Владлена Левина
Лети на свет

Предисловие

Светало. Заканчивалась ещё одна бессмысленная ночь, чтобы дать начало ещё одному бессмысленному дню. Рая сегодня ночью так и не сомкнула глаз, провалявшись на жёсткой койке и перекатываясь с боку на бок до самого рассвета. Предрассветные часы всегда были для неё самыми тяжёлыми. Опухоль давала о себе знать с каждым днём всё сильнее. Под вечер боль обычно стихала, чтобы утром дать о себе знать с новой силой, как бы напоминая, что время выйдет совсем скоро. Ведь у каждого человека есть свой таймер жизни, только мы не думаем о нём, когда всё хорошо, а замечаем его лишь тогда, когда обратный отсчёт начитает быстро и неумолимо приближаться к нулю. Сидеть Рае оставалось ещё двенадцать с половиной лет. А жить… а жить не больше двух месяцев.

Это промозглое осеннее утро ничем не отличалось от остальных. На зоне вообще дни мало чем отличаются друг от друга. Уже почти рассвело, но солнце и не собиралось показываться из-за тёмно-серых облаков. Косой дождь тяжёлыми каплями стучал в зарешёченное окно тюремного лазарета.

Сколько ещё раз она увидит дождь? А солнце? Успеет ли она увидеть первый снег в этом году? Впрочем, какое это вообще имеет значение.

Её волновало сейчас только одно. За то время, которое оставалось у неё, она хотела успеть рассказать всем о своих переживаниях, о своей жизни, о людях, которые повстречались ей и которые сделали её такой. Возможно, её история сможет оградить кого-нибудь от тех ошибок, которые совершила она в своё время. А может быть, никто не захочет читать откровения умирающей зечки, и, когда её вынесут отсюда вперёд ногами, все её мемуары, так ни разу и непрочитанные, полетят в помойное ведро и будут сожжены с остальным мусором. Но это уже не важно. Она этого всё равно не увидит.

Просто ей хотелось хоть что-то оставить после себя. Наверно, это нормальное желание для умирающего человека.

Ей предстояло работать над своей книгой днями и ночами, чтобы успеть завершить её, пока кладбище, прилегавшее к их лагерю, не пополнится очередной безымянной могилой с порядковым номером на покосившемся деревянном кресте.

Ведь забрать её тело отсюда и захоронить её по-человечески с венками, отпеваниями, поминками и прочими принятыми в обществе традициями будет некому. Совсем. У неё не было ни одного близкого человека, никого, кто будет оплакивать её смерть. Никого, кто хотя бы раз в несколько лет принёс бы на её могилку пару самых дешёвых вшивеньких гвоздичек.

Разве что одна единственная подруга, но и та сейчас находилась за несколько тысяч километров от неё.

Медленно умирать на больничной койке в колонии это совсем не завидный конец. Хотя, не она первая и не она последняя. Если бы только эти серые бетонные стены могли говорить. Они рассказали бы нам, сколько смертей они повидали. Быстрых и медленных, мучительных и лёгких, насильственных и вполне естественных. А ведь каждая из них, это конец чьей-то жизни, завершение трудного земного пути, а не просто штамп в медицинской карточке о том, что пациент скончался, и запись точного времени и даты.

Хотя осознание скорой неминуемой смерти давало Рае ощущение свободы. Или, может, облегчения. В общем, странное такое чувство. Как будто уже не несёшь никакой ответственности, ничего не решаешь в собственной жизни. Всё уже решено за тебя. Просто плывёшь по течению, зная, что плыть остаётся недолго. Всё, что можно было потерять, уже потеряно.

Единственное, что не давало ей покоя, это желание высказаться. Она хотела разложить по полочкам всю свою жизнь. Конечно, вспомнить всё невозможно, но основные события, самые важные, самые значительные, она помнит, как будто это было вчера. Ведь обычно лучше всего запоминается то, что больше всего хотелось бы забыть. Ей было просто необходимо излить на бумагу всё, что она пережила, всё, что она чувствовала. Что терзало её сердце на протяжении всей жизни. Душа, которой вскоре предстояло освободиться, кричала о своей боли и хотела быть услышанной.

И Рая начала писать…

Часть 1

Глава I

1

Мы переехали в Ленинград из области в самом конце 1983 года. Папа получил двухкомнатную квартиру в кирпичной пятиэтажке на Варшавской улице. Для нашей семьи это был настоящий праздник. После стольких лет, проведённых в тесной комнате коммуналки, поселиться наконец-то на собственных квадратных метрах было бы пределом мечтаний для любого человека.

В общем и целом, мы были ничем не примечательной, вполне обычной советской семьёй, каких было миллионы на просторах нашей необъятной Родины. Папа работал инженером-технологом и был настоящим мастером своего дела. Очень часто задерживался на работе и выходил подработать в выходные.

Зарабатывал хорошо, но времени на семью у него почти не оставалось. Мама работала библиотекарем до моего рождения, а после так и не вышла больше на работу.

Я помню, как вечерами мама готовила ужин, а потом мы с ней вместе сидели у окна и ждали папу. А его всё не было. И тогда мама говорила, что уже поздно, и укладывала меня спать. А я не могла уснуть, пока он не придёт, неспокойно мне было. И только после того, как хлопнет входная дверь, я наконец-то засыпала.

На самом деле детских воспоминаний об отце у меня сохранилось не так уж и много. Его постоянно не было дома. А когда приходил, то был уставший и раздражительный и просил, чтобы я не беспокоила его. Он смотрел телевизор и засыпал под его шум.

Иногда (точнее, почти всегда) он забывал про мой день рождения. И про мамин часто забывал. И про годовщину свадьбы тоже. Но я всё равно его очень любила. Искренне так любила, по-детски. Хотя, ответной любви особо не чувствовала. Но я очень гордилась им и уверяла себя, что он так много работает и так сильно устаёт, чтобы мы с мамой ни в чём не нуждались, потому что он нас сильно любит.

Другое дело – мама. Она всегда для меня была самым лучшим, самым близким человеком, почти что святой. За всю мою жизнь никто не стал мне ближе и роднее, чем она.

(До сих пор, спустя столько лет, я часто слышу её голос в голове. Иногда она мне снится, и тогда я просыпаюсь вся в слезах).

Мама была человеком очень добрым, но слишком мягким и слабохарактерным. Отец оказывал сильнейшее влияние на неё. Она делала всё, чтобы ему угодить. А когда он был чем-то не доволен, она чувствовала себя виноватой и даже плакала иногда. Мне всегда было очень жалко её.

Хотя он никогда не поднимал руку ни на меня, ни на маму, никогда не приходил домой пьяным и не ругался матом, и, вообще, со стороны казался очень порядочным человеком и образцово-показательным семьянином, иногда он вёл себя просто ужасно. А я тогда ещё была совсем ребёнком, неспособным как-то анализировать или давать какую-либо оценку действиям взрослым. Я просто наблюдала за всем этим, и многое откладывалось в моей памяти.

Помню, однажды, мама приготовила к ужину не тот салат, который просил отец. Он пришёл домой злой и угрюмый из-за ссоры с коллегой и, увидев мамину оплошность, если это можно так назвать, швырнул тарелку с едой об пол и закрылся в комнате. Мама со слезами на глазах ползала по полу, собирая в совок осколки тарелки и остатки салата. Я пыталась утешать её, но она считала, что сама виновата и расплачивается за свою невнимательность.

Мама мне всегда говорила, что пока я маленькая, должна во всём слушаться родителей, но когда я вырасту и выйду замуж, то буду во всём слушаться мужа. И я соглашалась с ней. Ну не могла же я с ней спорить на такие темы в девять лет. Тем более я вообще старалась не спорить со взрослыми, ибо это проявление плохого тона и невоспитанности. А я была хорошей девочкой. Во всяком случае, старалась такой быть. К тому же, чтобы спорить нужны были аргументы. А у меня их не было. Да и что я вообще могла понимать о жизни в таком возрасте?

Бабушка с дедом по маминой линии жили в небольшой деревне недалеко от Ленинграда. Баба Люда и дед Степан. (Как сейчас их помню. Очень сильно они меня любили, свою единственную внучку).

Родители часто отвозили меня к ним на выходные, а иногда и на всё лето. Свежим воздухом подышать, как они говорили. Хотя вряд ли он был таким уж свежим в непосредственной близости от города.

Мне нравилось у них. Дом небольшой был, но уютный. Такой особый деревенский уют, совсем не похожий на городской. Моя комната располагалась на втором этаже, окно выходило на пруд. Я в нём купалась часто. Когда совсем маленькая была, дед меня водил, а когда постарше стала, то и одна ходила, и с друзьями. Ну или не совсем друзьями. Просто знакомыми, наверно. В детстве почему-то всех называешь друзьями. Даже тех, кого один день знаешь. Познакомились и всё – сразу друг. Особо не задумываешься над этим.

А ещё с дедушкой в лес за грибами ходили. Полные корзины приносили. А по дороге он мне обязательно рассказывал какую-нибудь старую сказку или легенду. Также мы с ним на рыбалку ходили иногда. Правда я никогда ничего не вылавливала, и самому деду не особо везло в этом деле. Да и что вообще можно было выловить в этой канаве?

Но не всё же делать только ради результата. Мне просто сам процесс нравился. Зато, когда домой приходили, на столе нас горячие пирожки ждали. Бабушка их по какому-то своему рецепту делала, уж очень они вкусные были. Я по 5 штук за раз съедала.

(Наверно, у многих были бабушки, которые пирожками внуков баловали, но каждый по-своему это запоминает. Когда поглощаю вонючую тюремную баланду, иногда невольно вспоминаю этот вкус. Вот бы сейчас, хоть один пирожок, напоследок, так сказать. Жаль, что бабушка ушла так рано, мне всего шестнадцать тогда было. И дед без неё не смог, всего на две недели её пережил. А может, оно и к лучшему, больно бы бабушке было знать, что судьба у любимой внучки так сложится).

Баба Люда крестила меня в полтора года, тайком от родителей. Маме-то всё равно было, а отец бы точно негодовал. Я этого не помню, конечно, это мне бабушка сама рассказывала. Говорит, отнесла меня в деревенскую церковь, там меня и окрестили. Даже имя какое-то второе дали, но какое, честно говоря, не помню. И крестик на шею надели. Серебряный, на шерстяной верёвочке. Бабушка сказала мне, чтобы я никогда его не снимала, чтобы ни случилось, он меня от бед защищать будет.

(И я слушалась. И носила. До определённых пор. Даже под пионерским галстуком, хотя и чувствовала себя глупо из-за этого. Носила его, потому что бабушку не хотела огорчить. Но он мне не помог, к сожалению, когда вся надежда только на него была).

Бабушку по папиной линии звали Настя. Или Настасья, как её обычно называли, на старорусский манер. Странной она женщиной была. Я бы даже сказала, немного с приветом. Вечно всякими маниями страдала. То её поджечь все хотят, то отравить. Везде врагов видела, людей боялась.

Бабушка, конечно, не всех боялась, были и друзья у неё среди соседей, хотя, добиться её доверия очень тяжело было. Наверно, это детство военное так сказалось. Детскую психику вообще сломать легко, особенно в раннем возрасте. А она ведь всю блокаду в Ленинграде прожила совсем ещё маленькой девочкой. Видимо, так и не смогла оправиться. Вот и мерещились ей всю жизнь везде фашисты да шпионы.

Я её побаивалась немного. Очень была угрюмая. Зато, когда в настроении неплохом пребывала, любила очень мне истории всякие рассказывать. В основном про войну, конечно, но и на другие темы тоже. Что помнила, о том и говорила. Иногда забывалась и одно и то же по несколько раз рассказывала. Но я никогда не перебивала. Слушала внимательно, всё равно интересно было.

Особенно запомнился мне её рассказ про то, как немцы их обстреливали, а она со своей мамой и сестрой младшей в подвале пряталась. Тогда, после очередного взрыва сестрёнку её трёхлетнюю осколком ранило. Так она и погибла там в подвале, не смогли спасти. Когда обстрел закончился, они из подвала её вынесли и захоронили под большим дубом, который чудом уцелел после бомбёжки.

Когда бабушка мне это рассказала первый раз, мне на тот момент шесть лет было, у меня слёзы ручьём текли. А кошмары ещё очень долго снились. Я вообще была очень впечатлительным ребёнком.

К бабушке Настасье меня отправляли редко. Мама моя её не очень любила, да и с отцом у неё отношения не лучшим образом складывались. Особенно после того, как дедушка Петя, её муж, умер. Мне восемь лет тогда было. Отец с ней так поругался сильно тогда, что вообще перестал общаться. Я его так и не смогла понять. Она же его мама родная. Какой бы она ни была, это неважно, нельзя зло на неё держать. А он на неё такую обиду затаил, что и мне общаться с ней запретил. После их ссоры я её потом очень много лет не видела. И все эти годы не могла понять, из-за чего же они всё-таки поссорились.

2

Наверно нет такого человека, который не любил бы предновогоднюю суету. Когда все выбирают подарки самым близким, покупают продукты к праздничному столу. В детстве для меня это было самым радостным временем в году. Я любила ёлку, но больше всего любила подарки. Да и само ощущение предстоящего праздника казалось чем-то волшебным.

В детстве вообще относишься ко всему по-другому. Просто радуешься тому, что живёшь. Тому, что снег белый, тому, что небо голубое. Поводов для радости особо не нужно, когда душа ещё чистая, а на сердце ещё не успели появиться глубокие незаживающие раны. Для меня детство было самым счастливым временем в жизни (но только тот период, когда мама была со мной).

1983 был для меня хорошим годом, и для нашей семьи в целом он был неплохим. Но всё заканчивается рано или поздно. И всего через час ему предстояло передать свои полномочия новому 1984 году. Тогда можно будет повесить на стену новый календарь. Это будет год Деревянной Крысы. Интересно, что же нового он привнесёт в нашу жизнь?

На самом деле, я не совсем понимала, зачем нужны все эти Восточные гороскопы. Да и обычные гороскопы тоже. Я думала, что люди выдумали это, чтобы как-то разнообразить свою жизнь. Или чтобы оправдать свою лень, жадность, упрямство, злобу и другие не очень хорошие качества тем, что они родились в определённый день, месяц и год. Ведь всегда свою вину проще переложить на кого-то другого (в данном случае на что-то), чем признать её и работать над этим. Вот таким вот я была скептиком уже в те юные годы.

Вся моя семья сидела за праздничным столом, первый раз на новой квартире, ещё даже обои на кухне были не до конца доклеены. Мама, папа, я, баба Люда и дед Степан. А ещё пожилая соседка с третьего этажа, тётя Марина. Скорее бабушка, чем тётя, но я всё равно называла её тётя, ведь называть бабушкой постороннего человека было бы неприлично. Хорошая она женщина была, добрая. Только очень одинокая.

(В то время я не совсем представляла себе, что такое одиночество. И думала, что меня уж точно это никак не коснётся).

Хотя мы и жили тут всего полторы недели, но родители как-то сразу с ней сдружились, с самого первого дня. А праздновать с нами она сама попросилась. Родители согласились, конечно, но не очень охотно, из жалости, как мне показалось. Ну не оставлять же пожилого человека в такой праздник в полном одиночестве в четырёх стенах. Зато она подарок мне приготовила какой-то. Наверняка конфеты, может даже не самые вкусные, но всё равно приятно.

Только бабушки Настасьи не хватало за столом. Отец её не пригласил.

Раскладывалось по тарелкам оливье и бутерброды с икрой, чистились мандарины, а пробка от шампанского уже готовилась выстелить в потолок под бой курантов. Мне налили яблочный сок в мой любимый стакан с вишенками. Хотя эти вишенки уже немного пообтёрлись, я всё равно этот стакан не променяла бы ни на один другой. Бывает же так, что привыкаешь к вещи, и она уже как будто и не вещь, а что-то одушевлённое и родное.

Под бой курантов я каждый раз загадывала желания, и этот Новый Год не стал исключением. Обычно я загадывала какие-нибудь игрушки или поход в зоопарк. В каком-то году загадывала поездку на море всей семьёй. И, как ни странно, обычно все мои желания сбывались. Вряд ли в этом была какая-то магия. Скорее они сбывались, потому что я озвучивала их перед родителями.

Но в этот раз моё желание было до смешного простым. И решила я его загадать про себя, как это делают взрослые, а не вслух. Тогда я пожелала, чтобы папа в этом году не забыл поздравить меня с Днём Рождения. Сам, без напоминания, с самого утра. Ведь этот день уже совсем скоро, шестого января. И дата круглая, десять лет всё-таки. Первый в моей жизни настоящий юбилей.

(В детстве День Рождения считаешь главным праздником, своим собственным. И, конечно, ещё не думаешь о том, что ты становишься на год старее и ближе к смерти. Такие мысли начитают лезть в голову обычно только после двадцати. А до этого можно просто беззаботно наслаждаться подарками в этот день).

Увы, в этом году моё новогоднее желание не сбылось. Папа, как всегда, на своей работе про меня забыл.

3

Тем временем, новогодние каникулы подходили к концу. Через три дня мне предстояло первый раз пойти в новую школу и познакомиться с новым классом. Хотя, конечно, ничего сильно страшного в этом не было. Но волновалась я сильно. Каждый, кто был на моём месте, наверно, тоже переживал. Всё-таки новый коллектив. Как они примут меня?

В предыдущей школе мне нравилось, и друзьями я там успела обзавестись. И, когда мы уезжали из коммуналки, мне даже было грустно немного, что я их никогда больше не увижу. Но расставание – это всегда тяжело. Одни люди приходят в твою жизнь, другие её покидают. Одни оставляют в ней след, другие нет. Некоторых ты забываешь уже в скором времени, других будешь помнить до самой смерти (хотя, таких людей всегда можно пересчитать по пальцам). Так уж устроена жизнь.

Конечно, я надеялась, что в новом классе я быстро освоюсь. И найду кого-нибудь, кто будет близок мне по духу. Или, хотя бы, с кем мне просто будет не скучно.

В любом случае мне предстояло пройти непростой период адаптации. Быть новичком всегда тяжело, причём это касается не только школы.

Сформировавшийся коллектив – это уже единое целое, и вторжение в него инородного элемента может быть принято враждебно. Тут большое значение имеет то, как себя покажешь изначально. Важно выяснить, кто в коллективе влиятельнее, а главное суметь влиться в общую тусовку. А для этого нужно быть таким, как все. Тех, кто отличается, не важно чем, никогда не любят. Их ненавидят. Их делают изгоями. Ведь именно в школьные годы появляются больше всего загубленных судеб. Именно сверстники своими насмешками и издёвками создают будущих маньяков и убийц. Ну, или самоубийц. Тут уж как повезёт.

(Конечно, в том возрасте, я ещё не смогла бы подобным образом сформулировать свои мысли, в силу недостатка жизненного опыта и довольно скудного словарного запаса. Но подобные мысли и связанные с этим страхи определённо присутствовали, хоть и были тогда не совсем понятны и оформлены для меня. Это уже сейчас, будучи взрослой, я могу описать словами то, о чём я думала тогда. Удивительно, конечно, что я помню всё так подробно спустя столько лет, но бывают же такие моменты и связанные с ними мысли и чувства, которые сильно врезаются в память).

Но со мной всё должно было быть нормально. Во всяком случае, я никогда не считала себя какой-то особенной, да и внешность была вполне заурядной. Средний рост, даже немного ниже среднего, светло-русые волосы до лопаток, вполне обыкновенные черты лица. В общем, обычная девочка, которой только что исполнилось десять лет.

В первый день мама пошла меня проводить. С ней мне было поваднее, да и она сама хотела посмотреть, где я буду учиться. Школа оказалась совсем недалеко от нашего дома, примерно в семи минутах ходьбы, что не могло не радовать. Теперь не придётся по полчаса ходить туда и обратно каждый день по морозу. Я ненавидела мороз с самых ранних лет. Мама проводила меня до двери класса, ну а дальше я пошла сама.

Когда раздался звонок на первой урок, учительница, Наталья Леонидовна, если не ошибаюсь, вывела меня к доске и представила классу:

– Знакомьтесь, дети, это Раиса Молчанова. Она будет учиться в нашем классе.

Меня усадили за вторую парту в ряду возле окна к какой-то девочке. Начался урок литературы. В общем, всё оказалось не так уж страшно.

Соседка по парте, Женя Капустина, оказалась настоящей тихоней. Очки в толстой оправе, постоянно поднятая рука на уроке, вечно серьёзное выражение лица – типичные признаки ботаника. Неудивительно, что место рядом с ней оказалось свободно. Наверно, с ней сидеть очень скучно. И уж точно она не даст списать. Такие, как она, никогда не дают списывать. Им всегда жалко поделиться своими пятёрками с другими. Впрочем, мне особо дела не было до неё. Никогда меня не интересовали подобные персонажи. Я ждала перемены, чтобы познакомиться с кем-нибудь ещё.

Дождавшись перемены, я начала разглядывать своих новых одноклассников. Среди мальчишек было несколько симпатичных, но такого, который бы мог мне понравиться, я среди них не нашла. Я вообще тогда считала, что все мальчишки противные.

Из девчонок я сразу же определила местную задиру. Такие, наверно, в каждом классе были. Как оказалось, её звали Беллой. Наверно, её родители тоже были выскочками, раз решили дать ей такое редкое иностранное имя, как бы заявляя, что их дочь с самого рождения чем-то отличается от остальных.

4

Спустя два месяца учёбы в новом классе, я уже полностью освоилась среди ребят. И уже прекрасно представляла, кто есть кто и что из себя представляет. Можно сказать, что я имела полный психологический портрет каждого из них. Поскольку я была интровертом, то мне доставляло гораздо большее удовольствие изучать и анализировать поведение людей, чем общаться с ними. Общение, безусловно, штука необходимая для каждого, но мне его хватало в довольно небольшом количестве. И уж точно я не нуждалась в постоянной безостановочной болтовне, которая была так нужна многим другим. В таких случаях у меня случалась «передозировка» общением. Уж извините за наркоманскую терминологию.

Среди одноклассников я присматривала себе друга. Точнее подругу. Мне хотелось, чтобы она была надёжной, чтобы я могла положиться на неё, посоветоваться с ней, если мне это будет нужно. Важно, чтобы я смогла довериться ей, а она мне. Пусть даже она будет не самым интересным собеседником, это меня не очень волновало. Мне очень хотелось, чтобы кроме мамы, был ещё хоть один человек, с кем у меня были бы по-настоящему доверительные отношения. Конечно, я понимала, что доверие – это всегда большой риск. И никогда не знаешь, будет ли он оправдан или нет. Но, не рискуя, невозможно прожить жизнь, не правда ли?

Мой выбор пал на Лизу Андрееву. С ней я и общалась большую часть времени. Она мне казалась хорошим человеком, насколько я могла судить, зная её восемь с половиной недель. Во всяком случае, она сочетала в себе качества, которые мне всегда нравились в людях: опрятность, ответственность, пунктуальность. Не будь у неё их, она бы меня раздражала. А так, у нас были все шансы стать хорошими друзьями, ведь именно в таком возрасте обычно закладывается самая крепкая дружба, но для этого было необходимо ещё лучше узнать друг друга.

У нас с Лизой определённо было много общего, как в характере, так и в интересах. Мы понимали друг друга и соглашались во многом.

Изначально, Лиза была не единственным кандидатом ко мне в подруги, была ещё Саша Шубина, она мне сначала показалась подходящим вариантом. Но как только я заметила, что она надсмехается над Женей Капустиной за её огромные очки, только для того чтобы казаться более популярной, желание общаться с ней у меня бесследно исчезло. Ненавижу людей, которые самоутверждаются за счёт более слабых. Это низко.

Глава II

1

На дворе был уже конец марта, а мороз даже не думал ослабевать. Небо казалось по-настоящему весенним, и, наконец-то исчезла эта мерзкая круглосуточная темнота, которая так угнетает в зимний период. Мороз до сих пор держался на отметке -19, но он уже не казался таким ужасным. Ведь природа вокруг готовилась к пробуждению. А значит и люди пробуждались от зимней спячки вместе с ней. Люди – это же тоже часть природы. Пусть и не самая лучшая.

Я шла сегодня в школу в приподнятом настроении. После уроков первый раз пойду в гости к Лизе, она мне хотела показать свою ручную крысу, а я так люблю всякую живность. Жаль, что у моего отца аллергия на шерсть.

Пять уроков тянулись бесконечно долго. Особенно физкультура. Я её с первого класса ненавидела. Почему-то бег по кругу и всякие отжимания не приносили мне никакой радости. Не понимаю, почему мальчишкам это так нравилось. Наверно, это всё из-за гиперактивности и желания выплеснуть лишнюю энергию.

Когда наконец-то прозвенел долгожданный звонок с последнего урока, мне казалось, что я нахожусь в школе не пять часов, а уже целые сутки безвылазно. Вы когда-нибудь замечали, как меняется ход времени, когда чего-то ждёшь? Каждая минута кажется вечностью. Наверно, все это замечают.

Мы с Лизой направились к выходу из школы. Она думала, что я пойду вместе с ней, но я решила забежать домой ненадолго. Ведь я обещала маме, а она ждала меня к обеду.

Поднимаясь по лестнице на свой этаж, я сразу учуяла запах маминых котлет. Я бы его из тысячи узнала.

Но мама встретила меня в каком-то печальном настроении. Я всегда сразу замечала, если что-то не так. Даже если она говорила, что всё хорошо. Глаза её выдавали. По глазам человека вообще многое можно прочитать.

– Опять папа скандалил? – спросила я.

– Нет, с ним всё нормально. Звонил, обещал, что пораньше сегодня придёт.

– Ты чем-то расстроена, я же вижу. Расскажи мне.

– Я не расстроена. Просто, я не хочу, чтобы ты сегодня куда-то ходила.

– Но почему? Я же обещала!

– Не знаю. Предчувствие нехорошее какое-то.

– Да ладно тебе, мам! Я же ненадолго. В шесть часов буду дома.

– Ну хорошо, только не опаздывай! И позвони мне от Лизы, сразу, как будешь у неё. У них же есть телефон?

– Ну конечно есть! Хорошо, я сразу же позвоню. Не переживай, никуда я не денусь. Тут идти всего пятнадцать минут.

– Аккуратнее через дорогу! Переходи только на зелёный свет.

– Мама, это и первоклашки знают, а я уже в третьем!

Я завязывала шнурки и слушала, о чём вещает радио в прихожей. Диктор обещал долгожданное потепление на следующей неделе. Эта новость меня порадовала. Надоели уже эти холода, хочется настоящую весну.

Район, в котором мы жили, был ещё не до конца мной изучен. Наверно, чтобы знать каждый дом и каждый закоулок, должен пройти не один год. Но найти дом, где жила Лиза, было совсем не сложно. Нужно было пройти школу и идти дальше, через двор. Потом перейти Ленинский проспект, и во дворе, сразу после детского садика, будет нужный дом. Это она мне сегодня утром объясняла. Даже схему нарисовала.

Я шла быстрым шагом, разглядывая в небе облака. Одно из них было похоже на физиономию нашего директора. Такое же круглое и с огромным носом. Интересно, кто-нибудь, кроме меня, заметил бы сходство?

Вдруг я почувствовала, как моя нога встала на что-то ненадёжное, и, в ту же секунду, я поняла, что падаю.

2

Я летела вниз в кромешной темноте, пока не приземлилась в ледяную воду. Уйдя с головой в холодную вонючую жижу, я непроизвольно начала барахтаться и смогла высунуть голову из воды. В надежде увидеть свет я посмотрела наверх, но вокруг была лишь чёрная мгла. И неудивительно, ведь меня несло куда-то быстрым течением, и я находилась уже не в том месте, где упала.

Осознание пришло не сразу. В шоковой ситуации мозг как будто перестаёт работать. Но всё же, спустя ещё несколько секунд, я поняла, что провалилась в люк. В канализационный люк.

Шок сменился паникой. Впервые моя жизнь оказалась под угрозой, и я не знала, что делать. Ледяные нечистоты обжигали тело, вонь стояла такая, что каждый вдох давался с трудом.

Мне казалось, что я ослепла, но на самом деле, я просто ничего не видела, ведь свету было не откуда проникнуть в подземные лабиринты.

Я чувствовала, как меня несёт по тоннелю. И я не могла противостоять течению, за склизкие бетонные стены невозможно было зацепиться. Вокруг вообще не было ничего, за что я смогла бы ухватиться.

Я пыталась остановиться, цеплялась ногами за дно тоннеля, но поток был сильнее меня. Моё тело, как безвольная марионетка, плыло на встречу неизвестности.

Вдруг в голову пришла мысль, что я уже должна была быть у Лизы и позвонить маме. Хотя, в состоянии панического страха чувство времени может и подвести. Но в любом случае, позвонить вовремя я точно не смогу. А ведь я не оставила маме ни телефона, ни адреса. Она даже не будет знать, в какую сторону идти меня искать.

Я пробовала кричать, но та гадость, которая окружала меня, попыталась затечь мне в рот. И я оставила эту затею.

Паника сменилась чувством полной безысходности.

(В течение жизни мне предстоит ещё не раз столкнуться с этим скверным чувством, но этот случай был самым первым).

Неужели я так и умру здесь среди грязи и дерьма? Умереть в десять лет – вообще идея не самая лучшая, а в таких-то условиях тем более.

В моменты, когда смерть идёт за тобой попятам, невольно задумываешься, что все неприятности, которые с тобой происходили до этого, были полной ерундой. Получить двойку и отцовский нагоняй это не страшно. Заболеть ангиной на летних каникулах тоже не страшно. Даже пойти к стоматологу на удаление зуба это не страшно. Всё познаётся в сравнении.

И урок физкультуры не такой уж ужасный. Я бы отжалась бы сотню раз, даже тысячу раз, только бы не было всего того, что происходит сейчас со мной.

Отдала бы всё, чтобы проснуться сейчас, в своей кровати, чтоб мама почитала мне сказку. Хотя и отдавать-то мне сейчас было особо нечего. Старое, протёртое на спине пальто и ботиночки на шнурках. Тоже не очень новые, со стёртой набойкой на левой ноге.

Самое ценное, что у меня было, это моя жизнь, а её я отдавать категорически не хотела.

На самом деле я боялась не столько смерти, сколько реакции моей мамы на неё. Она же расстроится очень сильно. И будет плакать. А у меня сердце разрывалось каждый раз, когда видела её слёзы.

Я знала, что я должна отчаянно бороться за жизнь, делать всё, чтобы выжить.

(Была бы я взрослой на тот момент, отчаянности во мне, конечно, было бы поменьше. Просто в десять лет как-то не планируешь ещё умирать).

Но я не знала, что мне делать. Более того, я и сделать-то особо ничего не могла, повлиять на ситуацию никак не получалось.

Бедная моя мама! Она уже волнуется. Неужели я никогда её больше не увижу? Не услышу её голос? Не почувствую её объятья? От этой мысли становилось жутко. Мы ведь даже с ней не попрощались. Хотя, если бы и попрощались, мне бы вряд ли стало легче от этого, да и ей тоже.

У меня не было каких-либо ориентиров, но мне почему-то казалось, что плыву я по наклонной вниз.

Вдруг тоннель резко оборвался, и я полетела вниз. Летела я долго,

(позже я узнала, что высота там была почти восемь метров)

и мысленно уже подготовилась превратиться в лепёшку, но внизу оказался огромный глубокий резервуар. Падение получилось на удивление мягким, хотя я ударилась правым боком, но могло быть и хуже, если бы внизу вместо бездонного чана с дерьмом, был бы бетонный пол.

(В этом случае, я бы вряд ли кому-нибудь смогла бы поведать о своих канализационных приключениях).

Было по-прежнему ничего не видно, но судя по звуку, вокруг было много водопадов. Дерьмопадов, точнее. Наверно, сюда стекалось несколько коридоров, как тот из которого я выпала.

Тяжёлая мокрая одежда тянула меня вниз, но снять у меня её бы сейчас точно не получилось. Расстегнуть пуговицы пальцами, которых не чувствуешь – задача не из лёгких. Конечности уже почти окоченели, я даже не понимала есть ли они у меня, или я потеряла их где-нибудь по дороге сюда. Особенно ноги. Я знала, что они должны быть на своих местах, но убедиться в этом наверняка не представлялось возможным.

Теперь всё зависело от меня. Если я останусь там, где нахожусь сейчас, то умру от переохлаждения через несколько минут. Нужно было плыть куда-то. Но в какую сторону? Я слышала теорию о том, что человек, когда не знает, в какую сторону идти, поворачивает в сторону своей главенствующей руки. В моём случае – это направо. Поэтому я решила плыть на право. Конечно, это не очень надёжный аргумент, учитывая, что от этого зависит моя жизнь, но нужно же было как-то определиться.

Я проплыла несколько метров, и, когда силы были уже на исходе, почувствовала стену перед собой. Но она оказалась гладкая и скользкая.

Я отчаянно продолжала ощупывать её и вдруг наткнулась на какой-то выступ. Мне показалось, что это какая-то тонкая металлическая скобка. А над ней была ещё одна такая же. Потом ещё. Радости моей не было предела, когда я поняла, что передо мной лестница наверх. А ведь я уже и не надеялась когда-нибудь выбраться из этого зловонного плена.

Цепляясь изо всех сил за каждую ступеньку, я потихоньку карабкалась наверх. Руки скользили, и мне постоянно казалось, что я сейчас полечу обратно вниз. Меня трясло от холода и страха, зубы стучали, а верхняя челюсть никак не могла сомкнуться с нижней. Но я этого не замечала. Я просто хотела выбраться отсюда. Всё остальное не имело значения.

Лестница закончилась, и я попала в очередной тоннель. Но в нём не было воды, и это не могло не радовать.

Я побрела вперёд. Что меня ждало в этой тёмной дали? Спасение или погибель? Это мне и предстояло выяснить.

На улице, наверно уже стемнело. Сложно было сказать, сколько времени уже прошло, но мне почему-то казалось, что уже поздний вечер. Но я могла и ошибаться.

Меня точно уже начали искать. Родители, милиция, дружинники. Наверно, и соседи подключились. По-любому заглядывают во все подвалы, чердаки и другие злачные места. Мама верит, что меня найдут. Я это точно знаю. Она до последнего будет в это верить. А милиционеры думают, что опять появился какой-нибудь нелюдь вроде "Мосгаза". И что в очередном подвале найдётся моё изнасилованное и обезображенное тело.

(Едва ли я тогда представляла значения этих слов, но знала, что это что-то очень нехорошее).

Я думаю, фраза о том, что я "как сквозь землю провалилась " уже не раз прозвучала. Они даже не догадываются, как близко это к истине!

Может кто-нибудь догадался заглянуть в тот люк, в который я упала. Может даже позвали меня. Но вряд ли они всерьёз рассчитывали найти меня там.

А я всё продолжала идти вперёд. Чёрный тоннель казался бесконечным, а впереди не было даже никакого намёка на свет. Было много поворотов и направо, и налево. Но я продолжала идти именно прямо. Не знаю, почему. В любом случае, останавливаться точно было нельзя. Иначе замёрзну. Мокрая одежда не способна была меня согреть, но вряд ли без неё стало бы лучше.

Внезапно меня начало тошнить. Может от всех этих насыщенных запахов, а может я получила сотрясение мозга, когда упала. Кто его знает. Распрощавшись с остатками своего обеда, который ещё не успел перевариться, я продолжила идти дальше.

(Кстати, с тех пор я больше никогда в жизни не ела котлеты, потому что они ассоциировались у меня с этим днём).

Спустя несколько часов, я, изнемогая от усталости, холода и жажды, рухнула на пол. Я не могла больше идти. Надежды на спасение почти не осталось. На самом деле, я просто сдалась. Я поняла, что эту битву я проиграла, а вместе с ней и всю игру. Смирившись с поражением, я легла на полу в позе эмбриона. Я просто ждала смерти, а её приближение перестало меня пугать.

Единственное, чего мне сейчас хотелось – это чтобы всё поскорее закончилось. Даже плакать уже не получалось.

Это было состоянием полнейшего отчаяния. Когда уже не во что не веришь и ничего не боишься. Тем, кто с этим не сталкивался, вряд ли можно это объяснить.

Я сама не заметила, как задремала. Но это был не отдых, а что-то вроде состояния беспамятства. Понятия не имею, сколько я проспала, может быть 10 минут или 12 часов, трудно было сказать, но проснулась от того, что что-то мохнатое и тёплое коснулось моей руки. Я закричала. Нет, я не рассчитывала на то, что кто-нибудь услышит и прибежит меня спасать. Это получилось само по себе. Мой крик отразился от стен, и раздалось длинное протяжное эхо.

Я услышала шелест, который с каждой секундой становился всё тише, пока полностью не сошёл на нет. Видимо меня разбудила крыса, которая в панике убегала прочь, поняв, что я не труп. Наверно, она испугалась меня даже больше, чем я её.

Не без труда я поднялась на ноги и продолжила идти. Надоело сидеть на месте. Интересно, какой район сейчас был надо мной?

Горло пересохло, очень сильно хотелось пить. Если составить список проблем, которые у меня были в данный момент, то жажда вышла бы в нём на первое место. На втором был холод. Потом уже всё остальное.

Казалось, что в этих жутких катакомбах вообще не ступала нога человека с тех пор, как это всё было построено. В гулкой тишине единственными звуками были мои шаги и моё дыхание.

Но вдруг мне показалось, что я слышу что-то ещё. Я бы списала это на слуховую галлюцинацию, но звук повторился снова. И он был похож на человеческий голос. Точнее, на голоса нескольких человек. Но ведь этого не могло быть! Откуда люди в этом подземном царстве?

Я направилась в сторону, откуда доносились голоса, постепенно ускоряя шаг и переходя на бег. В душе снова затрепетал призрачный огонёк надежды. А голоса становились всё ближе и отчётливее. И вот где-то вдалеке стал виден свет. Мои глаза уже так привыкли к темноте, поэтому он казался ослепительно ярким. Наверно, так и должен выглядеть свет в конце тоннеля, который видит человек, когда умирает (не знаю, правда ли это, но что-то подобное я прочитала в какой-то книжке). Но ведь я не умерла, я ещё живая! И где-то впереди, уже совсем недалеко, были люди, которые спасут меня. Вообще мама говорила мне, чтобы я никогда не разговаривала с незнакомыми людьми, но, думаю в этом случае можно сделать исключение.

Я продолжала бежать на свет, от которого слезились глаза. Впереди уже были различимы силуэты людей. Кажется, там было трое рабочих. Вряд ли они залезли в люк, чтобы искать меня, скорее всего они тут проводят какие-нибудь работы, но это не важно, всё равно они должны мне помочь.

Когда один из них увидел меня, то вздрогнул. Наверно, я была похожа на какое-то канализационное чудовище. Но, как только он признал во мне человека, сразу позвал остальных, и они вместе устремились ко мне.

Они стали задавать мне какие-то вопросы, но сил на них отвечать у меня не было, да и желания тоже. Главное скорее вернуться домой и попить воды. И чтобы мама узнала, что я жива.

Рабочие помогли мне подняться по лестнице и вызвали скорую.

Пока меня везли в больницу, я несколько раз теряла сознание. Оно то возвращалось, то вновь уплывало куда-то. Голоса врачей были какими-то далёкими, но в то же время, казалось, как будто они раздаются в моей голове, а не поступают в неё извне. Ощущение реальности терялось, всё было похоже на муторный затянувшийся сон, от которого я никак не могла оправиться. Перед глазами всё расплывалось. По телу наконец-то расползалось тепло, о котором я так мечтала всё это время (19 часов, как я узнала позже), но оно было каким-то неестественным и неприятным. Совсем не таким, каким оно ощущается обычно. Было чувство, как будто душа отчаянно пытается покинуть тело, но её насильно удерживают в нём.

Окончательно пришла в себя я в палате, когда за окном было уже темно. Мама гладила мои волосы. Из носа торчали какие-то трубки, которые убрала медсестра, как только поняла, что я могу самостоятельно дышать.

Я была слаба. Настолько, что не было сил произнести ни слова. Но, в то же время, было очень спокойно. И до конца ещё не верилось, что весь этот кошмар уже позади.

3

Восстановление было длительным и тяжёлым. Я получила сильное переохлаждение и сломала два ребра. Но, по сравнению с тем, что пришлось пережить, это уже мелочи.

Я провела в больнице уже неделю, а ещё предстояло как минимум две. Хотя чувствовала себя уже намного лучше, чем в первые дни.

Ужасные стены с облупленной краской, которая была белой когда-то очень давно, мерзкая пресная манка с комками, бесконечные капельницы и уколы, запах лекарств, грубость и равнодушие со стороны персонала – всё это просто не могло не наводить тоску. Окружающая обстановка давила на меня и угнетала, время тянулось невыносимо долго.

(Кто бывал в подобных заведениях, тот поймёт меня).

Я пыталась отвлечься чтением книг, но погрузиться в вымышленный мир сказок у меня здесь не получалось. Рисование тоже не приносило никакой радости.

Мама приходила ко мне каждый день, но только в отведённое время и не дольше, чем на полчаса. Один раз даже папа соизволил меня навестить. Лиза тоже пару раз приходила после школы. Все остальные часы от подъёма до отбоя я была предоставлена сама себе. Соседей в палате было много, но среди них не было ни одного моего ровесника, в основном детсадовцы или дети ещё меньше.

В очередной подобный день, когда я маялась бездельем и пыталась хоть как-то убить время, на ближайшую ко мне койку поселили девочку. Видно, что она была постарше меня, но ненамного. Тогда я ещё подумала, что наконец-то смогу хоть с кем-то обмолвиться парой слов, чтобы скоротать время.

– Привет, – сказала я ей, когда она закончила расставлять свои вещи на прикроватной тумбочке.

– Привет, – недовольно произнесла она, посмотрев на меня исподлобья. Наверно, она считала себя слишком взрослой для общения со мной.

– Меня зовут Рая, мне десять. Меня сюда положили после падения в люк.

– Алина, – она протянула мне руку, продолжая смотреть на меня всё тем же угрюмым взглядом. Я пожала её руку, хоть и считала это исключительно мужской прерогативой, – Мне будет четырнадцать через два месяца.

Мне показалось, что она немного приврала по поводу возраста. Во всяком случае, старше двенадцати она точно не выглядела. Да и вообще, очевидно, что человек, который говорит, не сколько ему лет на данный момент, а сколько ему будет, хочет казаться старше.

Я хотела спросить её, по какой причине она здесь оказалась, но потом передумала. Если захочет, расскажет сама.

– Почему твоя мама не приехала сюда вместе с тобой? – спросила я, пытаясь продолжить разговор.

– Я из детдома, – спокойно ответила Алина.

Такого я точно не ожидала от неё услышать. Я, конечно слышала, что существуют детдома, что там живут брошенные дети и сироты. Но мне казалось это чем-то таким нереальным и далёким, происходящим где-нибудь за пределами нашей планеты.

Я не знала, что ответить ей. Молчание могло быть расценено как грубость, а вопросы на эту тему были, наверно, ей неприятны. Но она сама избавила меня от этого неловкого положения и продолжила говорить.

– Батя сидит, иногда письма мне присылает, а мама бухает постоянно. Ей до меня вообще дела нет, она и не знает, что я здесь. Мы с ней уже почти три года не виделись.

– Но почему? Как так произошло? – я была в шоке от её откровений.

– Долгая история, – Алина тяжело вздохнула, – Батя мужика какого-то убил, но не специально, он только припугнуть его хотел, чтобы тот долг вернул, просто так получилось всё неудачно… А мама переживала сильно. Она и раньше то выпить любила, а после всего этого конкретно так забухала. И меня у неё забрали. А она даже ни разу навестить меня не приехала.

Видно было, что ей было тяжело об этом говорить. Глаза её заблестели, к ним подкатили слёзы, но она сдержалась. Наверно, там, где она жила плакать было не принято.

Я не совсем понимала, почему она рассказывает это мне, совсем незнакомому человеку. Скорее всего, ей просто было необходимо выговориться.

– А здесь ты почему оказалась? – не сумев пересилить любопытство, спросила я.

– Я тут четвёртый раз уже. Когда сбегаю к своему мужчине, меня потом ловят и отправляют сюда сначала на обследование, потом обратно в детдом. Правила у них такие. Проверяют, чтобы я не подцепила чего-нибудь.

– А сколько лет твоему мужчине? И почему ты у него не живёшь?

– Ему девятнадцать. У него-то я жить точно не могу. Во-первых, он наркоман. Хоть уже давно обещает завязать с этим, но пока не получается у него. Если честно, я уже и не верю, что он бросит когда-нибудь. Да и вообще, если нас вместе с ним поймают, то его посадят.

– За наркотики? А при чём тут ты?

– Ну как это при чём? Я же ещё малолетней считаюсь, за меня и посадят.

– А что он тебе такого сделал? – искренне не понимая, о чём речь, спросила я.

– Ну ты чего, не понимаешь, что ли? Спали мы с ним.

– А что в этом плохого?

– Блин, ты что про секс ещё не знаешь?

– Нет. Расскажи мне!

На самом деле, я когда-то уже слышала это слово в разговоре старшеклассников, но даже отдалённо не знала, что оно значит. Но мне казалось, что это что-то очень стыдное и говорить об этом вслух нельзя. И, тем более, спрашивать у родителей. А теперь, когда появилась возможность, наконец-то узнать, что это, я не собиралась от неё отказываться.

Тогда Алина провела мне урок полового воспитания, объясняя, чем занимаются мужчина и женщина, когда остаются наедине, в подробностях рассказывая, что и куда вставляется. Я слушала её, широко открыв рот от удивления. Честно говоря, я была в ужасе от услышанного.

– Фу! – сказала я, – Это просто отвратительно! Я бы точно никогда не сделала ничего подобного. Приличные девочки такими вещами не занимаются.

– Будешь постарше, по-другому заговоришь. Вот увидишь!

– Нет, ни за что!

– Ой, да брось. Твои родители это делали, и бабушка с дедушкой тоже.

– С ума сошла что ли? Они у меня нормальные люди и всякими мерзостями не занимаются. И вообще, с чего ты взяла?

– Иначе, тебя бы не было, глупая. Все люди это делают. Ты просто мелкая ещё. Поймёшь, когда вырастешь.

Я пребывала в полном недоумении, получив огромный груз знаний, размером в несколько параграфов учебника анатомии для старших классов. А моя новая знакомая мне всё продолжала доказывать, что секс – это абсолютно нормальное явление.

Потом разговор перешёл на тему наркотиков, и Алина продолжила меня просвещать.

Когда, наконец-то, поток моих вопросов иссяк, она предложила мне прогуляться по больнице.

– Нет, я не пойду. Вдруг нас поймают! – сказала я, зная, что она продолжит меня уговаривать.

– Чего ты такая трусиха? Никому до нас дела нет. Никто не заметит.

– Ты уверена? – начинала сдаваться я, чувствуя, что жажда приключений берёт верх над страхом.

– Конечно! Я же тебе сказала, что я тут уже много раз была. Все коридоры знаю и могу кое-что интересное показать.

– Ну ладно, пойдём. Только ненадолго.

Мы вышли из палаты, проскочили пост медсестры, которая была увлечена вчерашним выпуском «Комсомольской правды», и отправились в путешествие.

Алина вела меня по жутким больничным коридорам. Было заметно, что она хорошо знала этот маршрут. Хотя, я не понимала, как вообще здесь можно ориентироваться, всё выглядело абсолютно одинаковым.

Мы подошли, ко входу на пожарную лестницу. Алина уверенно распахнула дверь и шагнула вперёд.

– Мне кажется, сюда нельзя идти, – остановившись, сказала я.

– Нельзя бывает только для тех, кто спрашивает. Остальным можно.

– Я не пойду туда. Нас накажут.

– А куда ты денешься? Можно подумать, что ты сама найдёшь дорогу назад.

Пришлось спускаться вместе с ней. Я почувствовала, как участился мой пульс. Мне совсем не хотелось туда идти. Хотя, конечно, после прогулок по канализации чувство страха во мне заметно притупилось.

Мы спускались всё ниже и ниже и, миновав первый этаж, направились в подвал.

Это было небольшое грязное давно заброшенное помещение, в котором стоял запах лекарств и сырости. Ближе к углам попахивало мочой. Отвратительное место!

На той стене, которая напротив лестницы, была нарисована голая женщина. Лицо её состояло из нескольких палочек и точек, зато неестественно огромная грудь (наверно, около шестого размера) была прорисована очень старательно.

– Это моя тайная комната. Я ещё никого сюда не приводила, – сказала Алина.

– Не обижайся, но по-моему здесь ужасно.

– Не спорю. Но зато здесь тихо и спокойно. И никто за нами не следит.

– Ну это да.

Алина достала из кармана пачку TU-134, на которой был изображён самолёт на фоне голубого неба, и спички и закурила. Я внимательно рассматривала пачку, потому что никогда не видела сигареты вблизи. Только на витрине магазина.

– Ты чего? Здесь нельзя курить! Сейчас врачи прибегут! – испугалась я.

– Успокойся, сюда никто не заходит. Эта лестница давно заброшена. Хочешь? – она достала из пачки ещё одну сигарету и протянула мне.

– Нет! Мне мама говорила, что курить вредно. У нас в семье никто не курит.

– Какая же ты правильная, аж тошно. Ничего тут вредного нет, даже товарищ Сталин курил, – она засунула сигарету, предназначавшуюся мне, обратно в пачку.

Я не нашлась, что ответить.

Осмотревшись по сторонам, я заметила, что под изображением грудастой дамы были какие-то надписи. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что это были не знакомые мне слова. Мама мне всегда говорила, что я для своего возраста очень начитанная и знаю много слов. Но эти я видела впервые.

Я спросила Алину, что здесь написано, почему-то не сомневаясь, что она точно должна знать. И моя новоиспечённая подруга опять провела мне урок, на этот раз великого и могучего русского языка, проливая свет на его тёмные стороны. Оказалось, это были те самые слова, которые никогда нельзя произносить вслух. Я и раньше знала, что такие слова существуют, но даже примерно не представляла, какие конкретно и что они всё-таки значат.

В этот день я узнала много нового, даже слишком много, от девочки, которая очень стремилась казаться взрослой и была через чур осведомлена в тех вопросах, о которых ей ещё вообще было рано задумываться. А мне тем более.

Докурив, Алина затушила окурок об пол и кинула его в самый тёмный угол. Потом достала из кармана какой-то нож с красивой ручкой.

– Зачем это тебе? – удивилась я.

– Это подарок. Мой Олег (которого она называла своим мужчиной),

эту финку сам сделал. Когда в ДВК был. Мы с ним ещё тогда не были знакомы.

– Где был?

– В детской воспитательной колонии. Всё тебе объяснять нужно.

– А что он там делал?

– В смысле, что делал? Срок мотал! Что за глупый вопрос.

– А за что?

– Он не любит на эту тему говорить. Обокрал вроде какую-то бабку. Мне его друзья так сказали.

– А зачем он тебе? Этот Олег?

– Как это зачем? Люблю я его больше всей жизни. У меня никого кроме него нет. Даже мать родная меня на бутылку променяла. А он заботится обо мне и защищает от отморозков всяких. Вот вырасту, и мы поженимся с ним. И будем жить долго и счастливо, всем на зло. Он мне обещал.

– Ты на меня не обижайся, но мне кажется, что во всякие тюрьмы и колонии попадают только плохие люди.

– Глупая ты ещё. Многого не знаешь и не понимаешь. Нельзя так примитивно о людях судить. За решёткой оказаться каждый может, да и нет людей, которые ошибки не совершают. Никто от этого не застрахован. Поверь мне на слово.

(Тогда я ей не поверила).

– Но ведь ты сама сказала, что он ограбил кого-то. Что же в этом хорошего?

– Значит ему деньги были срочно нужны. Я же не знаю, в какой ситуации он был. И вообще он добрый у меня. Мог бы эту бабку грохнуть, чтобы следы замести. А он пожалел её, пальцем не тронул, только сумку отобрал. А бабка, вместо того, чтобы радоваться, что жива осталась, пошла и сдала его ментам. Вот и верь после такого людям!

– Но это же её деньги были. Почему ты считаешь, что она просто так должна была их отдать?

– Ну потому, что ему нужнее они были. Я не знаю зачем, меня там не было. Может, ломка у него была.

Она так отчаянно защищала своего возлюбленного, что я поняла: спорить с ней бесполезно. На каждый мой вопрос у неё был готовый ответ. Конечно, я не была согласна с ней, но аргументов больше никаких не смогла привести.

На самом деле, я понимала, что я вообще не должна с ней общаться. Уж слишком она была испорченной. Мама бы такое знакомство точно не одобрила. Но ведь так интересно с ней было разговаривать! Откуда бы ещё я столько всего узнала?

Алина выцарапала своей финкой фразу «Здесь была Алина» на стене неподалёку от только что освоенных мной матерных слов.

– Зачем ты это сделала? – недоумённо спросила я, – Писать на стенах это некрасиво.

– А что тут такого? Я свою метку оставила. Пусть знают, что я здесь побывала. И вообще, не пытайся меня учить, малая ещё для этого.

– Ладно, извини, – я побаивалась её и не хотела сердить.

– Извиню на первый раз. Кстати, нам пора уходить отсюда. Скоро вечерний обход будет. И так мы с тобой тут засиделись.

Мы поднялись по лестнице и направились туда, откуда пришли. Я, конечно, не особо ориентировалась в этих бетонных дебрях, но мне показалось, что путь можно сократить.

– А почему мы не завернули здесь направо? Мне кажется, что так быстрее, – спросила я.

– Хочешь – иди, но я там не пойду.

– Почему?

– Ты что читать не умеешь? Там же написано «Инфекционное отделение». Хочешь проказой какой-нибудь заразиться?

– Нет. А что это?

– Это когда у человека конечности гниют и отваливаются.

– Фуууу! – закричала я.

– Да не ори ты так. Я шучу. Нет там такого. Максимум грипп какой-нибудь подцепишь, но тоже приятного мало.

Дальше мы шли молча, и я больше не задавала глупых вопросов. В палату мы вернулись как раз вовремя, наше отсутствие никто не заметил. Медсестра сделала всем уколы и выключила свет.

Но я в эту ночь очень долго не могла заснуть. Всё пыталась переварить своим детским мозгом огромные объёмы полученной сегодня совсем не детской информации. Мне не давало покоя, что, оказывается, не все живут так как я. Впервые, передо мной открылась какая-то тёмная сторона жизни. Это был как будто переломный момент. Все иллюзии, которые формировались во мне с самых ранних лет в одночасье были разбиты об скрытую от меня до сегодняшнего дня жестокую реальность.

4

Через три дня Алину выписали. Перед уходом, она спросила, какой у меня номер телефона. Но мне, честно говоря, не хотелось с ней общаться больше. И я соврала, что у нас телефона нет. Тогда она мне дала бумажку с адресом детдома и сказала, чтобы я спросила Алину Котельникову. После того, как она покинула палату, эта бумажка полетела в мусорное ведро.

Я провела в больнице ещё несколько суток, каждый день умоляя врача, чтобы он меня поскорее выписал. Видимо, я так ему надоела, что он наконец-то поддался на уговоры и сказал мне, что я могу отправляться домой, как только мама приедет за мной. Но велел мне ещё как минимум неделю соблюдать постельный режим.

Дома я чувствовала себя намного лучше, ведь родные стены лечат, как известно. Жизнь потихоньку возвращалась в привычное русло.

Вскоре я вернулась в школу, где одноклассники встретили меня радостно, особенно Лиза. И, конечно, меня замучили расспросами о том, что же со мной произошло. Точнее, они знали, что именно произошло, но им нужны были все подробности. И я рассказывала каждому, кто об этом попросил (естественно опуская тот момент, что я с ног до головы была покрыта человеческими экскрементами).

И к Лизе в гости я всё-таки попала, хоть и с опозданием на три недели. Но на этот раз я уже не разглядывала облака по дороге к ней.

(После этой ошибки, которая чуть не стоила мне жизни, я вообще стала всегда смотреть под ноги. Даже дома. На всякий случай. А кошмары, связанные с этим днём, будут мне сниться всю оставшуюся жизнь).

5

Остаток учебного года пролетел на удивление быстро, и на летних каникулах мне предстояло ехать в деревню к бабушке с дедом.

Нам с Лизой это стоило огромных трудов, но после целой недели уговоров моих и её родителей, нам всё-таки разрешили, чтобы она поехала в деревню вместе со мной. На всё лето.

Подруга стала жить в моей комнате. Я уступила ей свою кровать, а сама спала на раскладушке. Чего только не сделаешь, ради дорогого гостя.

Мы радовались тому, что впереди было три месяца отдыха, безделья и развлечений. Ходили купаться, рыбачили и ловили бабочек. Уплетали бабушкины пироги и ели ягоды прямо с кустов. По вечерам читали друг другу книжки, а перед сном рассказывали страшилки. Очень тихо, почти шёпотом. Иначе бабушка ругалась, что мы не спим. Дедушка показывал нам, как правильно колоть дрова. Но топор, конечно, нам в руки не давал.

(Позже, я вспоминала это лето, как самое счастливое в моей жизни).

Однажды, мы собрались вечером пойти на пруд. Я тайком взяла спички, чтобы развести костёр (если бабушка узнала бы об этом, то нам бы точно не поздоровилось).

– У твоего деда есть опасная бритва? – спросила Лиза.

– Вроде есть, а зачем тебе? У тебя борода начала расти что ли? – засмеялась я.

– Нет. Возьми её с собой, я тебе потом расскажу зачем.

– Ты чего? Дед нас прибьёт, если увидит!

– А ты возьми так, чтобы не увидел. Он вроде утром брился, вряд ли сегодня про неё вспомнит.

– Ну ладно, только не пойму, что ты задумала.

– Увидишь. Это очень важно.

Мы пришли на пруд. Сегодня там было на удивление спокойно, ни души вокруг. Ветер полностью стих, и безмятежная гладь воды как зеркало отражала в себе небольшую берёзовую рощу. Ни один листик не смел шелохнуться. Тишину нарушал лишь дятел, который стучал где-то неподалёку.

Я подготавливала место для костра, а Лиза пошла искать сухие ветки.

Когда наш небольшой костерок наконец-то разгорелся, мы пожарили на нём пару кусков хлеба, которые я успела захватить с собой. И сразу же их съели, пока горячие.

– Ну, может, ты расскажешь, зачем тебе дедушкина бритва? – не выдержав, спросила я.

– Я тут подумала, мы же с тобой лучшие подруги всё-таки, давай проведём клятву.

– Какую ещё клятву?

– Ну в том, что мы клянёмся быть подругами навек.

– А бритва зачем?

– Клятва на крови делается. Нужно руки порезать.

– С ума сошла что ли? Не буду я ничего резать! – я была в полном недоумении.

– Да не бойся, крови совсем чуть-чуть нужно, чисто символически. Зато мы с тобой до конца жизни подругами будем, и ничто не сможет нас разлучить. Никогда.

– Откуда ты это знаешь?

– Я в фильме это видела. В американском.

– Даже не знаю. А ты уверена, что это хорошая идея?

– Конечно! Это поможет скрепить нашу дружбу.

– А вдруг бабушка увидит порезы?

– Ну придумаем что-нибудь. Скажем, что порезались.

– Ага, сразу обе.

– Да ничего она не увидит. Не будет она наши руки разглядывать.

– Ну ладно, уговорила. А что нужно делать?

– Порежем ладони на левой руке, а потом прикоснёмся ими друг к другу. Я буду читать слова клятвы, а ты повторять за мной.

(До сих пор не понимаю, зачем я согласилась на эту авантюру, ведь я никогда не верила во всякие обряды. Наверно, я просто видела в этом какое-то приключение, не более того).

– Только ты первая режь. Я боюсь.

– Хорошо.

С этими словами Лиза полоснула себя бритвой по руке. Рана была совсем неглубокая, но из неё сразу начала сочиться кровь. Мне совсем не хотелось резать свою ладонь, но пришлось это сделать, потому что отступать было уже поздно. Мы взялись за руки, а потом она начала произносить текст клятвы, а я слово в слово повторяла за ней. Она предупреждала, что ошибаться нельзя.

(Дословно я уже не могу вспомнить текст, но в нём точно было что-то про то, что мы должны в любую погоду и в любое время года, чтобы не случилось, приходить друг другу на помощь. И ещё что-то про доверие там прозвучало).

– Клянусь, – закончила она.

– Клянусь, – повторила я.

– Теперь мы с тобой друзья навек.

– Значит мы будем друзьями до самой смерти? И даже, когда выйдем замуж?

– Конечно. Теперь ничто не сможет нас разлучить.

– Знаешь, мне кажется, что в дружбе всё больше от нас самих зависит, чем от какой-то клятвы.

– Нет, ты не права. Клятва на крови очень важна, она всю жизнь будет действовать. Мы теперь никогда поссориться не сможем.

– Ну, я надеюсь, что это так. Хотя мне самой и голову не пришло бы такое.

– Я же говорю, что в фильме видела. Правда там мальчишки клялись, но это неважно. Они потом до самой старости были лучшими друзьями, пока один из них не умер.

– А что за фильм? Как называется?

– Да я уже не помню, год назад смотрела.

Мы затушили за собой костёр и потихоньку побрели домой. Бабушка ждала нас к ужину к семи часам.

Когда мы пришли, картошка с мясом уже стояла на столе.

Пока Лиза с жадностью доедала уже вторую порцию, я всё ещё ковыряла вилкой первую. Ну не лезла в меня еда. Я до сих пор находилась под впечатлением. Ведь до этого я никогда и никому не давала никаких клятв. Может быть она и вправду имеет какое-то значение? Неизвестно, как дальше будут складываться наши жизни. Неужели, я теперь несу какие-то обязательства перед своей новой подругой навек?

Глава III

1

Январь 1986 года.

Два дня назад я отметила свой двенадцатый день рождения. А сегодня мама собрала нас всех вместе: меня, папу, бабушку с дедушкой. Чтобы сообщить нам, что она тяжело больна. И врачи не дают никаких шансов на выздоровление. Оказывается, она узнала об этом ещё в середине ноября, но не захотела портить нам новогодние праздники.

Эта новость прозвучала, как гром среди ясного неба.

(Я до сих пор помню этот день. Такое невозможно забыть. Бабушка плакала, а деда увезли в больницу с сердечным приступом. А я… Я просто не хотела верить, что это происходит со мной. Только папа держался стойко).

2

С каждым днём мама стремительно угасала.

Я каждый вечер перед сном вставала на колени и молилась, сжимая в руках серебряный крестик. Ведь бабушка мне обещала, что он будет меня защищать. Я продолжала надеяться, что всё это какая-то ужасная ошибка, страшный сон, который непременно должен закончиться.

Каждый день после школы я бежала к маме в больницу и сидела возле её кровати, пока под вечер меня оттуда не выгоняли.

Близилось восьмое марта, и я делала маме открытку. Пока я вырисовывала красные тюльпаны, слёзы капали прямо них, оставляя на бумаге мокрые размазанные отпечатки. Я не знала, что мне там написать. В результате смогла выжать из себя только два слова. Дрожащая рука не хотела меня слушаться, и я корявыми печатными буквами с трудом выцарапала красной ручкой: «Выздоравливай, пожалуйста».

Мне так хотелось поздравить её, ведь она очень любила этот праздник. Я купила веточку мимоз и бежала к маме со всех ног. Открытку я забыла дома, но это даже к лучшему, уж слишком уродливой она получилась.

Я боялась не успеть, боялась увидеть там пустую кровать.

Но мама ждала меня. И когда, я её поздравила, то увидела искреннюю улыбку на её лице. Слабую, чуть заметную, но искреннюю.

Я просидела с ней, пока за окном совсем не стемнело. Всё это время, мы разговаривали с ней. Вспоминали моё детство. Она мне рассказывала то, о чём я сама не могла помнить. Как я училась ходить, говорить, читать. Как в детстве я постоянно пыталась засунуть пальцы в розетку, и как тяжело было меня от этого отучить. Ещё она сказала, что я родилась ровно в полдень, и на улице в тот день стоял лютый мороз. Странно, но мы никогда с ней не говорили об этом прежде.

Уходя, я попрощалась с ней и обещала прийти завтра пораньше, потому что в школе должен быть укороченный день. Она поцеловала меня и велела не снимать шапку на улице.

Когда я выходила из палаты, то находясь уже в дверях, я оглянулась, но мама уже смотрела в окно, а не на меня.

Тогда я ещё не знала, что вижу её в самый последний раз.

3

На следующий день было всего три урока, и, как только прозвенел звонок с последнего, я прямо с портфелем, не заходя домой, побежала в больницу.

Поднявшись на этаж, я в коридоре столкнулась с её лечащим врачом. Хотя слово «лечащий» в данном случае не имело никакого смысла, потому что её диагноз был неизлечим. Я так торопилась, что чуть не сшибла его с ног. Извинившись, я уже собралась бежать дальше, но он окликнул меня и попросил присесть. В тот момент, мне показалось, что что-то оборвалось в моём сердце. Я заглянула в его глаза и сразу всё поняла. Но мне не хотелось, чтобы он произнёс это вслух.

– Когда? – спросила я, не дав ему сказать, то что он собирался.

– Пятнадцать минут назад. Твой папа уже знает. Прими наши соболезнования, мы сделали всё, что могли.

Фраза про соболезнования прозвучала так буднично и обыденно, что лучше бы он вообще её не говорил. Можно подумать, эта бесполезная, никому не нужная формальность помогла бы хоть кому-то, кто только что узнал о смерти близкого человека. Я понимаю, что для него это всего лишь работа, и он не должен привязываться к каждому пациенту. И эти слова тоже часть его работы. Но они в таких ситуациях абсолютно ни к чему, от них не становится легче, от них не утихнет боль, они не заполнят ту бездонную дыру, которая словно огромным снарядом пробивается в душе.

Я уронила портфель на пол, он раскрылся, и оттуда вывалились мои тетрадки. Но тогда я этого не заметила. Я просто стояла на том же самом месте и не могла пошевелиться. Лишь слёзы сплошным потоком заструились по моим щекам.

Эту боль, которая просто разрывала меня изнутри, невозможно было терпеть. Она словно парализовала меня. Ведь когда больно душе, это гораздо страшнее, чем, когда больно телу. Но, если уж сравнивать душевную боль с физической, то это наверно было равносильно быть заживо сожжённой на костре.

Эти три страшных слова «её больше нет» словно пули метались у меня в голове, рикошетом отскакивая от стен черепной коробки. «Её больше нет», «её больше нет», «её больше нет» … Вновь и вновь раздавалось внутри моей головы.

Тем временем, какие-то люди, проходившие мимо, собрали с полу мои тетрадки и вложили мне в руку портфель. Вокруг меня собралось несколько человек, какая-то пожилая женщина гладила меня по голове. Они что-то говорили мне, что-то спрашивали. Как будто не понимали, что мне сейчас было не до них.

Я медленно побрела домой, понимая, что без мамы теперь нет никакого смысла туда идти. Моя жизнь была полностью обесценена в моих глазах. Был ли теперь вообще смысл хоть в чём-то?!

Солнце было ярким и по-настоящему весенним. Я взглянула на него и отвернулась. Было ощущение, что оно светит всем, кроме меня.

Этот ясный мартовский день разделил мою жизнь на «до» и «после». Были разбиты все мои мечты, похоронены все мои надежды. Понимание того, что так, как раньше, теперь уже никогда не будет, разъедало меня, как кислота. Часть меня навсегда умерла в тот день. В день, когда мир рухнул для меня.

4

Открыв дверь своим ключом, я пришла домой. Папа сидел за столом, держа в руке на четверть заполненный гранёный стакан. На полу стояла пустая бутылка из-под водки. Это был первый и последний раз, когда я увидела его пьяным.

Он молча посмотрел на меня и опустил голову вниз. Казалось, что он уставился куда-то под стол, но на самом деле он просто отвёл от меня взгляд и не смотрел вообще никуда.

Я не стала ничего говорить. Мне было нечего сказать.

Кинув портфель в свою комнату, я тихонько вышла из квартиры. Находиться дома было просто невыносимо. Я не знала, куда пойти. Мне не хотелось никого видеть и ни с кем разговаривать. Да и вообще ничего не хотелось. В тот момент у меня промелькнула мысль, что лучше бы я умерла тогда в люке. Если бы я тогда знала, что мне предстоит пережить, я бы даже не пыталась спастись. Всё это бессмысленно. Жизнь, за которую я тогда так цеплялась, больше не была нужна мне. А ещё было бы лучше, если бы я вообще никогда не родилась.

Я побрела наверх по лестнице, потом вылезла на крышу. Подойдя к краю, я присела на корточки, чтобы снизу меня не было видно.

Я просто сидела и наблюдала, как там, внизу, кипит жизнь. С детской площадки доносились смех и радостные крики. Мои сверстники катались с ледяной горки, играли в догонялки. Некоторые выгуливали собак. А я сидела на крыше и думала о том, как же сильно мне хочется умереть.

Меня совсем не волновало, что там будет после смерти, и будет ли что-то вообще. Бабушка мне говорила, что люди попадают в рай или ад, в зависимости от того, какую жизнь они прожили. Но если есть ад, может ли в нём быть хуже, чем сейчас? Вряд ли.

Высота, пусть и не сильно большая, манила меня. Нужно было всего лишь сесть на ограду и перекинуть ноги через неё. Это совсем не сложно. И тогда всё бы наконец закончилось. Тогда бы мне не пришлось больше так страдать.

Есть такие чувства, которые невозможно выразить словами. Таких слов просто не существовало, которые могли бы передать хотя бы сотую часть того, что было в тот момент у меня на душе.

Я плакала и захлёбывалась собственными слезами, не понимая, за что мне всё это. Чем я так провинилась? Чем заслужила столько отчаяния и боли?

О какой справедливости вообще может идти речь, если такие светлые люди, как моя мама, уходят из жизни в тридцать шесть лет?

Я сорвала с шеи свой крестик и кинула его вниз. Он не помог мне, когда я так в этом нуждалась, так какой смысл продолжать его носить? В тот момент я решила для себя, что нет никакого бога, что это всё глупая ложь, всего лишь сказки. Люди выдумали для себя, что их кто-то защитит, чтобы не чувствовать себя в этом мире такими слабыми и беспомощными. Может быть некоторым легче жить с этой мыслью, но только не мне.

Каждый человек одинок. Мы приходим сюда одни и одни уходим. Кроме самых близких людей, мы никому больше не нужны. Но это понимаешь лишь тогда, когда остаёшься наедине со своим горем.

Когда я вернулась домой, отец так и сидел за кухонным столом. Хотя, наверно, скорее лежал, чем сидел. Кажется, он спал. Я старалась его не разбудить, но он был настолько пьян, что его бы и пушечный выстрел не разбудил.

Я тихонько позвонила Лизе и попросила её прийти.

(К этому времени мы были с ней уже совсем родными людьми. Она была мне как сестра).

Она пришла через пол часа. Мне почему-то казалось, что она начнёт меня утешать, говорить мне что-то обнадёживающее, пытаться успокоить. Но Лиза почувствовала, что мне это сейчас не нужно, что не существует таких слов, которые бы смогли мне помочь. Я просто сейчас нуждалась в её присутствии.

Мы прошли в мою комнату, она крепко обняла меня и прижалась к моей груди. Вскоре я почувствовала, как сквозь мою блузку просочились её слёзы. Она плакала. Плакала вместе со мной, как будто пытаясь забрать часть моей боли себе. И пусть у неё этого не получилось, я всё равно была ей очень благодарна, что она рядом.

Но легче не становилось. Совсем.

В эту ночь мне не хотелось оставаться одной. И Лиза ночевала у меня.

После полуночи я заметила, что она задремала. А я лежала и разглядывала полную луну в окне. Её холодный равнодушный свет был таким же, как вчера. И таким же он будет завтра. Мир, окружающий меня, не изменился, ничуть. Но мой собственный мир, который внутри меня, уже никогда не станет прежним.

Не надеявшись заснуть до утра, я всё же погрузилась в тяжёлый беспокойный сон спустя несколько часов.

5

Прошло девять дней, затем сорок.

Со стороны, наверно, казалось, что моя жизнь вернулась в привычную колею. Я ходила в школу, папа работал. Всё это как будто создавало иллюзию того, что жизнь продолжается. Но хоть кто-нибудь задался вопросом, продолжается ли моя жизнь на самом деле?

Внутри я чувствовала себя мёртвой. Лишь моё тело продолжало жить. И беспокоило меня лишь то, как долго ещё продлится моё безрадостное никчёмное существование.

Сколько раз я за это время слышала от окружающих, что нужно держаться, нужно быть сильной, нужно пережить это и жить дальше? Десятки или даже сотни раз. И как только мне говорили что-либо подобное, то мне хотелось спросить этого человека: «нужно кому?» Мне-то уж точно теперь ничего не было нужно.

Да и как вообще можно давать какие-то советы в такой ситуации? Если они сами никогда в ней не оказывались. Чего они пытались этим добиться? Мне от этого становилось только хуже, неужели это непонятно?

Как-то вечером отец сказал мне, что хочет со мной поговорить. Я тогда ещё подумала, что неужели он наконец-то разговаривает со мной нормальным серьёзным тоном, а не как с ребёнком. Я всегда ненавидела, когда со мной говорят, как с ребёнком. Не знаю почему, но я от этого чувствовала себя какой-то ущербной.

Он зашёл в мою комнату и сел с краю на мою кровать, аккуратно сдвинув учебники, которые там валялись. Я заглянула в его глаза, пытаясь что-либо в них прочитать, но не смогла. Его взгляд был холоден и серьёзен. И не выдавал никаких эмоций.

– Ну как, ты уже немного оправилась от произошедшего? – спросил он меня с полным безразличием, как будто для отчёта. Ему вообще не было важно, что я отвечу.

Что за глупый, абсолютно неуместный вопрос? Оправилась ли я? Что он вообще подразумевал под этим? Что моя вдребезги разбитая душа за это время склеилась обратно без единого следа? Зачем задавать такие идиотские вопросы? Что он хотел от меня услышать? Что у меня всё хорошо, и я вполне счастлива и довольна жизнью? И на этом с чистой совестью закончить разговор и пойти дальше смотреть новости?

– Нет, папа, я не оправилась. И вряд ли вообще смогу когда-нибудь.

– Ты знаешь, а уже пора бы. Теперь вечно будешь страдать что ли?

– Если ты хотел меня подбодрить таким способом, то у тебя это не получится.

– Вообще-то нет… Ну то есть да, но… я хотел поговорить о другом, – он мямлил, как двоечник, которого вызвали в доске.

– О чём?

– Ну ты же уже считаешь себя девочкой взрослой? Я могу поговорить с тобой, как со взрослой?

– Я думаю, что да.

– Понимаешь ли… Я знаю, что тебе сейчас очень тяжело, но я хотел сказать, что нужно жить дальше. И я ещё совсем не старый и хочу жить полноценной жизнью.

– Ну и?

– Я хотел сказать тебе, что я собираюсь жениться. И хотел узнать, как ты к этому отнесёшься.

– Как жениться?! На ком? – тогда я надеялась, что ослышалась.

– Её зовут Ирина. Она замечательный человек. Я уверен, что ты с ней найдёшь общий язык. И…

– Папа, ты серьёзно? – перебила я отца, – Мамы нет с нами всего сорок три дня. Как ты вообще можешь думать об этом?

– Я знаю Иру уже почти пять лет. И всё это время мы с ней любим друг друга. К твоей маме я уже давно не испытывал никаких чувств. Но я сохранял семью всё это время, ради тебя, в том числе. И твоя мама ни о чём не знала.

– Как ты мог? Я думала, что ты нас любишь! – я вскочила с кровати.

– Тебя я люблю и всегда буду любить. Но я теперь свободный мужчина и имею право устроить свою личную жизнь. Постарайся меня понять.

– Ты – предатель! – я перешла на крик.

– Успокойся и послушай меня. Мы с Ирой уже всё решили и подали заявление в ЗАГС. Через месяц у нас свадьба. Тебе придётся смириться с этим. Со временем ты к ней привыкнешь, может даже сможешь с ней подружиться.

– Я ненавижу тебя! И твою Иру тоже ненавижу! Надеюсь, она сдохнет в ближайшее время!

– И не нужно мне тут устраивать истерик, не веди себя, как маленький ребёнок!

Я схватила своё пальто и выбежала из квартиры. Бежала вниз по лестнице, застёгиваясь на ходу. Слёзы застилали мои глаза, но за последние несколько месяцев я уже привыкла к этому и научилась смотреть сквозь них.

У меня в голове не укладывалось, как он мог так поступить? Он предал меня, предал маму! И говорил об этом так спокойно, как будто это в порядке вещей. Я никогда не смогу простить ему этого. Никогда!

Казалось, что жизнь наносит мне один удар за другим. Просто безжалостно избивает меня ногами. Но ведь лежачих нельзя бить, разве не так?

Выбегая из подъезда, я встретила тётю Марину, возвращавшуюся домой из магазина. Обычно, когда я видела, что она тащит тяжёлую авоську с продуктами, то помогала ей донести до квартиры. Но в этот раз мне было не до неё.

– Рая, ты куда побежала? Уже ночь скоро! – и, видимо, разглядев моё зарёванное лицо, добавила, – Что-то случилось?

– Да, случилось, тётя Марина. Мой отец женится!

– Как женится? На ком? – видно было, что она в недоумении.

– На какой-то бабе, с которой он уже пять лет, – не знаю, зачем я ей это сказала, как-то само получилось. Просто не смогла держать в себе.

– Как пять лет? Это что же получается… – старушка даже в лице изменилась, – Совести у него нет!

– Вот и я Вам о том же.

– Ну ничего, я с ним поговорю! Только жену похоронил, а уже нахалку какую-то в дом привёл. Совсем уже стыд потеряли! – она помахала своей тростью в сторону нашего окна.

Соседка всё продолжала причитать, я же побежала дальше, скрывшись за углом дома.

Запыхавшаяся и потная я подбежала к двери, за которой, как мне тогда казалось, я всегда смогу найти утешение.

Я постучала, дверь открыла Лизина мама.

– Рая, что случилось? – её лицо выражало искреннее удивление, – уже пол одиннадцатого.

– Здравствуйте, Анна Романовна. Можно войти? Пожалуйста.

– Заходи, конечно. Хочешь чаю? Я испекла яблочный пирог. Правда он уже остыл, но всё равно очень вкусный.

– Да, спасибо. Я сегодня не ужинала.

– Иди мой руки и садись за стол, – сказала она, наливая мне чай в ту чашку, из которой я всегда пила, когда сюда приходила.

Я поздоровалась с Лизиным папой, который тоже оказался на кухне.

– А Лиза дома? – спросила я, усевшись за стол.

– Конечно, дома. Но она немного простыла и уже спит. Ну так, может, ты расскажешь, что у тебя случилось?

Я рассказала ей всё, как есть. Анна Романовна мне всегда нравилась, да и ко мне она относилась хорошо. Вряд ли бы она мне смогла посоветовать что-нибудь в этой ситуации, но мне всё равно хотелось с ней поговорить.

– У меня слов нет, – выслушав меня, сказала Анна Романовна, – Я всегда считала твоего отца порядочным человеком.

– Я тоже раньше так думала, но оказалось, что это ошибка.

– Не понимаю, как ему не стыдно.

– Я так поняла, что эта его тётка ему дороже, чем я. Он ведь совсем не подумал о моих чувствах. И эта его фраза, что он мою маму уже давно не любил… Никогда не думала, что это может произойти в моей семье.

– Бедная моя девочка… Сколько всего на тебя сразу свалилось. Если бы я только могла тебе чем-нибудь помочь, – она обняла меня.

– Вы мне очень поможете, если разрешите сегодня остаться у вас. Я просто не могу его видеть сегодня.

– Оставайся, конечно. Я постелю тебе на диване у Лизы в комнате.

– Спасибо.

– Если вдруг тебе понадобится помощь или просто захочешь поговорить, то приходи сюда в любое время.

– Хорошо.

6

Близился день свадьбы. Ирина уже две недели жила у нас. Ей было всего двадцать шесть, и она мне годилась скорее в сёстры, чем в мачехи. Как я и думала, мы с ней с первого дня возненавидели друг друга. Точнее, когда отец нас только познакомил, она пыталась вести себя дружелюбно, но я ей сразу дала понять, что друзьями нам не быть.

Когда отец был на работе, на которой он теперь перестал постоянно задерживаться, она зашла в мою комнату.

– Тебя не учили стучаться? – сказала я.

– Послушай меня, девочка. Совсем скоро я здесь стану полноправной хозяйкой, хочешь ты того или нет. Так что привыкай разговаривать со мной вежливо и слушаться меня.

– Да я лучше сдохну.

– Дело твоё. Так было бы даже лучше. Как раз освободишь комнату для нашего малыша.

– Какого ещё малыша?

– Который у нас родится.

– Папа знает об этом?

– Ещё нет. Я как раз собиралась сказать ему об этом. Так что готовься освободить свою комнату в ближайшее время. Нам ещё нужно сделать в ней ремонт. Если будешь себя хорошо вести, я разрешу тебе остаться жить здесь. Спать будешь на кухне.

– Папа тебе не позволит. Я поговорю с ним, и он выгонит тебя отсюда.

– Попробуй. Ещё посмотрим, кого он выгонит. Он скорее сдаст тебя в детдом, где тебе самое место.

– А тебе вообще место на помойке!

Когда отец вернулся домой, я сказала ему, что его невеста собирается выселить меня из моей комнаты.

– Успокойся, никто тебя не выселит. Это она так шутит.

– Она не шутила! Она ненавидит меня!

– Просто будь с ней повежливее и всё будет нормально. Я сам слышал, как ты с ней разговариваешь, вот и она отвечает тебе тем же, – отмахнулся от меня отец.

– А когда у вас будет ребёнок, ты не выгонишь меня?

– Нет, конечно. Как же я тебя выгоню, ты же моя дочь. Не говори глупостей. И вообще с чего ты взяла? Про ребёнка?

– Она мне сама сказала.

– А почему я узнаю об этом последним? – в глазах отца читалось искреннее удивление.

– Не знаю. Может она врёт или вообще ребёнок не от тебя.

– Хватит! Ира моя будущая жена и я её люблю. И не позволю тебе говорить про неё подобным образом.

– Папа, она же стерва, неужели ты этого не понимаешь? Чем она тебе нравится? Она же отвратительная!

– Послушай, я понимаю, что ты скучаешь по своей маме и не хочешь, чтобы кто-нибудь занял её место. Но по поводу Иры ты заблуждаешься. Она очень добрый и отзывчивый человек.

– Нет, она похожа на гадюку.

– Я поговорю с ней, чтобы она была с тобой помягче, – отец включил телевизор, как бы давая мне понять, что в моём ответе он не нуждается.

Узнав о беременности Иры, я не находила себе места. Я всё же надеялась, что она врёт. Но если нет? Да и в любом случае она наверняка забеременеет в ближайшее время, чтобы надёжнее прописаться в нашей квартире.

Подумать только, эта мразь спит на маминой кровати. Это было просто ужасно, мне становилось тошно от этой мысли.

В этот день я впервые почувствовала лютую ослепляющую ненависть. Это деструктивное чувство, исходящее из самых глубин моей души, было настолько сильно, что, казалось, оно охватывает меня целиком. Я никогда прежде не чувствовала ничего подобного. Я раньше даже не представляла, что могу настолько сильно ненавидеть, просто тонуть в ненависти. Тогда ко мне пришло осознание, что я по-настоящему, искренне желаю человеку смерти.

События развивались настолько быстро, что мой мозг просто не успевал их до конца осознавать. Сейчас мне как никогда был необходим совет человека, который разбирался в жизни лучше, чем я. Лиза, хоть и знала всё, что происходит у меня, не подходила для этой цели. Уж слишком спокойная и размеренная была у неё жизнь. Она могла меня утешить, поддержать, но посоветовать что-то дельное – вряд ли.

И тут я вспомнила про свою старую знакомую. Про Алину. И пусть я общалась с ней совсем недолго, этого было достаточно, чтобы понять, что в её жизни было больше дерьма, чем в чьей-либо другой. И, тем не менее, это не мешало ей относиться ко всему достаточно просто. Она-то уж точно смогла бы посоветовать мне что-нибудь. Если захочет. А может вообще не станет со мной разговаривать, ведь прошло уже больше двух лет, и вдруг я обращусь к ней только тогда, когда мне понадобилась её помощь. Так делать некрасиво. Если не захочет со мной общаться, то я её пойму. Оставалось только суметь найти её, чтобы это узнать.

На следующий день, когда я пришла со школы, я открыла справочник. Там были адреса и телефоны всех детдомов города. Я решила начать с того района, где мы с ней лежали в больнице.

По первым трём номерам мне сказали, что её никогда у них не было. По четвёртому номеру я звонила три раза подряд, но в трубке слышались лишь бесконечные длинные гудки. Тогда я набрала пятый номер. После третьего гудка мне ответил недовольный женский голос.

– Здравствуйте, – сказала я.

– Я Вас слушаю.

– Скажите, пожалуйста, Котельникова Алина у вас проживает?

– Подождите, сейчас посмотрю, – на том конце послышался шелест бумаги, – Да, числится у нас такая. Но на данный момент её у нас нет.

– А что с ней? Она вышла? Когда я смогу с ней поговорить?

– А Вы ей, собственно, кем приходитесь?

– Я её…ээээ… троюродная сестра. Мы просто давно не общались.

– Алина в прошлом году была привлечена к уголовной ответственности и на данный момент отбывает наказание в колонии для несовершеннолетних.

– А что случилось? – я немного опешила, – А Вы не знаете, где конкретно она находится и как мне её найти?

– Такой информацией я не владею.

– Извините. До свидания.

– До свидания, – на том конце трубки раздались короткие гудки.

Я, конечно, удивилась, но не сказать, чтобы очень. Да и удивляться особо было нечему. То, что Алина рано или поздно окажется в местах не столь отдалённых, было очевидно.

Глава IV

1

Лето 1990.

Недавно бабушку похоронили, а за ней и деда. Их обоих мамина смерть очень подкосила, начались проблемы со здоровьем. Бабушку добил третий по счёту инфаркт, а дед спустя две недели умер во сне. Просто остановилось сердце.

Отец жил со своей новой женой душа в душу. Они растили дочь Ларису, а я была предоставлена сама себе и никому не нужна.

(Кстати, по поводу беременности она тогда соврала и родила только через два года после свадьбы).

Хотя право на проживание в своей комнате я всё же смогла отстоять. Если бы вы знали, сколько слёз и сколько нервов оно мне стоило. Но в результате, я всё же добилась, чтобы они со своим отпрыском жили втроём у себя в комнате.

С отцом я практически не разговаривала, точнее, всё наше общение ограничивалось исключительно бытовыми темами. С Ирой – тем более.

Обычно я приходила домой только под вечер. Днём я старалась не появляться дома. Проводила время в гостях у Лизы, а в хорошую погоду гуляли с ней на улице. Но последние пару месяцев она всё чаще встречалась со своим новым другом, учеником параллельного класса, Костей. Познавала первую любовь. А я была искренне рада за свою подругу. Хотя и не верила особо, что это у них серьёзно, но достаточно было заглянуть в её сияющие глаза, когда он держал её за руку, чтобы понять, насколько она была счастлива. И, конечно, я желала им самого лучшего. Главное, чтобы он не сделал ей больно, не разбил её нежное юное сердце.

Когда у Лизы не было времени на меня, я отправлялась на кладбище, где под толстым слоем сырой земли в деревянных ящиках навечно были упокоены самые близкие мне люди: мама, бабушка и дедушка.

2

Вчера отец уехал в командировку на две недели. А мне предстояло всё это время пробыть наедине с мегерой и её вечно орущим отродьем, которое приходилось мне сводной сестрой. Этот маленький избалованный ребёнок был настоящим исчадием ада, и, естественно, я не испытывала к ней каких-либо родственных или сестринских чувств. Ничего, кроме отвращения.

Сегодня я проснулась позже, чем обычно. Желания вставать особо не было, на улице лил проливной дождь, который ещё больше усугублял моё и без того тоскливое настроение. Я размышляла, чем можно заняться сегодня. Лиза опять идёт на свидание со своим ухажёром, на этот раз он позвал её в кино на какую-то романтическую комедию. А мне совсем было некуда податься. Бродить бесцельно под ливнем было как-то глупо, но и перспектива провести весь день в помещении с самыми ненавистными мне людьми тоже не радовала.

Я нехотя умылась и пошла на кухню пить чай. Как оказалось, Ира тоже была там. Вывалив обвисшую грудь, она кормила свою ненаглядную Ларисочку, которая при этом мерзко причмокивала. Зрелище было не из приятных, но я старалась не смотреть в ту сторону.

Я вскипятила чайник и сделала себе пару бутербродов. Лариса к этому времени уже закончила трапезу и была отнесена в своё обычное место обитания, то бишь в детскую кроватку. А Ира вернулась на кухню, и, видимо, не желая потом самостоятельно греть чайник, тоже сделала себе чай.

Разглядывая рисунок на обоях, я чувствовала на себе пронизывающий полный ненависти взгляд. Она как будто пыталась просверлить меня насквозь своими глазами. Аппетита не могло быть в такой обстановке, но я всё равно заталкивала в себя бутерброд (чтоб врагу не достался), поспешно запивая его чаем.

Ира медленно размешивала кусочек рафинада и, как будто специально, царапала ложкой по дну чашки, издавая при этом омерзительный скрежет. У меня от этого звука были мурашки по всему телу. Как тогда, когда учитель проводит мелом по доске под неудачным углом, только ещё хуже.

Я не поворачивалась в её сторону, но чувствовала, что она продолжает пялиться на меня. Благо я уже покончила со своим завтраком, который, кстати, не принёс мне ни удовольствия, ни насыщения, и теперь можно было уйти с кухни.

Дождь всё ещё шёл, но был уже не настолько сильным, а где-то вдалеке между облаков уже проглядывало солнце. Я решила, что лучше уж промочить ноги на улице, чем оставаться в четырёх стенах с опасной хищницей, которая так и намеревалась меня сожрать, если я потеряю бдительность. К тому же отец оставил мне лично три рубля на карманные расходы, которые я спрятала в своей комнате за плинтусом, на всякий случай. Естественно, я не собиралась их тратить за один день, мне их должно хватить на две недели. Но мороженное я точно могу позволить себе сегодня, ведь сладкое отлично снимает стресс. А потом можно и в библиотеку сходить, почитать что-нибудь интересное. Или в парк погулять, если дождь всё-таки закончится.

– Куда это ты собралась? – послышался с кухни недовольный голос. Было слышно, что Ира говорит с набитым ртом.

– Тебе какое дело? Жри молча, а то подавишься.

– Не смей так со мной разговаривать, маленькая засранка!

– А то что? – я уже так привыкла к её угрозам, что не обращала внимания на них.

– А то я выпорю тебя ремнём!

– Только попробуй. И ты очень сильно об этом пожалеешь, я тебе обещаю, – на самом деле, она никогда не пыталась меня ударить. Но если бы попробовала, то я непременно дала бы сдачи.

– Ты сегодня остаёшься дома. Будешь сидеть с Ларисой. Мне нужно отлучиться до вечера.

– А ты не боишься, что с ней может произойти несчастный случай, если я с ней останусь? – конечно, я бы ничего не сделала ребёнку. Но нужно же было как-то усмирить свою обнаглевшую мачеху.

– Что ты сказала!? – она подскочила с места и направилась в мою сторону.

– Я сказала, что твой ребёнок, ты и сиди с ним. Я тебе не нянька.

С этими словами я уже собиралась выйти за дверь, но почувствовала, как Ира вцепилась в мои волосы.

– Ах, ты дрянь! – истошно завопила она, – Сейчас я тебе покажу!

В тот момент, я подумала, что сейчас на её крик должны выбежать соседи, но в коридоре по-прежнему была тишина. Наверно, дома никого не было. Хотя, может быть, кто-то из них тихонько наблюдал в глазок в ожидании интересного зрелища.

Я тщетно пыталась вырваться, но разъярённая Ира держала меня мёртвой хваткой. Раньше я никогда не считала её физически сильной, но женщина в гневе, как известно, способна на многое.

Она тянула меня за волосы в сторону туалета, и мне казалось, что сейчас моя коса оторвётся вместе с кожей, а то и вместе со всей головой. Я изо всех сил старалась освободиться, цепляясь руками и ногами за всё, что попадалось на пути, но повлиять на ситуацию никак не получалось.

Ира вошла в туалет и втянула меня за собой. Когда я догадалась, что она собирается сделать, я стала кричать и брыкаться ещё сильнее прежнего. Но она и не думала отступать.

Все мои мышцы были напряжены до предела, но, несмотря на это, расстояние от моего лицо до воды в унитазе стремительно сокращалось. Когда оно достигло предельной отметки в несколько миллиметров, я ощутила, что эта отвратительная холодная вода вот-вот коснётся моей щеки.

Адреналин в моей крови наверно уже превысил критический показатель, и я, собрав всю волю в кулак, вцепилась ногтями в шею врагу. Сначала я даже не поняла, какая именно часть её тела попалась мне под руку, так как даже не могла повернуться в ту сторону. Но, почувствовав, что её хватка начинает ослабевать, я поняла, что нахожусь на правильном пути.

Спустя несколько секунд, я наконец-то смогла вырваться. Когда я отвернулась от унитаза, кончик моей косички всё же коснулся воды, но на тот момент я этого даже не заметила. Ира сидела, держась обеими руками за шею. Буквально на одно мгновенье наши взгляды встретились, после чего я вытолкнула её в прихожую, и она развалилась на полу.

Мне стоило огромных трудов оставить всё как есть. Желание разорвать в клочья поверженного врага было настолько сильным, что я едва смогла сохранить самообладание. Как будто она разбудила во мне какие-то древние звериные инстинкты, надёжно захороненные в глубинах моего подсознания до этого момента. Эти инстинкты есть у любого человека, но далеко не каждый за всю жизнь хоть раз ощущал, насколько они сильны, если вырываются наружу.

Ира кашляла и шипела, но уже собиралась встать на ноги. Пока этого не произошло, я поспешно выбежала из квартиры.

3

Я дрожала всем телом, руки тряслись, а ноги в любой момент могли подкоситься. Выбившиеся из косички волосы торчали в разные стороны. Ладони покрывал холодный пот. Но мне, несмотря ни на что, нужно было добраться до таксофона. Отец должен был узнать о произошедшем из моих уст. Хорошо, что он догадался оставить свой номер телефона, хоть и велел не беспокоить его без крайней необходимости. Но я думаю, что нападение на меня со стороны его жёнушки было существенным поводом, чтобы отвлечь его от работы.

Я обогнула дом и, миновав наш квартал, зашла в телефонную будку, которая стояла возле газетного киоска. Благо она оказалась свободна.

Междугородний звонок стоил пятнадцать копеек, и мне пришлось пожертвовать деньгами, припасёнными на мороженное. К слову, желание съесть пломбир у меня всё равно пропало.

Насколько мне известно, он там работает в каком-то огромном НИИ, а телефон там может быть одним на всё здание. Но, несмотря на это, я надеялась, что у меня получится с ним связаться.

После нескольких гудков мне ответила женщина.

– Здравствуйте, могу я поговорить с Молчановым Игорем Петровичем? – мой голос звучал так взволнованно, что я сама его не узнавала.

– Да, одну минуту, – далее последовала небольшая пауза, затем женщина прокричала где-то вдалеке, – Игорь Петрович, подождите, не уходите! Вас опять к телефону!

В том момент я поняла, что опоздала. Эта стерва уже нажаловалась на меня.

– Алло! – в трубке послышался голос отца. Кажется, он был очень зол.

– Папа, это я! Что мне делать? Твоя жена пыталась меня убить!

– Что у вас там произошло? Ира мне сказала, что ты накинулась на неё и пыталась задушить. И что ты угрожала убить нашу дочь! Это правда?

– Не верь ей, она всё врёт! Она сама напала на меня и хотела утопить в унитазе!

– Как вы мне обе уже надоели своими разборками! Сил моих нет! Я не знаю и знать не хочу, кто из вас врёт, но сдаётся мне, что вы обе хороши!

– Ты что не понимаешь, она же убьёт меня! Я не могу вернуться домой!

– Знаешь, что! Я не собираюсь влезать в ваши бабские конфликты. Ума нет, что у одной, что у другой. Нигде от вас покоя нет! Разбирайтесь сами со своими проблемами и не мешайте мне работать! – на этом он повесил трубку.

Я вышла из будки и побрела по улице. Дождь прекратился и уже вовсю светило солнце. Разговор с отцом, хоть и не принёс никаких результатов, но всё же немного меня успокоил. Во всяком случае, он не стал заступаться за неё, а принял нейтральную позицию, что не могло не радовать, ведь я ожидала худшего.

Проходя мимо кинотеатра, я остановилась, чтобы рассмотреть афиши. Ничего, что могло бы заинтересовать меня, я там не увидела. Зато заметила, как ко входу в кинотеатр подошла Лиза, держа под ручку своего кавалера. Я их окликнула и помахала рукой.

– Привет, – поздоровалась я.

– Здорово, малая, – сказал Костя, с присущей ему фамильярностью, зная, что я ненавижу, когда кто-то акцентировал внимание на моём росте. На самом деле, я вообще не могла понять, что моя лучшая подруга в нём нашла.

– Привет. Что случилось? На тебе лица нет! Опять Ирка тебя довела? – искренне побеспокоилась Лиза.

– Да, ты угадала. Я тебе потом всё расскажу. Можно к тебе вечером прийти?

– Конечно, заходи. Можешь с ночёвкой, если хочешь. Моя мама как раз про тебя утром спрашивала.

– Я, пожалуй, воспользуюсь твоим предложением.

– Приходи после семи часов.

– Хорошо.

На этом мы разошлись в разные стороны. Они – в кинотеатр, а я пошла дальше по улице.

Настроения для каких-либо развлечений не было совсем, но я знала, куда можно пойти, чтобы немного успокоиться. На кладбище. Идти туда довольно далеко, около пяти километров, но я решила, что прогулка пешком мне сейчас не повредит. Да и времени до семи вечера оставалось ещё слишком много, и нужно было его как-то скоротать.

Я шла не спеша, рассматривая проезжающие машины и вглядываясь в лица прохожих. Но и под ноги смотреть не забывала, конечно. Повторная прогулка по подземным лабиринтам в мои планы точно не входила.

Повсюду были лужи, оставшиеся после дождя, и не всегда получалось их обойти. Иногда вода всё-таки просачивалась в мои сандалии, но, как ни странно, неприятных ощущений это не вызывало. Ведь солнце разогрело асфальт и лужи на нём так, что казалось, как будто вступаешь в парное молоко.

Пешие прогулки всегда меня успокаивали, и этот раз не стал исключением. Тревожное состояние, вызванное сегодняшним эпизодом, потихоньку сходило на нет, и общее самочувствие уже почти пришло в норму.

4

Через пару часов я уже входила в ворота, которые стали мне привычными, почти родными, за последние четыре года.

Пока я шла знакомой тропинкой к нужному мне седьмому участку, всегда разглядывала попадавшиеся мне на глаза могилы. Некоторые из них я уже замечала, но каждый раз старалась отыскать те, которые ещё не видела. Больше всего моё внимание привлекали самые старые и запущенные захоронения, заросшие густыми сорняками. Те, где не было ни свечей, ни цветов. На которые уже многие годы никто не приходит. Неужели погребённые там люди не заслужили, чтобы про них хотя бы иногда кто-нибудь вспоминал? Хоть изредка? Почему они оказались всеми забыты? Наверно эти люди и при жизни были очень одинокими. Ведь не могут самые близкие и родные вот так просто взять и забыть про человека, после того, как он умирает.

Моя семья была похоронена под высокой стройной берёзой. В пасмурную погоду я пряталась от дождя под её кроной, а в солнечную, как сейчас, её тень защищала меня от жары. Каждый раз, когда я приходила сюда, я слушала шелест её листьев, и просто не могла удержаться, чтобы её не обнять. Вот и сейчас я в первую очередь прижалась к своему любимому дереву.

Кладбище считается местом траура и печали, и многие люди чувствуют тоску приходя сюда, но только не я. Здесь мне становилось легко и спокойно, ведь это, пожалуй, единственное место где можно предаваться меланхолии и упиваться жалостью к себе, не получая при этом чьего-либо осуждения. Ведь мёртвые вообще никогда никого не осуждают.

Выщипывая одуванчики и мокрицу с маминой могилы, я невольно задумалась о том, как скоро моё бездыханное тело тоже окажется под большим гранитным камнем. Ведь каждую ночь, засыпая, я так надеюсь не проснуться на утро. Мысли о собственной кончине никогда не покидали мою голову, в смерти я видела в первую очередь избавление от страданий и боли. Если Вам когда-нибудь скажут, что время лечит, то знайте, что это не правда. Боль с годами не проходит, а лишь переходит из острой в ноющую и тупую. Но никуда не девается.

Сев на лавочку, я проверяла качество своей уборки. Вроде бы всё было чисто: ни травинки, ни пылинки. Только памятники, железная ограда и свежие цветы. И ничего лишнего.

Вот так живёт человек мечтает, строит планы на будущее. И вдруг от его длинной, казалось бы, жизни остаются только две даты с чёрточкой посередине. И всё бы ничего, если это был чужой человек. Но если самый близкий… Ничего страшнее этого быть не может, поверьте.

На мою любимую берёзу приземлилась огромная чёрная ворона. Усевшись на ветку, она начала громко каркать. Абсолютно непонятно, кому были адресованы её крики, ведь поблизости не было ни одного её сородича. Для полноты картины не хватало только темноты и полнолуния, тогда бы получилась типичная такая зловещая сцена из какого-нибудь глупого ужастика.

За соседней лавочкой, метрах в пятнадцати от меня, обосновалась компания из трёх мужичков лет пятидесяти. Там был небольшой деревянный столик, на котором они начали раскладывать закуску. После чего один из них, который был в старой засаленной тельняшке, вытащил из кармана штанов… Как думаете, что? Конечно же бутылку водки. Трудно представить, чтобы без неё обошлись хоть одни поминки.

Никогда не понимала эту странную привычку – есть и пить в таком месте. Хотя по их лицам не очень-то было похоже, что они кого-то оплакивают. Скорее всего для них поход на кладбище был просто поводом побухать на природе. Но мне всё-таки кажется, что можно было бы найти более подходящее место для этого. Впрочем, это не моё дело.

Раз уж моё одиночество было так бесцеремонно нарушено, значит пришло время уходить отсюда, ибо выслушивать их пьяные разговоры мне совсем не хотелось. Не знаю, сколько сейчас было времени, скорее всего уже часов шесть, так что можно было потихоньку ехать к Лизе. В крайнем случае, если её не будет дома, то её мама меня всё равно пустит.

Я вышла из ворот кладбища и повернула направо, в сторону автобусной остановки. Ещё одну пешую прогулку я бы сегодня не осилила. Да и голод уже давал о себе знать. Надеюсь, Анна Романовна приготовит ужин к моему приходу.

5

До остановки оставалось пройти ещё минут пять, и её уже было видно. Здесь ходил только один автобус, и, судя потому, что на остановке не было ни одного человека, он только что ушёл. Теперь придётся ждать следующего как минимум минут сорок.

Я села на лавочку и заметила под ней большой кусок мороженого, которое только начинало таять. Кажется, не только у меня сегодня выдался неудачный день. Мне сразу представился момент, полный обиды и разочарования, когда кто-то, скорее всего ребёнок, закрыв глаза и предвкушая удовольствие, хочет впиться зубами в желанное лакомство, как вдруг слышит шлепок об асфальт и обнаруживает свой пломбир у себя под ногами. Наверно, человек в эту минуту почувствовал на себе всю несправедливость этого мира.

Эти мысли вызвали у меня улыбку, и, убедившись, что вокруг по-прежнему никого нет, я рассмеялась. Хорошо, что никто меня не видел, представляю, как глупо я выглядела.

Спустя минут десять, я услышала приближающийся шум двигателя вдалеке. Вряд ли это автобус. Вскоре к остановке подъехала бежевая «копейка» с проржавевшим почти насквозь капотом и наглухо затонированными стёклами и остановилась. Окно спереди опустилось и оттуда высунулся молодой парень неприятной наружности.

– Тебя подвезти? – спросил он, вытащив изо рта папиросу.

На самом деле, я была бы не против поскорее добраться к Лизе, но мне совсем не хотелось садиться в эту машину, которая, как мне показалось, и без меня была уже полная. Да и было что-то отталкивающее в этих ребятах.

– Нет, спасибо.

– А чего? Боишься? – на его лице была подозрительная ухмылка.

– Ничего я не боюсь. За мной сейчас должен папа заехать, – я почувствовала, как быстро заколотилось моё сердце. Пристально оглядевшись по сторонам в надежде увидеть прохожих, я поняла, что вокруг ни души.

– Садись в машину! – в его голосе послышалось раздражение.

– Никуда я с вами не поеду! – в этот момент мне стало по-настоящему страшно. Я поняла, что если они сейчас нападут, то спасать меня будет некому.

Вдруг задние двери распахнулись, и из машины вышли двое мужиков. Один из них был нормальной комплекции, а второй был огромный и похожий скорее на шкаф, чем не человека. Я бросилась бежать в сторону кладбища, хоть и понимала, что это бесполезно. Если не случится чуда, то я обречена.

Уже через несколько метров эти отморозки меня догнали, и, пока один из них, тот который амбал, не закрыл мне рот своей огромной ладонью, я успела изо всех сил позвать на помощь. Мой крик был настолько громким и сильным, что я сама удивилась, что могу так кричать. Он отразился от кладбищенских стен и разлетелся по окрестностям, создавая протяжное эхо.

Рука, плотно прижатая к моим губам и носу, так, что я едва могла дышать, воняла сигаретами и какой-то мерзкой едой. Отвратительное сочетание.

Второй мужик держал мои ноги, и они вместе тащили меня в сторону машины. Естественно, я пыталась вырваться, но силы были не равны. Тогда я подумала, что, наверно, моё желание умереть вскоре сбудется. Но не таким же ужасным способом. Я совсем не этого хотела!

Было очень страшно. Я, сама не понимая как, укусила руку амбала и сжала челюсти. Это получилось непроизвольно, контроль над телом был полностью потерян, и почувствовав горький и тошнотворный вкус крови во рту, я вцепилась зубами ещё сильнее. Он закричал, проклиная меня самыми неприличными словами, и всего на мгновенье убрал ладонь, но мне этого хватило, чтобы позвать на помощь ещё раз. После этого он ударил меня по лицу, в носу что-то хрустнуло, и перед глазами всё поплыло. Я поняла, что всё уже кончено, да и не было у меня никаких шансов изначально.

Когда они усаживали меня на заднее сиденье, я услышала, что кто-то бежит сюда.

– Отпустите девочку или я выстрелю!

Я оглянулась и не поверила своим глазам. Возле остановки стоял милиционер, направивший пистолет на похитителей. Он появился как будто из неоткуда. Ведь ещё несколько секунд назад тут никого не было.

– Мусора! Сваливаем отсюда! – скомандовал тот, который с самого начала пытался заманить меня в машину, – Выкидывайте девчонку!

Тут же я полетела на асфальт и за мной захлопнулась дверь. Автомобиль без номеров быстро тронулся и свернул на грунтовую дорогу. Я ожидала, что сейчас начнётся стрельба, что страж порядка попытается их остановить, но он опустил пистолет и побежал ко мне. Отморозки к этому времени уже скрылись из виду.

– Стреляйте в них скорее, они уезжают! – закричала я, задыхаясь.

– Они уже уехали, да и пистолет у меня не заряжен, – ответил мне молодой симпатичный сержантик, на вид не старше двадцати.

Он подошёл ко мне, протянул руку и помог подняться. Тут ко мне наконец-то пришло осознание моего чудесного спасения. Когда опасность миновала, иногда, почему-то это не сразу доходит.

Я заглянула своему спасителю в глаза, они были большими и серыми, цвета пасмурного неба. А взгляд был спокойный и добрый, как у собаки. В тот момент я почувствовала себя под надёжной защитой.

(И, кстати, нет, я не влюбилась, как вы уже, наверно, успели подумать. Увы, но я не влюбилась в него тогда. А жаль, ведь, может, моя дальнейшая жизнь могла бы сложиться по-другому).

– Вы спасли мне жизнь, – прошептала я, не в силах отвести взгляд, – Вы появились из ниоткуда…

– Да нет же, – улыбнулся он. Кстати его улыбка оказалась такой же доброй и лучезарной, как и глаза, – У меня по плану сегодня обход территории вокруг кладбища.

– Но, наверно, у Вас в планах не было спасать меня от бандитов. Спасибо… Я не знаю, как Вас благодарить.

– Не стоит. Это было моим долгом. Жаль только, что задержать их не получилось, но в одиночку я бы не справился. Да, и у Вас кровь пошла из носа, – он протянул мне платочек. – Наверно этот громила сломал Вам нос.

Я поспешно вытерла кровь, которой оказалось, даже больше, чем я ожидала. Как только разговор зашёл о моём носе, я почувствовала, как же дико он болит на самом деле. Надеюсь, он, хотя бы не останется кривым. Надо бы приложить лёд, да где же его тут взять.

– Не нужно меня на «Вы», я ещё всего лишь в девятом классе. Точнее в десятый уже перешла. Меня Рая зовут.

– Сержант Никифоров. Ну или просто Ваня.

– Ваня, ещё раз спасибо тебе за спасение. Мне страшно представить, чтобы было, если бы ты не появился.

Я не смогла сдержать свои чувства, и заключила его в объятья, крепко прижав к себе. Он тоже обнял меня, хоть и опешил немного. Наверно, не ожидал, что человек, с которым он знаком всего пару минут, вот так просто бросится ему на шею. Но я ничего не могла с собой поделать. Эмоции переполняли меня и выплеснулись через край.

– Ты лучше скажи, что ты делала одна в таком мрачном месте.

– Я часто здесь бываю. Прихожу к маме. На могилу.

– Прости.

– Ничего, всё нормально, – я прикусила губу, пытаясь, сдержать слёзы, которые снова подкатили к глазам, но тщетно. Они покатились по щекам какими-то неудержимыми ручьями. Даже не знаю, что вызвало их на этот раз, нервы или же упоминание о маме (ведь произносить вслух всегда тяжелее, чем думать об этом), но скорее всего и то, и другое сразу.

– Не плачь, всё будет хорошо, – эта простая будничная фраза из его уст прозвучала как-то действительно успокаивающе, – Хочешь, я провожу тебя?

– Хочу, – я снова посмотрела ему в глаза.

– На самом деле мне нельзя отлучаться с поста. Но я надеюсь, что никто не заметит. Я в любом случае не могу отпустить тебя одну.

– Тогда не нужно, я не хочу, чтобы у тебя были проблемы.

– Это не обсуждается, я не успокоюсь, пока не доставлю тебя домой. Где ты живёшь?

– На Варшавской. Но домой я сегодня не пойду. Я ночую у подружки. Она тоже там недалеко от меня живёт.

– Ты хоть домашних-то предупредила, что домой не придёшь сегодня? – в его голосе послышалась укоризна. А ещё, я заметила, что он замялся на слове «домашних», видимо, сначала хотел сказать: «родителей», но понял, что это плохая идея.

– В этом нет необходимости, поверь. Им наплевать.

Вскоре подошёл автобус, мы зашли и сели на двойное место в самом конце салона. И всю дорогу я рассказывала, словно исповедь, своему новому знакомому печальную историю своей ещё совсем маленькой, но уже такой несчастной жизни. Безусловно, это было тяжело, но я знала, что за этим последует облегчение. Так всегда бывает, когда появляется возможность выговориться. Благо, он слушал и не перебивал. Он умел слушать. Я видела неподдельное участие и сочувствие в его взгляде. Ведь, наверно, каждому иногда хочется, чтобы его пожалели, не правда ли?

Когда мы приехали, Ваня проводил меня до подъезда и обнял меня на прощание.

– Будь осторожна.

– Постараюсь.

– Я запишу тебе свой номер на всякий случай. Если у тебя будут проблемы или понадобится моя помощь, звони, не стесняйся, в любое время, – он вытащил из кармана простой карандаш, точнее, какой-то обломок от него, написал номер на автобусном билете и протянул его мне. Я сразу спрятала бумажку в карман, – Ну всё, мне пора.

Он уже развернулся, собираясь уходить, но я окликнула его.

– Спасибо тебе за всё. Я никогда этого не забуду.

– Да брось, – он улыбнулся, затем ушёл.

Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом дома, потом зашла в подъезд. Хорошо, что окна у Лизы выходили на другую сторону. А то, она бы просто засыпала меня вопросами. А ведь мне и так очень многое предстояло ей рассказать. Всё-таки, два покушения на мою жизнь за один день – это уже перебор.

Поднимаясь по лестнице, я перебирала в кармане автобусный билетик. Он как будто излучал энергетику человека, который только что мне его дал. Энергетику спокойствия и надёжности.

(А ведь я ещё долго буду хранить этот номер под обложкой паспорта, чтобы не потерять, но так никогда и не решусь по нему позвонить).

Глава V

1

Сентябрь 1990-го, начался заключительный для нас год учёбы в школе. Впереди ждали экзамены, и, уже пора было бы браться за ум, да вот только ум никак не давал за себя взяться. Я не могла определиться, куда мне поступать, что делать дальше. Сама не знала, чего я хочу. Жизнь становилась чем дальше, тем непонятнее. И если раньше я так отчаянно хотела повзрослеть, то теперь, я всё больше боялась этого. Нужно было учиться принимать решения, брать на себя ответственность, но я была абсолютно к этому не готова. И не то чтобы у меня был ветер в голове, безответственной я точно никогда не была, просто я так привыкла идти по набитой колее, что теперь, когда впереди так много дорог, не знала, которая из них моя. Неопределённость давила, не давала мне возможности отвлечься. И посоветоваться было не с кем. Только если с Лизой, но она так была увлечена своим романом, что забыла обо всём на свете. Она вроде бы надумала поступать в институт на медицинский, но если она не начнёт учиться, а будет и дальше летать в облаках, то об этом можно будет забыть.

А я перебирала все возможные профессии, думала учиться и на тракториста, и на повара, и на водителя. Но не могла представить себя ни в одной из этих отраслей. Собиралась даже стать учительницей, но, как представила, что остаток жизни придётся провести в школе, сразу исключила этот вариант.

На самом деле, время подумать ещё было предостаточно. А принимать поспешных решений, мне точно не хотелось. Поэтому выбор училища я решила немного отложить, а там, может быть, какая-нибудь идея сама постучится ко мне в голову.

Честно говоря, мне очень хотелось любви. Я смотрела на Лизу и Костю и завидовала им. Белой завистью, конечно. И иногда я представляла, что у меня тоже есть мальчик, обязательно очень симпатичный. И чтобы он тоже брал меня за руку, обнимал и целовал. Ведь тело взрослело, а юное сердце требовало романтики.

Глядя на свою счастливую подругу, мне казалось, что я такая одинокая и никому не нужная. И вроде бы уродиной я не была, но никто не замечал меня почему-то. И я чувствовала себя из-за этого какой-то не такой. Ущербной, что ли.

2

Как-то вечером, точнее уже ближе к ночи, у нас зазвонил телефон. Я ответила. В трубке раздался голос Лизы. Встревоженный и очень расстроенный. Она плакала.

– Ты можешь прийти ко мне сейчас?

– Могу, но ведь уже пол двенадцатого. Что у тебя случилось?

– Давай не по телефону.

– Что-то с родителями?

– Нет, с ними всё в порядке. Просто приходи ко мне, – она повесила трубку, не дождавшись моего ответа.

Я в спешке накинула пальто и уже собиралась выходить, как вдруг из спальни вышел заспанный отец.

– Ну и куда ты собралась на ночь глядя?

– Тебе-то что? По делам.

– Какие дела у тебя могут быть ночью? Немедленно иди в свою комнату и ложись спать! Тебе завтра в школу.

– Нет, я иду к Лизе, у неё что-то случилось.

– Знаю я твоих Лиз, небось к мужику к какому-то намылилась! Ещё не хватало, чтобы ты в подоле принесла. Я сказал, что ты никуда не пойдёшь!

– Слушай, пап. Давай ты сейчас не будешь строить из себя заботливого отца и делать вид, что тебя интересует, что происходит в моей жизни. У тебя же есть новая семья и новая дочь. Вот и иди к ним.

– Причём тут это? Ты, между прочим, тоже моя дочь.

– Да. Только если я умру, ты не заметишь этого, пока из моей комнаты не начнёт вонять.

На этом я выскочила из квартиры и захлопнула дверь. Пока отец думал, что мне ответить, я уже бежала вниз по лестнице.

Тревога на сердце заставляла бежать всё быстрее и быстрее. Я очень переживала за подругу, хотя, интуиция подсказывала мне, что ничего серьёзного у неё не случилось, а проблема как-то связана с её молодым человеком.

Запыхавшись и тяжело дыша, я забарабанила во входную дверь, забыв про дверной звонок. Анна Романовна открыла мне дверь в халате и тапочках.

Удивительно, но эта женщина умудрялась выглядеть эффектно даже в такой незамысловатой домашней одежде. Никогда не понимала, как ей это удаётся. Была в ней какая-то природная грация и женственность. Я, конечно, всегда это замечала, но почему-то именно сегодня она показалась мне невероятно милой и красивой. Может быть, из-за взгляда. Глаза её были печальными, но и спокойными в то же время. В них как будто читалось, что всё хорошо, волноваться не из-за чего, просто небольшие неприятности, переживём, всё это ерунда.

Войдя в прихожую, я невольно бросила взгляд на зеркало. Мокрые от пота прядки волос соплями болтались на моём лице. На подбородке обосновалась россыпь подростковых угрей. Верхняя пуговица пальто, которое давно уже пора бы постирать, была застёгнута не в ту дырку. Да уж, ну и видок был у меня. Какой разительный контраст с той прекрасной женщиной, которая стояла рядом со мной!

– Что у вас стряслось? – спросила я. И тут же поняв, что забыла поздороваться, добавила, – Здравствуйте.

– Здравствуй, Рая. Не знаю, что там у неё, прибежала недавно домой, закрылась у себя в комнате и ревёт, мне ничего не рассказывает. Я так понимаю, поссорилась она с этим своим Костиком.

– А знаете, он мне с самого начала не нравился, противный какой-то.

– Да я и сама не в восторге была, когда она начала с ним общаться, но разве она меня послушает.

– Ладно, пойду к ней поговорю. Надеюсь, хоть мне она расскажет.

– Только тихонечко там, папа уже спит, да и я тоже буду ложиться, уже двенадцать часов почти.

– Конечно, мы шёпотом, – я приложила палец к губам.

Я отворила дверь, и, прикрыв её за собой, вошла в комнату. Лиза лежала на кровати, поджав под себя ноги и уткнувшись лицом в подушку. В этой позе она казалось такой маленькой и совсем беззащитной. Её тело сотрясали рыдания. Я присела к ней на кровать и легонько погладила её по голове.

Она подняла голову и посмотрела на меня опухшими, красными от слёз глазами. Я крепко обняла её и прижала к себе, а она всё продолжала плакать.

Спустя минуту-другую я всё же решила нарушить молчание.

– Ну, расскажи мне, что у тебя случилось. С Костей поругались?

– Не произноси его имени при мне! Он мразь!!! – вдруг закричала она.

– Тише, не кричи, родители спят.

– Мы с ним гуляли в парке, – продолжила она, снизив тон, – А потом, он пригласил меня на озеро на пикник…

Она пыталась продолжить, но постоянно всхлипывала. Я не стала торопить её и задавать вопросы, ждала, пока она сама всё расскажет.

– Потом мы приехали на озеро. Он организовал великолепный ужин. Он обнимал меня, говорил, что я самая красивая, – она прервалась, чтобы высморкаться, – И мы сидели и смотрели на закат.

– Так чем же он тебя обидел? – мне не терпелось узнать, что же всё-таки случилось.

– Я не знаю, как тебе это объяснить, мне стыдно, понимаешь?

– Говори, как есть. Я всегда пойму тебя.

– Он целовал меня в губы и обнимал меня за талию, и всё было хорошо, но потом стал приставать, трогать меня за грудь, – Лиза опять закрыла лицо руками, – Я попыталась убрать его руку, но он всё равно продолжал меня лапать и полез мне под кофту. Я испугалась и начала колотить его кулаками. И тогда он ударил меня по щеке и назвал ненормальной.

– Вот урод! И что было потом?

– Я заплакала и попыталась убежать в лесопарк, но он схватил меня за руку, – она снова высморкалась, – И спросил, почему я так себя веду.

– А ты что?

– Ну я сказала, что нам всего по шестнадцать и ещё рано заниматься всякими такими вещами, что я ещё маленькая и вообще не готова к этому, и что сначала должна быть свадьба, – Лиза как будто боялась произнести вслух слово "секс", видимо, считая, что ей ещё даже рано говорить об этом.

– А он что? – я одновременно и хотела скорее услышать развязку этой неприятной истории и боялась.

– А он сказал…, – тут её опять начало трясти, и она зарыдала пуще прежнего, – А он сказал, что тогда всё это время он потратил на меня напрасно, что я тупая недотрога, и ему не нужна девушка, которая не даёт. И ещё, что я страшная и на меня никто никогда не посмотрит, – когда она это говорила, слеза закатилась ей прямо в рот, – А я думала, что он любит меня, что у нас настоящие отношения. Я ему доверяла и рассказывала все свои секреты. Как я могла так ошибаться?!

– Ну всё, успокойся, – я снова прижала её к своей груди, – Ты всё сделала правильно. Не переживай. Наоборот хорошо, что ты рассталась с этим козлом. Было бы хуже, если бы ты и дальше продолжала с ним встречаться. Ты себе ещё в сто раз лучше парня найдёшь.

– Правда?

– Ну конечно! – я вытерла слёзы с её щёк носовым платком.

– А вдруг я на самом деле страшная? Вдруг все мальчики так считают? – она внимательно рассмотрела в зеркале своё красное и опухшее от слёз лицо.

– Что за глупости! Ты самая красивая! – и тут я не соврала, Лиза на самом деле была очень симпатичная.

– Ты так говоришь, чтобы меня утешить.

– Нет, я так говорю, потому что это правда.

– А что теперь с ним делать? Я же буду видеться с ним в школе. Вдруг он про меня гадости всякие будет всем говорить?

– А мы с тобой ему отомстим.

– Как? Морду ему набьём?

– Нет. Это глупо и незрело. Да и из школы нас за это могут выгнать.

– А как тогда?

– Пока не знаю. Но я подумаю над этим. Нужно что-нибудь такое сделать, чтобы его унизить перед всеми, опозорить, растоптать. Чтобы все над ним смеялись. Сбить с него спесь.

– Я даже примерно не представляю, как это сделать.

– Давай сейчас ты успокоишься, и мы ляжем спать. Ни о чём не думай. Утро вечера мудренее. А завтра, может, у меня какая-нибудь идея появится.

– Ладно. Значит, будем спать.

Мы легли на её кровать, и она выключила ночник.

– Спокойной ночи, – сказала Лиза.

– И тебе, – ответила я.

Кровать была слишком маленькой для двоих, а детское одеяло, которым мы накрылись едва закрывало пятки, но в тот момент я подумала, что мне всё равно было намного лучше и комфортнее здесь, чем дома, где я лишняя, и мне никто не рад. Правильно говорят, в тесноте, да не в обиде.

На удивление, Лиза заснула почти сразу, несмотря на пережитый стресс, а вот я долго не могла сомкнуть глаз. Всё перебирала в голове варианты, как отомстить этому подонку, который так обидел мою подругу. Честно говоря, мне хотелось задушить его голыми руками, но всё же нужно было придумать что-нибудь менее экстравагантное.

И тут меня осенило…

3

Лиза спала крепким спокойным сном. Видимо, наш разговор её успокоил. И мне под утро всё-таки удалось задремать. Да так, что мы едва не проспали будильник. В середине октября ранним утром ещё совсем темно, и от этого просыпаться ещё тяжелее и ленивее. Но нам пришлось взять себя в руки, а руки в ноги, или ноги в руки, или как там говорят… В общем, неважно.

Родители Лизы уже ушли на работу, так что у нас была возможность обсудить наши идеи на кухне за завтраком. План мести, который я придумала ночью, на утро уже не казался мне таким идеальным. Были в нём некоторые существенные недоработки.

– В общем, у меня есть идея, – сказала я, почёсывая пальцами спутанные волосы на затылке, – А что если окунуть его головой в унитаз? Как думаешь?

– Как Ирка хотела когда-то окунуть тебя?

– Вроде того.

– Было бы неплохо. Но как ты себе это представляешь? Во-первых, как мы его туда затащим? А, во-вторых, как сделать так, чтобы все это увидели?

– Вот это я как раз и не продумала. Может ты что-нибудь предложишь?

– Ну, если Костю невозможно привести к туалету, то придётся доставить туалет к Косте. По-другому никак. Например, можно вылить ему на голову ведро с водой, которой там помыли пол, – в глаза у Лизы мелькнул злорадный огонёк, а рот скривился в хитрой ухмылке. Никогда прежде я не видела у неё такое выражение лица.

– Ты гений! – восторженно закричала я, – Это идеальный план.

– Как думаешь, нам сильно влетит за это? – злорадство сменилось обеспокоенностью.

– Вряд ли. Максимум, родителей вызовут к директору.

– Моя мама меня поймёт. Я ей расскажу, как всё было. Она должна меня понять.

– А моему отцу насрать на меня. Что он мне сделает? Поорёт, да перестанет.

– Значит, решено. Только когда?

– Сегодня.

– Вот так сразу?

– А чего ждать? Я сама всё сделаю. Ты просто будешь стоять рядом.

– Спасибо. Ты самая лучшая подруга в мире! – Лиза обняла меня, и мы поспешили в школу.

4

Ставить физику первым уроком было проявлением особой жестокости по отношению к ученикам. Мозг ещё не успел толком проснуться, а уже приходилось насиловать его всякими непонятными формулами. Мне и так этот предмет никогда не давался, а сегодня ещё и голова другим забита. Так что, если бы меня вызвали к доске, я бы и на тройку ничего бы нарешать не смогла. Впрочем, наша сегодняшняя затея, которую мы договорились осуществить на третьем уроке, к физике имеет самое что ни на есть прямое отношение. Нам предстояло рассчитать скорость бега технички по коридору, после того, как она погонится за нами, чтобы вернуть украденное ведро. Так же нужно было рассчитать траекторию полёта воды, чтобы не забрызгать ею окружающих.

Ну и, самое главное, доказать на практике третий закон Ньютона: "Всякое действие рождает противодействие". И кое-кто сегодня это противодействие получит!

Наступила долгожданная перемена после второго урока.

У 10 «Б», в котором учился Костя, третьим уроком стояла литература. Я уже предвкушала, как этот урод, грязный и мокрый, будет браниться отнюдь не литературными словами.

Александра Феоктистовна, или просто баба Шура, наша техничка, была женщиной грозной и властной. С ней лучше было не спорить. И, ради своей же безопасности, никогда не ходить по мокрому, только что вымытому полу. Даже, если срочно нужно пройти. Даже, если ты учитель. Таких проступков баба Шура не прощала никому и могла жестоко покарать за это. Если, конечно, сможет догнать, что маловероятно, ввиду её огромных габаритов. А ещё она дымила, как паровоз, и кашляла, как туберкулёзник, что тоже не прибавляло ей скорости передвижения.

Баба Шура была, пожалуй, самой наименее женственной женщиной, из всех, кого я когда-либо встречала в своей жизни. Принадлежность к прекрасному полу выдавала лишь огромнейшая грудь, выпирающая из халата, как два переросших арбуза.

У неё и походка была мужская, и голос, хрипастый и прокуренный. А какая манера речи! Как будто тысячи сапожников слились воедино. В любой непонятной ситуации Александра Феоктистовна не гнушалась крепким словцом. И в понятной ситуации тоже. Да вообще в любой ситуации. За что постоянно раньше получала нагоняи от директора, но и ему пришлось смириться. Вот только директор в этой школе работает седьмой год, а она моет полы здесь уже без малого тридцать. И делает свою работу на совесть.

Вот и сейчас она до блеска натирала пол в мужском туалете, то и дело старательно полоща протёртую до дыр тряпку в алюминиевом ведре с красной надписью "пол". Это ведро вместе с его «драгоценным» содержимым нам и предстояло выкрасть.

Тем временем прозвенел звонок на третий урок, после чего коридор моментально опустел. Мы с Лизой стояли под дверью туалета и поджидали, когда наступит подходящий момент. Но баба Шура не спешила оставить своё сокровище без присмотра.

И вот – удача! Она поставила ведро в угол, подошла к окну, открыла его и, достав из кармана халата пачку Беломора, закурила.

Ну, была не была! Я ворвалась в туалет, схватила ведро, и мы, что есть мочи, понеслись по коридору с добычей в сторону лестницы. До меня доносились обрывки фраз и угроз, выкрикиваемые техничкой нам вслед: «Ах, вы засранки!», «А ну стойте!», «Ноги переломаю» и что-то там ещё про наших матерей. Но мы уже поднялись на второй этаж и приближались к кабинету литературы. Часть содержимого, конечно, была утеряна во время погони, но ничего, там и так оставалось достаточно воды. И, на десерт, половая тряпка, грязная и рваная, тоже была в ведре.

Остановившись у кабинета, чтобы перевести дыхание, мы прислушались к голосам. Кто-то у доски рассказывал стихотворение Михаила Юрьевича Лермонтова «Смерть поэта».

– Это он! – сказала Лиза, и, осознав, что сделала это слишком громко, закрыла рот рукой, – Это точно его голос, я его ни с кем не спутаю, – уже шёпотом добавила она.

На этом мы собрали всё своё мужество в кулак и ворвались в класс. Дальше всё было настолько быстро, что единственное, что мне чётко запомнилось, это недоумение в глазах учительницы литературы Тамары Никитичны.

Я даже не могу вспомнить тот момент, как я выплеснула воду, но спустя секунду Костя стоял уже весь мокрый и с половой тряпкой на голове, лохмотья от которой свисали с его лица. Лиза стояла рядом и наблюдала. На её лице была заметна лёгкая улыбка.

– Это тебе за мою подругу, подонок! – с остервенением прокричала я.

На мгновенье в классе воцарилась гробовая тишина, после чего стены сотряслись от неудержимого оглушительного хохота. Смеялись почти все, за исключением нескольких человек. Громче всех хохотали девочки (видимо, он не только Лизу успел обидеть), и симпатичный голубоглазый парень, сидевший за третьей партой у окна. У того аж слёзы выступили из глаз.

Ситуация, конечно, была очень забавная сама по себе, но ещё более комичной она стала, когда в распахнутую дверь ворвалась разъярённая Александра Феоктистовна.

– Где моё ведро?! – гневным басом заорала она, – Эти две мерзавки стащили моё ведро!

– Александра Феоктистовна, успокойтесь, пожалуйста, – сказала учительница, – С Вашим ведром всё в порядке, чего не скажешь о поведении Молчановой и Андреевой.

По классу прокатилась вторая волна смеха.

Предмет поиска технички стоял возле Кости, который к тому времени уже скинул с себя тряпку и стоял, осмеянный и униженный, бубня что-то себе под нос и сплёвывая остатки воды, попавшей в рот. Было непонятно, плакал он или нет, но я надеялась, что да. Как плакала Лиза, когда он оскорбил и обидел её.

(Дальше, конечно, были разбирательства, как мы и ожидали. Родителей вызывали к директору, грозили нам исключением из школы. Но, в итоге всё как-то быстро само по себе замялось и забылось. В общем, отделались мы тогда лёгким испугом. Видимо, время было такое. Никто ещё не знал тогда, что близится конец целой эпохи, но люди были уже совсем другими. Не такими, как в моём раннем детстве. Теперь все стали унылыми и равнодушными. Всем стало друг на друга наплевать).

5

Мы шли из школы домой, пребывая под впечатлением, и не могли нарадоваться нашей маленькой победе. Всё получилось так, как мы и хотели, даже лучше. В частности то, что он как раз в этот момент отвечал у доски.

Дойдя до того места, где обычно прощаемся и расходимся по домам, мы остановились. Лиза взяла мою правую руку в свои две и крепко сжала.

– Спасибо. Я не знаю, чтобы я делала без тебя. Я бы никогда не решилась на это в одиночку.

– Перестань. Мы же с тобой лучшие подруги и поклялись всегда быть рядом и помогать друг другу, чтобы ни случилось.

– Всё верно, – Лиза мельком взглянула на свой шрам от клятвы, – И ничто никогда не сможет нас разлучить.

– Ничто и никогда, – повторила я.

На этом мы собрались расходиться, но тут я вспомнила, что забыла кое-что спросить.

– Слушай, а ты не знаешь, что это за парень, который громче всех ржал и показывал пальцем? Который за третьей партой сидел. Я его раньше не замечала.

– Высокий такой, белобрысый?

– Ага.

– Кирилл, кажется, зовут. Он два года назад в их класс перевёлся из другой школы. А что?

– Да не, ничего. Просто, – смутилась я.

– Понравился что ли? – Лиза ухмыльнулась и демонстративно закатила глаза.

– Может, и понравился. Мне показалось, он очень симпатичный. У него глаза такие красивые.

– Мне Костя много про него рассказывал. Говорил, что он упырь и редкостный мудак. У них друг с другом вроде как вражда.

– Ну раз уж у них вражда, то мне тем более необходимо с ним познакомиться!

– Попробуй. Может, что и получится.

– Мне кажется, я ему не понравлюсь. У них там в классе такие девки красивые, эффектные. Куда мне до них, – вздохнула я.

– Да ты чего? Выше голову, ты в сто раз лучше, чем они все вместе взятые! Если понравился, обязательно познакомься с ним!

– Думаешь?

– Конечно!

– А что ты ещё про него знаешь? Из-за чего у них вражда?

– Костя, вроде как, всегда был самым популярным в классе. А потом к ним перевёлся Кирилл и всё внимание перетянул на себя. И с тех пор они, как два самца, пытаются выяснить, кто из них круче. Как олени, меряются рогами.

– Кажется, сегодняшний день этот спор разрешил. С Костика мы всю крутость смыли туалетной водой, – засмеялась я, – Он был похож на обиженного побитого щенка. Или на цыплёнка.

– Да уж. Он выглядел жалким и ничтожным.

– Он не только так выглядел, он на самом деле такой.

– Теперь ему ещё кличку какую-нибудь позорную дадут.

– Например?

– Не знаю, надо подумать. Что-то, связанное с тряпкой. Пусть его одноклассники ему сами придумают.

В паре метров от нас, на углу дома, стояло три автомата с газировкой. Мужик, стоящий возле них, жадно хлебал Тархун из гранёного стакана. Лиза посмотрела на него. В её взгляде отчётливо читалась зависть.

– Ты хочешь газировку? – спросила я.

– Да, не отказалась бы. Во рту пересохло. Но у меня нет с собой денег.

– Я бы тоже попила. У меня вроде есть какая-то мелочь. Думаю, шесть копеек наскребу.

Я полезла в карман и обнаружила в нём одну трёхкопеечную монету. Но у меня точно было больше. Куда же делось остальное? Я вывернула карман и, оказалось, там была большая дырка. Какая досада. Придётся брать один стакан на двоих. Или два, но тогда без сиропа.

Подходя к автомату, я услышала, что у меня в пальто что-то звенит. Ещё раз пошарила в дырявом кармане и нашла ещё три копейки под подкладкой. Так вот, где они были! Значит, они не потерялись.

Уже спустя минуту мы с удовольствием пили прохладную газировку. Я взяла Лимонад, а Лиза – Дюшес. Осушив стаканы, мы попрощались до завтра и побрели, каждая в свою сторону.

Я шла домой, пиная левой ногой камни в разные стороны. Прокручивая в голове сегодняшний богатый на события день, я мысленно вновь и вновь возвращалась к тому красивому светловолосому парню из 10 «Б». Было в нём что-то цепляющее, завораживающее, пленительное. Эта задорная улыбка и гордый, даже немного надменный взгляд не выходили у меня из головы. А как искренне он смеялся над поверженным и униженным врагом! С каким презрением он на него смотрел! В этом было что-то дикое и первобытное. Как хищник смотрит на растерзанную жертву.

Меня не покидало странное, доселе незнакомое мне чувство. Наверно, это и были те самые «бабочки в животе», про которых я столько раз слышала.

Глава VI

1

Этой ночью я так и не смогла уснуть. Никогда ещё у меня не было такого сильного желания дождаться утра и пойти в школу. И отнюдь не жажда знаний манила меня туда.

Время тянулось мучительно медленно. Яркий свет огромной полной луны пробивался в окно, превращая тени в моей комнате в причудливые, немного зловещие силуэты.

Например, тень от высокой, наспех сложенной стопки учебников напоминала разинутую пасть какого-то животного.

Откуда-то издалека доносился лай собаки.

Сделав пару глотков воды из стакана, который стоял возле меня на тумбочке, я отвернулась к стенке и стала водить пальцами по рисунку на обоях, старательно обводя каждую линию, не пропуская ни одного цветочка и бутона. Ещё с ранних лет это бессмысленное занятие давало мне успокоение в те ночи, когда сон отказывался забирать меня в своё царство. А таких ночей за мою жизнь выдалось не мало, и, потому, часть обоев на стене, прилегающей к кровати, была засалена и затёрта.

Тщетно пытаясь уснуть, я уже в который раз закрыла глаза, предварительно взглянув на часы. Пол второго. До утра ещё очень далеко.

Отопление ещё не дали, и дома было довольно прохладно. У меня начали мёрзнуть пальцы на ногах, и я накинула шерстяное одеяло поверх обычного.

Постепенно меня начала одолевать дремота, давая надежду на то, что всё-таки удастся сегодня поспать.

Но, не тут-то было. За стенкой, в отцовской комнате, начала скрипеть кровать. Ну теперь это на минут 10-15, если не дольше.

Звук сам по себе был не особо приятный, но совсем уж мерзким он становился оттого, что я представляла процесс, который он сопровождал. Хоть бы они не заделали ещё одного спиногрыза. Этого я точно не переживу.

Раньше я не задумывалась о том, что почему-то, когда мама была жива, скрипы кровати ни разу не доносились до меня по ночам. Может, пружинный матрас у них тогда был ещё совсем новый и не скрипел. А, может, дело и не в матрасе вовсе…

И тут я вдруг вспомнила, что на кухне есть печенье. Очень вкусное. Сунув ноги в тапочки, побрела на кухню, стараясь не наступить в потёмках на Ларискины разбросанные игрушки.

Уже спустя несколько минут я пила чай с печеньем. И думала о том, что же меня так зацепило в этом Кирилле. Конечно, чувства не могут поддаваться рациональному объяснению, но всё же хотелось хоть как-то анализировать и упорядочить свои мысли. Может, он и не такой красивый вовсе? Может, мой мозг сыграл со мной злую шутку и просто нафантазировал какой-то образ, который не имеет ничего общего с реальностью? Ведь я видела его всего лишь пару минут и даже не могу сейчас точно вспомнить черты его лица. Помню лишь золотистые, как пшеничное поле, волосы. И голубые, как океан, глаза, в которых хочется утонуть.

Закончив чаепитие, я вернулась обратно в постель. В соседней комнате к тому времени уже воцарилась тишина, и я провалилась в глубокий сон, который продлился до самого будильника.

2

Утром мы встретились с Лизой перед первым уроком. Я ей рассказала о своих переживаниях, и она мне сказала, что у неё всё начиналось точно также.

На большой перемене мы направились в столовую. Судя по запаху, доносившемуся оттуда, сегодня на второе была рыба. Лиза взяла себе полный обед, а вот мне есть абсолютно не хотелось, и я обошлась чаем с пирожком.

Лиза не могла успокоиться, ей не терпелось понаблюдать, как будет сегодня вести себя Костя. Она наивно полагала, что он всё осознает и перед ней извинится, хотя, на мой взгляд, было очевидно, что он её возненавидел и затаил обиду. Впрочем, узнать это наверняка нам сегодня было не суждено, так как Костя почему-то в школу не явился. Видимо, до сих пор не высохла его форма.

Оставалось пять минут до урока, и мы уже собрались идти в сторону кабинета географии, как вдруг я услышала, что сзади к нам кто-то идёт. Повернувшись, я не поверила своим глазам. Это был он! Тот самый Кирилл! Он направлялся к нам и смотрел прямо на меня.

– Привет.

– Привет.

– Знаешь, я хотел тебе сказать, ты вчера очень круто поступила, что заступилась за подругу. Такая смелось заслуживает уважения.

Он него так вкусно пахло каким-то дорогим одеколоном. А голос был таким мягким и бархатистым. Я почувствовала, как сердце бешено заколотилось у меня в груди.

– Ты правда так считаешь? Спасибо… Мне очень приятно это слышать!

Я мямлила не своим голосом, едва выговаривая слова. От волнения язык перестал меня слушаться.

– Правда. Ты же не против, если я провожу тебя домой сегодня после школы?

– Конечно, не против, – я почувствовала, как глупая улыбка расползается по моему лицу.

– Тогда встретимся после шестого урока возле выхода.

– Хорошо.

На этом он развернулся и вышел из столовой.

Раздался звонок, но я сидела и не спешила подниматься. Я была в ступоре.

– У кого-то сегодня намечается свидание, – захихикала Лиза.

– Кажется, да. Я сама не могу в это поверить. Ты обратила внимание, какие у него красивые длинные ресницы?

– Ресницы как ресницы, ничего особенного, – она закатила глаза, – Пойдём, а то на урок опоздаем. Я не собираюсь получить замечание в дневник.

С этими словами Лиза схватила меня за руку и силой вытянула из-за стола. Мы пошли на географию.

Остаток дня показался мне целой вечностью. Но всё-таки и он подошёл к концу и я, расталкивая всех на своём пути, побежала к крыльцу. Я думала, что если меня не будет на месте, то Кирилл уйдёт один. Лиза попрощалась со мной и пожелала удачи. А я осталась ждать. В коленях ощущалась непонятная дрожь. В голове вдруг промелькнула мысль, что он пошутил, что сказал мне это просто так и тут же забыл. Вдруг он сейчас выйдет в компании своих друзей или даже подруг и пройдёт мимо, даже не глядя в мою сторону?

Но нет, он вышел из школы и, помахав рукой, направился ко мне, широко улыбаясь.

Мы не спеша шли в сторону моего дома и болтали о том, о сём. Говорил, в основном, он, а я слушала, стараясь уловить каждое произнесённое им слово и запомнить как можно больше фактов о нём. Тремор в коленях постепенно прошёл, и на смену волнению пришло окрыление (а ведь тогда ещё не было всяких энергетиков).

Кирилл достал пачку «Явы» и закурил.

– Давно ты куришь? – спросила я.

– Да не особо, пару лет, может. Ну это я не серьёзно, больше балуюсь. Беру иногда сигареты у отца в кармане. А ты не пробовала?

– Неа, ни разу. И не хочу.

– Ну и правильно. Дурная привычка. У меня родители сколько раз пытались бросить, так и не смогли, уже смирились.

Так за разговорами мы и подошли к моему подъезду. Я узнала много всего о своём новом и самом первом предмете воздыхания. Оказывается, его батя был каким-то крутым чиновником, а мама работала на телевидении. А сам Кирилл увлекается музыкой и даже умеет петь и играть на гитаре.

– А чем ты будешь заниматься в субботу? – спросил он.

– Не знаю, ещё не решила. А ты?

– А я собираюсь сходить в ресторан. С тобой. Как ты на это смотришь?

– В ресторан? – опешила я, – Я ещё ни разу в жизни не была в ресторане.

– Всё когда-то случается в первый раз. Так что?

– Конечно! Я с удовольствием! Но ведь там же очень дорого.

– Это не проблема. Я угощаю.

Мы договорились на субботу на шесть часов вечера. И на этом попрощались.

В субботу я проснулась с первыми петухами. И сразу пошла к Лизе, которая уже ждала меня. Её родители ещё спали.

– Тебе не кажется, что ты рановато начинаешь собираться? Вы ведь встречаетесь только через десять часов, – спросила Лиза.

– Мне всё равно не спалось. Так ты вчера спросила про косметику?

– Да. Мама разрешила взять её косметичку. Но сказала, что если мы что-нибудь разольём или уроним, то она нас покусает.

– Не испортим мы ничего, пусть не переживает. Передай ей огромное спасибо.

– Сама ей скажешь, когда она проснётся.

– Хорошо. А с платьем как быть?

– Примерь моё синее. В котором я в театр ходила. Только не порви, оно у меня одно нарядное.

Я надела Лизино платье, и оно мне идеально подошло. Ведь мы были с ней почти одной комплекции, только она повыше ростом.

– А бигуди ты принесла?

– Да. Только не особо помню, как ими пользоваться. Последний раз мне ещё мама локоны накручивала, но это было почти шесть лет назад, – я вздохнула, – С тех пор их с полки никто не доставал.

– Ничего, разберёмся. Сделаем сегодня из тебя настоящую красотку. Чтоб этот твой Кирилл в обморок упал, когда тебя увидит.

– Думаешь, получится?

– Даже не сомневаюсь.

Следующие несколько часов мы старательно наводили марафет сначала у меня в волосах, потом на лице. Лиза сделала мне потрясающие локоны. Лицо, особенно подбородок, намазали толстым слоем тонального крема, так что не видно было ни одного прыща. Ресницы накрасили чёрной тушью, а губы нежно-розовой помадой.

Когда всё было готово, я не узнала себя в зеркале. Неужели, я действительно могу быть такой красивой? Мне было сложно поверить в своё преображение.

У меня оставалось ещё много времени до выхода, даже слишком много. И мы провели его за разговорами.

Анна Романовна постучалась в дверь и, не дождавшись от нас ответа, зашла в комнату. Она внимательно осмотрела меня с ног до головы.

– Рая, ты прекрасно выглядишь! Как настоящая принцесса.

– Спасибо, – я заулыбалась, – И спасибо огромное, что разрешили взять Вашу косметику.

– Да не за что. Только сотри немного румяна, а то щёки, как у матрёшки. А в остальном всё супер.

– Хорошо.

Я достала маленькое зеркальце, рассмотрела свои щёки и принялась тереть их носовым платком. Они на самом деле были неестественно красными.

– Мальчик-то, который тебя пригласил, хоть приличный?

– Конечно!

– Ну, самое главное. Желаю вам хорошо провести время.

– Ещё раз огромное спасибо!

Она подмигнула мне и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.

За разговорами день прошёл незаметно, и мне уже нужно было выходить. Я волновалась, но это было приятное волнение. Перед выходом, Лиза поправила мне причёску и пшикнула несколько раз на меня духами.

– Какой приятный аромат! – воскликнула я, жадно вдыхая воздух вокруг себя.

– Да. Это папа маме подарил на фарфоровую свадьбу. Это французские духи, настоящие.

– Фарфоровая – это сколько лет?

– Двадцать.

– Ничего себе! Они уже так долго вместе!

– Ну так и мне уже почти семнадцать.

Семья у Лизы была настолько положительной во всех смыслах слова, что ими оставалось только восхищаться. Я всегда замечала, как её отец смотрит на свою жену. С любовью и нежным трепетом. Даже спустя столько лет брака они боготворили друг друга. Такие крепкие и тёплые отношения предел мечтаний для многих, и я искренне была рада за этих замечательных людей.

– Ладно, я пошла. Пожелай мне удачи.

– Удачи. Всё будет хорошо, – она чмокнула меня в щёку.

Мы с Кириллом договорились встретиться на углу дома. Я пришла в назначенное место почти на пол часа раньше. А погода, тем временем, была уже по-осеннему противной и промозглой. Моросил мелкий холодный дождь, да и порывистый северный ветер тоже не добавлял тепла. В платье замёрзли ноги, и я стала искать, куда можно спрятаться, ведь ждать предстояло ещё пол часа. Но тут я увидела Кирилла, который шёл мне на встречу с огромным букетом цветов.

– Привет, – сказал он, улыбаясь, и вручил мне букет.

– Привет. Это мне? – с восторгом спросила я.

– Конечно, тебе.

– Спасибо! Какие красивые цветы. А как вкусно пахнут!

– Ты своей красотой затмишь любой букет. Выглядишь просто великолепно!

Я растерялась и не нашлась с ответом. Никто раньше мне не делал такие комплименты, а потому я не знала, как на них реагировать. Лишь смотрела в его огромные красивые глаза и с нетерпением ждала, что он ещё скажет.

Он взял меня под руку, и мы пошли в ресторан.

Зайдя внутрь, я стала разглядывать интерьер. К нам подошёл мужчина в костюме и сказал, что свободных столиков нет. Кирилл сказал что-то ему на ухо, как мне показалось, какую-то фамилию. Мужчина изменился в лице, мгновенно нацепив на него выражение показного радушия и проводил нас на второй этаж за самый шикарный столик.

– А что ты ему сказал?

– Да ничего особенного. Он, видимо, тут недавно работает, раз меня не знает. Просто мой родной дядя, мамин брат, директор этого ресторана.

Нам принесли меню. Я с любопытством стала разглядывать страницы. Многие названия я видела впервые. А цены были просто заоблачными. Мне было неловко и неудобно, что Кирилл будет платить за меня. Я выбрала самое дешёвое блюдо из всего, что было.

– Что будешь заказывать?

– Вот это, – я тыкнула пальцем в строчку с блюдом, которое выбрала. Это был какой-то простой салат.

– Нет, это неинтересно. Давай мы лучше закажем что-нибудь вкусное.

Он подозвал официантку и заказал нам самые дорогие блюда из морепродуктов и свежевыжатые соки. Посмотрев на стоимость, я поняла, что это без малого зарплата моего отца за полмесяца.

Я чувствовала себя скованно и напряжённо. Мало того, что я никогда раньше не бывала в подобных местах, так я ещё и на настоящих свиданиях тоже никогда не была.

– Ты нервничаешь из-за чего-то? – спросил Кирилл.

– Да нет, просто немного волнуюсь.

– Тебе не о чем волноваться.

Он смотрел мне в глаза и как будто гипнотизировал меня. Я не могла отвести взгляд. И тут я почувствовала, что он взял мою ледяную руку в свою горячую. А потом поднёс её к губам и поцеловал. Я ощутила его тёплый и влажный поцелуй на своей коже и почувствовала, как сильно дрожат мои колени, а пульс участился до предельных значений.

– Тебе нравится здесь? – спросил он.

– Да, очень…

– А я тебе нравлюсь?

Я замялась, потому что не была готова к такому вопросу. На самом деле он мне очень нравился, но ведь мы были знакомы меньше недели, и мне показалось, что наши отношения развиваются слишком быстро, и в этом есть что-то неправильное.

– Да, ты мне нравишься, – растерянно сказала я.

– Ты мне тоже очень нравишься. Я понял это сразу, как тебя увидел. Ты была такая смелая и дерзкая, совсем не такая как другие девушки. Ты намного лучше их всех.

– Ты правда так считаешь?

– Да. А ещё ты необыкновенно красивая, – он, улыбаясь, обнял меня за плечи, – Мне кажется, я начинаю влюбляться.

Мне хотелось сказать, что я тоже влюбляюсь, а точнее, уже влюбилась, но я постеснялась.

Нам принесли наш заказ, и мы принялись за еду. Я никогда раньше не пробовала лобстеров, омаров и другие морепродукты. Всё это было невероятно вкусно. Я ела сама, и смотрела, как ест Кирилл. Мне было интересно наблюдать за каждым его движением, это зрелище завораживало меня.

После ужина он рассчитался, оставив щедрые чаевые.

Возле выхода он остановил такси, учтиво открыл мне дверь и усадил в машину. На прощание он снова поцеловал мою руку.

3

Следующие два месяца пролетели для меня незаметно. Наступила зима, и приближался Новый год. Мы с Кириллом виделись каждый день. После школы он провожал меня домой, по выходным мы гуляли, ходили в кино и кафе, проводили всё свободное время вместе. Я стала совсем мало общаться с Лизой, вне школы мы с ней почти не встречались. Но она не обижалась, так как прекрасно меня понимала.

Однажды после школы Кирилл пригласил меня к себе домой.

– Может, заглянешь в гости? Потанцуем.

– Да, я не против. Заодно покажешь мне свою любимую гитару, про которую ты мне так много рассказывал, я давно хочу на неё посмотреть. Вот только танцевать я не умею.

– Если захочешь, я тебя научу. Или займёмся чем-нибудь другим. А гитару обязательно покажу, напомни только.

Мы шли в сторону его дома, держась за руки. Бушевала непогода. Резкие порывы ветра то и дело обдавали моё лицо колючими снежными вихрями. Но мне было не холодно, точнее, я не думала об этом. Во мне кипела молодая горячая кровь.

Мы зашли в его двор. Оказалось, он живёт в одном из тех огромных сталинских домов, которые на Московской площади.

– А это наш гараж, – он махнул рукой на один из гаражей во дворе.

– У вас что и машина есть?

– Да, у отца. Белая Волга.

– Ничего себе! А откуда она у него?

– Получил за хорошую работу.

Зайдя в квартиру, я тут же принялась оглядываться по сторонам. Никогда раньше мне не доводилось бывать в таких богатых хоромах. Всё вокруг было такое дорогое и красивое, почти как в музее. Все стены были увешаны картинами, в гостиной стоял огромный сервант, полностью заставленный фарфоровой посудой и статуэтками, а на огромных окнах красовались роскошные бордовые шторы. А ещё я ни разу не видела таких высоких потолков в жилых квартирах. Как будто он был в два раза выше, чем должен быть.

– Проходи в мою комнату, не стесняйся.

Я подошла к окну. С десятого этажа открывался потрясающий вид на Московскую площадь и Дом Советов.

Взглянув на письменный стол Кирилла, я открыла рот от удивления. Там стоял японский магнитофон. Я такие только по телевизору видела. Говорят, он стоит как три зарплаты.

– Настоящий? – спросила я, показывая на магнитофон.

– Конечно, – он засмеялся, – У меня ещё и большая коллекция кассет есть.

Он открыл ящик и показал кассеты. Их нам было как минимум несколько десятков.

– Ого! Зачем тебе столько? Ты всё это слушаешь?

– Не всё, конечно. Только то, что нравится. Мне родственники и знакомые их надарили, а теперь лежат, место только занимают.

– А где сейчас твои родители?

– Они в Москву уехали, только послезавтра приедут. А что?

– Я думала, они будут дома. Чтобы ты меня с ними познакомил.

– Давай как-нибудь в следующий раз.

– Ну хорошо.

– Я, наоборот, хотел провести время с тобой наедине. Разве тебе со мной вдвоём плохо? Зачем нам кто-то ещё?

– Нет, ты меня не так понял. Конечно, я хочу провести время с тобой.

Он сел рядом со мной и обнял меня за талию.

– Знаешь, я смотрю на твои губы и не могу успокоиться. Мне хочется поцеловать их.

С момента нашего первого свидания я стала уже немного посмелее. И, честно говоря, ждала этого момента. Ведь я ещё ни разу не целовалась.

– Ну так чего же ты ждёшь? Поцелуй меня!

И он поцеловал. В губы. По-настоящему.

Это было так необычно, странно, но в тоже время, захватывающе. Я почувствовала, как его язык шевелится у меня во рту. Такой мокрый и горячий. Мне понравилось это ощущение, и теперь я поняла, зачем люди это делают. Потому что целоваться это очень приятно.

– Тебе понравилось? – спросил он, глядя мне в глаза.

– Очень. Это было так необычно и приятно!

– Твои губы сладкие, как мёд. Я хочу целовать их снова и снова.

Он снова впился в меня губами.

– Ты посиди пока, отдохни. А я приготовлю тебе на кухне небольшой сюрприз.

– А что за сюрприз?

– Увидишь.

Я, конечно, была заинтригована, что он там такое готовит, но моё внимание сейчас было больше сконцентрировано на моих собственных ощущениях. Было какое-то непонятое чувство щекотания внизу живота. А мои щёки горели. Я взглянула в зеркало и убедилась, что они действительно были пунцовыми. И, что самое странное, мне показалось, как будто стало влажно. Там, внизу.

Пока я была в комнате одна, у меня было достаточно времени, чтобы прийти в себя. Я сидела на мягком диване и разглядывала всё, что меня окружало. Столько дорогих и необычных безделушек, многие из которых были явно привезены откуда-то из-за границы.

Большой деревянный книжный шкаф был почти полностью заполнен книгами. Интересно, Кирилл это всё прочитал? Нужно будет попросить у него какой-нибудь интересный детектив.

Одна книга какого-то американского писателя лежала на прикроватной тумбочке. Видимо, её он читает перед сном. Там даже была закладка: торчал какой-то белый уголок между страницами.

Я, конечно, не привыкла копошиться без разрешения в чужих вещах, но любопытство взяло верх над воспитанием, и я решила, что если я чуть-чуть загляну в книгу, хотя бы краешком глаза, то ничего плохого не случится.

Открыв книгу на той странице, откуда торчал уголок, я не поверила своим глазам. То, что я приняла за закладку, на самом деле было фотографией. Моей фотографией! Это был снимок из прошлогоднего школьного альбома. Я там на удивление удачно получилась. Но откуда у него это фото? И зачем он держит его в книге? Неужели он любуется на меня перед сном?

Я перевернула снимок. На обратной стороне в углу синей ручкой было написано: "Молчанова Рая 7". А это что ещё значит? Почему именно семь?

Со стороны кухни послышались шаги, и я спешно положила книгу с фотографией туда, откуда взяла. Кирилл вошёл в комнату, держа большой поднос с шикарной фруктовой тарелкой. Там были и ананасы, и бананы, и персики. И даже какие-то непонятные тропические фрукты, которые я видела впервые. Где он это всё взял, тем более зимой, ума не приложу. Посреди подноса возвышалась бутылка красного вина.

– Какая красота! – воскликнула я.

– Я хочу, чтобы этот вечер стал незабываемым для тебя.

– Для меня каждая минута, проведённая с тобой, незабываема.

Мы поцеловались. Кирилл разлил вино по бокалам и произнёс тост.

– Я хочу выпить за тебя. За самую красивую девушку в мире. За нашу любовь. Я счастлив, что встретил тебя.

Мы чокнулись, раздался мелодичный звон бокалов, я сделала два небольших глотка. Вино было приятное на вкус, немного терпкое и очень ароматное.

До этого я уже пробовала вино на прошлый Новый Год, но совсем чуть-чуть. Скорее понюхала, чем попробовала. А такого, чтобы целый бокал был предназначен мне, пока ещё не случалось.

Съев дольку ананаса, я отхлебнула ещё немного из своего бокала. По груди разлилось приятное тепло. Кирилл перебирал мои волосы.

В этот вечер я впервые за долгие годы почувствовала себя счастливой. Мне было спокойно и комфортно, хотелось, чтобы это свидание никогда не заканчивалось. На душе царила безмятежность, и немного не верилось, что всё это происходит со мной.

Кирилл принёс стеклянную пепельницу, сигареты и спички.

– Ты не против, если я закурю? – спросил он, – Или могу пойти покурить на балконе, если тебе неприятен дым.

– Нет, я не против.

Он прикурил и, закрыв глаза, глубоко затянулся.

– А можно мне тоже покурить? – я сама не поняла, как и почему я это сказала. Слова как будто без моего ведома слетели с языка.

– Ты же говорила, что никогда не будешь даже пробовать, – он ухмыльнулся.

– Я передумала. Мне просто стало интересно, как оно на вкус, и вообще, какие ощущения от этого.

– Да ничего особенного, это просто дым. Глубоко вдыхаешь его, а потом выдыхаешь. Бери, если хочешь, – он протянул мне сигарету.

Я затянулась и сразу закашлялась. Дым попал в глаз, и он начал слезиться.

– Ничего, привыкнешь, – засмеялся Кирилл, – Все через это проходили.

– А, может, я не захочу привыкать?

– Так никто не хотел. Оно само получается.

– Со мной такого не будет.

– Не загадывай. Я раньше тоже так думал.

Я посмотрела в окно. Уже совсем стемнело, а метель всё не унималась. Я с ужасом представила, что мне предстоит ещё возвращаться домой по такой погоде.

Кирилл как будто прочитал мои мысли.

– Там такая вьюга. Хочешь, останешься у меня на ночь?

– Наверно, я не знаю…

– Скажешь отцу, что ночевала у Лизы. Тем более, ты сама говорила, что он не особо тобой интересуется.

– Да, ты прав. Мне совсем не хочется сегодня выходить на улицу.

Тем временем мой бокал опустел, и Кирилл налил мне ещё вина. Я чувствовала, как меня постепенно охватывает лёгкое опьянение. И, так как я попробовала алкоголь впервые, я совсем не понимала, что из себя представляет это состояние и как вовремя остановиться, чтобы не выпить лишнего.

– Могу я задать тебе вопрос? Только пообещай не обижаться.

– Обещаю, – он заулыбался, – Спрашивай.

– Когда ты был на кухне, я увидела у тебя книжку на тумбочке. Я просто хотела посмотреть, о чём она. И я увидела в ней свою фотографию. Там с обратной стороны цифра 7. Что это значит?

Кирилл замялся. Я заметила, как у него резко пропала улыбка, и забегали глаза. В его взгляде я отчётливо увидела нотки страха. Это длилось буквально несколько секунд, после чего, он опять заулыбался, и его лицо приняло прежнее выражение. Но эти эмоции, которые моментально им овладели… Это было очень странно. Чего он испугался? Что всё это значило, и почему он так отреагировал?

– Ты извини, что я без спроса посмотрела, – добавила я.

– Эээ… Это я записал дату, когда мы познакомились, чтобы не забыть. Седьмого октября.

– Но мы познакомились четвёртого.

– Точно! Я сразу не записал, а потом не мог вспомнить седьмого или четвёртого. Значит, всё-таки я ошибся. Хорошо, что ты заметила, нужно будет исправить. У меня такая плохая память на числа, вечно их путаю, математичка ненавидит меня за это.

– Да ничего страшного. С кем ни бывает. Я вообще не зацикливаюсь на всяких памятных датах.

Я поняла, что он врал. Это было видно и по его взгляду, который он сразу отвёл, и по рукам, которые он так внимательно разглядывал, пока мне отвечал. Да и не похоже это было на правду. Когда хотят запомнить дату, пишут ещё и месяц, и год, а не просто число. Было очевидно, что он только что выдумал это, чем заинтриговал меня ещё больше. Видимо, эта цифра значит что-то важное, раз он так засуетился. Но почему он соврал? Я не смогу успокоиться, пока не узнаю. Я просто обязана докопаться до истины, ведь это как-то связано со мной, и потому я имею право узнать. Только я займусь этим позже, не сегодня. Не хочу сейчас ничем забивать себе голову.

Кирилл гладил мою ногу выше колена, а я допивала уже четвёртый бокал вина (как оказалось, у него была припасена не одна бутылка) и выкурила уже пятую сигарету. Сознание становилось всё более туманным и куда-то уплывало, а время потеряло счёт. Голова кружилась, и двоилось в глазах. Я смутно понимала, что делаю что-то неправильное, но мне на тот момент было абсолютно всё равно. Я не могла остановиться, я была уже слишком пьяна, но всё равно продолжала пить. Как будто ни прошлого, ни будущего не существовало, а было только здесь и сейчас.

Комната кружилась. Кирилл что-то говорил мне, но едва ли я могла разобрать его слова. Его голос звучал откуда-то издалека.

Я почувствовала, как он снимает с меня сначала блузку, потом лифчик, как массирует мою грудь. На самом деле я даже не понимала, хочу ли я этого или нет. Но в любом случае я бы не смогла в таком состоянии дать отпор. Мне было как будто вообще всё равно, что со мной происходит. Хотелось просто уснуть, и, чтоб все меня оставили в покое.

Проснулась я оттого, что к горлу подкатила тошнота. Было темно, свет не горел. Настолько плохо, как сейчас, мне ещё не было никогда раньше. Я подскочила с кровати, не до конца понимая, где я вообще нахожусь, выбежала из комнаты и как-то инстинктивно сразу нашла дверь туалета в этой огромной квартире. Мне едва удалось согнуться над унитазом, как меня вырвало. Даже свет не успела включить. После завершения процесса мне немного полегчало, и я вошла в ванную и посмотрелась в зеркало. Зрелище было не из приятных. Растрёпанные волосы были испачканы блевотиной. Вокруг глаз и до самых щёк была размазана чёрная тушь. Только тогда до меня дошло, что я абсолютно голая. Умывшись холодной водой, я побрела на кухню. Мне очень хотелось пить. Но сделав пару глотков воды, я поняла, что она в меня не лезет, и снова побежала в туалет.

Состояние было ещё далёко от трезвого, и мне казалось, что всё это какой-то дурной сон. Я взглянула на часы. Пол шестого утра.

Вернувшись в комнату, я посмотрела на Кирилла. Он беззаботно спал поверх одеяла. Я с любопытством рассмотрела неизведанную мужскую наготу в мягком голубоватом свете луны. Гладкие изгибы его тела выглядели сексуально и соблазнительно, но мне было настолько плохо и тошно, что не хотелось даже думать об этом.

Надо возвращаться домой. Пока он не проснулся. Так будет лучше.

Я принялась искать свои трусы, даже примерно не представляя, где они могут быть. В итоге они нашлись в углу кровати. Остальная одежда валялась на стуле в противоположном конце комнаты. Меня всё ещё качало, и пока я пыталась в потёмках обойти кровать, споткнулась о стоящую возле неё бутылку из-под вина. Она с грохотом опрокинулась, и по полу растеклись остатки содержимого. Там был примерно ещё бокал или даже больше. Видимо, это в нас уже не полезло. Кирилл засопел, перевернулся на другой бок, но не проснулся.

Я оделась и тихонько вышла из комнаты, перед этим взглянув в окно. Метель прекратилась, светила огромная полная луна, а на небе не было ни облачка. День обещал быть ясным, в отличие от моего разума.

Сегодняшняя ночь, полная новых экспериментов и ощущений, запомнится мне на всю оставшуюся жизнь. Первый бокал вина. Первая выкуренная сигарета. И, что самое неожиданное и невероятное для меня, первый секс. В эту ночь я стала женщиной.

Глава VII

Жёлтые цветы

1

Я вышла из квартиры Кирилла, тихонько прикрыв за собой дверь.

Ох, моя голова… Как же сильно она болела! Как будто кто-то огромным молотком вбивал изнутри в череп кривые ржавые гвозди.

На улицах было пустынно ранним субботним утром. Почти ни души. Лишь какой-то забулдыга копошился в мусорном баке в поисках чего-нибудь съестного. И где-то вдалеке переходила дорогу женщина с двумя большими собаками.

Громко щебетали воробьи. Обычно мне нравилось пение птиц, но только не сегодня. Пожалуйста, прошу вас, вы можете все заткнуться? Я не хочу слышать сейчас абсолютно ничего. Даже звук собственных шагов казался каким-то слишком уж громким и раздражающим.

Мне нужно было пробраться домой незамеченной и лечь в постель. Надеюсь, отец со своей любимой гадюкой спал крепко.

Я вошла в свой подъезд. Лестница, по которой я обычно вспархивала за несколько секунд, даже не замечая этого, сегодня казалась непривычно тяжёлой на подъём. Хотя, пожалуй, дело было не в лестнице, а во мне. Это я была сегодня тяжёлой на подъём.

Засунув ключ в замочную скважину, я тихонько повернула его по часовой стрелке и очень медленно открыла дверь. Ведь если сделать это быстро, то она пронзительно заскрипит. Пытаясь не издать ни единого звука, я вошла в квартиру. И вроде бы мне это удалось.

Но как только я сделала шаг вперёд, то почувствовала, как моя нога встала на что-то круглое и поехала.

Проклятая Лариска со своими игрушками! Какого чёрта её дурацкий мяч оказался у меня под ногами?!

Я схватилась за первое, что попалось мне под руку. Это было отцовское пальто. Но, увы, этого оказалось недостаточно, чтоб удержаться на ногах. Потеряв равновесие, я с неистовым грохотом рухнула на пол. Вслед за мной упала вешалка с пальто.

Бедро, на которое пришёлся весь удар, пронзило жгучей болью. И локтю тоже досталось, но не так сильно.

В отцовской спальне послышалось шевеление. Только не это! Сейчас опять развоняется. Мне и без его нотаций было неимоверно дурно.

– Где тебя носило?! – рявкнул отец.

– Я пошла к Лизе после школы и заночевала у неё, – промямлила я, с трудом ворочая языком.

– Не ври мне! Я видел Лизу с мамой вчера вечером в магазине, и тебя с ними не было!

Я молчала, не зная, что сказать.

– Ещё раз спрашиваю. Где ты была?!

– У друга в гостях.

– А ну встань!

Я кое-как поднялась на ноги, придерживаясь за стену.

– Чем это от тебя пахнет? Ты что пила?!

– Мы выпили по бокалу вина, – я понимала, что отпираться бессмысленно, иначе будет только хуже.

– По бокалу? Да от тебя несёт за километр!

– Извини, так получилось, больше не повторится.

Я уже готова была сказать всё, что угодно, лишь бы он отстал. Лишь бы он только оставил меня в покое.

Почуяв, что у меня проблемы, из комнаты неспешно выползла Ирка. Заспанная и растрёпанная, она смотрела на меня исподлобья прищуренными хищными глазами. Почему-то именно сейчас я вдруг заметила, что в её неизменном гнезде на голове показались пару седых волосков.

– Ты только посмотри на неё! – завопила она, – Да у неё колготки наизнанку! Небось, шлялась по каким-то притонам!

Отец взглянул на мои ноги. Как оказалось, колготки у меня действительно были наизнанку.

– Ах ты засранка такая! – не унимался он, – Шалава малолетняя! Последний раз спрашиваю, где ты была?

– Я уже сказала, что была у друга.

Отец размахнулся и со всего размаху влепил мне пощёчину. Обжигающий жар мгновенно растёкся по лицу. Я упала, снова ударившись тем же бедром.

– Видеть тебя не хочу, дрянь!

На этом он направился в сторону своей спальни. Ирка поплелась за ним, продолжая исступлённо причитать.

– Я же говорила, её давно пора сдать в интернат. Ещё не хватало, чтоб принесла какую-нибудь заразу в дом и заразила нашу дочь. Ты посмотри, она же совсем от рук отбилась, шляется непонятно где по ночам…

Дверь в спальню захлопнулась, оставив меня додумывать самой, чем закончится их диалог.

Я сидела на полу, обняв руками колени, и рыдала. Не то от боли, не то от обиды. А, может, от всего вместе. Я подумала о том, что если б меня не стало, и он бы понял, что потерял меня навсегда, то пожалел бы об этом. И стал бы до конца жизни себя винить.

А, впрочем, кого я пытаюсь обмануть? Плевать ему на меня. Они оба даже рады будут, если меня не станет. Ведь я для них обуза, ничтожество, паразит. Только жилплощадь занимаю и доставляю проблемы. Нарушаю их семейную идиллию.

Эх, мама, мама! Ну почему ты меня бросила на съедение этим волкам?

А, может, мне сбежать от них? Собрать свои скудные пожитки и отправиться прямиком в неизвестность?

Да вот только я прекрасно понимала, что идти мне не куда. Если только Кирилл на мне женится. Тогда я буду жить у него. Но ведь он даже не познакомил меня с родителями. Вдруг они будут против?

Я продолжала горько рыдать. Грудь сковал сильный спазм, и мне стало тяжело дышать. Не хватало кислорода. Меня всю трясло, я пыталась вдохнуть, громко заглатывая ртом воздух.

Отец снова приоткрыл дверь, высунув голову из комнаты.

– Не мешай нам спать! Если ты сейчас же не заткнёшься, я выпорю тебя ремнём!

Я закрыла рот руками, боясь издать ещё хоть один звук, и пыталась дышать носом. Но спазм заблокировал дыхательные пути, не давая сделать вдох.

Когда дыхание немного восстановилось, я поползла в свою комнату. Бедро очень сильно болело, а щека по-прежнему полыхала.

Странно, отец никогда не бил меня раньше. С чего это его потянуло на физическое насилие? Психологическое больше не приносило должного удовлетворения? Или захотелось доказать свою силу и абсолютную власть надо мной?

А что самое обидное, так это то, как спокойно он воспринял моё отсутствие ночью. Я, конечно, и раньше оставалась на ночь, но только у Лизы. Больше нигде. А он знал, что меня там нет, и спокойно лёг спать. Ему даже в голову не пришло, что со мной могло что-то случиться. Даже мысли не возникло, что меня могли за это время убить, расчленить и расфасовать по отдельным пакетам.

Я завалилась на кровать, не снимая одежду.

Вертолёты уже улетели, но тошнота всё ещё присутствовала.

Разглядывая облупившуюся краску в углу потолка, я задумалась о том, что же мне делать дальше. Будущее было туманным и неопределённым, как никогда раньше. Но одно я знала точно: дальше так продолжаться не может.

2

На следующий день я пришла к Лизе и рассказала обо всём случившемся, не утаивая никаких деталей. Мне необходимо было выговориться. И, конечно, она меня поддержала, как подруга подругу, проявив сострадание и дав утешение, в которых я так сильно сейчас нуждалась. Ведь мы обе с ней знали, что у меня кроме неё никого нет, ни одной больше родственной души в этом мире. Но вот только помочь она мне ничем не могла. Даже советом. Жизненного опыта было недостаточно, да и не была она никогда в подобных ситуациях.

Она не осуждала меня за легкомысленность, хоть и была обескуражена тому, что я вот так вот сразу в омут да с головою. Честно говоря, мне и самой не особо верилось во всё происходящее.

Лиза пыталась быть максимально тактичной, но я-то видела, что её распирало от любопытства. Она сверлила меня глазами, видимо, надеясь, что я расскажу что-то ещё.

– Ну, спрашивай. Я же вижу, что хочешь что-то спросить.

– А как это вообще…ну…происходит? Какие ощущения?

– Мне показалось, ничего особенного. Прикольно, конечно, но я не особо понимаю постоянную шумиху вокруг этой темы. Целоваться намного лучше.

– Так тебе не понравилось?

– Почему сразу не понравилось? Понравилось, но ничего феноменального в этом нет.

– Может, потому что ты сильно много выпила?

– Может. Я больше никогда не буду столько пить! Это мерзко. И тебе тоже не советую.

– А я и не собиралась! Мама говорит, что у алкоголиков руки трясутся, волосы становятся редкие, а лицо дряблое. И ещё у них потухший взгляд.

– А как это – протухший взгляд?

– Да не протухший, а потухший! Это когда во взгляде печаль и пустота. Как у Танькиной мамы, которая из 9 «А». Видела её?

– Видела, когда её в школу вызывали, за то, что Танька курила в туалете. Её мама вообще на бомжиху похожа. Говорят, что она за один присест может три литра водки выжрать в одно рыло. Она такая старая, я сначала подумала, что это её бабка. А оказалось, что ей ещё и сорока нет. Ну она прямо совсем пропитая, насквозь. Надеюсь, от одного раза со мной всего этого не случится.

– От одного, наверно, нет. Слушай, я тут подумала, а вдруг ты забеременеешь?

– Я?!

– Ну ты, а кто же.

– Да не… Вряд ли. Надеюсь, что нет.

– А если да? Что тогда будешь делать?

– Не знаю. Я вообще об этом не думала.

– А зря. Я слышала, девчонка одна забеременела из соседнего подъезда. Рыжая такая, высокая. Не помню, как зовут. А ей тоже шестнадцать, как нам с тобой.

– От кого ты слышала?

– Бабули обсуждали. На лавочке которые сидят постоянно во дворе. Ещё они сказали, что она проститутка.

– Да ты их слушай больше. Они много чего наговорят. Им делать нечего, сидят целыми днями, языками чешут, сплетни про всех распускают.

– Ну, может, и так. Откуда я знаю.

– Я теперь не успокоюсь. А вдруг я действительно забеременею? Отец меня прикончит. Задушит голыми руками. Он сам так говорил.

– Будем думать тогда, что делать. Я у мамы спрошу.

– Пока не спрашивай ничего, может обойдётся.

– Будем надеяться.

– А как я пойму? Сейчас пока никак не узнать?

– Нет, только когда эти дни начнутся. Если вовремя будут, значит, обошлось. А если не начнутся, значит, точно беременна.

– Откуда ты это всё знаешь?

– Мы вроде в одном классе учимся. Биологичка же это всё рассказывала в прошлом году, когда раздел анатомии проходили. Чем ты слушаешь на уроках?

– А, так я ангиной проболела, когда вы это проходили. Так и остался у меня теперь пробел в знаниях.

Лиза посмотрела на меня снисходительно и улыбнулась своей особой обнадёживающей улыбкой, от которой сразу становилось теплее на душе.

– Ладно, не переживай раньше времени. Пошли, чаю попьём.

– А что у тебя есть к чаю?

– Эклеры и конфеты "Птичье молоко".

– У тебя есть эклеры?! Тогда почему мы до сих пор сидим здесь?

– Там ещё кусочек шоколадки есть, если захочешь.

– Я захочу всё. Но в первую очередь эклеры.

3

Вернувшись домой, я сразу обратила внимание, что отец до сих пор в ярости. Он продолжал нарочито меня игнорировать, делая вид, что он меня вообще не замечает, и лишь откровенная злоба в его глазах выдавала то, что ему на самом деле не всё равно. Его полное равнодушие ко мне, которое он пронёс сквозь года, сменилось ненавистью. Я и сама давно уже не испытывала к нему дочерних и вообще каких-либо родственных чувств, но всегда пыталась сохранить хоть какое-то подобие человеческих отношений. Но теперь всё это было безвозвратно утрачено.

Конечно, у него был повод на меня злиться, я вела себя неправильно и не отрицаю этого. Но то, что он меня ударил, я не смогу простить ему никогда. Просто есть такие вещи, которые невозможно простить. Я не знаю, как мне продолжать сосуществовать с ним дальше. Мою душу терзала жгучая ненависть и обида.

Он сидел за столом на кухне в своём любимом махровом халате тёмно-коричневого цвета и пил томатный сок. Я села рядом.

– Папа, давай поговорим.

– Мне не о чем с тобой говорить.

– Но ведь ничего страшного не произошло. Я же не убила никого и никому не причинила вреда.

– Мне уже всё равно, это больше не имеет значения. Ты убила моё доверие к тебе.

– Я знаю, что ты меня не любишь, и я тебе не нужна, но давай не будем нагнетать обстановку. К чему всё это? Ты ведь никому не сделаешь лучше.

– А за что тебя любить?! Ты ведёшь себя как малолетняя мерзавка! Мне перед соседями стыдно за тебя!

– Перед какими соседями? С тобой уже давно все перестали общаться!

– А как ты ведёшь себя с моей женой? Ты постоянно грубишь ей и абсолютно не слушаешься! Хоть бы раз посидела со своей сестрой. Никакой помощи от тебя. А Ира, между прочим, столько усилий приложила, чтобы тебе угодить и наладить отношения в нашей семье, неблагодарная ты свинья!

– И какие же усилия она приложила? Что ты имеешь в виду? Пыталась утопить меня в унитазе, чтобы наладить отношения?

– Да ты всё врёшь! Такого никогда не было! Ты просто наглая ничтожная лгунья!

– Я вообще всегда только и делаю, что всем вру! Одна только твоя Ира святая и безгрешная! Того и гляди нимб над головой скоро появится!

– Что ты несёшь?!

– И запомни, ни твоя любимая жёнушка, ни твоя ненаглядная Ларисочка никогда не были и не будут мне семьёй! И ты тоже… Ты для меня больше не семья!

– Ну и замечательно! Можешь сваливать хоть прямо сейчас из дома, если мы тебе не семья! Баба с возу – кобыле легче!

– Я бы давно ушла, если бы было куда. Но ты не переживай, я как школу закончу, сразу на работу устроюсь и в общежитие пойду жить! И ты меня больше никогда в жизни не увидишь, это я тебе обещаю! Так что не долго вам меня терпеть осталось.

– Вот и договорились. Как только школу закончишь, сразу и проваливай отсюда! И чтоб ноги твоей здесь больше не было!

– И не будет! Можешь считать, что меня и не было никогда в твоей жизни!

– Да лучше б и не было! Мать твоя тебя избаловала, вот и выросло не пойми что. И я не доглядел, но теперь уж поздно.

– У тебя есть новая дочь, вот за ней и гляди! Может, вторая попытка будет удачнее. А мою мать не трогай, она лучшее, что было в моей жизни. В отличии от тебя. Она тебя любила, пылинки сдувала, а ты ей врал, как последняя тварь!

– Это уже не твоё дело! Я перед тобой оправдываться не обязан. Не доросла ты ещё, чтобы во взрослые дела лезть. Что ты там вообще понимать можешь? Ира самая лучшая женщина в мире. А отношения с твоей матерью изначально были ошибкой. Но самая моя главная ошибка в жизни – это ты! Столько лет на вас двоих зря потратил.

– Сука твоя Ира, а не женщина. Нашёл себе под стать. Вы друг друга стоите.

– Вот зря я её не послушал, надо было тебя ещё тогда в интернат сдать, там бы тебе мозги вправили и всю дурь бы выбили. А я сжалился, оставить тебя в семье, дурак старый. Вот и расплачиваюсь теперь. Аж самому стыдно, какое дерьмо вырастил!

– Дерьмо это ты и вся твоя семейка! Ненавижу вас всех! Ненавижу!!!

Громко хлопнув дверью, я закрылась в своей комнате, проигнорировав проклятья, которые сыпались мне вслед. Зря я завела этот разговор. Я не хотела этой ссоры и не хотела говорить всё то, что я сказала. Но ведь я действительно их ненавидела. Эти слова не были просто пустыми ругательствами, выплеснутыми сгоряча. Это было абсолютной правдой. Я высказала всё, что реально чувствую. Вот только легче мне от этого не стало, а стало только хуже и больнее. Как будто я разбудила старый дремавший долгие годы вулкан, и он изверг на меня свою раскалённую лаву. С другой стороны, он ведь и так бы проснулся рано или поздно, я лишь ускорила этот процесс.

Я вдруг поймала себя на мысли, что я мечтаю, чтобы мой отец умер. И его новая семья тоже. Но я моментально прогнала эту мысль, не дав ей возможности перерасти в размышления. Я не хотела об этом думать, не хотела желать им смерти. Это неправильно. Даже несмотря на всю ту боль, что он мне причинил, я всё равно не должна желать ему смерти.

4

Рано утром я проснулась и стала собираться в школу. Мне не терпелось увидеть Кирилла и обнять его крепко-крепко.

Оставалось всего неделя до наступления Нового 1991 года. И этот праздник мне хотелось провести с ним. Я собиралась предложить ему отпраздновать у него, а заодно и познакомиться наконец-то с его родителями. Где-то в глубине души я надеялась, что это мои будущие свёкор и свекровь. Может, мы поженимся после школы и у меня будет своя настоящая семья. Мне бы так хотелось этого. Ведь после всего пережитого я имею право на счастье. Или нет?

Я встретилась с ним на перемене и сразу бросилась на шею, жадно вдыхая волшебный запах его одеколона.

– Я так скучала!

– Да, я тоже.

Мне показалось, что Кирилл был чем-то расстроен или озадачен, он даже не обнял меня в ответ.

– Что-то случилось? Мне показалось, ты чем-то недоволен.

– Да нет, всё в порядке.

– У меня такая идея! Давай встретим Новый Год вместе у тебя дома!

– Ой, нет, не получится. Мы с родителями уезжаем 29-ого в…эээ…Мурманск. К родственникам. Я пробуду там все каникулы.

– В Мурманск? Зимой? Но там же очень холодно!

– Да мы привыкли, каждый год к ним ездим встречать.

– Как каждый год? Ты же говорил, что в прошлом году к вам родственники приезжали.

– Ну да… Просто в прошлом году не получилось поехать. А в этот раз точно поедем.

– Как жаль! Я так хотела отпраздновать с тобой! Может, я поеду с вами?

– Нет, точно не получится. Там такие родственники непростые, они, в общем, не разрешат.

– Обидно. А я уже так настроилась. Значит, пойду к Лизе. Не оставаться же дома. Я так вчера с отцом разругалась. Сейчас тебе всё расскажу.

– Прости, давай позже расскажешь. Я сейчас очень тороплюсь. Домашку по химии не успел дома доделать, а осталось десять минут до звонка. Увидимся. Я побежал!

Он послал мне воздушный поцелуй и скрылся за углом, оставив меня стоять наедине со своим недоумением.

Это было странно. Он вёл себя холодно и отстранённо, как будто я его чем-то обидела. Может, это из-за того, что я ушла тогда, не попрощавшись? Но ведь он спал, и я не хотела его будить. Или я что-то сделала не так?

Предновогодняя неделя пролетела быстро, но всё это время у меня из головы не выходило поведение Кирилла. Как будто что-то произошло между нами. Он никуда не приглашал меня, не провожал после школы, а каждый раз, когда я пыталась поговорить с ним на перемене, он моментально куда-то исчезал, вечно ссылаясь на занятость. Я так и не смогла выяснить в чём дело до начала каникул.

Возвращаясь домой в последний учебный день, я остановилась около ларька и разглядывала товар на витрине. Журналы по кулинарии и вязанию, газеты, канцтовары, конфеты и всякие разные безделушки. У меня было немного денег с собой, и я выбирала, чем можно себя порадовать. В конце концов скоро праздник. Подарков мне уже давно никто не дарил, но хоть немного денег иногда я получала. И на том спасибо. Что лучше – съесть упаковку ирисок или почитать занимательный журнал? Или раскошелиться и купить и то, и то? А, может, подкопить на что-нибудь поинтереснее?

Тут мой взгляд упал на правый верхний угол. Там были выставлены сигареты.

"Космос", "Друг", "Союз-Аполлон", "Казбек" – едва ли мне говорили о чём-то эти названия. Я даже не понимала, чем они отличаются друг от друга, кроме цвета пачки и рисунка на ней.

Я постучалась в окно. Мне открыла тучная пожилая женщина в тулупе и шерстяном платке.

– Чего тебе, девочка?

– Здравствуйте. Дайте, пожалуйста, пачку Явы.

– А не рановато-ли курить? Нос не дорос ещё.

– Да это не мне. Папа попросил купить.

– А чего же сам не купит?

– Он ногу сломал, сидит дома.

– Ладно, держи, раз уж такое дело. Смотри только сама не кури.

– Нет, конечно! Спасибо.

Я расплатилась и завернула за угол дома, чтобы скорее скрыться из поля зрения продавщицы. Спешно открыв пачку, я понюхала сигареты. Запах был приятным, травянистым, немного терпким.

И тут я вспомнила, что у меня нет спичек. Возвращаться в тот же ларёк я уже постеснялась, пришлось идти в магазин через дорогу. И вот теперь, когда спички были у меня, я направилась за гаражи, чтоб меня точно никто не увидел из учителей или соседей.

Спички постоянно гасли из-за сильного ветра и пришлось потратить их штук десять прежде, чем у меня получилось наконец-то поджечь сигарету. Я затянулась и глубоко вдохнула дым. Кашля на этот раз уже не было, только лёгкое головокружение. Теперь я поняла, зачем люди курят: этот процесс давал какое-то умиротворение. И, хотя, я много раз слышала о вреде курения, о том, что оно укорачивает жизнь, разве это имело значение? Всё равно мы все когда-нибудь умрёт, так не лучше ли наполнить жизнь всякими приятными мелочами, чем зацикливаться на её продолжительности?

5

31-ого декабря я направилась к Лизе, как только проснулась. Её мама уже вовсю готовилась к празднику, и я спешила ей помочь. У них дома всегда было уютно и тепло, но сегодня эта атмосфера была особенно ощутима. Эх, как бы мне тоже хотелось такую любящую и крепкую семью…

Лизин папа заканчивал наряжать ёлку. Он это делал каждый год и упрямо отрицал, что это женское занятие. Развесив разноцветные сверкающие шишки, дождики и гирлянды, он водрузил на макушку огромную красную звезду. Сама же Лиза валялась на диване и смотрела "Иронию судьбы", попивая какао из огромной чашки.

Анна Романовна надела потрясающее светло-голубое платье в пол, которое подчёркивало её изящную фигуру, накрутила локоны и сделала вечерний макияж в холодных тонах. Она подошла ко мне и обняла за плечи.

– Рая, как твои дела? Как дома?

– Всё плохо.

– Лиза мне рассказывала, что ты недавно сильно поругалась с отцом. Вы до сих пор не помирились?

– Нет. И вряд ли когда-нибудь помиримся. Я его знать не хочу больше.

– Ну, не руби сгоряча. Всё утрясётся. Помиритесь рано или поздно. Лучше расскажи, как у тебя дела с твоим ухажёром?

– Да всё нормально… Вроде бы. Мы последнюю неделю не так часто виделись, у него много дел было. А в целом всё хорошо.

– Ну и замечательно. Я кое о чём хотела с тобой поговорить.

– О чём?

– Я собираюсь Лизе путёвку организовать в летний лагерь на море. Если хочешь, могу и на тебя взять. Вы уже взрослые и поедете в качестве вожатых. Но только если твой папа будет не против.

– Вы серьёзно? Конечно, хочу! Очень хочу!

– Тогда поговори с отцом. До лета ещё далеко, конечно, но мне заявку заранее нужно подать.

– Я завтра же с ним поговорю! Уверена, что ему всё равно, он только рад будет, если я уеду.

– Но всё это, разумеется, после того, как вы обе успешно сдадите все экзамены.

– Само собой. Спасибо Вам огромное!

– Пока не за что.

– Вы для меня как добрая фея из сказки. Самая добрая в мире… После моей мамы.

Я крепко обняла её, и она поцеловала меня в щёку, оставив след помады персикового цвета.

Время стремительно приближалось в полуночи, и мы уже сидели за праздничным столом. Лиза разложила всем оливье. Её папа держал в руках бутылку Советского шампанского, готовясь открыть её под бой курантов.

Горбачёв начал своё новогоднее обращение словами о том, что этот год был трудным для всех нас. Глядя на нас сквозь экран телевизора, он вещал о перестройке, экономической реформе, массовых забастовках и других острейших, как он выразился, проблемах. Вот только, кто был в этих всех проблемах виноват, он почему-то не уточнил. Зато он уверил, что судьба Родины в руках у каждого человека, и, что нам не достаёт порядка и дисциплины. Звучало это так, как будто он снял с себя ответственность за всё происходящее и переложил её на плечи простого народа. Ну и завершил он свою речь пожеланием в 1991 году мира, согласия и благополучия в каждом доме.

И вот он, наконец-то, долгожданный момент! Раздался бой курантов, и по бокалам разлилось игристое вино.

В этот раз у меня было необычное желание. Я не знала, как правильно его сформулировать и просто загадала: «Пусть моя жизнь полностью изменится».

6

На День Рождения ко мне пришла Лиза и подарила мне очень красивую юбку ярко-красного цвета. У меня ещё никогда не было такой модной одежды. Я даже не знала, куда мне её надевать. Но раз уж она у меня теперь есть, то непременно должен и появиться повод, чтоб её выгулять.

Мы сидели на кухне и пили чай с тортиком. Торт, кстати, тоже принесла Лиза. Отца с его семейством дома не было, они пошли в кино на какой-то детский фильм, как я поняла из их разговора. Меня поздравить, разумеется, никто из них не посчитал нужным.

Мне не терпелось узнать, что мне подарит Кирилл. Может, он приготовил для меня что-нибудь особенное? И, хоть он и был сейчас в отъезде, всё равно должен обязательно позвонить.

Лиза уже ушла домой, а я весь вечер старалась не отходить далеко от телефона в ожидании звонка. Но ведь он даже не поздравил меня с Новым Годом. Вдруг у него нет возможности позвонить? Чепуха. Сегодня он должен найти способ позвонить мне.

Было уже почти одиннадцать вечера, когда я поняла, что дольше ждать бессмысленно. Он уже не позвонит. Видимо, просто забыл. Он же говорил, что у него плохая память на числа.

Померяв ещё раз перед зеркалом новую юбку, я легла в постель. На душе остался неприятный осадок из-за Кирилла. Я вдруг подумала, может, он и не любит меня на самом деле?

В эту ночь мне приснился очень странный сон. Мне снилось, что ко мне пришла мама. Она была полупрозрачная, одетая в белое одеяние и излучала едва заметное бледное свечение. Как ангел. Я пыталась подойти к ней, но она отдалялась, глядя мне в глаза. Взгляд её был тревожным. И, прежде чем исчезнуть, она сказала: «Рая, берегись жёлтых цветов. Не трогай их, иначе будет беда».

После этого я проснулась. Интересно, что имела в виду мама? Был ли этот сон обычным бредом, который порождает спящее подсознание, или же это было предостережение? Я пыталась вспомнить, где мне могли попасться жёлтые цветы. У нас дома таких точно не водилось. А вдруг это как-то связано с Кириллом? Может, он собирается мне их подарить? Но ведь жёлтые цветы дарят к расставанию. Или мама вовсе не это хотела сказать?

Я ворочалась с боку на бок, но уснуть снова не получалось. Тогда я встала, надела тапочки, накинула пальто прямо поверх ночнушки и тихонько вышла в подъезд.

Мне подумалось, что сигарета поможет мне снять стресс и упорядочить мысли. Вдыхая и выдыхая дым, я вдруг задумалась о вечности. Ведь люди, которые умерли, ушли в вечность? Или они просто перестают существовать? А может, они наблюдают за живущими оттуда, сверху? Боюсь, что я не узнаю ответы на эти вопросы, пока не умру. Как, впрочем, и все остальные люди.

Но могла ли моя мама пытаться предупредить меня о чём-то, придя ко мне во сне? Наверно, нет. Потому что если бы она могла со мной общаться через сны, то приходила бы ко мне каждую ночь. Ведь она знала, как сильно я люблю её и скучаю по ней.

Прошло уже почти пять лет, как её не стало, но боль утраты так и не прошла. И никогда не пройдёт. И мне не стало легче ни на грамм с того страшного дня.

От этих мыслей у меня навернулись слёзы на глаза. Я стиснула губы и изо всех сил старалась не заплакать. Затушив окурок, я нехотя побрела обратно домой.

На следующий день я решила прогуляться в одиночестве. Погода была такой, какую воспевал Александр Сергеевич Пушкин в своём стихотворении «Зимнее утро».

Я не любила мороз, но ещё больше я не любила бывать дома, когда там находились все мои домочадцы.

Направилась я в сторону дома, где живёт Кирилл. Конечно, его там сейчас не было, но мне просто хотелось посмотреть на его окна. Это глупо и сентиментально, но я скучала по нему и с нетерпением ждала встречи.

Проходя через его двор, я заметила на детской площадке компанию подростков, распивающих пиво. Они громко смеялись, матерились и с энтузиазмом что-то обсуждали.

Я уже почти прошла мимо, как вдруг мне показалось, что один из голосов был подозрительно знакомый. Не поверив своему слуху, я вгляделась в их лица и тогда убедилась, что среди этой компании был Кирилл. Я направилась к ним.

– Привет, – сказала я.

В компании на минуту воцарилось молчание.

– Привет, – в его глазах читалось искреннее удивление, – А что ты тут делаешь?

– Да так, вышла погулять. А ты разве не уехал на каникулы?

– А, так я вчера поздно вечером приехал. Ещё не успел позвонить тебе.

– Я ждала вчера весь день, что ты меня поздравишь.

Парни начали о чём-то перешёптываться между собой и хихикать.

– Ой, извини, я совсем забыл. Устал в дороге.

– Ясно.

– Ну ты не обижайся. Давай мы позже с тобой пообщаемся. Увидимся в школе.

– Ладно, как скажешь.

Я развернулась и пошла прочь. Было безумно грустно и досадно. В тот момент я почувствовала себя брошенной и ненужной. Я уходила, не оборачиваясь, но слышала, как его друзья смеются у меня за спиной.

Тогда я решила, что единственное место, куда бы мне сейчас хотелось поехать – это на могилку к маме. Обычно я не ездила туда зимой, но сегодня я чувствовала, что мне это необходимо. Тем более она мне приснилась этой ночью в таком непонятном и тревожном сне.

Я села в промёрзший автобус и смотрела в окно. Печки не работали, и пальцы на ногах онемели от холода.

Выйдя на нужной остановке, я направилась к воротам. Центральная дорожка была расчищена, но всё остальное было полностью погребено под огромным слоем снега. Из сугробов торчали лишь верхушки памятников. Я попыталась найти нужный участок, но как только свернула в сторону с дорожки, то сразу провалилась в снег по колени. Тогда я поняла, что приехать сюда сейчас – это была плохая идея. Увы, но мне будет даже не пробраться к маме при всём желании, и уж тем более не раскопать её памятник из-под такого слоя снега.

Тем временем уже начало темнеть. Лысые ветви деревьев выглядели зловеще и загадочно на фоне кроваво-красного заката. Я стояла и смотрела, как солнце медленно погружается за горизонт. А потом пошла обратно на остановку. Когда я провалилась в снег, то зачерпнула его в сапоги. И теперь мои и без того замёрзшие ноги окончательно закоченели.

Когда я пришла домой, то почувствовала сильный жар. Моё тело горело, а по спине струился пот. Выпив две таблетки аспирина, я легла на кровать, но спустя некоторое время жар сменился ознобом, и мне стало ещё хуже. Неужели я заболела? Это уж совсем не входило в мои планы на каникулы.

На следующий день мне пришлось вызвать врача, и остаток каникул я провела в постели. И ещё неделю после. За всё это время Кирилл не позвонил мне ни разу, и только одна Лиза приходила ко мне каждый день, приносила лекарства и что-нибудь покушать. Она меняла мне постельное бельё, когда я сильно потела, следила, чтоб я пила достаточно воды. А когда началась учёба, то помогала мне с уроками, чтобы я не сильно отстала. Не представляю, чтобы я делала без неё.

Наверно, именно в такие моменты и познаются друзья. Хотя, у меня и так уже было более чем достаточно случаев, когда можно было убедиться в надёжности своей подруги. Ведь не зря у нас на руках красовались одинаковые шрамы.

7

Со временем мне стало лучше, и я пошла в поликлинику выписываться. И так уже засиделась на больничном. Но всё равно я не чувствовала себя полностью здоровой. У меня постоянно была слабость, почти пропал аппетит, а еда казалась мне какой-то тошнотворной и противной. И что самое неприятное, эти дни так и не начались, хотя уже должны были.

Я пыталась успокаивать себя, ведь всякое бывает, особенно после болезни. Но паника постепенно всё больше и больше овладевала мной.

Выйдя первый день в школу, я намеревалась серьёзно поговорить с Кириллом. Поделиться с ним своими опасениями по поводу возможной беременности и выяснить наконец, что между нами происходит.

На перемене я нашла его и только попыталась завести разговор, как вдруг к нему подошла учительница физики и стала что-то ему говорить по поводу его двойки за контрольную. Она настаивала, чтобы он пересдал хотя бы на тройку, а лучше на четвёрку, чтобы не портить оценку за четверть. Мне пришлось отложить разговор на потом. В любом случае, он никуда не денется, и я смогу подойти к нему на следующей перемене.

Я уже собралась идти на урок, как почувствовала, что кто-то схватил меня за рукав. Это был Костя. Да, тот самый Костя, которого я облила водой из ведра. Что ему нужно? Если не хватило воды, то могу и повторить.

– Слушай, может хватит уже за ним бегать? – спросил он в своей неизменной надменной манере.

– Тебе какое дело? Завидуешь, что не за тобой?

– Да больно ты мне нужна, – он ухмыльнулся, – Ты страшная. Просто жалко мне тебя, всё бегаешь за ним, позоришься, унижаешься. Аж смотреть тошно.

– Вообще-то, мы с Кириллом встречаемся. А ты, видимо, просто не понимаешь, что такое любовь.

– Какая же ты тупая. Нет и не было у вас никакой любви. Во всяком случае, у него к тебе точно.

– Замолчи! Что ты можешь знать о наших чувствах?!

– Да вот знаю кое-что. Но что-то у меня желание пропало тебе рассказывать. Мне не нравится каким тоном ты со мной разговариваешь. Так что, оставайся в своём блаженном неведении, а я, пожалуй, пойду.

Раздался звонок на урок. Костя развернулся и пошёл прочь, но тут уже я его схватила за пиджак и дёрнула обратно.

– Стой! Что ты имеешь в виду?

– Что, интересно стало? Ты же мне минуту назад рот затыкала.

– Ты можешь мне просто сказать то, что собирался, без всяких своих прибауток и загадок?

– Ладно, расскажу. Но только потому, что его я ненавижу больше, чем тебя. Я узнал это случайно, от общих знакомых. В общем, он с друзьями поспорил, что до восемнадцати лет переспит с десятью девушками. Ты у него седьмая. Он получил от тебя то, что хотел, поэтому больше ты ему не нужна. А ты как дура поверила во всю лапшу, что он тебе на уши навешал. Я это знал, ещё когда ты только начинала с ним встречаться, и мог тебя предупредить, но не стал, чтобы ты получила по заслугам, за то, что облила меня водой. Так что, мы в расчёте.

– Но как же так? Неужели, это правда? Я думала, что он любит меня, – я почувствовала, как у меня срывается голос.

– Увы. Жизнь жестока, малая. Привыкай.

Он уже собрался уходить, но перед этим добавил:

– Да ладно, не реви. Это просто тебе урок на будущее. В следующий раз будешь умнее. А про кобеля этого забудь. Он уже Таньку во всю окучивает.

– Какую Таньку?

– Грищенко. Из 9 "А".

– Это у которой родители алкаши?

– Она самая. Если не веришь, то можешь проследить за ним сегодня. Он после школы к ней пойдёт. Я сам слышал, как они договаривались.

На этом он ушёл. А я так и осталась стоять посреди пустынного школьного коридора, отказываясь верить в то, что только что услышала.

Я хотела, чтоб это было ложью, но сердце подсказывало, что это правда. Как я могла так ошибиться? Как? Неужели, я совсем не разбираюсь в людях? Или первая влюблённость настолько сильно ослепила меня, что я потеряла здравый смысл?

Я чувствовала себя преданной и униженной. Как будто меня использовали и вытерли об меня ноги.

А эта цифра семь на моей фотографии, теперь я поняла, что она значит. Это был лишь мой порядковый номер в его коллекции. Я стала для него одним из десяти инструментов для достижения победы в споре.

И никаких чувств он ко мне не испытывал, это была просто актёрская игра, красивая картинка, нацеленная на то, чтобы вскружить мне голову.

Какая же я была дура! Я погрузилась в мир своих собственных иллюзий так глубоко, что полностью потеряла связь с реальностью. Мне просто так сильно хотелось любви. И счастья. Хоть немножечко, хоть самую малость.

Теперь уже пропала необходимость в разговоре с Кириллом. Зачем лишний раз травить себе душу, если всё и так понятно. Но я всё же решила, что прослежу за ним после школы. Чтобы убедиться на сто процентов, что Костя не соврал. Хотя, конечно, ему не было никакого смысла это делать.

Я нехотя пошла на урок, на который уже на десять минут опоздала.

После школы я направилась вслед за Кириллом. Держалась на расстоянии, чтобы он не почуял слежку.

Таня жила в кирпичной пятиэтажке на Краснопутиловской улице, и судя по направлению движения, Кирилл действительно шёл к ней.

У её класса сегодня было пять уроков, поэтому она должна была уже быть дома.

В тот момент я подумала, кто были эти шесть девушек до меня? Как они прошли через это? Как пережили предательство? И кто будут следующие?

Кирилл зашёл в подъезд. Я выждала около минуты и зашла за ним. Не зная ни квартиры, ни даже этажа, я просто пошла на цыпочках вверх по лестнице. Откуда-то доносились приглушённые голоса.

Между третьим и четвёртым этажом я увидела их. Кирилла и Таню. Они страстно целовались, и он шарил рукой у неё под блузкой.

Быстро же она, однако, поддалась. Наверно, её даже не пришлось водить по ресторанам и тратить деньги. Ведь девочки из неблагополучных семей обычно не строят из себя недотрог. Может быть, он даже не был первым у неё. Во всяком случае, я уже слышала что-то о том, что она не обременена излишним целомудрием. Впрочем, сейчас это не имело никакого значения.

Внутри у меня как будто что-то оборвалось. Я почувствовала, как закипаю от обиды, ярости и неудержимого гнева. Мне хотелось разорвать мерзавца на куски голыми руками. Во мне смешались боль, ненависть и отчаяние. И эта горючая смесь переливалась через край!

– Ах ты гнида! Скотина! – закричала я и принялась колотить Кирилла кулаками по спине, что есть мочи.

Он вздрогнул и резко вытащил руку из-под Таниной блузки. До того момента, как я начала его бить, никто из них даже не заметил моего присутствия, так сильно они были увлечены друг другом.

– Рая, успокойся! Дай мне всё объяснить!

– Я всё знаю и про спор, и про список, и про свой порядковый номер! Какая же ты мразь!

Я плюнула ему в лицо. Он отвернулся и вытер плевок носовым платком.

Таня, сидевшая на подоконнике, подскочила и накинулась на меня.

– Не смей его трогать! Он мой, только мой!

Она яростно ударила меня по лицу, а я вцепилась ей в волосы.

– Ты просто завидуешь, что он бросил тебя ради меня! Ты завидуешь! – не унималась она.

Кирилл молча наблюдал в сторонке за происходящим, подкурив сигарету. Таня вцепилась своими длинными когтями мне в щёку и оставила на ней глубокие царапины, которые моментально полыхнули жгучей болью. Я пыталась вырваться из её хватки, но она так сильно вцепилась в меня, что у меня это не получилось. Тогда я, не глядя, схватила свободной рукой первое, что мне попалось и с силой ударила её по голове. Это был цветочный горшок, который сразу же раскололся от удара. Таня пошатнулась и, схватившись за ушибленную голову обеими руками, попятилась назад. После чего она поскользнулась на земле, которая высыпалась из разбитого горшка, и упала. Приземлилась она головой прямо об угол чугунной батареи.

Таня без чувств распласталась на полу. Вокруг всё было в земле, осколках горшка и цветах, которые в нём росли… Жёлтых цветах. Кажется, это те самые жёлтые цветы, которые мне нельзя было трогать, иначе – беда. Но, увы, я это поняла слишком поздно.

– Что ты наделала, больная идиотка? – закричал Кирилл, но по-прежнему продолжал стоять в стороне, не приближаясь ни к ней, ни ко мне.

Танька так и не пошевелилась больше. Глаза её были широко распахнуты, но смотрела она как будто не на меня, а сквозь меня.

Я наклонилась к ней и аккуратно приподняла её голову рукой. Она была горячая и влажная.

– Танька, ты чего? Вставай, – прошептала я.

Но Танька не встала. Она не слышала меня. И лишь кровь из её разбитой головы тоненьким ручейком заструилась вниз по лестнице, огибая препятствия из комьев земли.

Её длинные каштановые волосы стали тёмно-багровыми от крови, а в больших карих глазах, обрамлённых веерами густых ресниц, застыла вечность.

Танька была мертва.

8

Я продолжала стоять в ступоре, не смея шелохнуться. Кирилл, поняв, что произошло, поспешно ретировался. Я увидела в окно, как он убегает прочь.

Уж сколько дерьма было на моей участи за все годы, но к такому жизнь меня не готовила. Я только что убила человека. По-настоящему, полностью, навсегда.

Ещё несколько минут назад я дралась с Таней, и вот теперь она лежала мёртвая передо мной на полу.

Пожалуйста, скажите, мне, что это просто дурной сон, кошмар, и, что я сейчас проснусь. Пожалуйста, можно, чтобы всего этого не было, и я сейчас проснулась? Я на самом деле не хочу всего этого! Я не специально!

Тем временем, внизу послышались шаги. Кто-то зашёл в подъезд.

Полная женщина, охая и кряхтя, взбиралась по лестнице, таща тяжёлую авоську. Увидев издалека, что что-то происходит, она начала ворчать себе под нос. Я не разобрала слов, но там было что-то про молодёжь. Труп Тани ей не видно было из-за перил.

Но, когда она подошла ближе, и ей открылась полная картина происшествия, то это повергло её в шок (как и любого другого человека, который оказался бы на её месте).

Этот истошный, полный ужаса и леденящий душу крик я не забуду до конца своих дней.

В тот момент, я узнала в ней ту самую продавщицу из ларька, у которой я недавно покупала сигареты.

Авоська выпала из рук женщины и упала на пол. Там была стеклянная бутылка молока, которая тотчас же разлетелась вдребезги, обрызгав всё вокруг белыми каплями. Разлитое молоко смешалось с кровью. "Кровь с молоком" – так обычно говорят про здоровый румянец на щеках, но сейчас это сочетание приобрело новый, отнюдь не здоровый смысл.

Женщина принялась колотить руками во все двери, с криками: "Вызывайте милицию! И скорую! Таню убили!"

А я так и продолжала стоять на том же месте, как вкопанная. Теперь мне было некуда торопиться. Время остановилось для меня.

Спустя примерно полчаса я уже давала показания в отделении.

Часть 2

Глава VIII

1

Настал день, на который у меня был назначен суд. Я ехала туда в состоянии полной отрешённости, как будто всё это происходит не со мной. Ведь какой бы приговор мне не вынесли, я никогда не смогу искупить свою вину перед Танькой и её семьёй. Никогда не смогу исправить свою самую страшную ошибку. Я не хотела причинить ей вред, но какое это теперь имеет значение, когда человека уже не вернуть, и произошло это пусть даже по нелепой случайности, но всё равно по моей вине.

Я никогда не смогу простить себя. Теперь мои руки навечно в крови, и ничто уже не сможет этого изменить. И, какой бы срок мне назначили, моя совесть будет мне самым суровым палачом до конца моих дней.

Мой отец на суд не явился, что неудивительно. Продавщица из ларька выступала свидетельницей, в подробностях описывая обстоятельства происшествия.

Допрашивали и Кирилла. Я была уверена, что он будет наговаривать на меня, пытаясь сделать меня ещё более виноватой, чем на самом деле. Но нет. Он ответил на все заданные вопросы по существу и рассказал всё, как оно и было. Не забыл он и несколько раз упомянуть, что дрались мы с Таней из-за него, тем самым показывая свою значимость. Ему было важно потешить своё самолюбие даже в такой неподходящей для этого ситуации.

А я… Я просто сидела на скамье подсудимых и ждала, пока чужие люди решают мою судьбу.

Самое ужасное во всём этом было то, что в зале присутствовала Танькина мама. Эта пропитая и неприглядная женщина в засаленной кофте и с грязной головой смотрела на меня с лютой ненавистью. Я старалась не встречаться с ней взглядом, но всё равно несколько раз это случайно получилось. Я замечала, как она вытирает слёзы рукавом, потом какое-то время держит себя в руках, а вскоре снова плачет. Чувствовалось, что несмотря на свой предосудительный образ жизни, она очень любила свою единственную дочь, которую я у неё отняла. Танькина мама была убита горем.

Когда мне дали последнее слово перед оглашением приговора, я не стала ни оправдываться, ни пытаться как-то выгораживать себя. Единственные слова, которые я посчитала нужным сказать, были обращены к Танькиной маме:

– Я не хотела, чтобы так получилось. Простите меня, если сможете.

– Будь ты проклята! – крикнула она мне.

Меня осудили на четыре года колонии. Я бы не сказала, что меня удивил приговор, скорее, наоборот, я ожидала худшего. Прокурор настаивал на десяти годах – максимальном сроке для несовершеннолетних. Но экспертиза доказала, что удар, который я нанесла Тане цветочным горшком, не мог бы повлечь за собой серьёзные последствия для здоровья. А смертельным был уже её удар об угол батареи.

Но мне не стало легче от этого. Ведь всё равно это я убила её.

2

Меня привезли в колонию и поместили на карантин вместе с другими девочками. Все были напуганы. У каждой из них произошло в жизни что-то ужасное, ведь иначе они не оказались бы здесь. Все эти судьбы были сломаны по-своему, но теперь нас ждало одно на всех общее испытание.

Мне предстояло пройти многих врачей, но больше всего меня пугал гинеколог. Ведь я до сих пор не знала, беременна я или нет.

После осмотра врач крикнула медсестре:

– Ещё одна!

Медсестра посмотрела на меня брезгливо и сказала:

– Вы сговорились все что ли? Уже третья тяжёлая за неделю! Думаешь, тебе здесь поблажки за твоё пузо будут? И не рассчитывай!

Она записала что-то в тетрадь и велела мне одеваться.

После медосмотра нас всех повели в столовую на обед. Мы выстроились в очередь, и каждой выдали по подносу с едой. На вид она была неприглядная, на запах ещё хуже. Вкус мне только предстояло узнать. На самом деле мне очень хотелось есть, от голода уже тянуло в животе, поэтому придётся есть то, что дают. Нужно привыкать, ведь мне этим предстоит питаться ещё четыре года. Там был жидкий суп, в котором кроме лапши больше ничего не было, гречка, политая какой-то непонятной подливой и два куска чёрствого хлеба. Ещё стакан с компотом. Вот он выглядел более-менее приличным, по сравнению со всем остальным, и был похож на тот, что обычно дают в больницах.

По соседству со мной сидела девочка с ангельской внешностью. Маленькая и худенькая, она выглядела ребёнком на фоне остальных. Белокурые локоны были заплетены в длинную косу, а на совсем ещё юном лице выделялись большие серо-зелёные глаза. Я её заметила ещё как только нас привезли сюда, уж очень хорошенькой она была. Сложно было поверить, что и она совершила какое-то преступление. Мне даже в голову не приходило, за что бы она могла здесь оказаться. Заметив моё внимание, она повернулась ко мне.

– Меня зовут Полина.

– Рая.

– Знаешь, Рая, еда здесь просто отвратительная. Моя мама готовит намного лучше.

– Мамина еда всегда самая вкусная, – я тяжело вздохнула.

– Я слышала, что у тебя будет ребёночек. Кого ты хочешь, мальчика или девочку?

Полина показалась мне немного странной, но в то же время милой и наивной. Как будто в ней до сих пор осталась детская непосредственность. Меня удивило, насколько легко она шла на контакт с незнакомым человеком, да ещё и находясь в таких непростых условиях. Она буквально располагала к себе.

– Честно говоря, я вообще не хочу ребёнка. Во всяком случае, не здесь и не сейчас. И не от этого человека. Просто, так получилось.

– Но ведь он уже есть, и он живёт внутри тебя. Что бы ты там не натворила, твой ребёнок ни в чём не виноват. Ты должна стать для него хорошей мамой. Самой лучшей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.