Нина Щербак
Снег на Гавайях

© 2025 Нина Щербак, текст.

© 2025 Т/О Неформат, макет

Об авторе

К.ф.н., доцент кафедры английской филологии и лингвокультурологии СПбГУ, лауреат Премии СПбГУ „За педагогическое мастерство“, 2022. Заканчивала аспирантуру в Великобритании (Ланкастерский Университет, Королевская стипендия), работала в Шеффилдском Университете в должности лектора СПбГУ (2 года).

Автор 14 монографий и научно-популярных книг, более 150 научных статей. Читала лекции в Свободном Университете Берлина (Германия), Трирском Университете (Германия), Лозаннском Университете (Швейцария), Эдинбургском Университете (Великобритания), Грацском Университете (Австрия). Читает лекции в Доме – Музее Набокова и Русской Христианской Гуманитарной Академии. Автор сценария более 100 передач на телеканале „Культура“ (программа «Место и время», Государственная Премия РФ). Автор повестей и рассказов о современной жизни в Великобритании, США, Индии, России.

Жена посла Аргентины

1.

Маша познакомилась с ним в самолете на Каир, сразу заметив его смуглое лицо, морщины на щеках и накаченный торс. «Какой-нибудь дипломат, наверняка», – подумала она, внимательно наблюдая за тем, как он укладывал свой кожаный портфель в отсеки наверх, а потом устраивался поудобнее, разложив свои электронные приборы перед собой, каждую минуту глядя в окно, и хмуря густые брови.

Она даже не предполагала, что ей удастся его разговорить. Она не представляла себе, что он будет отвечать не ее вопросы, или проявит к ней хоть какой-то интерес. Тем, не менее, как только погасли надписи «пристегните ремни», и самолет, судя по всему, набрал должную высоту, она уже, вдавившись в кресло, слушала его длительный рассказ, который, казалось, не должен был никому принадлежать, или быть услышанным, но, тем не менее, вдруг ожил, как поникшая птица, затрепетал, и вырвался наружу. Неподвластный рассказчику, или внешним обстоятельствам.

Рассказ был о женщине, которую сосед Маши когда-то встретил, в том же Каире, куда летел, и которую, судя по всему, он очень давно не видел, и которая была ему очень дорога. Соседа Маши звали Джоном, хотя он был абсолютно русским на вид, улыбчивым парнем, похоже в юности, даже напоминал чем-то Есенина. Он рассказывал свою историю Маше не спеша. Произнося всего два или три предложения, а потом продолжая свой рассказ с того места, где начал, совершенно не тревожась о том, что предыдущий конец повествования, его собеседница могла давно забыть.

Его глаза светились, когда он рассказывал, загорались совершенно непередаваемым блеском, становились синими. Он был так счастлив, когда говорил, так улыбчив и юн, что Маша ни на секунду не могла оторвать от него глаз.

– Я был очень романтичен, – говорил Джон, и снова смотрел в окно, как будто бы изучая внимательно и дотошно белые облачка простынного неба.

Он совсем не рассказывал о действиях, или о том, что они говорили друг другу. Это было скорее ощущение от этой женщины, ее трепетности, женственности, удивительного запаса энергии.

– Как ее звали? – спросила вдруг Маша, осознавая каким странным и несуразным был этот вопрос.

Джон не ответил, а только снова стал рассказывать, как они поехали когда-то обедать в Каире к Нилу, как встретили старых знакомых, как он отчаянно ее ревновал, и понимал, что больше уже никогда не увидит.

– Вы встречались потом?

– Мы встречались довольно часто, пока я работал в Каире. Это была движущая сила всего того, что меня окружало.

Странно было видеть этого человека, столь успешного, столь красивого и хорошо одетого, настолько упоенным своим чувством. Маша вспомнила, что когда-то, работая журналистской, познакомились с одним путешественником, бравый парнем, который ездил на джипах в Африке, нырял в прорубь на Ладожском Озере, организовал свой собственный музей под водой, и приехал везти ее когда-то в аэропорт, как обещал, хотя у него неожиданно поднялась температура до сорока градусов, и он отчаянно кашлял. Так вот, этот парень, ее знакомый, когда-то на вопрос о женщинах сказал, что это обыкновенная человеческая слабость, и он не может говорить об этом серьезно.

«Что же превращает такую слабость мужчины в силу и любовь?» – подумала вдруг Маша, глядя на этого слегка неловкого человека, который так дружелюбно, спокойно и доверительно рассказывал ей о своей жизни.

– А что было потом? – спросила Маша, – уже начиная даже нервничать и сопереживать по-настоящему. – Вы перестали работать в вашем этом Каире?

– Да. Именно так, – ответил Джон.

2.

Когда Маша вышла из самолета, и потащила свой чемодан по тротуару взлетный полосы, она поняла, что история Европы закончилась навсегда, и ее ждал совершенно иной мир, полный восторга, напряжения и неумолимо фатальной силы.

Здесь было жарко, знойно, было невозможно дышать. В воздухе стоял какой-то непонятный смог, и, казалось, что снующие туда-сюда помощники и служащие аэропорта не отстанут со своим вниманием к происходящему никогда. Они подходили и отходили, просили идти и стоять на всех возможных языках и жестах. Что-то объясняли, а потом снова что-то просили, среди прочего – деньги, но не только.

Рой этих случайных людей и служащих был здесь, казалось, навсегда, упорно наблюдая за чемоданами, переставляя их с места на место, не выпуская толпу туристов за пределы аэропорта, и говоря что-то крикли Самолет туда опоздал, а ближайший на Каир был через неделюлво и быстро всем и каждому.

Контроль проходили часа три, в помещении, где было, как показалось Маше, человек пятьсот. Включая лиц разной национальности, лиц в пестрой одежде, и бесконечных семей со множеством обслуживающего персонала и жен, которые занимали собой сразу внушительную территорию, которую не собирались покидать никогда.

Маша силилась найти Джона среди толпы, хотя бы глазами, но это ей никак не удавалось.

«У меня такое впечатление, что они все подвергают себя опасности», – подумала неожиданно для себя Маша.

3.

Пока она ехали на машине в отель, удивляясь местным колоритам, запахам, подсветке мечетей, горящим огням, простору Нила, она вдруг почувствовала, что нестерпимо хочет пить. Купить воду было предприятием невозможным, так как машина неслась по автостраде во всеобщем потоке. Она лишь озиралась по сторонам, пытаясь запомнить кроме марева что-то еще, гладь воды, отражения зеленого неба и бликов солнца на затемненных окнах автобусов.

История, услышанная ею в самолете, не давала ей покоя. Как будто бы Джон напоминал ей кого-то из юности, кого-то важного и дорогого, и она никак не могла вспомнить кого именно, но радость этого воспоминания снова и снова согревали, как весточка из другого мира.

Ее поразила его цельность. Поразило, что он работал так много. Поразило и то, что на всех представителях посольства была возложена какая-то явная и неявная миссия. Они выполняли каждодневную службу, и, скорее всего, в определенном смысле рисковали собой.

Рассказ Джона был столь сложным, что его было совершенно не повторить. Сделанный полунамеками, полу-обрывами. Успешный и сдержанный человек вряд ли мог ей рассказывать что-то в подробностях. Она запомнила, что это были длительные взаимоотношения с иранским или бразильским посольством на территории Каира, и что там были представители, как дружеских, так и не очень дружеских государств, которые пытались совершать на территории Египта геологические экспедиции.

– Жена посла? – спросила в какой-то момент Маша, как будто бы ей внезапно был дан дар провидения, и одновременно дар смелости.

Джон покраснел, но только слегка. Как будто бы она действительно попала в точку. Он промолчал, переведя тему в сторону геополитики.

Сидя в машине по пути в отель, Маша пыталась воссоздать по крупицам эту историю, объяснить себе самой, что произошло.

Единственное, что она хорошо поняла, и вспомнила, было связано с ее собственной жизнью. Когда-то в детстве, путешествую по морю на лайнере до Италии, ее семья познакомилась с семьей посла Туниса. Посол любой страны был особо важной фигурой на любом корабле дальнего плавания. А корабль всегда это – закрытая зона дипломатии, зеленая территория примирения. Это был свой особый замкнутый мир. С послом считались, приглашали на обеды и устроенные командой специальный вечера встреч. Но особым вниманием в любом круизе всегда пользовалась жена посла. На этот раз, жена посла была также окружена вниманием, и также – необыкновенно красива. Оба ее взрослых сына были высокими, хорошо одетыми, хорошо воспитанными. Совершенным украшением семьи была младшая дочь, которую одевали в разноцветные платья с оборками, и которая так разительно блистала своей женственностью на фоне взрослых сыновей, как будто бы лилия вдруг посаженная перед самым носом у выпускников Гарварда.

Со старшей дочерью посла получилась у Маши удивительная история. Мерседес было на тот момент лет двенадцать, а ей, Маше, тогда – лет шесть. Они вместе гуляли по палубе, не переставая, ходили взад-вперед по пароходу, находя самые потаенные закоулки: скрытые трапы, гаражи ниже ватерлинии, спортивные тренажеры и кегельбан. Потом, причмокивая и обмениваясь впечатлениями, пили суп у бассейна из красивых пиал, смакуя ароматные соленые сухарики. Как-то родители Маши оставались в баре чуть дольше, обсуждая предстоящие дела и заботы, а она должна была остаться в каюте одна. И вот сидела с ней вечером, эта самая Мерседес. Укладывала спать, приносила свежевыжатый сок. Было чудесно осознавать, что дочь из той самой семьи, на которой сосредоточил внимание весь корабль, от матроса спасательной шлюпки, до капитана, была не просто ее Машиной, подругой, но заботливой опекуншей, или даже сестрой, которая так по-доброму, и так рьяно заботилась о ее, Машином, благополучии. Даже в том детском возрасте, Маша хорошо понимала, какая удача ей выпала, и как странно судьба тасует свою бесконечную колоду.

Много лет спустя, Маша вновь и вновь будет каждый раз заново осознавать, как милосердна к ней судьба. Как ей выпадают невероятные знакомства, встречи. Как человек, вдруг сильно понравившийся, становится ее близким другом, или даже любимым.

Добравшись до гостиницы, Маша снова удивилась, как будто бы заново, когда вошла в номер. Он был словно на заказ, почти на взморье, а ширина Нила открывалась во все своей непредвиденной и бесконечной красе, обнажая мечете и их потусторонние блики. Может показаться, что Нил – это океан или море. Но на самом деле, все было совсем не так. Нил – это всегда – неровность, это множество береговых линий. Это километры корабликов, близлежащих отелей, маленьких портиков и ночных закатов, где синее, желтое, алое марево сливаются воедино, утопая в зеленовато-иловой воде.

Маша отпила сок, села у окна.

Время снова остановилось.

4.

Самое главное, что поразило в рассказе Джона, было даже не то, что ее нельзя было забыть. А скорее то, что Джон не мог оставаться один. Он должен был быть с кем-то. Потому, что в посольстве нельзя было быть одному. Вы не можете декларировать свои чувства, или выбирать. Вы должны соответствовать внутреннему канону. Когда он приступил к своей это вынужденной практике, он даже не знал, на что нарвется. Его положение было столь высоко, а желающих было так много, что искушением становился даже сам факт выйти на улицу. Поэтому он наотрез отказался жениться. Ценой своего положения и профессии. Но мир оказался не так жесток, как он думал. Уйдя как-то в отпуск на непродолжительный срок, он понял, что его срочно вернут, что применять к нему обычные законы никто не собирается, и он дожил до времени, когда сможет сделать выбор сам.

– Чем она так особенна? – вдруг спросила Маша.

– Вы знаете, она делает все для другого человека, видит его. Она создавала возможность для мужчины проявится, стать. Она была совершенным гением.

– Но любая женщина… – Маша осеклась. Она тоже вдруг поняла, что столкнулась с чем-то совершено необыкновенным, даже сверхъестественным.

– Просто добра?

Он улыбнулся, и невольно, чуть ехидно – засмеялся.

– Нет… Но при этом – очень…

За окном вечерело. Маша вышла из номера, неспешно спустилась на бесшумном лифте в фойе, попросила портье, заказала машину.

В Каире нельзя ходить вечером одной, можно было передвигаться только на такси, или на личном транспорте. Вкусный грейпфрутовый сок обжег горло, а тепло раскаленного асфальта напомнил, что она находится совсем в иной части света.

Она увидела его на следующее утро. Он сидел за компьютером, в фойе, внимательно вглядываясь в гладь простора, открытого поднебесья, которое было, словно во сне, или волшебной сказке, прямо перед ним, скрытое огромным стеклом.

– Я не верю, что мы здесь, – сказала Маша, глядя в даль, садясь с ним рядом, ощущая красоту и необыкновенное настроение, и все то ощущение легкости, которое вдруг появилось во всем теле.

Они долго сидели и разговаривали. А потом вдруг Маша почувствовала у себя за спиной странное тепло. Она медленно обернулась и слегка привстала.

Прямо за ней стояла худенькая, улыбающаяся женщина в шляпе. Помахивая сумочкой, она тоже устремила взгляд в сторону, словно на картине, туда, куда еще несколько минут назад они оба смотрели, и куда, по всей видимости, уже какое-то время смотрела и она.

Маша не нужно было даже поворачивать голову в сторону Джона, чтобы понять, что это была она. Он не дрогнул, даже не шелохнулся, продолжая сосредотачиваться на небольшой шхуне, которая виднелась вдали, как будто бы боялся сделать лишнее движение.

– Как ты нас нашла? – наконец, просил он. Потом встал, и снова сел, почему-то на корточки, перегородив ей путь.

– Как-то нашла, – ответила она тихо.

Жена посла Аргентины была, действительно, очень красива. Она была спокойной, волевой, дружелюбной. Маша сразу поняла, что с Джоном у нее не было ровно никаких близких отношений, иначе было бы странно, и нелепо. Но ее присутствие, действительно, оказывало на него столь сильное впечатление, что из простого служащего, весьма расслабленного и внимательного одновременно, он вдруг превращался в сгусток энергии, света, и божественный отзвук вселенной. Сейчас, казалось, от радости и счастья, он просто спятил.

5.

В Судан они поехали на следующий день. Все вместе. Посол Аргентины, жена посла Аргентины, Джон, Маша, и ее новая знакомая, с которой они случайно разговорилась накануне вечером. Знакомую звали Луиза. Она каким-то образом тоже знала жену посла, и оказалась милой собеседницей, да еще и приличной певицей. Луиза была совершенно русской, работала при посольстве, в качестве переводчицы, оценивая любую ситуацию немного со стороны.

Подъем был быстрый, самолет начало качать почти сразу. Предложили сок и вино, которые Маша с радостью выпила залпом. Ей очень нравилась эта странная жизнь, вне времени и пространства, напряженная днями, и легкая, интересная, когда наступали наконец вечер, ночь и утро.

Маша все больше проникалась к Джону, его манере держать себя, его улыбке, и главное – к тому озарению, которое вдруг наступало, когда в его поле зрения оказывалась жена посла Аргентины.

«Она мне тоже очень нравится», – снова говорила про себя Маша, удивляясь, сколько грации исходило от ее облика.

Разговор по пути в Хартум был еще более интересным. Луиза рассказывала, как она выезжала заграницу. Как ее тормозили на работе, и как отец лучшей подруги наотрез запретил ее выезд, сославшись на то, что у нее не было детей.

– Как так?

– Представляете? Очень просто. Он просто позвонил и сказал, чтобы меня не пускали.

– Так и сказал?

– Я очень дружила с Таней. Мы были всегда вместе, никогда не расставались. А тут замужество, новая жизнь. Все пошло другим путем, другой дорогой. Я проводила у них дома долгие часы, годы. Мне все там нравилось. Эта семья, их отношения. Но сложные люди, конечно. Интеллигенты. Никакой вам тут спонтанности. Все продуманно. Все рассчитано.

Самолет шел на посадку, и у Маши снова екнуло сердце, как будто бы начинался совершенно новый этап жизни.

«Как бы я хотела, чтобы у Джона все было хорошо», – вновь подумала она.

6.

Самым шикарным и приветливым городом был Хартум. Их встречали два араба, усадили в мерседес и долго возили по местным достопримечательностям, рассказывая об истории страны. Все работали, попеременно отвечая на телефонные звонки и планируя встречи, каждый мечтая о собственных желаниях, их исполнении, и ни на минуту не сомневаясь, что ни одна история не осуществится.

Гостиница была недалеко, и показалась обоим слишком шикарной. Номер был огромный, а в кроватях натянуты специальные сетки против москитов. В воздухе пахло пряностями и солью, как в восточной сказке.

– Как вам? – спросила Маша, спустя день их поисков представительств и попыток на переговоры.

– Очень неплохо, – отвечал Джон, явно сосредоточенный и заметно притихший. Он весь просветлел, улыбался, смеялся, и острил. А потом замолкал, и совсем не разговаривал, углубляясь в свои собственные мысли.

Служащие русского посольства упорно добивались объяснений. Им явно не нравилось, что представители компании предложили Маше и Джону на выбор жить в Красном Ниле, или Белом Ниле, обе фешенебельные пятизвездочные гостиницы.

– Мы за вас платить ничего не будем. Дадим вам один доллар, – уверял представитель, невысокого ранга служащий.

– За нас заплатит компания, – снова объясняла Маша не верующему в человечность, который даже в последний день их роскошной жизни в отеле, при выезде, следил за исходом дела, находясь за мраморной колонной. Удивленный, что дополнительный счет так и не был представлен.

Посол Аргентины с женой остались в Хартуме, а Джон с Машей отправились в Эфиопию, собрались по звонку, в минимально короткий срок.

Их самолет был совершенно невероятным и маленьким. Английским, тарахтящим и в прошлом – военным, как будто бы только что с поле брани. Они приземлились в Эфиопии совсем поздно ночью. Гладь отражений была видна сверху, переливаясь черными зеркалами, отсвечивая все вокруг, превращаясь то в изумрудный, то в светло-синий цвета, смешиваясь с окраской серого неба.

Итальянцы долго возили их по городу, а под конец остановили машину около странного вида ангара, заявив, что это американская военная база.

– Давайте срочно отсюда, ладно? – прошептала Маша, перепугав своим напряжением всегда спокойного Джона.

Самолет на обратном пути опоздал, а ближайший на Каир был через неделю.

7.

В Каире Машу снова ждал покой, а вечерами беседы с Луизой. Она еще долго рассказывала Маше о том, как сложна была та профессорская семья. Как у ее подруги был личный водитель, как они дружили в юности, и как сложно ей было потом общаться в более зрелые годы.

Джон вел переговоры, менял пиджаки, и производил впечатление самого счастливого человека. Вечером, в баре, Маша разговорилась с одним англичанином, который долго ей рассказывал, как жизнь в посольствах фрагментарна, как они все оторваны от семей, и как сложно и неоднозначно находится в чужой стране.

– Я так вас понимаю, – добавила Маша, сообразив, что она теперь часть этой компании, что она все время ищет глазами Джона, и больше всего на свете, то есть – всей душой – хочет, чтобы у него все как-то образовалось, закончилось, чтобы он был, наконец, доволен, счастлив, и обрел все то, о чем мечтал столько лет.

«Ну, почему я так о нем беспокоюсь, сама не понимаю», – в который раз думала Маша, пытаясь найти глазами жену посла.

Вечером она снова вышла в ресторан, безупречно одетая, улыбаясь, и источая никому неведомый запал энергии, свойственный только ей, во всей этой огромной дикой Африке.

На следующий день Джон, Маша и Луиза уезжали домой, как уезжали к себе в Аргентину посол и его жена.

– Вы знаете, – вдруг сказал Джон, наклонившись к Маше. – Вы знаете, это все должно быть именно так. Вы видите эту женщину?

– Какую?

– Вон ту! – Джон показывал в сторону Луизы, и Маша вдруг подумала, что одна из возможных жен Джона, на которой он так и не женился, могла быть именно Луиза. А сам Джон мог быть кем-то таким близким по отношении к профессорской семье, которая так страшно и долго обижала Луизу, и о которой Луиза рассказывала Маше всю эту дивную и долгую поездку.

«Все должно быть именно так», – докончила эту мысленную фразу Маша.

«Джон должен ждать и обязательно дождаться эту даму из Аргентины. Он должен ждать ее в том качестве, которое ему предоставит судьба. А Луиза… Луиза тоже должна быть немного несчастна, правда?» – уговаривала себя Маша, чуть улыбаясь, не совсем веря в какой-то правильный исход.

«И я… Я тоже должна, наконец, докончить начатое дело», – Маша как будто встрепенулась, осознавая, что все зависло, и что правды или реальности никакой нет, а есть лишь эти странные проекции вокруг, которые как-то живут, и не могут друг без друга существовать.

А еще Маша поняла, что каждый из этих людей очень сильно рисковал, не говоря об этом впрямую, не сообщая о своей миссии ответственности, сосредоточенно и дотошно выполняя свое дело.

Нил наполнял ее естество надеждой, словно вселял силу, своими тайнами, течениями, разбегами и неведомыми чудовищами на дне. Он парил неведомыми ароматами, разгонял несуществующие облака. Отражался в небе, таил просторы. Солнце, падая в его глубины догорало миллионами потусторонних бликов, а теплый ветер, снова и снова, бил наотмашь в лицо.

Колыбель над пропастью жизни

1.

Самый большой ужас, вернее все же удивление, было в том, что она это очень хорошо знала.

Знала с самого начала.

Знала, что он даже встречается с ней ради Марии. Все делает исключительно ради Марии. Из-за нее.

Для нее.

Назвать это ничтожным не было никакой возможности. На то они и были чувства. Если они были, то претворялись с жизнь любым из возможных способов. Но самое интересное началось в момент, когда Мария вдруг захотела с ней, с Юлей, подружиться. Это было уже выше ее, Юлиных сил.

Интерес Марии диктовался и практическими соображениями, и более эмоциональными. Сложно было до конца понять ее этот интерес. Но, видимо, молодость давала о себе знать с нескрываемой силой требования – себе и только себе. В общем, вышло так, что Мария теперь делала все возможное, чтобы с ней, с Юлей пообщаться. Оставалась подольше на работе, приходила пораньше – на работу. В общем, просто продыху, ей, Юле, она не давала вовсе.

Юля смотрела на эту ситуацию философски. Если Кирилл так решил, для нее это было естественным законом. Интересно ему, чтобы она, Юля, общалась с Марией, пожалуйста.

Вся провинциальность Марии расцветала особо пышным цветом, когда ей хотелось произвести на Марию впечатление. Не на шутку увлекаясь, она часами рассказывала ей о своих заслугах. О полях, лугах, личной жизни. О предстоящих планах на жизнь. Особо ей нравилось рассказывать Юле о Кирилле, да так, что даже забывалось на долгое время, часы, даты, время, как будто все в жизни останавливалось, чтобы только Юля выслушала, какой Кирилл прекрасный, замечательный, любящий, особый.

Юля, надо отдать ей должное, совершенно не сердилась на Кирилла. Она понимала, что ему может быть скучно, неинтересно, странно в ее обществе. В конце концов, она не представляла собой образец красоты и женственности, в отличие от молодости и яркости Марии. Поэтому, положа руку на сердце, она даже и не могла обвинить Кирилла ни в чем неправильном, или даже жестоком.

Самое сложное началось тогда, когда Мария по-настоящему прониклась к Юле. Всем, что называется, своим существом. Стала уточнять подробности про ее детство, юность, личную жизнь. Стала звонить-названивать, интересоваться.

Юля сносила все с достаточной долей мужества, иронии и стойкости.

– А Кирилл сегодня придет? – уточняла Мария, многозначительно глядя на Юлю.

– Я не знаю, – опустив глаза отвечала Юля.

– А мне кажется, что нам будет как-то веселее, – добавляла Мария, весело вглядываясь в телефон, шевеля и передвигая там что-то со скоростью света.

2.

Кирилл пришел как всегда позже обычного. Юля сидела в своей комнате, терпеливо вглядываясь вдаль, делая вид, что она сосредоточилась на своих делах и проблемах.

«Сейчас мне что-то скажет», – думала она с ужасом, в которой раз перебирая в сознании их общую жизнь.

Но Кирилл ничего не сказал, а только улыбнулся в ответ на ее внутренние вопросы.

– Мне очень нравится наша идея, – вдруг неожиданно для самой себя сказала Юля.

– Какая идея?

– Идея поехать вместе в Хельсинки.

– Почему тебе так нравится эта идея?

– Я очень люблю паром. Море. Мне нравится оказываться в этой особой реальности корабля.

Сказано, сделано. И уже через несколько дней, они, мирно покачиваясь на трапе, взбиралась на огромный лайнер, придерживая чемоданы, чтобы, раскачиваясь на ветру, железный трап, не совершил свой блистательный путь – резко вбок и вниз, увлекая за собой пассажиров.

Она сидела в каюте, удивляясь, как быстро этот мир корабля успокоил ее, привел в нормальное состояние.

– Кирилл!

– Что?

– Кирилл…

Она очень хотела сказать ему, что ей нравился всегда покой и успокоение. Во всех замечательных смыслах. Когда душа внутри пела и баюкалась, как колыбель над этой пропастью жизни. Что ей никогда не нравились сложности, заплетающиеся начала и концы, глупость противостояния. Знал ли он об этом?

– Говорила тут с Марией. Она сказала, что приедет к нам на следующие выходные.

– Как здорово, – Кирилл оживился. – Замечательная идея, что ты поддерживаешь такие интересные знакомства!

«Знакомства дальше хуже», – думала про себя Юля, вспоминая самодовольное лицо Марии, ее длительные беседы, и нравоучительный тон. „Полюби ее немедленно“, – снова уговаривала она себя, – «ты просто ревнуешь». Вновь и вновь она пыталась справиться с чувством пустоты, бабской сплетни и тоски, которые как будто бы врывались в жизнь с обликом Марии, но совершенно безуспешно.

«Если ты так любишь его, должна справиться и с этим», – снова уговаривала себя Юля, делая над собой усилия, чтобы распаковать вещи.

3.

Они шли по палубе, вглядываясь в огни пристани, ощущая морской воздух и ветер в лицо. Юля пыталась сосредоточить свои мысли, но они вновь и вновь возвращались к Марии, ее искреннему вниманию к ней, а потом вновь и вновь к Кириллу, и тому, что он значил в ее жизни.

– Кирюша! – сказала она вдруг очень громко, чтобы перекричать монотонный разбег турбин. – Кирюша!

Он даже не повернул голову, но вдруг как-то качнулся, как будто почувствовал ее внутренне состояние.

Что, – он смотрел на нее как-то совсем по-другому. Не многозначительно, как обычно, а как-то нежно и заботливо, словно хотел что-то заново почувствовать.

– Тебе когда-нибудь кто-то говорил, что ты похож на птицу Феникс? – спросила неожиданно для себя Юля.

– Феникс? Почему Феникс, – Кирилл, казалось, и вправду удивился.

– Феникс такая птица возрождающаяся, – почему-то долго стала объяснять Юля.

– Какая?

– Из пепла она всегда возрождается, – проговорила разборчиво и громко Юля, удивившись с какой горечью эта фраза прозвучала.

Кирилл казался очень удивленным. Похоже, что на птицу Феникс он не был похож. По крайней мере так он о себе думал. Более того, он даже не особо и хотел быть на нее похожим.

– Юлечка! Ну что ты право! – он казался был дружелюбнее обычного.

– Ты – сильный, смелый. Ты Феникс! – засмеялась Юля, и поцеловала его в щеку.

– Пусть будет – по-твоему, прибавил он, и снова устремил глаза куда-то вдаль, как будто бы присутствуя и отсутствуя на палубе одновременно.

Она гуляла вдоль спасательных шлюпок, ощущая, как ей было легче, лучше в море. Как манил ее простор, как хотелось покоя, или шторма. Ощущение радости от близости моря, чаек, свежего соленого ветра как будто бы ее перерождал, делал сильнее, свободнее, а главное – нормальнее.

Но может быть, это потому, что здесь совсем нет других людей? – с опаской подумала она, как будто бы вновь теряя надежду.

Как все-таки я плохо с этими людьми обхожусь, вновь и вновь говорила она себе.

Ветер становился все сильнее, а брызги от морской воды уже обжигали лицо.

«Нужно идти в каюту», – вновь говорила она себе, и все стояла-стояла, вглядываясь в море, пытаясь там что-то различить.

4.

Ночью она проснулась от того, что лед бился о корпус парома с невероятной силой.

«Только бы не утонуть!» – подумала она, как испугалась.

Кирилл свесил руку со второй полки, и немного похрапывал. Она привстала, погладила его по голове, поцеловала.

«Кирюша!» – тихо-тихо сказала она, и почему-то заплакала.

Вспомнила, что недавно кто-то рассказывал ей о невзаимной любви. Кто-то из знакомых. Она так удивилась, даже не поверила. Неужели взрослые люди могут об этом говорить всерьез. Взаимная-невзаимная. Странно.

Кирилл как будто бы почувствовал ее мысли, увидел их во сне. Открыл глаза, а потом их снова закрыл, как будто бы видел ее, Юлю, в другом измерении.

«Кирюша!» – снова прошептала она, и обняла за плечи. Он чуть подернулся своим загорелым торсом, и снова заснул, откинув голову немного назад.

Его волосы были темные и кудрявые, немного с проседью. Она гладила их, в который раз удивляясь, что там, ближе к корням, они были немного с рыжиной, немного даже мягче, чем казалось внешне.

«Могу вот так сидеть часами и смотреть на него», – со смехом подумала она, слегка отряхнулась от мыслей, и снова легла на белоснежные простыни, откинув голову резко назад. Удар льда как будто бы входил в мир каюты, как будто бы пытался прорваться на их территорию, пугая и обжигая своим неожиданным присутствием и ужасом возможной потери.

5.

Стокгольм был столь красивым и домашним, что она в который раз удивилась. Кирилл постоянно фотографировал, удивляясь зданиям, набережным, булочками, и магазинам. Как будто бы немного воспрял, отряхнулся. Странно Юле было и то, что он как будто бы совершенно успокоился, стал разговорчивее, и домашнее.

– Тебе здесь нравится?

– Нет. Не особенно. Просто хорошо гулять. Иметь, наконец, свободное время.

– Правда? – Юля всматривалась в его реакцию, как будто бы ловила мельчайшие детали его поведения.

«Вот, наверное, Мария так умеет увлечь» – с новой волной неприязни подумала она. – «Что она ему там рассказывает?»

Юля хотела даже поговорить о Марии, но вдруг поняла, что так превозмочь себя уже не может, и лучше прибережет обсуждения их новой встречи до момента это счастливой встречи.

Они гуляли, обнявшись, как не гуляли никогда, радовались красоте королевского дворца, цветам, шхунам и кораблям.

– Ты знаешь… Я когда-то слышала, что Астрид Линдгрен очень любила своего мужа.

– Да? – он посмотрел на нее чуть равнодушнее, чем несколько минут назад.

– Да, – бойко ответила она.

Она шла с ним рядом, вспоминая, как они познакомились, как гуляли вместе. Как она ждала их встречу каждый день, как не могла заснуть ночью. Она вспоминала, как вся дрожала от его присутствия, не могла успокоиться, когда он впервые приехал к ней, и позвонил во входную дверь. Вспоминала она и как вся парила над землей, радовалась каждой встрече, как жила им каждую минуту, не на секунду, не думаю ни о ком другом.

Потом она как-то вдруг успокоилась, и просто решила идти спокойно, вдыхая аромат улиц, глядя на близлежащие кафе, ни о чем не сокрушаясь и ничего не опасаясь.

«В конце концов, можно завтра умереть, и все будет безразлично», – подумала она, с надеждой осознавая, что корабль близок и через несколько минут можно будет растянуться в каюте и уснуть.

6.

По приезде домой, когда Кирилл ушел на работу, она привела в порядок квартиру, и села на самое красивое место в столовой. Прямо на диван, под самой лампой. Взяла телефон. Набрала номер.

Мария подошла не сразу, но обрадовалась звонку на удивление самым ярким проявлением индивидуальности.

– Как я рада тебя слышать! – сказали она Юле на том конце провода.

– Мы только что приехали, – ответила Юля, несколько опечаленная тем, как грустно ей стало от голоса новоявленной знакомой, и как вся та надежда на радостное возрождение вдруг куда-то улетучилась.

«Ужасная ты», – сказала Юля себе, сделав над собой усилие, понимая, что фраза была обращена к себе самой, но по факту адресовалась именно несчастной Марии.

«Пригласи в гости!» – приказала себе Юля, понимая, что сейчас просто повесит трубку.

– Как я тебе рада! Как дела? Как съездили? – с искренним интересом спрашивала Мария. – Как Стокгольм?!

– Прекрасно Стокгольм, – ответила Юля, понимая, что сделала что-то страшное, что стыдно ей за себя безумно, и что лучше умереть, чем понимать, на что она, Юля, сама способна.

– Ты придешь к нам в гости? – уже совсем искренно прокричала она по телефону, почти не делая над собой усилия.

– Конечно! – также искренно и радужно, – прокричала Мария, договариваясь о времени.

«Слава Богу», – успокаивала себя Юля, пытаясь представить себе, как чудесно будет выглядеть мир, если они снова сядут с Кириллом на паром и куда-нибудь уедут.

7.

Когда Мария позвонила через неделю в квартиру, Юля уже почти что не дергалась, не расстраивалась. Она даже была рада, что новая знакомая придет, что будет с кем пообщаться. Кирилл казался чуть веселее обычного, но с него тоже как будто бы спало напряжение. Он был домашний, неспешный, и совершенно бесстрастный.

Они разговаривали весь вечер, пили вино, ели торт, и мерно баюкали другу друга в том пространстве, которое сами организовали.

Под конец вечера, Юля вдруг поняла, что Кирилл уходит от нее, уходит насовсем и больше никогда не вернется. Она ждала каждую минуту, что он ей об этом скажет, пыталась понять, как нужно правильно реагировать, но так и не понимала, что именно нужно делать.

Потом она поняла, что потерять она его не может ни за что, что потеря будет совершенно непостижимой и невосполнимой, и что делать нужно что-то срочно, и однозначно.

– Маша! – вдруг резко сказала она.

– Что? – Мария смотрела на Юлю своими чистыми зелеными глазами, немножко по-кошачьи, и даже как-то по-собачьи, всем своим видом показывая, как ей хорошо.

– Маша, – снова сказала Юля, но осеклась, вдруг поняв, что Мария была искренне ею, Юлией теперь заинтересована, в сторону Кирилла вообще не смотрела, и уходить тоже не собиралась.

– Ой, Маша, – только и успела добавить Юля, слегка поддергивая плечом, и наливая кофе на всю компанию.

«Какая же это компания», – самокритично подумала она, плюхнув Марии как можно больше сахара.

8.

«Я уезжаю в командировку», – вечером сказал Кирилл. Обнял ее и улыбнулся.

Юля вся задрожала, села на пол, встала, как будто бы все то страшное, о чем она всегда думала, неожиданно воплотилось, выросло в монстра, страшного вида, проступило сквозь пергамент памяти.

– Куда? – спросила она.

– В Москву, – ответил Кирилл, и засмеялся.

– Почему ты смеешься? – спросила Юля.

– Потому что у тебя все мысли на лице написаны, – ответил он. – И потому, что… Потому что…

– А когда приедешь? – недоверчиво спросила Юля.

– Через два дня, – ответил Кирилл и снова улыбнулся.

Он не договорил, а только сел в кресло, и уставился куда-то вдаль, в окно, немного насупившись, и не давая ей возможности опомнится.

– Кирилл! Какое сегодня число? – спросила вдруг Юля.

– Тринадцатое, а что? – ответил Кирилл.

«Тринадцатое», – повторила про себя она.

Это было число, когда она с ним впервые познакомилась. Он был веселым, радостным, энергичным. И первый раз приехал к ней в гости, так неожиданно. И так надолго.

«Два дня, впрочем, я еще могу пережить», – подумала Юля.

Желтые фонари

1.

Говорят, что мы не знаем своего будущего. Неправда. Когда Олеся с ним познакомилась, она точно знала, что эта встреча уникальная. Так ей казалось целый день, пока она собиралась на новую работу.

Сказали, что ее встретит молодой человек. Описали его наружность. Сообщили фамилию.

Она так и находилась в приподнятом настроении целый день. Как будто бы что-то особенное ожидала. Как будто бы предвидела. Вернее, предчувствовала.

Правда, он ей виделся немного не таким, как его описали изначально. Высоким, мускулистым, в красном свитере и джинсовой куртке.

Он, действительно, оказался совершенно особенным. Светлые волосы на прямой пробор. Темные лучистые глаза. Все время улыбался и шутил. Одет он был не спортивно, а элегантно и просто. Свитер на нем действительно хорошо сидел. Но был он не красный, а белый, совершенно белоснежный. Сложно было описать его магию, или особую внутреннюю силу. Он был одновременно очень хорош, и очень, как ей показалось, в самых глубинах сознания, родной. Близкий, понятный, легкий в обращении.

Сложно с достоверностью говорить о том, что ее ударило током. Так она сама объясняла себе свое состояние, повторяя в который раз про себя его имя. В таких ощущениях было сложно признаться даже самой себе. Но состояние небывалого счастья не покидало ее весь день, пока она разговаривала с ним. Пока ехала домой, уткнувшись лбом в стекло маршрутки.

У него была особенная манера говорить. Чуть медленнее и спокойнее обычного. От него пахло терпким запахом одеколона. Был какой-то совершенно волшебный, немного восточный запах. С примесями, и особыми маслами. Первый раз она даже злилась немного на этот одеколон, так сильно он засел в ее памяти, распространившись по всей одежде.

После первой встречи она не видела его, наверное, месяца два. А потом он встретил ее как будто бы случайно у входа в трехэтажное желтоватое кирпичное здание, покрытое старинными скульптурами, где они оба работали. Он был такой же энергичный, полный сил и надежд. При встрече он протянул ей руку, приветствуя. Ладонь была мягкая, с едва заметными мозолями.

Сначала ей было немного страшно от мыслей, которые ее посещали. Ей казалось, что, если он позовет ее сейчас сесть в самолет и улететь в любой другой город, она сделает это без колебаний. Было странно предположить, что ему можно в чем-то отказать. Андрей, впрочем, казалось, вовсе и не собирался пользоваться благосклонностью к нему людей. Так явно они радовались его присутствию. Так рьяно искали с ним встречи.

Женщины в обществе Андрея моментально менялись. Они становились женственными, говорили приглушенными голосами, изрекали мудрые мысли.

Как будто бы хотели ему понравиться. Он принимал это отношение легко и естественно, хотя совершенно не был Казановой, а внимание женщин его не тешило, а просто искренне радовало.

Олеся пыталась представить себе, как окажется когда-нибудь с ним наедине. Эта мысль, такая глупая и беспомощная на тот момент, только смущала ее еще больше. Даже не волновала, а пугала как в далеком детстве пугает ощущение того, что можно оказаться одной в темном лесу, где воют невидимые волки и прячутся медведи.

Однажды он невзначай поцеловал ее при встрече, и ей показалось, что мир словно рухнул. Словно она изменила кому-то или отреклась от всего на свете. Его внимание могло настолько парализовать ее волю, что после одной из подобных встреч, она приходила домой, ложилась на кровать или лежала так, почти без дыхания, в течение трех часов, бессмысленно глядя в потолок.

Признаться себе, что она втрескалась в него, как говорится, по уши, она не могла даже себе. Было стыдно. Не очень успешная, но все равно, вполне нормальная девушка, она даже представить себе не могла полгода назад, как жизнь изменится. Что придет время, когда она будет часами думать о нем, не находя себе места.

«Это так просто решается», – сообщила ей одна подруга. – «Ты просто должна остаться с ним наедине».

Совет был неверный. Это Олеся знала точно. Присутствие Андрея или даже любая близость не могли облегчить ее ощущений. Ей было стыдно хотеть от него чего-либо. Лирических отношений, внимания, действий, разговоров.

Пребывая в состоянии приятия своих ощущений, она думала о том, что сделать для него. Что сделать для него, и можно ли вообще делать что-то в такой ситуации? Мудрая и радужная мысль согревала совсем ненадолго, ибо все хорошее в ее сознании заключалось теперь в желании не действий, окрашенных хоть как-то долей человеколюбия, а намерения встретиться с ним и провести часов двадцать вместе.

2.

Он ожидал ее в машине, как встречал, видимо, очень многих. Но в его сияющем лице было столько детской трепетности и заботы, что она даже не успела о чем-то подумать, осознать, что с ней происходило.

Он вез ее по городу. Сначала до центра, потом по набережной. Монолит серого камня. Чугунные маски на мостах. Строгие парапеты. Пахнущие илом и морем разливы Невы. Высокие деревья и их тени. Город оживал в каких-то потусторонних бликах счастья, как оживали его рассказ о прошлом лете, и планах на будущее.

Дымка первой встречи наедине была столь явной, нереальной, что потом, по прошествию времени, было никак невозможно повторить это ощущение, или его разрушить. Словно Олеся все скользила по облаку в далеком сне, пытаясь выбраться из собственных оков сознания.

Когда она потом неожиданно узнала, что он был героем войны, она даже не удивилась.

В какой-то момент, и это ей даже снилось во время той поездки по городу, она снова оказалась с Андреем наедине, где-то на южном взморье. Погода была столь удушающая, а сковывающее тело напряжение столь сильно, что ей хотелось скорее умереть, чем дотронуться до него. Было невыносимо дышать. Она чувствовала внутренний озноб, задыхалась. Ему пришлось тогда крепко обнять ее, завернуть в простыню, пока она, наконец, не уснула, обещая себе сделать вид, что она все забыла.

Утром он поил ее апельсиновым соком и кофе. В его глазах стояли слезы, и он все рассказывал-рассказывал о своей жизни, изредка поправляя ее белую рубашку, как будто она за эту ночь превратилась из взрослой женщины в счастливого ангела.

Но это было много позже. А пока что он просто возил ее по городу, рассказывая что-то очень долго о местных достопримечательностях. Он изредка улыбался какой-то внутренней, даже потусторонней улыбкой. Угощал ее конфетами, продолжая свой рассказ, как будто намеревался рассказать ей что-то важное. Иногда он чуть поддразнивал ее. А иногда вдумчиво и спокойно слушал, внимательно и пытливо глядя прямо перед собой на зеркальное шоссе трассы.

3.

Она долго его не видела, после этой автомобильной поездки. Неделю, месяц. Ей казалось, прошло очень много времени. В какой-то момент ей вдруг пришла в голову мысль, что он пропал из ее жизни навсегда. Что больше он никогда не вернется. Мысль, которая совсем не приходила ей в голову в начале их встречи, оказалась теперь столь устрашающей, что невозможно было ее вынести, привыкнуть к ней.

«Не появится?»

Она снова вспоминала его дружелюбие, понимание, необыкновенное внимание к ней, вопросы. Ощущая тени собственного эгоизма в который раз, она пыталась отделаться от мысли, что жить без него уже совсем не может.

Когда спустя год он позвонил ей по телефону, она метнулась во внутренний дворик за детской площадкой, упала на колени и зарыдала. Так остро ощутила так неожиданно подаренное счастье.

* * *

«С этим нужно что-то делать», – повторяла про себя Олеся, когда просыпалась рано утром, осознавая его присутствие. «С этим нужно что-то делать!» – беспомощно повторяла она вновь, уговаривая себя не думать о будущем.

«Почему я не могу ничего для него сделать», – искренне сердилась на себя Олеся. – «Другие женщины столько всего могут. Могут создать для мужчины – все. А я…»

Она беспомощно вспоминала его руки, плечи, понимая, что вместо того, чтобы создать для Андрея целый мир, окружить его вниманием и заботой, она теперь сутки напролет думала о его улыбке, глазах, ресницах.

А потом случилось самое непредвиденное, как обычно бывает в жизни. Олеся вышла замуж. Начались ни от кого независящие внешние катаклизмы.

Свадьба, рождение ребенка. Взросление по полной программе и в скоротечном режиме.

По прошествию короткого времени, стало очевидно, что речи даже не могло идти о том, чтобы жизнь могла вернуться на круги своя. И все же то изначальное ощущение судьбы, которое присутствовала при встрече с Андреем не оставляло ее ни на минуту. Оно сосуществовало с обыденной жизнью наперекор рассудку. Она как будто бы ждала теперь только внешних изменений, чтобы еще раз подтвердилось то первое, верное ощущение.

Олеся похорошела. Все приобретало новый смысл. Однако, что-то важное сохранялось внутри, как напоминание о том, о чем она одна знает.

Она находила способы общаться с ним. Случайно встречала на улице. Жила рядом на даче.

А потом наступил еще один перелом. Олеся как будто бы заново, с новой болью поняла, что совершенно ничего не уходит в прошлое, только заново расцветает пышным цветом в ее сознании. Вдруг отчетливо как увидела этот приговор, как и пришло вдруг правильное ощущение того, что видеть его так часто, как хотелось раньше, совершенно необязательно.

4.

Когда Андрей заболел, она только начинала свою взрослую жизнь. Он оказался через какое-то время, уже совсем поправившемся, один на даче. И, судя по всему, нуждался хотя бы в месяце реабилитации, то есть спокойной жизни вдали ото всех. Олеся сразу приехала. Дома пришлось рассказать про очередную командировку, про срочную службу. Зачем ей понадобилась что-то придумывать, ей было самой не очень понятно. Все бы поняли ее внутренние намерения. Но какая-то очередная сказка из мира фантастики создавала свои собственные облики, никого не слушая, никому не отдавая отчета. Этому она не могла противостоять.

Вставала рано. Затапливала печь, еле дотаскивая воду в канистрах из колонки. Приносила ему чай и завтрак в постель. С удовольствием готовила обед, чего никогда не делала дома. Водоснабжения в тех краях не было. Утренний выход по мощеной асфальтом дороге, поющие птицы и свежий воздух только добавляли нужные ноты к внутреннему восторгу, которым переполнялось теперь все ее существо.

Он смотрел на нее благодарно. А ее переполненное сердце, казалось, снова молило о пощаде, которую, впрочем, он, на протяжении такого долгого знакомства, ей всегда предоставлял. Он никогда ничего не хотел, не просил. Тем более не требовал. Он молча и спокойно принимал обрушившиеся даже не на него, а на нее чувства, с удивлением и нежностью наблюдая, как они закончатся. Но они не заканчивались, и ей все время казалось, что она сама виновата во всем, словно в этой жизни она не встретила настоящую радость, а подцепила африканскую проказу.

– Тебе лучше? – спрашивала она.

– Значительно, – улыбался он, и ей снова чудилось, что он озвучивает скорее ее слова, а не свои собственные.

После дачной идиллии возвращаться домой каждый вечер стало сложнее. Андрей был настолько понимающе участлив, так хорошо знал ее, что признать факт близости якобы родных людей становилось все сложнее.

Потом она снова уговаривала себя, что не может стать для Андрея обузой. Она который раз повторяла себе, что все, что есть у нее реального, не должно исчезнуть, а должно быть. Еще через полгода она дала себе слово, что менять в своей жизни уже ничего и никогда не будет.

5.

Кирилл был вполне, что называется, положительным человеком. Она даже не могла себе представить, за какие заслуги ей так повезло, при ее характере и метаниях. Познакомились они случайно, и нашли общий язык почти что сразу. Было в этом знакомстве что-то на редкость скороспешное. Непроходящее ощущение неприкаянности было до такой степени сильным, что решение она приняла быстро, чего ранее никогда не делала. Будучи уверена, что выбирает всегда женщина, она и выбрала его. Молодого, сильного, любящего и свободного.

Потом были годы совместной жизни, которая, на удивление, согревалась даже не изнутри, а снаружи, так много было вокруг событий, и так много образовывалось каждодневных новых и неожиданных дел, в море которых Олеся радостно тонула. Как будто все и встало на свои места, кроме постоянной дыры внутреннего разрыва и ощущения того, что, вот, Андрей где-то там есть, где ее нет, и никогда не будет.

К Кириллу Олеся привязалась. И Кирилла же Олеся полюбила, как любит, наконец, почти каждая нормальная женщина, если проводит с близким человеком долгое время и уделяет ему хотя бы немного свободного времени.

Однажды они вместе отправились на празднование юбилея известного журнала, в котором Кирилл работал. Его все поздравляли, а после чествований пригласили на банкет. Олеся сопровождала Кирилла, ощущая и легкую грусть, и странную пустоту, которая наращивалась как ком внутри, чем дольше празднование продолжалось. В какой-то момент за стол с угощениями встал и известный режиссер, чья жена только три месяца назад шагнула в окно, не выдержав увлечений мужа. Его тоже все чествовали, а Олеся не могла отделаться от мысли, что Андрей не задержался бы в этой компании ни на минуту. И вдруг она его увидела. Не поверила, даже села на подоконник, ноги не держали. Он немного похудел. Но был также легок, приятен, обворожителен. Спокойно прошел мимо стола с угощениями, не притронувшись ни к чему.

Она медленно пошла за ним, как будто бы сквозь завесу серого дыма могла скрыться от чужих глаз. Ей показалось, что через минуту она коснется его плеча, обнимет, что-то скажет. Но когда она уже была готова обратиться к нему со спины, дотронуться до его пиджака, он вдруг резко пошел вон из красного дерева залы, навстречу новому гостю.

Олеся поняла, что опоздала на какую-то долю секунды. Что теперь он будет совершенно в другом измерении, будет занят, и даже поговорить, хоть секунду, не будет никакой возможности.

Она смотрела в окно, удивляясь как петербургские желтые фонари освещали белоснежные сугробы снега. Как будто бы перед ней был не ночной пейзаж, а город-призрак давнего времени. С говорящими чугунными решетками. Кабриолетами, несущимися вдаль. Томной луной, еле освещающей путь странникам. Черными воронами, которые кружились над соседней усадьбой неровной архитектуры.

* * *

«Андрюша! Давай я…», – часто говорила про себя Олеся, но быстро умолкала, так и не докончив начатую фразу.

Хотелось сказать, «буду жить у тебя в подвале», или «на чердаке» иногда, но слова снова не давали ей возможность дышать, только застревая в горле.

В какой-то момент Олеся с облегчением смирилась с тем, что ей все время почудилось.

И Андрей.

И мифический, неожиданный исход событий.

И спокойная жизнь.

Перевела дух.

Вздохнула.

6.

Самым странным в этой истории было то, что неожиданное, так часто представляемое Олесей, все-таки осуществилось. При самых неприметных, но ярких обстоятельствах.

Андрей буквально в одночасье попросил ее собрать вещи и переехать к себе домой, вместе с сыном и чемоданами. Ехать Олеся наотрез отказалась, но мысль присутствия в ее жизни Андрея теперь согревало ее каким-то странным светом, как будто бы то, о чем она всегда мечтала, вдруг неожиданно осуществилось, реализовалось наяву.

Андрей настаивал. После долгих уговоров, слез, скандалов дома, и возвращения туда, она все-таки собрала вещи и уехала.

Андрей поселил ее в специально обставленной отдельной комнате, маленькой и уютной. На протяжении последующих трех месяцев он относился к действиям Олеси как относятся к атаке и отступлению самонадеянного маленького ребенка. Смеялся над каждой ее странностью, успокаивал, когда она уходила и вновь приходила, почти что качал на руках вечерами, пока быстро взрослеющий сын делал уроки. И никогда не сердился. Она теперь долго и пытливо представляла себе, как будет снова и снова всматриваться в его лицо, пытаясь угадать, как же ей жить дальше, и что делать. Но ничего логичного или тем более правильного из этих мыслей не получалось.

Когда она перебралась к нему окончательно, то привыкала к этой своей странной новой жизни совсем недолго.

В общем-то, такой она всегда эту жизнь и представляла.

Снег на Гавайях

1.

Шел белый снег, чистый, молочный. Падал распростертыми хлопьями на асфальт и парковые дорожки. Падал, кружился, впиваясь в шапку, где оседал, желая поселиться, но пробирался до самой шеи, оставляя там свой леденящий след.

Она шла и шла, вперед. Изредка запахивая огромным шарфом непослушный воротник. Осознавая, как замечательно было хоть на одно мгновение остаться наедине со своими мыслями. Когда в очередной раз выдавалась такая возможность, все было привычно хорошо. Но когда реальность вторгалась в пределы снежного мира, приходилось делать над собой усилие.

2.

Андрей появился тогда так неожиданно, просто как молния. Ей сразу стало казаться, что жизнь кардинальным образом изменилась. Так Надежде всегда и казалось раньше, но на этот раз в этом просто не могло быть никаких сомнений. Как рухнувший перед самым домом столб, его невозможно не заметить.

Она сердилась за него за все. Даже за ощущения новизны. Тут же радовалась, и тут же снова – расстраивалась. Он был совершенно иной, как будто бы из другого мира. Как будто бы даже сделан он был из иного, не телесного материала, чего-то более стойкого, добротного, нечеловеческого.

Андрей говорил мало, не выяснял отношения. Она даже не знала толком, кем он работает. Потом узнала, конечно. Его профессия была связана с искусством. Он был художником и одновременно реставратором. Уж больно тонко он воспринимал действительность. Долго не показывал свою эту способность, но она это сразу и отчетливо увидела. Ей ничего не нужно было говорить.

Он никогда не давал ей понять, что она ему хотя бы немного нравится, но появление его в жизни стало важным поворотным камнем. Сначала – преткновения, а потом кого-то непроходящего восторга. И ошибиться здесь было решительно невозможно.

Мужчины часто приписывают себе несуществующие качества, видят себя через розовые очки. Ситуация была совершенно обратное. Надежде было смешно потом, когда кто-то посягал на схожесть с Андреем, считал, что он тоже умелый и уверенный, любящий и умный.

Впрочем, какое ей теперь было до всего этого дело.

«Люди не обязательно много и часто общаются, чтобы дать друг другу что-нибудь», – повторяла она про себя, каждый раз, когда на выходные, иногда в дивном настроении, а иногда в подавленном, в очередной раз шла в бассейн. Бассейн был огромный, светлый, синий. Обыкновенный петербургский бассейн. Народу там было мало. Она вставала под душ, и долго-долго так стояла, радовалась, смеялась обжигающим каплям, которые впивались в кожу, вынося на поверхность пор все то, что напряженно врастало внутри.

3.

Общалась она с ним лет двадцать. Еще со школы. Сначала он приходил к ним на уроки, рассказывал что-то об искусстве, о жизни, о дальних странах. Говорил он хорошо. Умел говорить. Ходил по классу, и долго что-то рассказывал. Она не могла понять почему, но впечатление, которое он произвел на нее тогда, в школе, было действительно ошеломляющим. Видимо, объяснялось это просто. Не было вокруг людей хоть сколько-нибудь ярких. Андрей был ярким.

Потом она узнала, где он работает. Небольшая студия, офис на Петроградской. Там было очень богемно, спокойно. Мольберты вокруг, картины. Творческого беспорядка у него не было. Он все клал на свои места. Приходила к нему вечерами, ждала, садилась на стул, и что-то пытливо расспрашивала. Он никогда не давал ей понять, что ему скучно, или что он торопится. Закуривал сигарету и долго подробно объяснял, отвечал на вопросы. Как будто он был профессор.

Потом она поступила в Университет. Новые лица, новые люди. Жизнь, казалось бы, должна была закрутиться. Но она медленно шла, соблюдая свою собственную скорость. Он снова возникал в ее жизни, как будто бы фоном или фантомом, оставляя ощущение чего-то настолько важного, что не было возможности сравнить его с кем-либо. Вновь и вновь.

Надеждина подруга Алина как-то обмолвилась, что в далекой юности в один прекрасный день вдруг увидела парня, который был очень похож на героя сентиментального фильма «Путешествие на картошку». Она как увидела его, поняла, что это единственный человек в ее жизни. Потом он единственный человек, правда, стал похож на солиста одной рок-группы. Высокий юноша, с большими глазами и толстыми губами. Подруга Надежды, кстати, так никогда с ним и не заговорила. Думая о своей подруге, Надежда иногда даже содрогалась от сравнения. Неужели и у нее все столь нереально?

4.

Андрей снова появился в ее жизни как бывало ранее, поздней осенью. Когда было промозгло, шел дождь со снегом, было зябко и грустно. Она встретила его случайно около метро. Или, может быть, он сам ей позвонил.

Сообщил бодрым голосом о своих планах. Быстро и доходчиво. Он собирался поехать в Америку. Приглашал Надежду с собой, как он сказал, «немного поработать, если она не против, конечно. Переводить, а делает она это так хорошо».

Группа составляла десять человек. Надежде было дано задание переводить с английского языка для всей группы, налаживать межкультурное общение.

От радости Надежда не спала всю ночь. Думала, вспоминала. Хорошо понимая, что теперь, вот, ничего вспоминать было ненужно. Все снова было реально. После длительного перерыва оказалось, что жизнь вернулась на круги своя. Полностью восстановилась.

Итак, Америка зажигала фонари сознания, возбуждая его до какой-то запредельной степени. То ли дальностью своего местонахождения, то ли стереотипом запретности, Америка была замечательной и совершенно новой.

Они летели через Финляндию. Сели, пошли, без промедления нашли нужный рейс в Хельсинки. На маленьком канадском самолете – прямиком в Нью-Йорк, покачиваясь, как будто бы летели в Москву, а не в столь дальние страны.

Приземлялись ночью. Гудзон отражал странным зеркалом своей голубой поверхности здания и небоскребы. Огни огромного города светили дружелюбно. Машины здесь были огромные, какого-то странного киношного свойства. Длинные. Даже говорили, что в центр такой машины вкладывали для статуса килограммы железа, чтобы машина казалась еще больше. Вот такие огромные драндулеты и шныряли по шоссе, на правильной, но все равно дикой скорости.

Вокруг было много темнокожих, а аппарат просвета на таможне заставил пропустить, наполняя рентгеновскими лучами, все содержимое их хорошо запакованных кожаных чемоданов.

В эту поездку все было странно. Странно даже то, что однокурсница Надежды, которая тоже здесь оказалась, казалось, резко забыла о реальности. Смешная великовозрастная девушка со звонкой фамилией Бонч, и с целой группой известных родственников-писателей, вдруг отчаянно привязалась к черноглазому красавцу-испанцу, который работал официантом и приносил на подносе дивные заморские приготовления каждое утро. Она все время рассказывала о нем до и во время работы, забывая странное впечатление, которое производила на окружающих. Рассказывала даже о том, что разговаривает с ним по телефону ночами, по системе коллект, то есть за его счет. Это странная история отпрыска известных писателей и местного официанта не развеселила, а чем-то даже напугала Надежду. Даже до степени какого-то безумия. Ненужное зеркало собственного отношения к жизни. Может быть, так? Она не могла предполагать, что представители филологического факультета были столь откровенны и неразборчивы в общении.

Нью-Йорк был красивым. Гуляла Надежда ночью, сбивая ногами скомканные газеты, которых на дальних авеню накопилось настоящее море. Таймс Сквер горел и переливался новыми постановками. Было от этого хорошо, но и как-то нереально.

Питались они в местной столовой, при гостинице. При входе от пахло вовсе не так роскошно. Свежеприготовленными бюргерами, мясом и горчицей. Но день начинался бодро, и работы было много.

Утром Надежда вся загоралась. Видела, что он, чисто выбритый, подтянутый, уже сидел, шикарно одетый, розовощекий, за столиком, приветливо улыбаясь.

– Вы много работаете? – он пытливо посмотрел на нее.

– Да, – соврала она в который раз, вспоминая рассказы Бонч. – Много.

Он улыбался, как будто даже хорошо понимал ее. Смеялся, протягивая, удивительно бодро и ловко целый поднос удивительных кушаний. И откуда он их брал? И снова бюргеры казались чем-то особым, как будто бы мифическая группа находилась вовсе не в Америке, а где-то далеко, на островах Тихого океана.

Масштабы его личности было сложно передать или даже осознать, да и не нужно было. От него шла такая энергия, и такая тайна, что дух захватывало. Эта энергия и была движущей силой любого дальнейшего события.

Они приехали в небольшую деревеньку, которых так много в Америке. Загородная вилла, вокруг небольшой бухты Бэй. Вечерами они мирно гуляли вдоль освещенных шоссе, шли вперед, вдыхая незнакомые хвойные запахи, как будто примериваясь, где в этом огромном пансионе, были входы и выходы.

Как-то вечером, уже после переговоров, Андрей вдруг сказал, что хочет пригласить ее за званный ужин. Ужин был под открытым небом, вокруг стояли дивные дамы в платьях и приветливые, вечно улыбающиеся джентльмены во фраках.

Еда была несказанная. Как будто бы из волшебной восточной сказки. Жарилось мясо на вертелах, повсюду стояли свежевыжатые соки, вино и напитки. Когда солнце зашло, площадку на зеленом газоне осветили какой-то особой подсветкой. Было зажжено невероятное количество разноцветных лампочек. Музыка звучала так дивно и по южному громко, что, казалось, они, действительно, были на краю земли. Love you, love you again. В какой-то момент появились темнокожие актеры, которые подкидывали зажженные факелы, пуская их между плеч и жонглируя. Попеременно опрокидывая и вновь подбрасывая вверх.

– Как хорошо, да? – спросил он, протягивая ей сок, не отрываясь взглядом от жонглеров.

– Очень…

Потом они колесили по всем штатам. Поехали на север, а потом сели на самолет, долетели до Сан-Франциско и поехали на Гавайях.

Дальние острова, которые когда-то подверглись нападению. Знаменитый Перл-Харбор, который японца стирали во время войны с лица земли. Скалы, и самый дорогой курорт в мире.

На Гавайях было столь красиво, что на память приходили все разнообразные сюжеты кинофильмов. Перелет через океан. Гавайское мороженое, во льду. Огромные номера Хилтона, голубые бассейны вдоль океана, прямо на улице. Море цветов и ароматный кофе. Прогулки ночами вдоль океанских угодий, маленькие лавочки, где можно было купить все, от деревянных изделий-сувениров, изготовленных индейцами, до огромных шерстяных пончо. Дивные высоченные пальмы, и ощущение парникового эффекта напоминало о том, что находится они вдали от мира. Совсем далеко.

– Мамочка, я на Гавайях! – говорила Надежда в телефон, привычно щелкая аппаратом.

Разница в 14 часов, сутки лету, далекий остров, между Японией и Штатами. Когда они ехали на пароходе, было не просто волшебно, но как шампанское, которое вдруг неожиданно, выключило все, что помнилось. Создало эффект счастья, без отрицания. Дало новый заряд бодрости и счастья. Розово-перламутровое, апельсиновое море и небо, скалы и ветер.

– Андрей! – сказала Надежда, в очередной раз возвращаясь вечером с прогулки по палубе.

5.

Болела. Потом, спустя много лет. Боялась. Жизнь менялась по своим законам. Он был все равно всегда рядом, как будто бы и не уходил. Улыбался своим понимающим взглядом, и совершенно по-новому обращался к ней.

Выздоравливая, каждый раз она снова понимала, что жизнь вокруг набирает страшные обороты лишь потому, что так надо. Снег идет реже, но напряжение способно сбить с ног, нарушить жизненный покой, еще раз напомнив, что жизнь – краткий миг.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.