачёт здесь, получить доступ к экзамену и хорошенько готовьтесь к нему, когда вернётесь в Питер. «Хорошо» у Франца – тоже отличный результат, поверьте!

Воодушевление сменилось тихой паникой. Для меня это «отлично» было жизненно важно. Прогулянный, говоря откровенно, семестр и пугающе близкая сессия, злая мама‑ведьма, которая обещала превратить меня в лягушку… Карманные деньги урежет наверняка. Перспектива не радужная.

Украдкой я посмотрела на Сеню. Он сидел прямо, но в его глазах горел азарт. Ягов отличник. Ему была нужна только высшая оценка.

Собственно, как и мне…

Подумав примерно минуту, я отчего‑то решила разрядить обстановку. За свой счёт. Вернее, за счёт Дивина.

– Ну что, Дивин, – громко сказала я, поднимая стакан, – готов поразить нас всех ледяным конём? Или твои таланты простираются лишь на малые цели?

Он медленно перевёл на меня свой взгляд. В его глазах плескалась не привычная усмешка, а раздражение и усталость…

– Романова, – так громко, чтобы его услышали сквозь общий шум, сказал он, – если бы твои магические способности были хотя бы наполовину столь же сильны, как твоё стремление меня достать, ты бы наверняка получила за ледяного оленя высшую оценку автоматом.

Группа снова захихикала. Надо мной. Я готова была провалиться сквозь землю. Желательно с выходом где‑нибудь в Патагонии…

Праздник постепенно угас, как и положено всему хорошему в этом мире. Усталость брала своё. Мы повалились на кровати. Я привычно устроилась на краю, укрывшись расстёгнутым спальником, и долго ворочалась, пытаясь выгнать из головы навязчивый образ беловолосого зануды. Тишину нарушало лишь многоголосье сопящих носов и тихое потрескивание дров в печи.

И когда сознание уже начало угасать, из‑под кровати раздался шорох. Затем писк. Я застыла на месте. Снова шорох – и вдруг что‑то маленькое и проворное пробежало по моей голой щиколотке, проскользнув между джинсами и носком.

Мой крик был подобен тревожной сирене гражданской обороны. Я подпрыгнула на кровати, заорав во всю мощь своих лёгких: «Мышь!» – и судорожно замахала ногой, так будто её атаковала целая армия злобных грызунов. В комнате мгновенно воцарился хаос. В свете вспыхнувшего магического светильника я увидела серую тень, застывшую между кроватями.

И вот произошло то, что сделало эту ночь самой постыдной в моей жизни. Арсений, который лежал рядом, неожиданно повернулся и выбросил руку, облачённую в ту самую перчатку. Быстрый, как молния, удар – и мышь оказалась прибита к полу. Когтями!

Воцарилась полная тишина. Арсений поднял перчатку с ещё дёргавшимся несчастным животным, поднёс её к лицу и, глядя на меня поверх этой трагедии, произнёс с самым убийственным спокойствием:

– Романова, как ты можешь называть себя ведьмой, если пугаешься обычной полевой мыши?

Слёзы ярости подступили к горлу. Рывком стащив спальник с кровати, я вылетела в ледяной коридор и с треском захлопнула дверь. Дрожа от холода в темноте, я ясно услышала спокойный голос аспиранта Дениса, доносившийся из‑за двери:

– Дивин, если это хоть раз ещё повторится, будешь топить печь в коридоре до конца практики. Всё понятно?

Справедливость восторжествовала. Конфликт был официально открыт. А практика – только начиналась.

Это мы ещё посмотрим, кто кого. Если, конечно, все не замёрзнем к утру. Что, в общем-то, тоже вполне вариант.

©Нани Кроноцкая специально для ЛитРес, 2025

## Глава 2. В которой метель оказывается капризной дамой, а сосульки – летальным оружием


«Предсказуемость результата обратно пропорциональна энтузиазму, вложенному в его достижение». – Алхимик Вальтер из Любека, пометки на полях трактата «О благоразумной умеренности», 1876 г.

Утро началось с того, что я провалилась в ад. Назывался он «общая кухня, где пятнадцать замёрзших магов пытаются одновременно вскипятить один допотопный чайник». Воняло подгоревшей овсянкой и нарастающим раздражением, которое висело в воздухе осязаемой, липкой субстанцией.

Я, отсидевшая всю ночь на краю кровати в позе часового, охраняющего тапок от потенциального мышиного десанта, чувствовала себя так, будто меня не просто переехал каток, а потом ещё и раздробили на мелкую крошку.

А он, Арсений Дивин, как ни в чём не бывало сидел за столом и с видом буддийского монаха, достигшего нирваны прямо здесь, среди человеческой суеты, разбирал апельсин. Не просто разбирал – он совершал над ним какой‑то странный, выверенный ритуал. Дольки отходили друг от друга идеально, без единой рваной прожилки. Кожица ровными, круглыми лентами аккуратно лежала на столике рядом.

Он ещё и перфекционист. Самое страшное в моём лексиконе ругательство. Что ж. Вполне ожидаемо.

Его белые волосы лежали послушными прядями, куртка была застёгнута на все кнопки, а дурацкая перчатка – на месте. Мой раздражитель выглядел таким отдохнувшим, чистым и собранным, что кулаки невольно сжались.

– Как спалось, Романова? – бросил он через стол, даже не удостоив меня взглядом. – Мышей, надеюсь, больше не было? Зря вы их ждали.

Вокруг, разумеется, захихикали. Я стиснула зубы до такой степени, что услышала скрежет собственной эмали. И поймала на себе взгляд Эльвиры.

Наяда сияла. Как и положено девушкам этого племени. Свежа, добродушна, улыбчива и красива. Абсолютная, кричащая несправедливость бытия. Одни всегда остаются недостижимыми эталонами, другие – всю ночь ждут мышей.

– Прекрасно… – с трудом сдерживаясь, прошипела я, наливая себе из жестяного кофейника, похожего на артефакт, какое‑то странное пойло. Напиток был мутным, густым и пах гарью с очень лёгким намёком на цикорий. Надеждой не пахло вообще. – Апельсины на завтрак приводят к мигрени.

Арсений наконец поднял на меня взгляд. В его карих с прозеленью глазищах мелькнула холодная, как вспышка далёкой сверхновой, искорка.

– Спасибо за предупреждение, – взяв одну дольку, он внимательно осмотрел её, словно пытаясь найти следы обещанной мигрени. – Постараюсь быть осторожен.

В этот момент в кухню ввалились наши кураторы‑оборотни. Взъерошенный, мрачный Денис, похожий на медведя, которого разбудили посреди февраля, и Стас, бодрый и подвижный, как воробей.

– Ну что, красавчики и красотули, просыпаемся, натягиваем портки и выдвигаемся на полигон! – проревел Денис, хлопая ладонью по косяку так, что с потолка посыпалась мелкая штукатурка, гармонично дополнив общую картину разрухи. – Сегодня учимся вызывать метель!

– Или что там у вас выйдет вызвать, – Стас подмигнул почему‑то русалке. Та тут же зарделась.

– У вас ровно час на окончание завтрака, утепление, построение и прочие организационные глупости! – рявкнул Денис, стремительно разворачиваясь и тут же утаскивая с собой ценителя девичьих прелестей. – Быстро‑быстро! Жду вас на полигоне!

Полигоном здесь оказалась огромная заснеженная поляна перед корпусами, окаймлённая тёмной, почти чёрной стеной леса. Небо низко висело над ней, свинцовое, налитое тяжёлой снежной массой. Наш профессор, Франц Маркович, стоял поодаль, укутанный в тулуп, с видом кондотьера, наблюдающего за манёврами наёмников. И пил что‑то из термоса. Очень хочется верить, что кофе.

– Итак, дети мои, слушаем сюда! – Стас, подпрыгивая на месте, чтобы согреться, размахивал руками, как ветряная мельница. – Метель. Это не просто снег с ветром, а структурированное атмосферное явление с заданными параметрами: мощность, плотность, радиус. Ваша задача – поднять вихрь диаметром пять метров и удерживать его ровно три минуты. Кто сделает – свободен до обеда. Кто нет… – он зловеще оскалился, обнажив вполне себе волчьи клыки, – обедать будете тем, что мне вызовете. В прямом смысле этого слова. Надеюсь, вы любите снег.

И безобразие началось. Наши магические потуги напоминали юмористический этюд, поставленный режиссёром в состоянии тяжёлого запоя. Братья‑маги, привыкшие к точным формулам, вычерчивали в снегу сложные руны. Снег тут же их заносил. Природа смеялась над ними открытым текстом. Оборотень‑рысь пытался создать вихрь, вращаясь вокруг своей оси с такой скоростью, что в итоге врезался в сосну и сел в сугроб, жалобно мяукая и держась за голову. Русалка Виктория вызвала не метель, а плотный туман с запахом канализации.

Я отыскала себе местечко подальше, зажала в ладонях свой амулет – старую монетку со стёршимся профилем какого‑то всеми забытого короля – и сосредоточилась. Мне отчаянно нужен был этот пропуск к обеду. Нужно было им всем доказать, что я не просто истеричка с мышиной фобией. Всем. И особенно ему, этому беловолосому пижону.

– Ветра зов, иней и лёд, в круг сплети свой хоровод… – зашептала я, вкладывая в слова всю свою злость, обиду и дикое желание заткнуть Сеню за пояс.

И у меня получилось! Почти. С гнусавым воем над моей головой зародился маленький, но злобный смерчик. Он подхватил снег, закрутил его в плотную, яростную воронку и… рванул в сторону. Прямо на Эльвиру. Моя метель, такая же необузданная и вольнолюбивая, как её создательница, обрушилась на наяду всей своей мощью. Мстила. За её утреннее сияние. И за всё остальное.

Раздался пронзительный вопль. Глубокий, густой, достойный оперной дивы. Когда снежная пыль осела, перед нами предстало зрелище одновременно жалкое и комичное. Прекрасная Эльвира, с ног до головы покрытая липким, мокрым снегом, с сосулькой, комично свисавшей с кончика носа, и с выражением глубочайшей трагедии на лице.

– Романова! – взревел Денис, и его рёв потряс воздух. – Ты что творишь?! Где соблюдение техники безопасности?

Я покраснела до самых корней своих рыжих волос. Чувствовала, как по щекам разливается жгучий, предательский жар.

А из тишины, сбоку, раздался спокойный голос:

– С техникой безопасности тут действительно плохо. Колдовство за пределами полигона, не заданный вектор направленности… Но мощность вихря неплохая. И снег тоже был.

Арсений стоял метрах в десяти от меня. Над его головой послушно, как дрессированный голубь, кружилась идеальная метель. Снег в ней переливался на тусклом свету, как алмазная крошка, вихрь был ровным, границы – чёткими, будто очерченными по линейке. Выглядело так, будто Арсений ежедневно, с пелёнок, вызывал эти яговы метели. А теперь просто показывал мастер‑класс для особенно отстающих студентов.

– Дивин, сдал! – крикнул Стас, ставя в планшете отметку. – Свободен до обеда!

Сеня кивнул, одним лёгким, небрежным движением руки рассеял свою метель и, не удостоив меня взглядом, пошёл к корпусу. Его фигура была воплощением абсолютного превосходства. У меня же в груди закипело что‑то ядовитое, густое и очень тёмное. Ведьминское.

К обеду с заданием справились человек пять. Остальные, включая меня, получили в наказание отрабатывать технику на «простом» этапе – создании ледяных сосулек. Звучало как издевательство.

– Сосульки – это фундамент! – орал Денис, пока мы мёрзли под крышей старого сарая, напоминавшего декорацию к фильму про зомби‑апокалипсис. – Нужно не просто нарастить лёд. Нужно задать ему структуру, прочность, вектор роста. Идеальная сосулька – это поэзия! Ваша задача – вырастить сосульку длиной в локоть. Без изъянов. Поехали!

Звучало элементарно. На деле всё обернулось новым витком магического фарса. У одного из братьев‑магов сосулька росла вбок, как кривой рог у несчастного единорога. У Виктории она оказалась полой внутри и, наполнившись водой, с грохотом, похожим на выстрел, отломилась и едва не угодила в Дениса.

А у меня… У меня получались какие‑то корявые, кривые обрубки, которые с тихим, обиженным хрустом тут же обламывались под собственным весом.

Я стояла, стиснув челюсти до боли, и с ненавистью смотрела на идеальную, длинную и острую, как стилет, сосульку, свисавшую с края крыши над головой Арсения. Он снова зачем‑то припёрся, приморозил её и теперь просто сидел на крыльце, читая свой инопланшет. Его подчёркнутое безразличие жгло сильнее любого открытого презрения.

И тут случилось непредвиденное. Эльвира, всё ещё отскрёбывавшая с себя последствия моей метели‑мстительницы, проходила мимо. Нога её на секунду скользнула на обледеневшей тропинке. Наяда взмахнула руками, конечно же, грациозно, как лебедь, и, пытаясь удержать равновесие, нечаянно, совсем легонько, задела локтем мою заготовку – ту самую, кривую и злобную.

Всё происходило с той замедленной скоростью, которую можно увидеть только в самых кошмарных сновидениях. Сосулька внезапно сорвалась и, словно её запустили из невидимой пращи, устремилась в него. В Сеню. Острая, тяжёлая, летела она точно в его склонённую над планшетом голову. Строго в макушку. И я тут ни при чём!

Не отрываясь от чтения, Дивин поднял руку в перчатке. Лёгкий щелчок по основанию сосульки – и траектория изменилась. Ледяной снаряд, просвистев в сантиметре от виска Дениса, с глухим стуком вонзился в бревно стены и застыл там.

Воцарилась тишина. Гробовая. Денис медленно, очень медленно повернул голову. Посмотрел на торчащую из стены сосульку, потом на меня. Лицо его было спокойным, но в глазах бушевала настоящая буря.

– Романова, – его голос был тихим, ровным и от этого в тысячу раз страшнее, – это уже не неудачные попытки. Это покушение на жизнь. Объяснись. Быстро.

– Это была случайность! – выдохнула я, чувствуя, как земля уходит из‑под ног, унося с собой последние остатки моих надежд на обед. Да что там, на ужин! – Она задела! Эльвира!

– Я ничего не делала! – всплеснула руками сама Эльвира, и на её глазах моментально выступили слёзы. Крупные, чистые, очень убедительные. Наяды отлично умеют манипулировать.

Арсений поднялся, убрал в клапан куртки планшет и подошёл к стене. Вытащил сосульку, осмотрел слом, повертел её в перчатке и повернулся к Денису.

– Техника исполнения ужасающая, – констатировал он голосом патологоанатома, вскрывающего сотый труп за вечернюю смену. – Структура льда пористая, неоднородная. Позор. Но кинетическая энергия и траектория… Нет, это точно не умысел. Это чистое коллективное разгильдяйство.

Я была готова провалиться сквозь землю. Опять. Он всегда оказывался прав. И всегда – в этой позе верховного арбитра, выносящего вердикт с высоты своего Олимпа.

– Ладно, – проворчал Денис, потирая переносицу, словно пытаясь втереть в неё каплю здравого смысла. – Так, Романова. С сегодняшнего дня и до конца практики ты работаешь в паре с Дивиным. Пусть учит тебя азам, пока ты кого‑нибудь по‑настоящему не прикончила. Безо всякого умысла! А теперь все свободны, обед! Глаза бы мои вас не видели.

Он развернулся и ушёл, уводя за собой расстроенную, но от этого не менее прекрасную Эльвиру, бросившую на меня взгляд, полный жалости. Группа потянулась к корпусу, кидая в нашу сторону любопытные и откровенно злорадные взгляды.

Мы остались одни на этой проклятой поляне. Ветер завывал в ветвях, словно смеялся надо мной. Казалось, вся вселенная ополчилась против меня лично.

Арсений молча смотрел на меня. Его лицо было невозмутимым.

– Ну что, напарница, – наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала усталость. – Поздравляю. Вы своего добились. Теперь вы – моя головная боль. И, должен заметить, боль в высшей степени несвоевременная.

Я не нашлась, что ответить. Просто стояла, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, и ненавидела. Его. Себя. Эту базу. Сосульки. Всю магическую науку разом.

И самое худшее было ещё впереди.

А впереди, как известно, были ледяные олени. И принудительное товарищество с самым невыносимым существом во всей вселенной.

Молчание между нами становилось осязаемым – холодным, колючим, как снежинки, что кружились в воздухе. Я пыталась придумать хоть что‑то, способное разрядить обстановку, но все слова казались пустыми, неуместными, а главное – бесполезными. Арсений не торопил. Он просто ждал, будто знал: рано или поздно мне придётся заговорить.

– Ну и что теперь? – выдавила я наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Будем стоять тут до второго пришествия?

Он приподнял бровь, будто удивляясь моей дерзости, но в глазах мелькнуло что‑то похожее на усмешку.

– Нет, Романова. Мы будем работать. Прямо сейчас. Если, конечно, вы не планируете и дальше изображать из себя скульптуру «Обиженная ведьма».

– Я не… – начала я, но он уже развернулся и направился к сараю, где мы тренировались с сосульками.

Я поплелась следом, чувствуя, как холод пробирается под куртку, а вместе с ним – липкое ощущение неизбежности. Теперь каждый мой шаг будет под его надзором. Каждый промах – повод для очередного холодного замечания. Каждый успех – если он вообще случится – будет воспринят как нечто само собой разумеющееся.

В сарае Арсений остановился, оглядел пространство, будто оценивая масштаб бедствия, и повернулся ко мне.

– Начнём с основ. Вы не умеете концентрироваться. Не умеете чувствовать материал. Не умеете рассчитывать силу. Это три главных ваших недостатка. И пока вы их не исправите, никакой ледяной олень вам не светит.

– А вы, конечно, идеальный образец? – не удержалась я.

Он посмотрел на меня так, что слова застряли в горле.

– Да, Романова. Я – идеальный образец. И именно поэтому я здесь. Чтобы превратить вас из стихийного бедствия в более‑менее управляемую силу.

Внутри всё закипело. Хотелось огрызнуться, бросить что‑нибудь резкое, но я прикусила язык. Потому что знала: он прав. Хоть это и было невыносимо признавать.