# Хирург драконьих кланов

Натали Бурма

У Гульнары была скучная жизнь: ночные дежурства, одиночество и грёзы о принце. Всё изменилось, когда автоклав в её больнице стал порталом в мир, где идёт война драконов в человеческом облике. Её берут в плен, приняв за шпиона. Единственный шанс выжить делать то, что она умеет: лечить. Её обычные медицинские навыки здесь воспринимают как могущественную белую магию.

Главным пациентом становится раненый и закованный в цепи принц вражеского клана, саркастичный Зигвард полная противоположность её сказочным мечтам. Чтобы спасти его и себя, Гульнаре придётся не только бороться с магическими болезнями, но и погрузиться в смертельно опасные клановые интриги. Сможет ли простая медсестра изменить ход древней войны? И что она выберет, когда портал домой откроется вновь: возвращение к серой реальности или мир, где её зовут Белым Лекарем, а взгляд золотых глаз неприятного пациента заставляет сердце биться чаще?

## Глава 1

Цифровые часы на стене белого, выцветшего от едких растворов коридора показывали двадцать три сорок пять. Новогодняя ночь, спустя пятнадцать минут до ее главного момента, замерла за толстыми стеклами больничного окна. Гульнара прижала лоб к прохладному стеклу, наблюдая, как далеко внизу, в мире нормальных людей, вспыхивали и тянулись в темноту цепочки фар, а в окнах многоэтажек мигали гирлянды – синие, красные, желтые. Где-то там лилось шампанское, смеялись люди, обнимались под бой курантов. Здесь же, в отделении хирургии, пахло антисептиком, старостью и тихим отчаянием. Воздух был густым, спертым, будто выдохнутым тысячами пациентов.


Она отвернулась от окна. Ее белый халат, когда-то идеально отглаженный, теперь носил следы усталости: чуть помятые полы, пятно от зеленки у кармана, которое уже не отходило. Гульнара прошлась по пустому посту медсестер. Тишина была оглушительной после дневного гула. Все ушли. Все. На долгожданный корпоратив, который организовывали три месяца. Дежурный врач, молодой практикант Саша, сбежал два часа назад, пробормотав что-то про себя.

Позволила. Он сбежал. Уборщица Мария Ивановна, прощаясь, сунула ей в карман халата завернутый в кулёчек салат «Оливье». «Тебе, родная, ты же наша самая безотказная», – сказала она, и в ее глазах читалось не столько восхищение, сколько привычная жалость.


«Безотказная». Это слово висело на Гульнаре как клеймо. Оно означало, что именно она останется дежурить в праздники. Именно она доделает бумаги за других. Именно она сбегает в аптеку за забытыми лекарствами. Ей было тридцать два года, и вся ее жизнь, яркая в мечтах юности, свелась к этому белому коридору, к карточкам пациентов, к биксам со стерильными бинтами и к тихому, беспросветному одиночеству. Даже кошки дома не было – некогда было завести. Мечты о прекрасном принце, о захватывающих приключениях, о любви, которая перевернет мир, казались сейчас не просто глупыми, а издевательски жестокими. Ее принцами были ворчливые старики с аппендицитами, а приключениями – ночные вызовы к послеоперационным больным.


Она тяжело опустилась на стул у поста. На мониторе, показывающем пустые палаты, мигала одна-единственная точка – палата номер семь, где спал после плановой операции пожилой мужчина. Все было спокойно. Слишком спокойно. В тишине слышалось лишь гудение холодильника с лекарствами и отдаленный гул города-праздника.


Внезапно ее взгляд упал на металлический бикс для стерилизации, одиноко стоящий на тележке в конце коридора. Его должны были забрать еще днем. «Последний, – подумала Гульнара с горькой иронией. – Самый последний бикс в этом году. Символично».


Она поднялась и пошла к нему, ее практичные туфли беззвучно шлепали по линолеуму. Нужно было отнести его в автоклавную, разгрузить, вытащить простерилизованные инструменты. Работа. Всегда есть работа. Даже в Новый год.


Автоклавная представляла собой крошечное помещение, заставленное стеллажами с коробками. В центре, как древнее божество из нержавеющей стали, возвышался сам автоклав – массивный цилиндрический аппарат с массивной откидной дверью, рычагами и манометрами. Он уже остывал, завершив цикл. Из-под тяжелой двери сочился легкий, почти невидимый пар, наполняя комнату влажным, горячим воздухом и особым запахом – стерильности, металла и старого масла.


Гульнара потянула за рычаг. С тихим шипящим звуком тяжелая дверь отъехала в сторону, выпустив клубы густого, молочно-белого пара. Он вырвался наружу, окутывая ее, теплый и плотный. Она замахала рукой, пытаясь разогнать его, и заглянула внутрь. Внутри автоклава, на решетчатых полках, лежали знакомые свертки со скальпелями, зажимами, ножницами. Все на своих местах. Все предсказуемо.


Она протянула руку, чтобы достать ближайший сверток. В этот момент гул аппарата, который должен был стихать, внезапно набрал силу, превратившись в низкое, вибрирующее гудение, от которого задрожала металлическая обшивка. Свет лампочки внутри автоклава погас, а затем вспыхнул странным, мерцающим зелено-голубым светом. Пар, вместо того чтобы рассеиваться, сгустился, закрутился воронкой.


«Сбоит, – мелькнула трезвая, профессиональная мысль. – Надо отключить от сети». Но тело не слушалось. Ее потянуло внутрь. Не физически, а взгляд. В глубине пара, за полками с инструментами, было не привычное матовое дно аппарата, а какая-то темнота. Глубокая, бездонная, холодная темнота, в которой что-то шевелилось.


Гульнара почувствовала ледяной укол страха где-то под ложечкой. Она попыталась отшатнуться, но нога, непонятно как, ступила на порог автоклава. Металл под коленкой был уже не теплым, а ледяным. Еще шаг. Пар обволакивал ее, как саван. Еще. Темнота приближалась.


«Стоп. Это усталость. Галлюцинации от недосыпа и оливье», – отчаянно пыталась убедить себя часть ее мозга. Но другая часть, та, что верила в сказки и чудеса, замерла в трепетном ожидании.


Последнее, что она увидела в автоклавной, – это мигающие зеленым огоньки на панели управления. Последнее, что услышала, – это далекий, искаженный бой курантов из телевизора в ординаторской. Было ровно полночь.


Затем пар сомкнулся над ее головой, холодная темнота поглотила ее, и ощущение падения в бездну вытеснило все мысли. Палата номер семь, спящий пациент, салат в кармане халата, весь старый, скучный, одинокий мир остался где-то наверху, за дверью из пара и стали.

## Глава 2

Падение длилось вечность и мгновение одновременно. Не было ни воздуха, ни света, только свистящий в ушах ветер и клубящаяся вокруг холодная влага пара. Гульнара инстинктивно втянула голову в плечи, зажмурилась, ожидая удара о твердый пол автоклавной.


Удара не последовало.


Она рухнула во что-то мягкое, упругое и сырое. Что-то хрустнуло у нее под локтем, издав приглушенный, негромкий звук. Воздух, ворвавшийся в легкие, был пронзительно холодным, влажным и невероятно… другим. В нем не было больничных запахов хлорки, лекарств и томографии. Здесь пахло сырым камнем, прелой землей, чем-то горьковатым и металлическим, словно кровь на языке, и едва уловимым, но стойким ароматом серы и мха.


Гульнара лежала, не двигаясь, пытаясь отдышаться и понять, что произошло. Сознание цеплялось за последнюю рациональную мысль: «Автоклав… сбой… упала… возможно, потеряла сознание». Она медленно открыла глаза, ожидая увидеть потолок автоклавной с трещинками в штукатурке.


Над ней простирался не потолок, а свод. Высокий, неровный, сосульками сталактитов, черневшими в сумраке. Они росли, как болезненные, искривленные зубы из пасти гигантского зверя. Свет исходил откуда-то сбоку – неяркий, дрожащий, красновато-оранжевый. Отблески его прыгали по влажным стенам пещеры, делая тени живыми и пугающими.


«Это сон, – решила она. – Я заснула на посту. Очень реалистичный сон. От усталости».


Она осторожно поднялась, опираясь на ладони. Под руками хрустел и ломался тонкий слой каких-то веточек, сухих листьев и… костей? Мелких, похожих на птичьи. Гульнара резко отдернула руку, как от огня. Ее халат был испачкан в темной земле и влажном мху. Она сидела на подстилке из грубых, невыделанных шкур, от которых шел тяжелый, животный запах.


«Слишком… детально для сна», – промелькнула тревожная мысль.


Шум заставил ее замереть. Это были голоса. Глухие, хриплые, говорящие на незнакомом языке с резкими, гортанными звуками. Но сквозь непривычную фонетику пробивались обрывки слов, странно знакомых, будто искаженных русских: «…смотры… у врат… нечисть… пахнет чужим…»


Голоса приближались. Свет от факелов забросал стену пещеры перед ней резвыми пятнами. Гульнара инстинктивно отползла глубже в тень, за грубый каменный выступ. Сердце колотилось так громко, что ей казалось, его слышно на всю пещеру.


Из-за поворота вышли двое. Или… не совсем люди.


Они шли на двух ногах, были одеты в нечто среднее между доспехами из темной, чешуйчатой кожи какого-то зверя и грубыми ткаными туниками. Но это было не главное. Их кожа, там, где ее было видно – на лицах, шеях, руках, – имела странный, матово-серый или землистый оттенок и была покрыта мелкими, плотными пятнышками, похожими на… чешую. На лбу, из густых, неопрятных волос, росли невысокие, но отчетливые костяные наросты, напоминающие маленькие рога или шипы. А глаза… Их глаза светились в полумраке отраженным светом факелов, как у кошек, с узкими вертикальными зрачками.


Один, повыше и массивнее, с рогом, надломленным у основания, говорил, жестикулируя рукой, на пальцах которой были не ногти, а короткие, толстые когти.


«…Каменная Чешуя говорит, что границу нарушили. Искали что-то. Возможно, шпион Огненных, – произнес он, и Гульнара с ужасом поняла, что действительно слышит знакомую речь, но с диким акцентом и вкраплениями чужих слов.


– От Огненных пахнет гарью и спесью, – проворчал второй, поменьше ростом, с длинным шрамом через глаз, который его вертикальный зрачок делал особенно жутким. – А здесь… странный запах. Чистый. Как горная вода после дождя. И… лекарственный».


Он повел носом, обнюхивая воздух, и его взгляд скользнул прямо в темноту, где пряталась Гульнара. Казалось, он смотрит прямо на нее.


Паралич страха сменился чистейшим, животным инстинктом. Она вжалась в камень, затаив дыхание. Мысли неслись вихрем. «Мутанты? Эксперимент? Галлюцинация? Нет… Слишком реально. Пещера, холод, запахи…» Отчаянье подкатило к горлу комом. Она в другом мире. В самом буквальном смысле. И здесь явно идет война. И она, в больничном халате, сидит в лагере одной из сторон.


«Шпионка, – прошептал высокий, и его когтистая рука потянулась к грубому ножу за поясом. – Вынюхивает наши слабости. Где раненые?»


Слово «раненые» прозвучало для Гульнары как щелчок выключателя. Сквозь панику, сквозь невероятность происходящего, прорезался годами наработанный профессиональный стержень. Раненые. Значит, есть пострадавшие. Значит, нужна помощь. Ее помощь.


Это была безумная мысль, но в этой безумии была единственная нить знакомого, понятного мира. Мира, где она что-то значила, где умела что-то делать.


Она не думала. Она действовала.


Когда двое существ обошли выступ и их факелы осветили ее, сжавшуюся в комок в грязи и в помятом белом халате, Гульнара поднялась. Не как шпионка, не как испуганная девушка, а как старшая медсестра, заставшая санитаров курящими в ординаторской. Голос у нее дрожал от страха и холода, но слова вышли такими, какими она отчитывала нерадивых коллег:


—Какие раненые? Здесь что, больные есть? Где пострадавшие? Вы что, не понимаете, им нужен покой и стерильность, а не ваше хождение тут с этими… факелами!


Она выпалила это на одном дыхании, тыча пальцем в их факелы, в их грубые доспехи, в грязный пол пещеры. Ее русская речь, четкая, полная профессионального негодования, прозвучала в пещере полной дисгармонией.


Оба существа застыли, как вкопанные. Их змеиные глаза расширились от чистого, немого изумления. Они переглянулись, явно не понимая, что делать с этой маленькой, грязной, странно пахнущей женщиной, которая кричала на них так, будто они были непослушными детьми в палате. Высокий даже разжал пальцы на рукояти ножа. Младший со шрамом непроизвольно отступил на шаг, огрызнувшись, но уже без прежней уверенности:


– Это… что за наречие? Какая «стерильность»? Ты кто? Откуда ты взялась, белая тень?


Гульнара, осмелев от их замешательства, сделала шаг вперед, подняв подбородок. Внутри все трепетало, но на лице застыла маска медсестринской непреклонности.


– Я не тень. Я медицинская сестра. И если у вас тут есть раненые, ведите меня к ним. Сейчас же! – ее голос сорвался на высокой ноте, но приказной тон был неоспорим.


Мгновение длилась тишина, нарушаемая только потрескиванием факелов. Существа переглянулись еще раз. В их взгляде изумление сменилось нерешительностью, а затем – странной, осторожной надеждой.


– Мед… сестра? – переспросил высокий, коверкая непривычное слово. – Ты… лекарь? Белый лекарь?


– Да! – выдохнула Гульнара, понимая, что это, возможно, ее единственный шанс не быть тут же заподозренной в шпионаже и убитой. – Я лекарь. Ведите меня к тому, кому хуже всех.


Существо со шрамом кивнул, все еще не сводя с нее пристального взгляда своих вертикальных зрачков.


– Хорошо, Белая Тень. Идем. Но знай – если это ловушка, или если наш воин умрет от твоих чар… – он не договорил, просто провел когтем по горлу в универсальном, понятном на любом языке жесте.


Гульнара кивнула, сглотнув комок страха. Она подобрала полы грязного халата и пошла за ними, вглубь пещеры, навстречу запаху крови, боли и своей новой, немыслимой реальности. У нее не было инструментов, кроме знаний. Не было лекарств, кроме смекалки. Не было дома. Была только работа. И, как оказалось, в этом странном мире ее работа могла быть и спасением, и смертным приговором.

## Глава 3

Их провели вглубь пещеры, которая оказалась не просто логовом, а целым лабиринтом ответвлений и залов. Влажный холод сменился более густым, спертым воздухом, в котором преобладал тот самый металлический запах крови, смешанный с гноем и дымом от чадящих, плохо горящих факелов. Гульнару вел высокий стражник со сломанным рогом – его назвали Грохот. Второй, со шрамом – Зубарь, шел позади, не спуская с нее глаз. По пути они миновали несколько ниш, где в полумраке лежали или сидели фигуры, похожие на ее проводников – с той же чешуей, рогами, когтями. Одни просто отдыхали, другие тихо стонали, обхватив перевязанные грубыми тряпками конечности.


Она смотрела на них уже не с чистым ужасом, а с нарастающим профессиональным анализом. «Перелом, судя по положению ноги… У этого, вероятно, внутреннее кровотечение, бледность… А у этого тряпка гноится, нужна обработка…» Мысли текли автоматически, успокаивая панику. Это была работа. Знакомая, хоть и в немыслимых декорациях.


Наконец они вошли в небольшой тупиковый грот, где воздух был особенно тяжелым. Здесь, на подстилке из шкур, лежал один раненый. Рядом на камне сидела старая, сгорбленная женщина – нет, существо – с лицом, покрытым морщинистой, как кора старого дерева, чешуей. Она качала головой и что-то бормотала на том же гортанном наречии.


Воин был молод. Его черты, несмотря на чешую на скулах и лбу, и два коротких, острых рога, могли бы быть почти человеческими, если бы не страдальческое искажение боли. Он был без доспехов, только в портках из грубой ткани. Его торс был обернут тряпками, пропитанными чем-то темным и липким. Но самое страшное было не это.


Вокруг раны, чуть ниже ребер, кожа (или то, что ее заменяло) была не просто разорвана. Она будто… кристаллизовалась. От краев зияющей плоти расходились мерцающие в свете факелов прожилки, похожие на серый, тусклый мрамор или соль. Они медленно, почти незаметно ползли вверх к груди и вниз к бедру. Кожа вокруг этих прожилок была воспаленной, багрово-синей, а из самой раны сочилась не кровь, а густая, желто-зеленая жидкость с ужасающим сладковато-гнилостным запахом.


«Окаменение… – прошептал Зубарь, стоявший у входа. – Магия Каменного Дыхания клана Скальных Грив. Яд в ране превращает плоть в камень. Никакие наши травы не берут. Трое суток. Он умирает».


Старуха подняла на Гульнару слезящиеся глаза с мутными вертикальными зрачками. В них не было надежды, только безысходность и укор.


Гульнара замерла на пороге. Вся ее теоретическая храбрость, весь профессиональный стержень затрещали под натиском этого зрелища. Это было за гранью любого медицинского опыта. Гангрена, абсцесс, некроз – с этим она сталкивалась. Но чтобы плоть превращалась в камень? Это было из области сказок или самых страшных кошмаров.


«Я не справлюсь. Это магия. У меня нет антибиотиков, нет скальпелей, нет даже чистой воды!» – кричал внутри голос паники.


Но другой голос, тихий и упрямый, тот самый, что заставлял ее оставаться на сверхурочные, тот, что шептал: «Ты можешь помочь», – уже диктовал действия. Она видела признаки классической, пусть и «магической», инфекции: воспаление, гной, лихорадочный блеск в глазах раненого, его прерывистое, хриплое дыхание.


Она сделала шаг вперед. Потом еще один. Подошла и опустилась на колени на грязные шкуры, не обращая внимания на запах и влагу. Раненый открыл глаза. Его зрачки, узкие щелки в мутной желтизне белков, с трудом сфокусировались на ней. В них не было ни страха, ни любопытства, только тупая, всепоглощающая агония.


– Вода, – сказала Гульнара, не отрывая взгляда от раны. Голос ее звучал чужим, плоским, лишенным эмоций. – Кипяток. Чистые тряпки. Лучше, если их прокипятить. И свет. Много света.


Грохот и Зубарь переглянулись.

– Кипяток? Для чего? – спросил Грохот.

– Чтобы очистить рану! – выдохнула она, и в голосе прорвалось прежнее раздражение. – Вы что, не видите? Гной! Инфекция! Эти тряпки – рассадник заразы! Быстро!


Ее тон, полный непоколебимой уверенности, подействовал. Зубарь кивнул Грохоту, и тот выскочил из грота. Старуха что-то пробормотала, но Гульнара ее уже не слушала. Она осторожно, кончиками пальцев, которых почти не чувствовала от холода и страха, начала отдирать присохшую к ране тряпку. Воин вздрогнул и издал сдавленный стон. Под тряпкой открылось все ужасающее зрелище. Прожилки «окаменения» были глубже, чем казалось. Они уходили внутрь, будто кристаллы, прорастающие в мышцы. Гной скапливался в карманах вокруг них.


Принесли деревянную кружку с горячей, почти кипящей водой и охапку сравнительно чистых, грубых полосок ткани. Ни марли, ни бинтов. Гульнара мысленно выругалась. Она сняла с себя халат – ее белая, хоть и испачканная, одежда была все равно чище всего вокруг – и, оторвав от подола относительно чистый клочок, опустила его в кипяток с помощью двух палочек. Пока он остывал, она при свете принесенного факела и какого-то светящегося мха в чаше внимательно изучала рану, пытаясь понять структуру «окаменения».


«Не камень… Скорее, что-то вроде плотной кристаллической инфекции… Органического происхождения. Значит, может быть подвержено… химическому или механическому воздействию». Мысли лихорадочно скакали. У нее не было антисептика. Но был карман халата.


Дрожащими руками она достала оттуда забытый еще с прошлого дежурства флакон. Флакон с надписью, которая сейчас казалась святой: «Перекись водорода 3%». Чудом не разбитый. Ей нужно было промыть рану перед обработкой горячей водой. Но перекиси было меньше двадцати миллилитров. Надо было экономить.


Она сняла крышечку и, бормоча про себя что-то успокоительное и для больного, и для себя самой: «Сейчас, милый, сейчас, только потерпи, будет легче…», – осторожно полила перекисью прямо в рану, на самые гнойные карманы у краев окаменевших прожилок.


Эффект был мгновенным и ошеломляющим.


Рана, как живая, зашипела. Из нее повалила белая, обильная пена, смешиваясь с гноем. Но что важнее – серые кристаллические прожилки в местах контакта с пеной… потемнели и потрескались. Не растаяли, нет, но их мерцание потускнело, а структура стала явно более хрупкой.


В гроте воцарилась гробовая тишина. Даже стонущий воин затих, уставившись на шипящую, пенящуюся плоть на своем боку. Старуха перестала бормотать, ее челюсть отвисла. Зубарь, стоявший у входа, замер, не мигая.


Гульнара и сама была шокирована. Она ожидала антисептического эффекта, но не… нейтрализации магии. «Перекись водорода… окислитель… Возможно, нарушает структуру этого органического кристалла…» – мысленно констатировала она, стараясь сохранить научный, а не магический подход.


Не давая себе опомниться, она взяла остывший до терпимой температуры клочок халата, смоченный в кипятке, и начала методично, с силой, на которую только была способна, очищать рану от пены, гноя и размягченных кусочков «окаменения». Это была ужасная, кропотливая работа. Воин кричал, дергался, его пришлось держать Грохоту, который вернулся. Гульнара плакала. Слезы текли по ее грязным щекам сами собой, смешиваясь с потом. Она рыдала от страха, от отвращения, от беспомощности, но руки ее не дрогнули ни разу. Они действовали четко, вычищая полость за полостью, срезая тупым ножом, который дал Зубарь, самые выступающие, уже мертвые на вид кристаллы.


Через полчаса, который показался вечностью, рана, хоть и ужасающая, выглядела… чистой. Живой. Кровоточащей, что было хорошим признаком. Прожилки окаменения остались, но они были темными, потрескавшимися и не распространялись дальше. Воспаленный ореол вокруг них уменьшился.


Гульнара, вся в крови, гное и слезах, откинулась назад, тяжело дыша. У нее кружилась голова. Она вытерла лицо чистым краем халата и посмотрела на воина. Его дыхание стало ровнее, не таким прерывистым. Боль, судя по расслаблению мышц на его лице, отступила, сменившись истощением. Он смотрел на нее не с агонией, а с немым, бездонным удивлением.


– Вода, – снова прошептала Гульнара, на этот раз уже просяще. – Чистую воду ему пить. И… нужно закрыть рану. Чем-то чистым.


Зубарь подошел ближе. Он смотрел сначала на рану, затем на ее окровавленные, дрожащие руки, потом в ее заплаканное лицо. В его вертикальных зрачках не осталось ни подозрения, ни угрозы. Было нечто, похожее на благоговейный ужас.


– Белый Лекарь, – произнес он тихо, почтительно. – Ты… остановил Каменную Чуму. Одной своей… белой магией.


– Это не магия, – автоматически поправила его Гульнара, с трудом вставая на ватные ноги. – Это просто… обработка раны.


Но в ее голосе уже не было прежней уверенности. Она сама видела, как перекись водорода вступила в реакцию с чем-то, чего в ее мире не существовало. Здесь, в этом мире, ее простейшие медицинские манипуляции были волшебством. И этот факт был одновременно пугающим и дающим какую-то странную, новую надежду.


Она была не просто медсестрой. Она была Белым Лекарем. И, похоже, только что спасла свою жизнь в этом странном, жестоком и магическом мире. Ценой слез, дрожи в коленях и флакончика перекиси водорода.

## Глава 4

Следующие несколько часов слились в одно мутное, изматывающее пятно. Гульнару не отпускали от раненого, которого, как она узнала, звали Гранит. Старуха-знахарка, представшая как Бабка Хрипла, теперь смотрела на нее не с укором, а со сложной смесью страха, зависти и вынужденного почтения. Она приносила отвары из горьких трав, которые Гульнара, понюхав и вспомнив курс фармакологии, одни отвергала, а другие, пахнущие ромашкой и чем-то вяжущим, разрешала давать раненому для питья.


Сама Гульнара, промыв руки в последней чистой воде, сделала примитивную повязку из прокипяченных тряпок, стараясь изолировать рану от грязи пещеры. О перекиси больше не было и речи – флакончик она спрятала в глубокий карман своих порванных штанов, оставшихся под халатом, как величайшую драгоценность.


Она сидела на камне у входа в грот, завернувшись в грубый, но сухой плащ, который дал ей Грохот. Дрожь, наконец, начала отступать, сменяясь леденящей, всеобъемлющей усталостью. Руки пахли кровью и чужим потом. Мысли пытались ухватиться за реальность, но она уплывала, как дым.


«Меня зовут Гульнара Иванова. Я старшая медицинская сестра хирургического отделения городской больницы номер три. Я должна была дежурить в новогоднюю ночь. Я зашла в автоклав…» Дальше цепочка обрывалась. Логика не работала. Перед глазами стояли вертикальные зрачки, чешуя на скулах, рана, пузырившаяся пеной от перекиси.


Шаги заставили ее вздрогнуть. Из темноты тоннеля вышел не Грохот и не Зубарь. Это был другой стражник, старше, с мощными, неповрежденными рогами, закрученными, как у горного барана. Его доспехи были не из грубой кожи, а из темных, отполированных пластин, напоминавших черный сланец. За ним шли еще двое. Их осанка, взгляд – все говорило о статусе.


– Белый Лекарь, – произнес старший. Его голос был низким, как перекатывание камней в глубине ущелья. – Вождь Каменной Чешуи желает тебя видеть.


Не «просит», а «желает». Гульнара медленно поднялась, чувствуя, как каждая мышца ноет. Она кивнула, не находя слов. Что она могла сказать? Отказаться? Она была в их власти, в их каменном чреве.


Ее провели через лабиринт пещер в более просторную, даже обжитое помещение. Это была не просто пещера, а нечто вроде зала. Стены здесь были частично обработаны, сколоты, чтобы сделать их ровнее. В нишах горели не факелы, а чаши с тем же светящимся мхом, дававшие мягкий, холодноватый свет. В центре на массивном, грубо отесанном троне из цельного куска черного камня сидел тот, кого назвали Вождем.


Он был стар. Чешуя на его лице и руках поблекла, стала почти прозрачной, как пергамент, прочерченный сетью глубоких морщин. Но глаза, такие же желтые с вертикальными зрачками, горели острым, нестареющим умом. Его рога, огромные и ветвистые, как корни древнего дуба, были покрыты тонкой паутиной серебряных насечек – знаков, которые, как позже узнала Гульнара, означали годы правления и великие битвы. На нем не было доспехов, только тяжелый плащ из шкуры какого-то исполинского зверя.


Рядом с троном стояли несколько существ, похожих на него возрастом и серьезностью выражения. Советники. Один, сухопарый, с почти безволосой головой, уставленной мелкими рожками, как у ящерицы, смотрел на Гульнару с неприкрытым любопытством. Другой, массивный, с лицом, изуродованным старым шрамом, – с подозрением.


– Подойди, дитя чужих земель, – сказал Вождь. Его русская речь была безупречной, лишь слегка отягощенной тем же гортанным акцентом. Удивительно, но Гульнара уже почти перестала обращать на это внимание. Языковой барьер, казалось, здесь почти отсутствовал, будто ее сознание само подстраивалось, или этот мир обладал магией понимания.


Она сделала несколько неуверенных шагов вперед и остановилась, не зная, нужно ли кланяться.


– Меня зовут Григор, – представился Вождь. – Мой сын рассказывал о твоем… искусстве. Ты остановил Каменное Дыхание на ране воина Гранита. Исцелил то, что наши знахари считали смертным приговором.


– Я не исцелила, – тихо, но четко сказала Гульнара. Голос звучал хрипло от усталости. – Я только очистила рану и сняла острое воспаление. Ему нужен покой, чистая вода и хорошее питание, чтобы организм… чтобы тело само справилось с остатками болезни.


– Скромность? Или хитрость? – прорычал массивный советник со шрамом. – Никто не очищал Каменное Дыхание за всю историю кланов. Оно не поддается скальпелю и травам. Ты использовала магию. Сильную и незнакомую.


– У меня нет магии, – настаивала Гульнара, чувствуя, как нарастает раздражение. Она устала, она испугана, она хочет домой, а ее допрашивают о каких-то магиях. – У меня есть знания. Знания о том, как устроено тело, как оно борется с заражением, как чистота помогает заживлению. Я медсестра. Сестра милосердия. Я лечу людей.


– Здесь нет людей, Белый Лекарь, – мягко, но внушительно произнес советник с рожками. – Здесь есть народ Дракона. Дети Камня, Огня и Неба. Наше тело крепче, наша кровь горячей, а раны часто несут в себе не просто сталь, но и волю врага. То, что ты сделала… Это был акт воли. Сильной, целенаправленной. Ты сразилась с чужой магией и победила ее простой водой и куском ткани.


Гульнара хотела возразить, что это была не «простая вода», а перекись водорода, но поняла, что объяснение химических процессов здесь будет звучать еще более безумно, чем признание в магии. Она замолчала.


– Откуда ты пришла, дитя? – спросил Вождь Григор. – Твоя одежда, твоя речь… ты не из клана Огненных Крыльев, не из Скальных Грив, и уж тем более не из выродившихся Небесных Глаголов. Ты… чужая этому миру. В этом сходятся все.


«Мир». Это слово прозвучало как приговор. Значит, они понимали, что она не просто заблудившаяся путница.


– Я… не знаю, как сюда попала, – честно сказала она, и голос ее дрогнул. – Я была на своем посту. В больнице. И… появилась дверь. Из пара и света. Я шагнула и упала сюда. В вашу пещеру.


В зале воцарилась тишина. Советники переглянулись.


– Врата, – наконец произнес советник с рожками. – Древние, почти мифические врата между мирами. Они открываются в моменты мощных энергетических всплесков. Новогоднее Полнолуние… оно создает напряженность в тканях реальности.


– Значит, она не шпион, – процедил советник со шрамом, явно разочарованный. – Просто… случайный дар небес. Или испытание.


– Дар, – твердо сказал Вождь Григор. Его старые глаза изучали Гульнару. – Мы воюем с кланом Огненных Крыльев. Их магия огня прожигает наши доспехи, их ярость не знает границ. Раненых много. Наши знахари умеют лечить переломы, останавливать кровь, но против магических ран они почти бессильны. Ты, Белый Лекарь, показала, что можешь им противостоять. Ты нужна Каменной Чешуе.


В его словах не было просьбы. Была констатация факта.


– А я? – вырвалось у Гульнары. – Мне нужно домой! У меня там жизнь, работа… там меня ждут! – Она понимала, что звучит как капризный ребенок, но не могла сдержаться.


– Врата, если это они, откроются вновь лишь при следующем совпадении сил, – сказал советник с рожками. – Следующее Новогоднее Полнолуние. Через год.


Год. Целый год в этой каменной темнице, среди существ, которые лишь отдаленно напоминали людей, на войне, о которой она ничего не знала. Отчаяние, черное и липкое, подкатило к горлу.


– До тех пор, – продолжал Вождь, – ты будешь под защитой Каменной Чешуи. Тебе дадут жилище, пищу, все необходимое для твоего… искусства. Твоя задача – помогать нашим раненым. В обмен на это, мы оберегаем тебя. Вне наших пещер тебя либо убьют, как чужеродное существо, либо захватят Огненные, чтобы выведать твои секреты или заставить работать на них. Выбора у тебя нет, дитя.


Он был прав. Ужасно, неоспоримо прав. Она была в ловушке. Но ловушка эта предлагала не цепь и темницу, а халат и пациентов. Ту же работу, но в тысячу раз более страшных условиях.


Она подняла голову, с трудом глотая комок в горле. Вождь и его советники смотрели на нее, ожидая ответа. Не смирения, а скорее, признания реальности.


– Мне нужны инструменты, – сказала она наконец, и в ее голосе вновь зазвучали знакомые, деловые нотки. – Острые. Чистые. Не эти тупые ножи. Мне нужно много чистой ткани, которую можно кипятить. Мне нужно отдельное место, где будет чисто, где я смогу работать. И… – она сделала паузу, – мне нужно, чтобы меня слушались. Без вопросов. Когда я говорю, что нужно сделать с раненым, это нужно сделать. Иначе все мои усилия бессмысленны.


Вождь Григор медленно кивнул, и в уголках его жесткого рта дрогнуло нечто, похожее на одобрение.


– Будет исполнено, Белый Лекарь. Грохот и Зубарь будут твоей охраной и помощниками. Бабка Хрипла и ее ученики передадут тебе свои запасы трав и будут помогать. С этого момента ты – Лекарь Каменной Чешуи. – Он поднял с подлокотника трона тяжелую руку, покрытую бледной чешуей. – Но помни. Твоя сила – теперь сила нашего клана. Измена или бегство будут расценены как объявление войны всему, что ты есть. Поняла?


Гульнара встретилась с ним взглядом. В его глазах не было злобы. Была суровая, каменная правда правителя, отвечающего за жизни своих детей. Она кивнула.


– Поняла.


Ее отвели в небольшую, но отдельную пещеру-нишу. Там уже лежали грубые, но новые шкуры для постели, глиняный кувшин с водой, чаша со странными, но съедобными на вид кореньями и куском вяленого мяса. У входа, как немые стражи, встали Грохот и Зубарь.


Гульнара осталась одна. Она села на шкуры, обхватила колени руками и уставилась в стену, на которой прыгали отблески светящегося мха. Она не плакала. Слез больше не было. Было только оцепенение и осознание факта: Гульнара Иванова, старшая медсестра, исчезла. Осталась только Белый Лекарь. И у нее была работа на целый год. В мире драконов, войны и магии, где ее самым мощным оружием был флакончик перекиси и умение не отступать перед лицом ужаса.

## Глава 5

Первые дни в Каменной Чешуе были похожи на попытку наладить работу полевого госпиталя в каменном веке, если бы пациенты были вдвое сильнее, упрямее и покрыты чешуей. У Гульнары не было выбора, кроме как погрузиться в работу с головой. Это был единственный способ не сойти с ума от тоски по дому и страха.


Пещеру, которую ей выделили, она назвала про себя «процедурной». С помощью недовольных, но послушных Грохота и Зубаря (они, как выяснилось, были братьями) она добилась того, чтобы пол вымели дочиста, а затем застелили большим количеством свежих, сухих шкур. В углу сложили груду относительно чистых тряпок, принесенных женщинами клана. Рядом поставили большой, всегда наполненный водой каменный чан и сложили охапку дров для поддержания под ним углей – стерилизация стала постоянным процессом.


Самым большим достижением стали инструменты. Местный кузнец, угрюмый детина с чешуей цвета вулканического камня, по ее настойчивым требованиям и грубым рисункам углем на стене выковал несколько предметов: острые, как бритва, скальпели из темного металла, похожие на хирургические лопаточки, прочные пинцеты и даже подобие зажимов с простым механизмом. Они были грубыми, тяжелыми, но невероятно острыми. Гульнара, получив их, чуть не заплакала от облегчения – теперь у нее были руки.


Но главной проблемой стали не инструменты и не условия. Ими стали люди. Вернее, драконы в человеческом облике.


Первым делом она навела порядок среди «пациентов». Раненых, которые валялись где попало, свели в два смежных грота, которые стали палатами. Она ввела сортировку: тяжелые – ближе к выходу из ее процедурной, те, что полегче – дальше. Это вызвало бурю негодования. Воины Каменной Чешуи, оказывается, имели четкую иерархию, основанную на боевых заслугах и силе. Старый ветеран с отрубленными пальцами возмущался, что его положили рядом с молодым, только что получившим первое ранение юнцом. Гульнара, выслушав поток гортанной брани, просто поставила руки в боки.


– Здесь нет старших и младших! – заявила она так громко, что эхо пошло по пещерам. – Здесь есть только «тяжелый» и «легкий»! Ты тяжелый, ты и лежишь тут! Не нравится – вставай и уходи воевать! Но если останешься – будешь слушаться меня!


Ветеран, по имени Утес, буравил ее взглядом своих желтых, раскосых глаз. Потом неожиданно фыркнул, лег на шкуры и отвернулся к стене, но больше не спорил. Слух о том, что Белый Лекарь не боится даже седых ветеранов, пошел по пещерам, прибавив ей как страха, так и уважения.


Следующей проблемой стали местные знахари во главе с Бабкой Хриплой. Они не желали отдавать свою власть над здоровьем клана какой-то пришелице в белом, которая лечила «простой горячей водой». Они продолжали приносить свои отвары, свои припарки из гнилых кореньев и плесени, которые, по мнению Гульнары, только усугубляли инфекцию.


Конфликт разразился из-за молодого воина по имени Щебень. У него была глубокая колотая рана на бедре, уже начавшая гноиться. Бабка Хрипла наложила на нее свою «вытягивающую» пасту из какой-то липкой глины и измельченных червей. Когда Гульнара пришла делать перевязку, она едва не потеряла сознание от запаха. Рана под пастой была в ужасном состоянии, края почернели.


– Снять это немедленно! – приказала она помощникам Бабки, двум тощим подросткам с едва прорезавшимися рожками.

– Не смей! – заскрипела Хрипла, загораживая собой пациента. – Это древнее знание! Паста вытянет дурную кровь!

– Она вытянет его жизнь! – закричала Гульнара, теряя последние остатки терпения. – Это рассадник заразы! Видишь? Чернота! Гангрена! Если сейчас не очистить рану, он потеряет ногу или умрет от заражения крови!


Между ними вспыхнула перепалка. Гульнара, не зная местных терминов, сыпала своими: «некротическая ткань», «сепсис», «ампутация». Бабка в ответ шипела о «духах болезни», «ядре раны» и «гневе земли». Воин Щебень смотрел на них испуганно, не зная, кого слушать.


В конце концов Гульнара, не в силах убедить, решила действовать. Она повернулась к Грохоту, который наблюдал за сценой, скрестив руки на груди.

– Грохот! Прикажи своим воинам удержать Бабку и ее учеников! Это приказ Белого Лекаря для спасения жизни воина Каменной Чешуи!

Грохот, после секундного замешательства, кивнул. Он был солдатом, и приказ был отдан четко, со ссылкой на благо клана. Два других стража мягко, но твердо увели ворчащую Бабку и ее помощников из грота.


Работа была долгой и тяжелой. Пришлось срезать почерневшие, мертвые края раны, вычищать густой, зловонный гной. Гульнара использовала последние капли перекиси, которую развела в кипяченой воде, создав слабый антисептический раствор. После очистки она наложила повязку из прокипяченных тряпок, смоченных в простом отваре ромашки, который сама же и приготовила, найдя похожие цветы среди запасов Хриплы.


На следующий день у Щебня спала температура. Через два дня воспаление начало отступать. Через пять он уже пытался вставать, опираясь на палку. Он смотрел на Гульнару не просто с благодарностью, а с благоговением, как на существо высшего порядка.


Этот случай стал переломным. Вождь Григор, узнав о конфликте, вызвал к себе и Гульнару, и Бабку Хриплу. Он выслушал обе стороны, а затем взглянул на выздоравливающего Щебня, которого принесли на носилках.

– Белый Лекарь доказала силу своего метода, – произнес Вождь. – Хрипла, твои знания ценны для клана, но в вопросах гнойных ран и магических поражений отныне главной будет Белый Лекарь. Вы будете работать вместе. Ты и твои ученики – будете собирать для нее травы, готовить отвары по ее рецептам, помогать в уходе. Понятно?

В голосе старика звучала непреклонность. Бабка Хрипла, потупив взгляд, кивнула, но в ее старческих глазах Гульнара увидела не смирение, а затаенную, жгучую обиду. Война за авторитет была выиграна, но мир так и не наступил.


Помимо борьбы с инфекциями, Гульнара столкнулась с совершенно новыми для нее случаями. Однажды принесли воина, который после схватки с магом Огненных Крыльев страдал от чего-то вроде внутренних ожогов. Его кожа была не обугленной, а покрытой странными, сухими, горячими на ощупь пятнами, из-под которых сочилась прозрачная жидкость. Никакие мази из запасов Хриплы не помогали, они лишь вызывали дикую боль. Гульнара, вспомнив лечение ожогов, приказала принести чистый животный жир (нашелся медвежий), растопила его и смешала с отваром коры дуба (аналог, найденный по описанию вяжущих свойств). Получившуюся мазь наносили тонким слоем. Боль стихла почти мгновенно, а через сутки пятна начали бледнеть. Для клана это стало еще одним чудом.


Другой случай был более жутким. Воин вернулся из разведки со странным предметом, вонзившимся ему в предплечье. Это был не наконечник стрелы, а кристалл цвета темной крови, теплый на ощупь и… пульсирующий. Рана вокруг него не кровоточила, а будто «цвела» – из нее прорастали тонкие, алые ниточки, похожие на сосуды, которые медленно расползались по руке. Воин жаловался на жар и странные видения – ему мерещились крики и вспышки огня. Знахари в ужасе развели руками – это была чистая, концентрированная магия Огня, внедрившаяся в плоть.


Гульнара изучала пульсирующий кристалл, чувствуя, как от него исходит почти осязаемая угроза. Вытащить его обычным способом было нельзя – нити уже срослись с тканями. Но она заметила одну деталь: там, где ее металлический пинцет (неиспользованный и холодный) касался алых нитей, они слегка съеживались. У нее возникла безумная идея.


Она приказала принести с поверхности, с ночного мороза, глыбу чистого, не тронутого землей льда. Обернув лед в прокипяченную кожу, она начала аккуратно, миллиметр за миллиметром, прикладывать его к расползающимся алым нитям. Эффект был поразительным. Нити, как живые, стали сжиматься, темнеть, терять упругость. Кристалл перестал пульсировать, его свечение померкло. Когда весь пораженный участок был обработан холодом, Гульнара, действуя быстро, с помощью своих острых инструментов иссекла мертвые, почерневшие нити и, ухватив пинцетом кристалл, одним резким движением вытащила его. Раздался тихий, словно стеклянный, хруст. Кристалл рассыпался в руках в мелкую алую пыль, которая тут же угасла. Рана, наконец, начала кровоточить обычной, темной кровью. Ее обработали и перевязали.


Это «исцеление» произвело эффект разорвавшейся бомбы. Способность Белого Лекаря противостоять не просто последствиям, а самой живой, враждебной магии, заставила смотреть на нее уже не как на искусную знахарку, а как на силу, сравнимую с могущественными магами древности.


Гульнара же, сидя вечером в своей нише и пытаясь есть безвкусную похлебку, думала не о славе. Она думала о том, что лечила «внутренние ожоги» смесью, напоминавшей народные средства, а «магический кристалл» поборола с помощью криотерапии – направленного холодового воздействия. Ее методы работали. Но работали они здесь, в этом мире, как магия. И этот факт все больше отделял ее от Гульнары-медсестры и укреплял в образе Белого Лекаря, существа, чья сила была необъяснима, а значит – пугающей и желанной одновременно.


Она засыпала, прислушиваясь к гулу пещеры, к далеким голосам драконьего клана, к скрипу крыльев летучих мышей где-то в верхних ярусах. Она начинала понимать распорядок их жизни, их грубый юмор, их суеверия. Она даже выучила несколько самых ходовых слов на их наречии. Мир больницы отдалялся, становясь сном. А этот мир, холодный, каменный и опасный, с каждым днем становился все более… реальным.

## Глава 6

Слава Белого Лекаря росла подобно лесному пожару в сухой степи. Ее уже не просто уважали – перед ней благоговели, а некоторые откровенно побаивались. Дети клана, мелкие чешуйчатые ребятишки с едва заметными бугорками на лбах, замирали, завидя ее, и потом с визгом разбегались. Взрослые воины, проходя мимо, слегка склоняли головы – жест, который Зубарь объяснил как знак высочайшего почтения, равного почтению к старейшинам.


Но вместе со славой пришло и внимание. Пристальное, недоброе. Гульнара чувствовала его на себе – тяжелый, изучающий взгляд из темного угла, когда она обходила палаты; внезапное затишье в разговоре знахарей, стоило ей появиться; шепотки, которые обрывались, как только она поворачивала голову. Бабка Хрипла и ее приверженцы не простили своего поражения. Они просто ушли в тень, затаившись, как змеи под камнем.


Именно Зубарь, ставший за эти дни чем-то вроде ее проводника в тонкостях клановой жизни, однажды вечером, стоя на страже у входа в ее нишу, заговорил об этом.


– Тебе нужно быть осторожнее, Белый Лекарь, – сказал он тихо, не глядя на нее, устремив взгляд в темноту коридора. – Твоя сила… она пугает старых. Они не понимают ее. А что не понимают – то либо уничтожают, либо пытаются контролировать.


– Я же помогаю, – устало возразила Гульнара, протирая свои бесценные инструменты прокипяченной тряпкой. – Я лечу ваших воинов. Разве этого мало?


– Для простых воинов – да. Для их матерей и жен – да. Но для Совета Камня… – Зубарь обернулся, и его глаза с вертикальными зрачками сузились. – Ты меняешь баланс. Раньше тяжело раненый воин был обузой. Часто он умирал, освобождая ресурсы клана. Теперь он выживает. Возвращается в строй. Это хорошо для силы клана. Но плохо для тех, кто привык считать воинов расходным материалом в своей игре за власть.


– Какая игра? – спросила Гульнара, откладывая инструменты.


Зубарь вздохнул, оглянулся и присел на корточки рядом, понизив голос до шепота.

– Вождь Григор стар. Очень стар. У него есть сын, Гром. Сильный воин, но… горячий, как свежая лава. Его поддерживает много молодежи и воинов вроде меня. Но есть и другие. Советник Скол – тот, что с рожками на лысине. Он хочет мира с Огненными Крыльями любой ценой, даже ценою нашей земли. У него свои сторонники, тихие, хитрые. А есть Крепь, – он кивнул в сторону, где обычно находился массивный, изуродованный шрамом советник. – Он ненавидит Огненных лютой ненавистью и хочет войны до последнего дракона. Они с Громом часто спорят. Твои исцеления дают силу Грому – больше здоровых воинов для его наступательных планов. Но они же раздражают Скола, который считает, что войну все равно не выиграть, и Крепь, который видит в тебе угрозу своим старым, проверенным методам воспитания «истинных камнеедов» через боль и потери.


Гульнара слушала, и ей становилось не по себе. Она попала не просто в военный лагерь, а в самое пекло политических интриг. И сама, того не желая, стала пешкой на их доске.


– А что Вождь? – спросила она.

– Вождь… Он мудр. Он держит баланс. Но камень, на котором он сидит, тоже может треснуть.


Неделю спустя камень дал трещину.


Это случилось ранним утром, когда Гульнара проверяла перевязки в палате. В пещеру ворвался запыхавшийся молодой стражник, его глаза были полны ужаса.

– Белый Лекарь! К Вождю! Срочно!


Она, не задавая вопросов, схватила свою сумку из грубой кожи, куда сложила самые необходимые инструменты и остатки своих «сокровищ» – крохотный обмылок, найденный в ее кармане, и пузырек с солевым раствором, который она сама изготовила, выпаривая морскую соль, принесенную с дальнего озера.


Покои Вождя были полны народа. Советники, военачальники, несколько старейшин стояли в растерянности и ужасе вокруг трона. На ступенях у его подножия сидел, тяжело дыша, сын Григора – Гром, мощный дракон с чешуей цвета темной меди и рогами, похожими на боевые молоты. Его лицо было искажено беспомощной яростью.