Нина Щербак
Крейслер и его встречи

© 2025 Нина Щербак, текст.

© 2025 Т/О Неформат, макет

Об авторе

Нина Феликсовна Щербак: кандидат филологических наук (10.02.04 – Германские языки), филолог, MA in English Language Teaching, Lancaster, UK, преподаватель кафедры английской филологии и лингвокультурологии СПбГУ. Автор повестей и рассказов («Роман с филфаком»: «Звезда», 2010, другие рассказы: «Звезда, 2003; «Русские женщины глазами востока», «Эхо войны в творчестве Сэлинджера»: «Звезда, № 8–9, 2015, «Мерцающие сны», № 7, 2016), книги «Кумиры. Истории великой любви: любовь поэтов Серебряного века» (изд-во «Астрель-Аст»: 2012), книги «Конан Дойл: Шерлок Холмс. Лучшие повести и рассказы (вступительная статья и комментарии, М.: изд-во «Аст»: 2015), книги «Эрнест Хемингуэй. Праздник, который всегда с тобой. Старик и море» (Аст, 2016), учебного пособия «Роман Сэлинджера «Над пропастью во ржи»: Комментарии. СПб: РИО, 2015, книги «Сергей Есенин. Как с белых яблонь дым. Лучшие стихи и биография». М.: АСТ, 2017, книги «Рассекая волны. Из истории британской и американской литературы». Чехов, 2017, «Немного тени на желтом песке», Чехов, 2017, «Феномен чтения или обратимость времени», Чехов 2018, «Искатели жемчуга: англоязычная и пост-колониальная литература от постмодернизма к неоромантизму», Чехов, 2018, «Над пропастью во ржи» и «Девять рассказов» Джерома Сэлинджера (A Reader's Companion to J.Salinger), Чехов, 2019, «Э. Хемингуэй, «Праздник, который всегда с тобой» (Москва, 2022), лекций по зарубежной литературе «В ожидании Критского», со-автора книги «Дом Набокова» (изд-во СПбГУ). Составитель более двух десятков поэтических сборников (вступ. статья и комментарии: Александр Блок; Поэты Серебряного века о любви; Лучшие стихи Золотого века о любви; Поэтессы Серебряного века; Марина Цветаева; Анна Ахматова и Марина Цветаева; Владимир Маяковский; Cтихи и сонеты о любви, CПб.: изд-во «Астрель-Аст»: 2010–2012); Автор литературной версии киносценария «Танго втроем: В ритме разлуки», М.: т/к «Россия», Изд-во «Астрель», 2009. Автор сценария более 100 телепередач циклов «С-Петербург: Время и Место» (Гос. Премия РФ), «Неизвестный Петергоф» (т/к «Культура»). Живет в С.-Петербурге. Премия года СПбГУ «За педагогическое мастерство» (2022), Премия года СПбГУ «За учебно-методическую работу» – 2023, «Влиятельные женщины Петербурга» (Премия газеты «Деловой Петербург»).

От автора

У Крейслера много общего с Критским. Истории о Критском – попытка создания главной героиней идеального зеркала, портрета сверхгероя, которого она видит или о котором она мечтает.

Крейслер – более реален, и более альтруистичен, насколько это возможно для героя-романтика. Повествование, в основном, видится именно глазами Крейслера. Хотя, как мне кажется, главная героиня хочет увидеть Крейслера именно таким, каким он есть, или становится.

У Крейслера есть свой идеал, конструкт, обусловленный его непреодолимым желанием встретиться с главной героиней, которую в рассказах часто зовут Марианна. Вслед за многими литературными героями-романтиками – взаимоотношения героев и их проекций – еще одна попытка разговора о важном.

Известный французский психолог Жак Лакан обозначил способность психики к восприятию трех основных измерений, «воображаемого» (зеркального), реального (область травм), символического (область языка). По его мнению, все данные области находятся в постоянном взаимодействии. Область реального выдает те особенности, которые есть у каждого человека, те аномалии и ажурности восприятия, с которыми мы все существуем. Область воображаемого – проекция, которую мы видим в Другом, миф о Другом, которым мы живем, наша попытка в любви и общении достроить Другого. Символическое – языковая область. Пересечение всех областей дает нам некоторую возможность прикоснуться к области психики и понять, как мы воспринимаем друг друга.

Хочется думать, что отношение автора к Критскому и Крейслеру сродни отношению князя Мышкина к Аглае и Настасье Филипповне. В романе Достоевского отчетливо ярко выражено, что герой Достоевского любит обеих, но разной любовью. Князь Мышкин влюблен в Аглаю, а его любовь к Настасье Филипповне – чистейшим огнем пламенеющая христианская трепетность, бесконечное сострадание. Может быть, в этом и есть путь становления?

Крейслер

1

Крейслер сидел на стуле, у самого моря, попеременно отхлебывая холодное белое вино, и пытаясь что-то объяснить.

– Мы вообще, понимаете ли, совсем не должны были встретиться.

– Встретиться? – пытливо глядя Крейслеру в глаза, говорила Вера.

– Не должны.

– И что было?

– А было то, что я вдруг почувствовал какую-то свою немыслимую миссию.

– Миссию?

– Да. Миссия – это то самое слово.

– И что было дальше?

– Дальше?

Дальше, я как только вдруг почувствовал, что не зря была это встреча, понял, что я должен что-то такое сделать. Особое.

– И?

– И просто ходил по городу в ощущение полной опустошенности.

– Отчего?

– От того, то я осознал, что меня словно послали в эту ситуацию, как будто бы я должен был привнести в нее что-то очень важное.

– И привнесли?

Крейслер немного напрягся. Он не привык быстро формулировать свои мысли. Его мозг работал как машина, но сейчас, делая над собой усилие, он все равно не мог ничего объяснить.

– Я поехал тогда на Капри. Сел и поехал. Она должна была приехать туда, и я поехал.

Он, действительно, просто купил билет на самолет и поехал туда. Долетел до аэропорта, доехал до гостиницы, а потом отправился в сторону местного Сити, для того, чтобы ненароком с ней повидаться. Так он себе все рассчитал и объяснил.

Жара была невыносимая. Парило, сдавливая виски, как никогда не бывало раньше в его жизни. Крейслер делал круги вокруг офиса, пытаясь представить себе, как она появится, подойдет к нему, что он встретит ее именно здесь. Через какие-то три часа она, действительно, появилась, словно по мановению волшебной палочки. Появилась, немного усталая, но всем довольная. Быстро вошла в стеклянное здание, даже не посмотрев в его сторону. И он остался стоять посреди красивой площади, пытаясь собрать разрозненные мысли и нити воспоминаний.

Капри поражал своей открытостью, легкостью просторов, зеленью садов, прозрачностью изумрудного морского побережья. Казалось бы, это остров был наполнен влагой и ароматами, утонченными скульптурами и входа в дома с витражами и каменными полами. Здесь все забывалось, приобретало новое измерение, дышало какой-то внутренней свободой.

Крейслер должен был почувствовать что-то особое от ее приближения, но этого не произошло. Он отчетливо понимал, что она должна была его хотя бы узнать, помахать рукой, подать какой-то то пусть внутренне заметный сигнал. Но этого тоже не произошло.

Странность, которая окружала эту ситуацию, казалось бы, со всех сторон, словно давила на него, заставляя искать встречу вновь и вновь.

2.

Дельфина появилась в его жизни неожиданно и совершенно как-то надолго. Так ему казалось. Он встречался с ней изо дня в день, еще на континенте. Правда, на почтительном расстоянии, думая о том, что ее особое видение мира вдруг стало открывать для него совершенно новые жизненные просторы. Ставить новые акценты.

Он не видел мир столь подробно и столь устрашающе, как видела она. У нее, казалось бы, все было обострено. Любую ситуацию она видела совершенно фантасмагорическим, утонченным образом. Когда он понял это, стал еще больше присматриваться к своему окружению, сравнивать. Сравнение всегда было в ее пользу.

Внезапно она проявила к нему интерес. Придумала свою собственную очередную историю. Аккуратную, ажурную в подробностях. Вообразила его богатым коммерсантом, в общем-то совершенно неверно истолковала все, что в его жизни происходило. Он же, мысленно желая, чтобы этот ее интерес никуда не пропадал, продолжал думать о ней, а потом вдруг так увлекся, что и поехал на Капри, в надежде, что сможет с ней поближе познакомиться, поговорить.

Когда он стоял напротив этого роскошного офиса на Капри, окруженного кустарниками и цветами, богатыми экзотическими растениями, морем и соленым запахом в томящем воздухе, он вдруг подумал, что, возможно, многое о себе самом он раньше не знал.

Во-первых, он совершенно не знал, что о нем кто-то может так заботиться, думать, предугадывать его мысли. Во-вторых, он совершенно не представлял себе, что женщина может излучать такое количество теплой энергии, в которой хотелось просто утонуть, или нырнуть, словно в теплое море ниоткуда взявшейся надежды.

В какой-то момент его посетила странная мысль, что ее интересовало в людях все самое странное, необычное, даже темное. Будучи достаточно осведомленным о природе человеческих интересов, он вдруг понял, что именно тот факт, что она так обманулась в нем, и давал ему возможность узнать ее поближе.

Когда он бродил вокруг этого офиса, смутно ощущая аромат моря, и предстоящую встречу, ему снова показалось, что он помнил или видел ее где-то во сне, и что теперь память об этом постепенно возвращалась к нему, рисуя новые контуры его предстоящей и прошлой жизни.

– А что Вы здесь делаете? – спросила она его после того, как они вдруг неожиданно познакомились здесь заново.

– Я приехал за Вами.

Она посмотрела на него с некоторым удивлением. В глазах блестели тихие огоньки приглушенного, матового света.

– Честно говоря, я была уверена, что вы за мной последуете. Но, – она улыбнулась снова, – я совершенно не предполагала, что буду с вами вот так вот запросто – разговаривать.

– И я не думал, – сказал Крейслер, и вдруг почувствовал, что покраснел, словно мальчишка, что его вдруг затошнило, и ему стало не по себе.

3.

Он въехал в ее квартиру на Капри очень легко. Утром приехал и занял верхний этаж. Внес свои кожаные чемоданы и расположился на белом диване у самого окна. Ее муж был чуть старше ее, но, похоже, принимал от нее любые условия их совместной деятельности.

Глядя на себя в огромное зеркало, висящее при самом входе в ее дом, Крейслер вдруг подумал, что только самый нелогичный, самый наивный человек на свете, мог себе представить, что в их жизни все получится именно так.

– Или это сон, или это все рухнет, быстро и навеки, – снова и снова говорил он про себя, не отдавая себе отчет, ни для чего он здесь оказался, ни как долго это взаимное затмение продлится.

Рано утром она постучала в его комнату, и смело распахнула дверь, как будто бы имела право на любые действия в этой жизни. С ее приходом в комнату словно хлынул поток морского воздуха.

– Доброе утро! – громко сказала она, и встала на пороге, словно изваяние, подперев талию, и нагнувшись слегка вперед, словно Одри Хепберн.

– Доброе утро! – сказал Крейслер, осознавая, что предстоит совсем странный день, за которым последуют еще более странные события.

Они ездили, мчались по городу почти галопом на небольшой лошадке, запряженной в небольшую, отделанную красным, карету, осматривали местные достопримечательности.

Дельфина была весела, и совершенно не обращала внимание на его замешательство.

– Еще один музей, и с Вас будет достаточно, – бодро сказала она, передавая ему пару книжек самого романтического содержания.

– Вы любите читать?

– Да. Очень. – Так же приветливо ответила она, и в голосе мелькнули, словно бликами отразились, слабые нотки налета скуки, которые вдруг вывели Крейслера из его сумрачного состояния, дали немного уверенности в себе.

«Наконец-то хоть не все так гладко идет», – сказал он сам себе, все еще не отдавая себе отчет, зачем он так резко последовал за ней, и зачем ему так захотелось быть с ней рядом. Еще более странным было ощущение того, что все это происходило наяву, и по какой-то странной причине он даже стал ее интересовать.

«Два варианта», – подумал он. – «Либо ее интересуют люди умирающие, либо совершенно ужасные. К сожалению, я не то, и не другое. Что же это все так получается? И почему?»

Она сидела так близко от него, что он ощущал запах ее духов, словно читал ее мысли.

– Вы смелая?

– Я? – она засмеялась еще более громко, чем накануне. – Я смелая?

Он снова понимал совершенную глупость и несуразность этой истории, в которую уже не мог верить, но которая, волей-неволей, все равно происходила.

4.

Вечером он обедал с ней наедине, ожидая, что Томас вот-вот вернется домой. Томас не возвращался еще битых два часа, а когда вернулся, Крейслер ощутил внутри легкий укол совести и удивление.

Ночью он не спал, ворочался с бока на бок, переваривая события предыдущего дня. Вспоминая свою минувшую жизнь.

Томас уехал рано утром, часов в пять, и Крейслер ждал, что за этим последует, словно внутреннее напряжение сжало внутри странное кольцо неразрешимых противоречий. Он силился понять, что будет этим вечером, думая над тем, почему Томас уехал так рано, и почему все получилось так быстро.

Она вошла к нему неслышно, скользнула в комнату, и он снова почувствовал запах ее духов и ему показалось, что он сейчас потеряет сознание. Он тихо целовала ее, словно никогда этого раньше не делал. Медленно ощущал, как его собственное дыхание, уже замедленное, вдруг нарастало, и как отчаянно, глухо и неритмично колотилось сердце.

Прошло два дня, их идиллия продолжала нарастать, словно накал чувств ничем нельзя было погасить. Через несколько дней она сказала ему, что скоро им придется расстаться, словно ждала того момента, когда он бесповоротно и окончательно привыкнет к ней.

Когда он сел в поезд, чтобы доехать до корабля, ехать в свой город, то почувствовал такое внутреннее отчаяние, словно постарел на десять лет. Ее нигде не могло быть, но он отчетливо ощущал ее недосказанность, ее близость, которая словно вошла в его естество, оставшись там навеки. Он хотел тут же позвонить ей, сказать, что он больше не может без нее жить, но понимал, что она никогда не возьмет трубку, не ответит, словно их судьба была решена раз и навсегда.

5.

Дома он пробыл ровно неделю. Мучился каким-то странным ощущением недосказанности, недоделанности всего происходящего. Упадка собственной жизни. Утром работал, вечерами пил вино, и снова работал. Когда он приехал к ней через неделю, и подъехал к ее дому, то был уверен, что они поссорятся или помирятся, но что это обязательно произойдет, бурно и обещающе, напряженно и страстно. Но, к своему удивлению, Крейслер обнаружил, что она уже была не одна и поселила у себя дома еще одного человека, очень похожего на него самого. Такого же юного, печального и во всем напряженного.

Она уходила с ним также рано утром на прогулку, и возвращалась поздно вечером, вбегая на крыльцо и бросая зонтик у самого входа. Крейслер наблюдал за этими ее уходами и приходами, стоя под деревом, уговаривая себя не видеть. Словно изнурял себя новыми муками. В какой-то момент он осознал, что новая встреча Дельфины сделала его еще более счастливым. Словно невозможность быть с ней дала шанс опуститься на самое дно, и вынырнуть из него опустошенным, но ожившим, словно заново рожденным.

Пробыв на Капри еще несколько дней, насладившись морем и скалами, собственными сомнениями и муками, и, наконец, обретя себя, он просто уехал в другую жизнь, совершенно не осознавая, какие силы будут двигать его существование дальше.

6.

Вера внимательно смотрела на Крейслера, пытаясь мысленно его успокоить, объяснить то, что не совсем понимала сама.

– Вы, наверняка, еще раз увидите ее, – сказала, наконец, она.

– Да, да, – продолжал Крейслер, хмуря брови, и пытаясь снова и снова перевести разговор в спокойное русло.

– Я совершенно не понимаю, что это было, и как это все странно получилось. Вы, знаете, Вера, есть такие женщины, которые словно томятся от того, что с ними никогда не может произойти, мучаются тем, чего совершенно не бывает.

– Как так?

– Так… У них непростая внутренняя жизнь. И она удивительные в своей непредсказуемости.

Крейслер еще долго говорил что-то, а потом неожиданно вдруг замолк, уставившись куда-то вдаль. В его глазах блестели странные огоньки, попеременно отражаясь зеленым, синим, красным светом, словно он сам того не ведая, вдруг увидел отражение дна океана во всех его страшных, дьявольских ликах. Это знание успокоило его глубиной, необъятностью, взяв под свой вечный и мощный контроль.

Встреча в аэропорту

Крейслер двигался вперед, упорно расталкивая пассажиров, пробираясь к эскалатору, чтобы ехать наверх. Что-то в чемодане ему активно мешало. Не давало покоя, словно мучило.

«Поехал, поехал!», – повторял он, то ли себе, то ли чемодану, уже представляя себе, как выйдет, наконец, в Лиссабоне, пройдя через все кордоны и контроли.

Аэропорт не был уютным, но запах города, его океанский дух, сразу захватили его, обволокли, и он уже совсем ни о чем не думал.

Лиссабон был оживлен. То там, то здесь мелькали люди и огни. Как обычно, он вскочил в такси, и проезжал теперь разноцветные, окрашенные в разные цвета улицы, любуюсь своим внутренним ощущением восторга по поводу всего, что с ним происходило.

Португалка Аньес подошла к нему за завтраком в небольшом гостинице, села рядом за столик, и стала внимательно рассматривать его мобильный телефон, давая понять, что интересуется не столько общением с ним, сколько его телефонным аппаратом.

Крейслер слегка смутился. Завтрак был такой вкусный и ароматный, что он даже был рад этому случайному знакомству, и с нескрываемым интересом отвечал на вопросы.

– Viaje?

– Si!

– A donde?

«Как я тебе скажу, куда я еду! Я сам не знаю!», – продолжал Крейслер свою внутреннюю мысль, вглядываясь в незнакомку еще более пристально.

Она рассказывала ему почему-то о том, как в Лондоне когда-то жила в очень бедных мебелированных комнатах, и туда приехал какой-то ее давний кавалер, а потом – раз, и она избила его до полусмерти. А потом отправилась смотреть какой-то популярный фильм в кино, пока он лечил синяки, и пытался что-то придумать.

– Я всегда знал, что женщины в Португалии очень бойкие, но не думал, что такие! – улыбнулся он, и снова стал монотонно наблюдать, как она вся немного подергивалась, когда что-то вновь рассказывала ему.

– Он вам совсем не нравился что ли?

– No! – она резко обернулась, позвала официанта, и заказав кофе, снова продолжила:

– No! Просто вы правы. Да, когда мне нравятся люди, я обычно всегда с ними сплю… Но поскольку я, как ведьма, такая старая и беззащитная, мне нужно их сначала немного отравить!

Крейслер захохотал, снова посмотрев на свою спутницу.

Кого она ему напоминала? Он вглядывался в ее черты, вспоминая свои прошлые поездки, бесконечные и счастливые, интересные и долгие. На какой-то момент ему даже показалось, что он может совершенно отключиться от своих мыслей, обо всем забыть, но было это сделать на удивление непросто. Про себя, и вдруг поймал себя на мысли, что она ужасно напоминала ему Клодель в юности, с той же степенью отрешенности во взгляде, той же манерой себя вести и говорить.

Он посмотрел в окно и увидел, как там туда-сюда сновали люди, словно торопились в бесконечные путешествия. Он наклонился немного вперед, и попытался рассмотреть свою спутницу поближе.

Когда он сел в поезд, в его ушах еще немного звенел ее голос, такой жизнерадостный и громкий. Он поймал себя на мысли, что все время улыбался, и углубился в свои компьютерные бумаги, осознавая, что еще продолжает о ней думать. Настроение его постепенно улучшалось. Он думал о том, как бывал здесь столько лет назад, и какой радужной и гостеприимной была Португалия.

Небольшой городок в горах был теплым, совершенно непредсказуемо солнечным. Он взбирался на подъемнике, лишь оглядываясь на красные крыши на склонах гор. Офис был на самом верху, и когда он вышел из старого лифта, то увидел под собой фактическую пропасть.

«Вот так дела», – снова сказал он себе, и быстро направился в гостиницу, которая была на самой окраине этого небольшого горного городка.

«Здесь никогда не было войны, и здесь скрывались нацистские шпионы», – рассказывал метрдотель, давая указания по поводу марки вина, где его купить и направления движения по всей территории.

Солнце припекало, и Крейслер вновь ощутил блики чего-то совсем далекого, не переставая вспоминать свою случайную попутчицу, думая, как она запросто села за его столик, и как радужно рассказывала свои истории.

Дела Крейслера не закончились быстро. Ему постоянно звонили, и за короткий срок не удалось сделать все, что было запланировано. Крейслер снова вспоминал о Клодели, представляя ее звучный голос и то замечательное время, которое они когда-то вместе проводили.

Случилось их знакомство сто лет назад, во Франции, куда он попал тогда просто к знакомым, и был предоставлен этому городу, где мог долго гулять, и смотреть достопримечательности.

Русских во Франции всегда было много. Были книжные салоны, где в креслах сто лет назад сидела Марина Цветаева, были упорные русские, старающиеся остаться в Париже, как некоторые музыканты, которые, переквалифицировавшись, торговали на вокзале пирожками. Были старые эмигранты, были русские ателье и квартиры.

Клодель была француженкой. И встретил он ее у своих знакомых. Она занималась журналистикой, подсела к нему, и очень долго разговаривала. На следующий день они договорились обязательно встретиться, и он удивился, как быстро пролетело время, и совершенно не заметил, как быстро тогда привык к ней.

Крейслер доехал на поезде до Гар Дю Нор, выбежал легкой походкой из здания вокзала. Затем вернулся обратно, сел в метро. Клодель тогда встретила его в самом центре, около Нотр-Дам, они гуляли по набережным, долгим туманным днем, и его поражал ее точеный профиль, и приятная манера говорить.

Она позвала его тогда загород, в небольшое шато, которое так и называлось Шато де Шаз, охотничье место. Потом почему-то они поехали вместе в Бужеваль, где, как она рассказывала, и как он воочию увидел, жил Тургенев и тайно наблюдал за Полиной Виардо. Там же был ресторан, шведский стол невероятных размеров, с длинными столами, невероятно вкусной едой и таким удивительным вином на любой вкус.

Крейслер слушал, затаив дыхание, как она говорила, с легким акцентом, делая неправильные ударения. Рассказывала – рассказывала о чем-то своем, а потом вдруг замолкала, и снова смотрела куда-то вдаль. Она все время убегала, словно ускользая от него, убегала не в том смысле, что ее не было рядом. Убегала во всем, что он хотел и говорил, словно и была с ним, и ее рядом все это время – не было.

Это никак не помешало Крейслеру совершенно от всего отключиться. Он понял тогда, что влюбился ни на шутку, и что он не может думать ни о чем другом, как только о своей новой знакомой.

Они встречались и на следующий день, и через неделю. Он помнил, как забрел в музей Д'Орсе, и как они, обнявшись и взявшись за руки, долго ходили по залам, пытаясь, вновь и вновь, обрести какое-то единение, которое все равно никак не получалось обнаружить.

Он помнил только совершенно волшебное ощущение, которое испытывал, когда утром выбежал из гостиницы, не зная, где она, удивляясь, что асфальт почему-то пах шампунем, и что над городом был серо-голубой туман, который закручивался в спирали и ветром проносился в голове.

Клодель тогда пропала из виду совершенно неожиданно. Он рвал на себе локти, сходил с ума, его крутило и вертело в разные стороны, словно он был маленьким кораблем в открытом море. Пропала она на целых полгода его пребывания в Европе, и он так и не мог ее нигде отыскать. Лишь через полгода вдруг раздался звонок, и он понял, что все вернулось на круги своя.

Тогда для Крейслера это было настоящей трагедией, чем-то странным, чем-то тяжелым, совершенно непереносимым. Он силился как-то повлиять на ход событий, но совершенно не мог, осознавая, что должен отпустить ее, чего бы ему это не стоило.

Никто не мог так смеяться как Клодель, никто не мог так хорошо слушать, и рассказывать ему о своих происшествиях, или молчать, подолгу, словно ее поглощало какое-то внутреннее невероятное испытание, какой-то далекий маршрут, которому она должна была обязательно следовать. Никто не был таким быстрым, таким умным, как Клодель, и ему казалось, что не было ни одного живого существа, который мог бы источать такой ванильный запах, словно она сама происходила из таинственного моря, знала его тайны и поверья, блуждала, перевоплощаясь как русалка, среди кораллов и рифов, развевая свои длинные темные волосы.

Думая об этом здесь, в небольшом португальском городке, он особо явственно ощутил вдруг, что никогда не сможет ее забыть. Что она неминуемо будет проступать в его сознание через тернии и звезды, и в каждом человеке он всегда будет видеть только ее, с ее смехом, улыбкой, неподражаемым вниманием, и с ее этим непередаваемо красивым Парижем.

Франция шла многим людям. Художниками, актерам, музыкантам, поэтам. В ней была эта доля дозволенности и революции, легкости, и неправильности. Он даже удивлялся, что ее пуговицы на жакете – никогда не были до конца застегнуты, а шарфы, словно свисали, словно путались в пальто, так и не найдя себе правильного места.

Блуждая по небольшому католическому городу в горах, Крейслер снова ощутил запах океана. Ощутил это странное свойство Португалии, быть всегда на краю света. Эта распахнутое свойство страны чувствовалось повсюду. Оно вбирало в себя звуки и мифы, словно захватывала его в свои потаенные миры.

Он проснулся среди ночи и заплакал. Заплакал от ощущения любви, как это всегда бывало с Клодель. Заплакал от совершенной безысходности. Он помнил так хорошо ее ребячливую активность, уйму дел, которые она всегда хотела докончить, какие-то странные книжечки, шитые блокнотики, которые всегда были при ней. Ему чудились ее звонки и их неспешные разговоры, ее перелеты, и внезапные поездки на край света. Все это возвращалось в этот город в горах, совершенно непредсказуемым образом, оживляя его изнутри, и делая еще более грустным.

Крейслер вдруг снова понял, что должен ее найти, должен быть с ней рядом. Он взял телефон, и стал монотонно искать сообщения, какие-то номера, силясь понять, как именно он может и должен с ней связаться.

Наконец, он нашел нужный номер телефона и позвонил. На том конце провода не ответили. Он звонил так долгие три часа, вновь и вновь понимая, что Клодель ему сейчас так просто не найти.

Когда он шел на самолет в аэропорту, и уже проходил паспортный контроль, он вдруг увидел, как она шла, быстро, стремительно, со своим чемоданом.

Здесь, в португальском аэропорту он встретил ее, совершенно даже не осознавая, что такие чудеса могли случаться. Он бежал за ней, бежал, отбрасывая турникеты, задевая прохожих. Нагнал и обхватил за плечи, боясь, что ошибся.

Она посмотрела на него удивленно и отрешенно. Это, действительно, была Клодель, что повергло Крейслера в еще более странное состояние. Они медленно пошли вместе, в сторону самолета, не сказав друг другу ни слова, словно никогда не расставались, и ему вдруг отчетливо показалось, что вот сейчас, в эту самую секунду, он умрет. Он быстро вошел в самолет, набрал с собой газеты на разных языках, и, оберегая пассажиров от удара собственным чемоданом, прошел до своего кресла, изредка оборачиваясь, чтобы удостовериться, что Клодель тоже была здесь.