Юрий Даллакян
Лефортовский парк. Сборник новелл

Порой одна мелочь, данная человеку свыше, делает его незаметно счастливым.

Надо только научиться разбираться в мелочах.

Ю. Даллакян

Серия «Читаем. Думаем. Пишем»

Книга «Лефортовский парк» является художественным произведением, и потому всё изложенное в ней – вымысел, а совпадения случайны.

© Даллакян, Ю. Э., 2025

Куда летит белый лебедь?

Машенька прогуляла несколько уроков. Однако урок технологии она любила, а потому решила на него пойти. Времени до начала оставалось много, и она, купив мороженое, ела его, сидя на скамейке в парке. Рядом с ней лежал портрет прапрадеда в военной форме и в рамке, который брал немецкий город Берлин. Завтра Машина любимая учительница должна будет вместе со всем классом принять участие в шествии «Бессмертного полка».

Маша гордилась своим прапрадедом. Где находится город Берлин, ей рассказал папа и даже показал на карте. Прапрадед его покорил. Она уже знала, что там живут немцы и что они такие же люди, как и мы.

Погода была теплой. Маша доела мороженое, выкинула обёртку в мусорный ящик, стоявший рядом, и посмотрела, щурясь, на солнце. Потом она закрыла глаза, а когда открыла их, то обнаружила, что рядом с ней на спинке скамейки курлычет большой белый голубь, приглашая её к разговору.

– Откуда ты – спросила его Маша.

– Я прилетел из Берлина, – ответил тот.

Девочка удивилась, ощутив себя в сказке.

– Ой-ой! – закричала она. – Там мой прапрадедушка воевал!

– Я знаю, – ответил голубь. – Я видел его у Рейхстага. Он был танкистом, его ранили, потом долго лечили, и он выжил. Кругом стреляли, и мы не могли летать. Мы, голуби мира, живём долго, но если не летаем, то умираем. Твой прапрадед победил зло. Люди перестали стрелять, вот мы и выжили и теперь летаем. Получается, что он воевал за всех нас.

Дальше раздался сильный удар камнем по скамейке. Голубь взмахнул крыльями и рухнул на траву. Рядом с ним валялась рамка с портретом её прапрадеда с треснутым стеклом. Маша обернулась. Позади стоял друг Изя – они сидели в школе за одной партой.

– Маша, – сказал Изя, – мне говорила мама, что голуби разносят заразу, от которой можно даже умереть.

Девочка молча подняла рамку с портретом прапрадеда, потом взяла голубя и прижала его к груди. Машу прорвало. Она рыдала. Изя стал извиняться и успокаивать её, но она продолжала плакать. Мальчик сначала перешёл на крик, а в итоге заплакал сам.

Два рыдающих маленьких человека направились в школьный двор. Там они разведали укромное место, где и похоронили голубя. Изя нашёл камень, которым отметил это место. Идя в школу, дети вытирали слёзы. В классе их встретила учительница технологии. Увидев её, дети опять принялись рыдать. Учительница успокаивала их, рассказывая про космические корабли, про ратный труд и много ещё о чём.

Наконец дети успокоились. Продолжая всхлипывать, Изя предложил Марии Ивановне изготовить белых бумажных голубей и пронести их вместе с портретами победителей. Голуби же – символ мира.

Так и порешили.

Утро. Мария Ивановна стоит в колонне вместе с детьми, подняв вверх портреты фронтовиков и белых голубей мира. Она осмотрелась и поняла, что таких голубей, как у них, вокруг множество. Колонну сопровождали люди, одетые в серочёрные одежды. Когда они увидели белых голубей в руках манифестантов, то принялись отнимать их и выбрасывать в мусор. Почему так происходило, народ не понимал. Многие прекращали шествие, выходя из колонны.

Человек в сером подошёл и к нашим героям. Мария Ивановна упрашивала его, но у него был приказ. Дети с учительницей вышли из колонны и заплакали. Мария Ивановна держалась – дети же рядом. Они шли втроём, неся в руках портреты и голубей. Ребята плакали, а учительница рассказывала им про космонавтов, которые прошли через более трудные испытания, а вот теперь летают к звездам.

У школы Мария Ивановна рассталась с детьми. Изя пошёл провожать Машу, а потом и сам отправился домой.

Вечером Маша легла спать, но заснуть не могла. Тогда мама подошла к ней и начала рассказывать про море. Что было потом, Маша не знала – она спала.

Изя вернулся домой, поговорил с мамой. Потом зашел к себе в комнату и начал шить на машинке из простыни костюм белого голубя. Перед его глазами ясно стоял образ убитой птицы. Шить на машинке его научила Мария Ивановна, и научила здорово. Костюм Изя пошил и лег спать.

Утром он встал, умылся, поздоровался с родителями. Потом вернулся к себе в комнату, надел костюм белого голубя, открыл окно и шагнул в небо, размахивая крыльями. Он хотел заменить собой убитого им голубя. Изя летел творить мир на Земле. Он ещё не знал, что вчера началась новая война.

* * *

Утро. В школе своим чередом шли уроки. Маша обратила внимание, что Изи рядом нет. Не появился он в школе и на следующее утро. Тогда Маша на перемене подошла к Марии Ивановне и спросила, куда делся Изя. Учительница ответила, что он улетел в Израиль, а его адрес она скажет позже.

Маша ушла. Учительница закрыла изнутри класс на ключ, села за стол и начала рыдать. Она била, нет, лупила своими маленькими кулачками по столу, произнося только одно слово: «НЕТ». Длилось это долго. Она любила Изю. В классе он был лучшим. Потом слёзы кончились.

Есть вещи, которые нельзя передать словами и уж тем более о которых нельзя написать. Это сейчас про неё. Она встала из-за стола, умылась, утёрлась платком, подошла к окну. Там, на отливе, сидел белый голубь и нежно клювом набивал ей морзянку. Сознание покинуло Марию Ивановну, и тело ее медленно сползло по стене на пол.

* * *

А теперь отвлечёмся от беды и продолжим повествование. Говорят, время лечит. В этом я не уверен.

Как обычно, Мария Ивановна начала свой урок с приветствия. Место рядом с Машей было пусто. Учительница стояла и молча делала руками перед классом бумажного голубя. Дети смотрели на неё, а потом достали белые листы и тоже стали делать белых птиц. Когда у всех в руках оказалось по бумажному голубю, учительница подошла к месту, где когда-то сидел Изя, и поставила на его парту фигурку. То же самое сделали и дети.

Руку поднял Саша. Он с гордостью заявил, что это его папа охранял «Бессмертный полк». Закончился последний урок в школе, и Саша предложил своим одноклассникам разместить фигурки у ограды папиной работы. Саша хотел, чтобы папа увидел их и порадовался. Так они и сделали.

Прошло два дня, три, четыре. Саша в школе не появился. Миша, Сашин друг из класса, подошёл к Марии Ивановне и сообщил, что того перевели в другую школу, а его папу уволили с работы, и он запил. На следующий день Мария Ивановна пошла к директору школы и написала заявление об увольнении. Коллеги уговаривали её остаться, но тщетно.

Недалеко от дома учительницы стояло здание большого офисного центра. Там Мария Ивановна и начала трудиться. Когда-то она с родителями ездила отдыхать на море в Турцию, и вернуться туда стало её мечтой. Однако работа в школе не позволяла ей это сделать. Детей у Марии Ивановны не было, мужа тоже, а значит, помощи ждать было неоткуда.

Но то, чего нельзя было позволить себе в школе, стало возможным сейчас. Два часа по вечерам в офисе заменяли ей день на прежней работе. Швабра и тряпка подменили ей институт, да и зарплата стала в полтора раза выше. Она делала себе причёску, ходила в кино, а иногда даже пила шампанское. Вспоминать школу она боялась – как только она думала о ней, ей становилось страшно и начинался мандраж.

Прошла весна, наступило лето. Мария Ивановна сидела в шезлонге на лазурном турецком берегу. В руках у нее была фигурка белого голубя, которую она теребила. По щекам Марии Ивановны текли слёзы. Её простая мечта сбылась. А что же дальше? Она напрягла сознание, и перед ее взором предстал Изя в костюме белого лебедя, уже подросший. Красивый такой… Он сделал шаг с подоконника, взмахнул крыльями. Изя летел, под ним блестело изумрудное море, а самого белого лебедя обволакивала благодать голубого неба.

Мария Ивановна встала с шезлонга, вошла в море и поплыла. Она плыла и радовалась всему, что ее окружало. Дома Марию Ивановну ждали швабра и ведро, а впереди летел красавец Изя в костюме белого лебедя и звал её за собой.

Курорт

Живём – не думаем,

а кажется, что живём…

Часть первая
Случилось… Реанимация!

Длинный больничный коридор отсвечивал блеском лиц уроженцев Центральной России.

Создавалось ощущение, что печать интеллекта на лицах врачей заказывалась ещё в момент рождения. И все они выглядели молодыми и красивыми. Каждый их шаг делался с достоинством, а каждое сказанное слово казалось продуманным и взвешенным.

Но что это?

Коридор вдруг наполнился движением, все засуетились. Персонал внезапно сменил выражение лиц на крайнюю озабоченность, будто всех охватило единое стремление быстро добежать до цели. А целью был уже почти умерший пациент. Ещё минута, полминуты… и всё.

Но нет. Действия эскулапов, колдующих над больным, были великолепно организованы, и каждый из них точно знал, что делать. Одним словом, реанимация!

Раньше это слово меня пугало и я всегда со страхом говорил себе: «Не дай Бог!» Теперь же, находясь в отделении реанимации, я реально наблюдал за процессом спасения человеческой жизни.

Я видел, как молодые и красивые люди совершают чудеса, называя их обычной работой. Да, это самая достойная работа – спасать людей!

А есть, к сожалению, и другая – людей гробить. Например, война. Это тоже работа: убивать и выживать одновременно. Найдутся те, которые скажут: война войне рознь. Да, это понятие неоднозначное. Но, в любом случае, противоестественное человеческой природе.

Понятно, когда люди умирают от старости или тяжёлой болезни. Но когда они уходят от нас по причине чьего-то желания их уничтожить, ни понять, ни оправдать, ни смириться с этим невозможно.

Часто ли у вас появляется желание кого-то убить? Можете не отвечать. Случается! Вот я и подумал, что грань между самим убийством и желанием убить настолько тонкая и хрупкая, что можно перемахнуть через неё, даже не заметив. В таком случае могут сказать: «в состоянии аффекта». Однако и спонтанное убийство, и совершённое кем-то осознанно, является следствием сломанной, изуродованной человеческой психики.

Но почему я не могу избавиться от мысли, что между работой «лечить» и работой «убивать» есть что-то общее? Удивитесь, но, убивая и леча, те и другие думают о спасении. Одни – о спасении страны, другие – о спасении жизни отдельного пациента.

Часть вторая
Палата из прошлого

Я вызвал медсестру, попросил «сонную» таблетку.

– Очень сильная, – сказала она, – но Вам разрешили.

«С чего бы это», – подумал я…

Таблетка подействовала быстро, и я оказался в светлом и чистом мире. Засыпая, успел заглянуть в своё прошлое, где впервые увидел смерть.

…Наша больничная палата была на шестерых. Я в ней оказался единственным подростком, учившимся в девятом классе. Напротив меня лежал седой и в возрасте, но ещё крепкий и довольно приятный мужчина. Он поднял правую руку вверх, держа в ней ампулу:

– Вот, – произнёс он, – это цепорин, новейший антибиотик. Достали с огромным трудом. Он меня спасёт.

Потом к разговору присоединился другой, тоже возрастной:

– А вот я от давления вылечил себя сам. Я – водитель-дальнобойщик. Однажды в рейсе меня на постое познакомили со старухой, которая как-то сразу почувствовала, что я не совсем здоров. Она долго над чем-то колдовала, потом дала мне трав и сказала настоять на спирту. Я так и сделал и, воткнув бутылку между сиденьями в грузовике, стал принимать из неё по глотку. Дело было праведное для меня, а потому я глотал и ничего не боялся, крутя баранку. Через год на приёме у врача мне сказали, что давление у меня, как у молодого.

– Ну, травы мне понятны, – сказала врач, – но спирт?!

– Я понял, что терапия наша не в дугу. Идите в народ.

– Тогда чего ты в больничку припёрся? – подколол его «цепориновый».

– Да… геморрой у меня нещадно прёт. Говорят: бросай баранку.

Когда после операции я проснулся в палате, мне сказали, что мужика-водителя больше нет. Сказали так обыденно, просто, как будто сообщили, что окорочков в магазин не завезли. Привыкший, видать, народец! Получается, что каждый из них, глядя в будущее, готовился к своему отплытию и не роптал – «на всё, мол, воля Божия».

Я задумался, а потом произнёс:

– Он что, от геморра дуба дал?

– Да нет, – ответили лежальцы, – тромб оторвался.

Тогда впервые до меня дошло, что как рождение, так и смерть – обычное дело. Я, пацан, вдруг произнёс вслух: «Господи, помоги». Сказал так же, как они, просто и без разочарования, понимая, что располагает только Бог. В тот день из нашей палаты больше никто не умер, но никто и не выписался.

Утро. Я открыл глаза и взглянул в окно. На меня смотрело солнце и улыбалось. Потом оно подмигнуло мне и спряталось. На него налетела тучка. По отливу застучал дождь. Я ещё подумал: «Как же всё красиво!»

В палату вошла медсестра. Халатик у неё был короток, а волосы длинные и падали из-под платочка на грудь.

– Настоящая казачка, – сказанул я вслух.

– Ты мне не подойдёшь, – ответила она и добавила: – За таких, как ты, сажают.

Она дала мне градусник и пошла к другим. Перед «цепориновым» застыла, а потом сорвалась вон из палаты.

«Цепоринового» унесли, а медсестра тихо, вся в слезах, произнесла:

– Прокапать не успели.

Так я усвоил ещё одну мудрость, что делать надо всё вовремя и сразу. Потом долго пытался взять это за правило, но, увы, не всегда получалось.

В палате нас осталось четверо. Находиться в ней казалось уже страшновато, и я вышел в коридор. Увидел медсестру и понял, что она была мне подарком в этом ужасе непонятных смертей.

Медсестра сидела за столом. Халат на ней задрался, давая мне возможность созерцать её голые ноги и белые трусики. Что со мной случилось, не знаю, но я остолбенел и смотрел, смотрел…

Она это заметила, улыбнулась, повернулась ко мне лицом и, широко расставив ноги, позвала к себе, одновременно расстёгивая на груди халат. Лифчика на ней не было, и я увидел красивую грудь с огромными торчащими в потолок сосками на тёмно-коричневых кругах.

А я всё смотрел… Тогда она встала, взяла меня за руку и увела в сестринскую. Там открыла большой молочный бидон, куда, как я понял, сливали спирт, зачерпнула из него и дала мне выпить. С первых глотков внутри у меня всё загорелось, и я сильно закашлялся.

Медсестра изучала меня, как пантера, готовящаяся к броску. Через минуту я стоял перед ней голый. Последнее, что мне запомнилось, – как она опустилась передо мной на колени.

Утром следующего дня я проснулся под одеялом и понял, что по-прежнему нахожусь в сестринской. Медсестры не было. Я оделся и вышел.

Она, как и вчера, сидела за столом.

Из палаты напротив раздавались звуки тяжёлого дыхания. Любопытство взяло верх, и я в неё зашёл. Справа лежал новенький: большой, толстый человек, весь жёлтый. Он издавал ужасные звуки.

Видеть и слышать это было невозможно. Я пулей метнулся к медсестре и молча, с ужасом в глазах, вопросительно посмотрел на неё.

– Ах, этот, – поняла она. – Цирроз. Не жилец.

Вечером я оказался свидетелем выноса тела. «Третий за два дня», – подумал я.

Люди исчезали из жизни, как мгновения.

Я посмотрел на сестричку. Улыбнувшись, она сказала:

– Ну, ты дал вчера, теперь я твоя, и дядьке передай привет. Стоп. Лучше не надо, точно убьёт. Или такое сотворит, что мне хана придёт. Это он меня сюда устроил. Велел приглядывать за тобой.

Именно об этом я почему-то сразу забыл. Поцеловав сестричку, я одновременно дал себе слово долго оставаться молодым. Молодость не должна заканчиваться. Остановить её может только смерть.

Надо же было забраться в Ессентуки, чтобы попасть в больницу. Судьба… Родители отправили меня на перевоспитание к дядькам, один из них был умён, хитёр и подл, как Эйзенхауэр, другой же, недолго думая, сразу бил в челюсть, благо что его «похоронное бюро» было переполнено заказами. Перспективка… И всё это потому, что в последнее время в Москве я отмечался не с лучшей стороны. А кто скажет в наш век, что хорошо и что плохо?

Часть третья
Любовь и горе

Нагулявшись в больничном саду, я в тот день особенно неохотно вернулся в палату. На тумбочке лежали две книги и стояла пара кастрюль с чудом кулинарии внутри. Я сразу понял – «тётка»! Родная сестра моей бабушки. Она не была похожа ни на кого в нашей семье: в совершенстве владела французским, а её русский был настолько литературным, что даже в Москве я мало у кого из писателей такой подмечал.

Их, «тёток», у меня было шесть плюс бабушка, которая всеми заправляла и которую все они уважали.

Увидев содержимое кастрюль, я больше ни о чём не мог думать и первым делом накинулся на кристально белый, на топлёном сливочном масле армянский плов с сухофруктами.

«Тётка» знала, что я его очень любил, а она любила меня.

Съел я ещё долму и очень вкусное, с великолепной подливкой мясо.

Наворачивал я всё это в палате, поэтому часть моей одурманивающей запахами еды с успехом перекочевала в тарелки лежальцев. Думаю, что так было верно. Ведь уникальной тётки у них не было. Да и она, как мне кажется, это предвидела, готовя кастрюлями.

Набив брюхо кулинарными изысками и почувствовав острую необходимость прилечь, я, пересилив себя, только из благодарности «тётке» взял в руки «Анну Каренину». Ненависть к Толстому у меня возникла давно. Всему виной стал его роман «Война и мир». Или ты знаешь французский, или занимаешься зарядкой для глаз. На хрена мне был такой романизм?.. А вот «тётка» моя постоянно читала книги на французском. И гувернантка у неё в детстве была француженка, а ещё портниха, немка и свой выезд. Но самое примечательное – одна из лучших библиотек в городе Баку, который очень напоминал до революции древнюю культурную столицу мира. И всё это благодаря прадеду, управлявшему нефтепромыслами, работавшему на Нобеля и его главного ставленника.

Я начал читать «Каренину». На удивление, книга быстро захватывала меня с каждой новой страницей и была прочитана моментально. Тягой к литературе я не отличался, но читал много. Гены, наверное.

Как только я закрыл книгу, то сразу заснул, но так же быстро пробудился, как будто кто-то позвал меня. Открыв глаза, я чуть было не вскрикнул от ужаса.

Передо мной стояло почти прозрачное привидение. Оно смотрело на меня:

– Что, не узнал, пацан? А ведь я ещё не успел отлететь. Завтра уходи отсюда, и чтоб быстро.

В поднятой руке у него была ампула цепорина. Так с ампулой в руке привидение исчезло, как и появилось.

Меня обуял страх, который напрочь отогнал не только мысль о сне, но даже желание просто закрыть глаза.

Ровно в девять я покинул палату, а затем и больничку. Мой вид был не для улицы: на теле пижама, на ногах больничные тапки. На первый взгляд, по-домашнему. Но если бы кто-то пригляделся, то понял, что человек «не в себе».

Я шёл, никого и ничего не замечая. На моём пути обозначились столы с сидящей за ними на ажурных стульях местной братвой, Я нашёл свободное место и присел.

Мне показалось, что на меня пялился «пахан». Он щёлкнул пальцами, и принесли кофе с пирожным. Его я проглотил не жуя, а кофе выпил одним глотком.

«Пахан» ещё раз подал кому-то знак, и передо мной появилась большая рюмка с коньяком, которую я без колебания опрокинул и сказал:

– У меня нет денег.

Бандиты засмеялись, внутри отпустило: к ним присоединился и я.

Внезапно откуда-то из глубины моего сознания на бульвар сошло само совершенство. Это было грациозное создание, один в один похожее на французскую певицу Мирей Матье. Только моя казалась выше и стройнее.

Я подумал, что лучше быть голым по пояс, чем в том, что теперь надето на мне.

– Даже не думай, – предупредил «пахан», будто прочитав мою мысль. – Всем нашим отказала, без шансов.

Но меня ничто не могло остановить, я уже двигался ей навстречу, сняв с себя верхнюю часть пижамы и перебросив её через плечо.

Какое-то время мне пришлось просто идти с ней рядом.

– Стой, – сказал я внезапно. И она остановилась. – Подержите, пожалуйста. Мне надо шнурки завязать.

Она взяла пижамную куртейку и стала наблюдать, как я «завязываю» шнурки на больничных шлёпках. Когда я выпрямился и посмотрел в её глаза, мы вместе рассмеялись.

Девушка назвалась Верой. Представился и я. Прошло минут пять, и мы с ней услышали позади нас ужасный треск, сопровождаемый пугающим грохотом. Все побежали на звук.

Оказалось, обвалилась кровля больницы, где я только что лежал. Позже сказали, что из-под обломков извлекли тело медсестры и что она была беременна.

Говорили о множестве погибших. Кто-то за них ответит? Денег на ремонт деревянного здания старой больницы не выделяли много лет. Кровля протекала. Вода лилась на несущую балку, она прогнила, не выдержала, и в жизни ни в чём не повинных людей пришла беда.

Трагедия меня миновала. После случившегося я подумал, что по жизни всех людей ведёт Бог. Уверен, он знал, что мы должны были с Верой встретиться.

Наша любовь возникла будто озарение. Мы встретились глазами и больше не могли отвести взгляды друг от друга. Я не знал, что так бывает. Но то, что произошло с нами в момент встречи, мгновенно выдернуло обоих из трагической реальности, подарив ощущение теплоты и защищённости.

Мы стали часто вместе бродить по городку, никого вокруг не замечая. А ещё сидели в кафе братвы, которая недавно прониклась сочувствием к моему удручённому состоянию.

Относились к нам с каким-то особым вниманием, будто одно наше присутствие придавало кафе несвойственную этому заведению романтику и погружало посетителей в магическое волшебное расположение духа.

Наверное, хозяева кафе, поглядывая в нашу сторону, испытывали некоторые сентиментальные эмоции, а, возможно, вспоминали, что когда-то сами мечтали о таком захватывающем чувстве. Светлые мечты давно выветрились из их сознания, зато все быстро оценили прибавление клиентов. А потому сам «пахан» распорядился, чтобы наша с Верой фотография в дорогой рамке появилась на стене кафе, будто талисман. Её видели все, кто проходил рядом с кафе. Посетители заглядывались на нас, сравнивая с фото, и тихонько задавали вопросы персоналу, а уже позже, вспоминая, предавались высоким мечтам. Многие старались лишний разок заглянуть в это кафе.

Нас с Верой здесь всегда ждали две порции свежего кофе с пирожными. К ним же прилагались две рюмки хорошего коньяка в качестве комплимента от заведения.

Занятые друг другом, мы всё же не могли не заметить, что посетители искренне радовались за нас.

Часть четвёртая
Родню не выбирают

Утро. Дом Егора и «тётки».

Я встал рано. «Тётка» готовила завтрак. Это было её делом.

Чем отличалось утро в этом доме? А тем, что все его жильцы к нему готовились. Главой дома был Егор – Человек с большой буквы. И внешне очень колоритная фигура. Натуральная глыба: здоровенный русый мужчина с широченными плечами и шеей в три обхвата. В отличие от Егора, его сын, Санёк, – невысокий, почти тщедушный, ну просто один в один вылитый Пушкин. Но он единственный, кто называл отца не иначе как «Егорка».

Поговаривали, что Егор, в прошлом танкист, фронтовик, был чемпионом Нагорного Карабаха по поднятию тяжестей. А я не понимал, как он мог с такой шеей влезать в танк. Про него рассказывали много, и все его боялись. Не было ничего такого, что бы он не мог сделать. Конечно, кроме того чтобы убить. Хотя…

Был случай. Его сосед, тоже фронтовик, постоянно динамил его просьбу каким-то образом приструнить своих зверских котов. Каждое утро Егор собирал убитых ими кроликов, а порой и нутрий, а собрав, показывал соседу результат охоты его бандитов кошачьей породы. Задушенную животину он себе не оставлял и, показав, отдавал соседу.

Так продолжалось постоянно – через каждые два-три дня. Доволен оставался только сосед: ведь он был сыт и всегда со свежим мясом.

Как-то раз ночью я услышал вой пожарной машины. Мы с тёткой выскочили на улицу. Огляделись и поняли, что у соседа горит «Победа». Егор в беседке допивал свой единственно разрешённый женой стакан шампанского. На нём были майка-алкоголичка, здоровенные семейные трусы, на ногах чёрные калоши. В руке, не занятой стаканом, была двустволка. А, главное, на его лице красовалась улыбка. Чуть дальше от беседки я увидел завязанную проволокой картонную коробку, из которой выглядывали два кошачьих хвоста.

– Ты, Санёк, сволочуга! – обратился он к сыну – Никакой пользы от тебя. Завтра свезёшь. – Затем он посмотрел на меня. – Эй, Юрка (дядья звали меня то Григорием, то Юркой, то Жоркой, то просто опездолом), гадюга. Посмотри, каких я кончил.

Целий месяц за ними охотился. Это я-то?!

– Егорка, твоя работа? Молодец! – похвалил сын отца.

– Ещё раз спросишь – получишь, как немец, прикладом по башке. А вообще, пожар как пожар.

Наутро сосед всё понял: и свою вину, и причину пожара. Два фронтовика казались конкретны в действиях. Заявлений не было. В противном случае все понимали последствия – война. А они не бандиты, а воины.

До ужина оставалось немного времени.

– Жорка-русопед! – позвал Егор. – Иди сюда, только тихо!

Я подошёл, и Егор повёл меня в подвал. Сам при этом он игриво улыбался, почти хихикал.

– Ты же русский, а вы это дело любите.

Он открыл скрипучую дубовую дверь, и мы оказались в винном погребе. «Видели бы мои другари и подружки», – подумал я. Весь погреб был в стеллажах, а на них бутылки с чачей виноградной, грушевой, вино из «Изабеллы» и белое сухое. Посередине стоял дубовый стол со стульями. На нём, прикрытые белой холстиной, прятались тарелки с сырами. И, конечно же, многочисленные соки и гранёные стаканы. Всякие там рюмки Егор не признавал.

– Садись, – с удовлетворением произнёс Егор. – Георгий, ты же русский, вот, бери и пей. Сколь хошь и чего хошь! А я тебя тут закрою, чтобы никто не мешал.

Егор, на лице которого по-прежнему играла хитрая улыбка, закрыл за собой дверь в подвал и ушёл.

Войдя в спальню, он зарядил ружьё, поставил его на предохранитель, положил у стенки и лёг в постель рядом с тёткой.

– Слышь, карапет, – обратилась к нему «тётка», – а где ребёнок-то?

– Он у меня на опыте. Вот встанем к завтраку, пойдём в погреб, увидишь, как твой русский напился. И такая вся твоя родня!

– Посмотрим, – сказала «тётка», и все спокойно заснули, как будто так и должно было быть.

Это ничего, что кошки убиты, что машина сгорела, что Жорик в холодном подвале. Так решил Егор. Он же – «пахан», он же – старший в семье, хотя он просто Егорка. Но так называл его только Санёк.

Утром была сформирована ревизионная бригада, которая и проследовала в винный погреб. Открыли дверь. На дубовом столе, укрывшись здоровенным военным овчинным тулупом, спал Жорик, то есть я, похрапывая и явно испытывая истинное удовольствие от насыщенных в воздухе винных паров. Мне было хорошо: мне снилась Вера.

Дверь тихо прикрыли и ушли, дав мне досмотреть сон. В столовой «тётка» взяла кухонное полотенце и начала им хлестать мужа.

– Послушай, Егор! Прекрати ругать мою русскую родню и вспомни свою армянскую пьяную морду. Вспомни, как ты спаивал мусульман бочками вина. Целую чайхану поил. Вспомни, как тебя, пьяного, эта чайхана вытаскивала из канавы вместе с перевёрнутой машиной. И в таком состоянии, ужравшись, ты доезжал до дома. А там я и наши дети. Я на своих плечах вместе с детьми тащила тебя до постели.

– Да ладно, ладно, Рита. Жорка-то мой опыт прошёл. Да и Альку я люблю, ты знаешь.

– Тебе ещё поучиться у моей русской родни.

– Чай давай и гампет неси большее ичкин. Я помню про Ржев. Если бы не русские, то хана бы нам всем. Даже и не знаю, какой памятник можно соорудить, достойный этому народу. Да вон, сосед: ну, сжёг я ему машину, а друзьями остались – фронтовик, такую беду мы видели.

– И никогда больше мою родню не обижай, подлая гадюга, – завершила экзекуцию моя замечательная «тётка». Эх, не случайно я любил её больше всех на свете.

«Тётка» накрыла на стол, и все расселись по своим местам. Я примкнул к утренней церемонии, когда Егор уже пил чай. Он это делал со своей неизменной московской карамелью и только с ней: разворачивал обычно три конфеты, сразу все три клал в рот, только потом приступал к чаю.

В руках у него наблюдалась следующая конфета. Называл он их красиво: «кампеты».

– Смотри, Рита, какой-то непонятный кампет, тольстый, вах-вах, сливки, хохолад, да ещё и с подарком. Может, дадут чё…

Все замолчали в ожидании сюрприза. Он развернул бумажку. На ней очень чётко была вырисована фига. Кто-то просто улыбался, кто-то молчал, втянув шею в плечи, а я смеялся. Я подготовился заранее и считал свою шутку удачной.

Егор вышел из-за стола.

– Жорка, так нельзя, он же старший, фронтовик. Беги к нему.

Егор сидел хмурый в своём кресле под виноградным навесом. Я обнял его необъятную шею, извинился и заплакал. Мой ответ на его испытание оказался унизительным.

Так я на всю жизнь запомнил, что старших надо уважать просто за то, что они старшие. Попробуй, доживи достойно до их лет, создай то, что они создали. А ещё и защити.

А Санёк потом коробку с кошачьими хвостами отвёз на свалку, где и обнаружил, что хвосты отпали, а в самой коробке чинно лежали красные кирпичи. Ну, Егор! Санёк орал – батя его уделал.

Часть пятая
Нешкольные уроки

Я выписался из разрушенной больницы. Следующий день моей курортной жизни начался с учёбы. После обеда находился в распоряжении Веры, а вечером мы ходили на танцы вместе с моим другом Олегом и его подругой.

Домой обычно возвращались поздно. Однажды я шёл за полотно на Лермонтово.

Время приближалось к четырём утра, возле меня остановился воронок.

– Куда идём? – прозвучал вопрос.

– Домой иду.

На мне защёлкнули наручники а самого засунули в машину.

– Вот Лермонтово. И где твой дом? – спросил старшина.

– Да вот же он, – показал я на зелёную дверь.

– Слышь, Семён, – обратился старшина к напарнику. – А не Александра ли Егишевича это дом?

– Да, точно, – подтвердил напарник.

Они сняли с меня наручники, подвели к двери и позвонили.

Дверь открыл Саня. Для меня это было хорошо.

– Александр Егишевич, – начал старшина. – Это Ваш?

– Да нет, – ответил Санёк и продолжил: – Это не мой опездол. Включите ему башку.

И они включили: один раз – в печень, а другой – по голове.

– Стойте, – приказал Санёк. – Вот теперь узнал. Вроде мой.

Саня схватил меня за руку и отвёл на кухню.

– Жрать будешь? – спросил он.

– А есть?

– И чем от тебя несёт?

– Это коктейль.

– «Коктыбель»? Ну, ты идиот! – услышал я.

Саня повёл меня в здание напротив. Открыли дверь, зашли. Я увидел стойку, по стенам стулья. В центре помещения стоял высокий мужик лет под 45.

– Раздевайся и доставай всё из карманов, – приказал ему капитан.

– Никогда! – заорал басом бухарик.

Двое сотрудников схватили его за руки, но он раскидал их, как пушинок. А ещё поиздевался, назвав борзыми.

Капитан посмотрел на старшину и приказал ему привести доктора.

В зал вошёл маленький старичок в белом халате.

– Ну, и чего ты буянишь, верзила? – почти по-отечески обратился старичок к бугаю и вдруг резким ударом под дых свалил задержанного.

– Как дети! – произнёс «доктор» и удалился.

Мужика раздели, а потом втроём потащили в палату и опрокинули на идеально застеленную кровать.

Дальше специально для меня дежурные продолжили экскурсию по вытрезвителю. В дверь карцера было вмонтировано спецстекло. Я заглянул. Обитатель карцера, бедолага, был голый. Он постоянно приседал, потому как потолок то поднимался, то опускался. И всегда на разное расстояние от пола. С боков на несчастного брызгал ледяной душ. Ужасное зрелище. Чистейшая пытка.

– И это в моей стране?! – воспылал я вдруг праведным гневом.

Мужик мучился, орал, умолял. И продолжал приседать, дрожа от студёных струй. Мне стало страшно, и я отошёл от двери.

– Ну, что, опездол, бухать буцешь? – прямо в ухо крикнул Санёк.

– Не знаю, – ответил я, ёжась от происходящего.

– Смотри, как выпьешь, сюда и приведут на перевоспитание. Пшёл вон отседа! – гаркнул Саня.

И я, узнав, когда выпустят «стену», поплёлся к тётке. Видеть хотел только её.

Перекусив и немного поспав, я отправился на променад. Вера помогала маме в огороде. Она часто говорила мне о необходимости и важности «знакомства с родителями». Я же боялся.

Жорка шёл в центр, не зная, что впереди, почти на ровном месте, на него свалится новое опасное испытание…

В школе у меня сложилась хорошая команда. Порадовало то, что потянулись ко мне ребята воспитанные и талантливые. Они не были тусовщиками и, как я понял, увлекались хорошей музыкой, в песне ценили лирический оттенок стихов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.