Семинар «Фанданго-Аэлита». Секрет 2025

© Коллектив авторов, 2025

© |Валерий Гаевский| (автор проекта), 2025

© Ирина Пермякова (художник), 2025

© ИД СеЖеГа, 2025

Предисловие

История семинарских сборников Крымкона «Фанданго» ведёт отсчёт с 2011 года – вначале это была «Антология МиФа», а с 2021 года – уже «Фанданго-Аэлита» (крымского издательства «СеЖеГа»), когда Валерий Гаевский и Борис Долинго протянули творческий мост Крым – Екатеринбург.

Принцип составления подобных сборников по итогам литучёбы традиционен: под одной обложкой корифеи жанра и восходящие таланты, чьи тексты подготовлены к публикации с помощью компетентного жюри. Кроме того, в «Фанданго-Аэлите» до 2024 года публиковались по две рецензии Валерия Гаевского на избранные семинарские рассказы, с согласия их авторов конечно. Представлен и раздел миниатюр, написанных крымконовцами-фанданговцами в дни фестиваля на заданную тему.

Темы для «экзаменационных билетов» Валерий придумывал аллюзионные, стараясь, чтобы знакомый культурный образ приобретал неожиданное звучание – а уж как его творчески реализуют «счастливые обилеченные» – это Имагинация им в помощь!

С этого года к названию сборника неслучайно добавилось «Секрет», а история «ребрендинга» такова…

На обложку «Фанданго-Аэлиты-2024», продолжая, с одной стороны, Валерину традицию помещать центральный фигурой какой-нибудь звездолёт, с другой стороны, думая о знаковом образе для сборника по итогам последнего земного семинара Капитана Гая, я предложила поставить фото турбопарусного дирижабля «Секрет». Эта модель, изготовленная собственноручно Гаевским, представляет собой лёгкий каркас-гондолу с именем знаменитого грэевского галеота на бортах, с мачтой и алыми парусами на ней, с футуристической кабиной, сработанной из игрушечного бластера и несущей в себе батарейку для светодиодной ленты. Турбина, собственно, – это хвостовой пропеллер. Батарейка – самая увесистая деталь турбопарусника; он предназначен для подъёма в воздух на гелиевых «олимпийских» шарах числом 8 штук.

Творчески переосмысленный «Секрет» с алыми парусами стал одним из символов Крымкона и, наверное, аватарой «крейсера "Фанданго"» (о котором в гимне фестиваля поётся (слова Валерия Гаевского, музыка Владимира Грачёва)).

Конечно, это был идеальный образ для обложки печально-знакового сборника.

В последующий год я несколько раз столкнулась с тем, что читатели и авторы «Фанданго-Аэлиты-2024», нимало не сомневаясь, называют её «Секретом»! В первый раз удивилась, но когда свежим взглядом посмотрела на обложку с дирижаблем в профиль, во всей красе, с алым именем корабля посередине книги – вопросы отпали. Разве это не знак судьбы?

А поскольку с нынешнего года, по рацпредложению Андрея Бочарова, обновляется и дизайн обложки (отдельная благодарность художнице Ирине Пермяковой), чтобы сделать сборник более заметным и притягивающим взгляд, – пусть обновление коснётся и заглавия.

В конце концов, именно секреты литературного мастерства открывают участники семинара. И вообще, творчество и сама жизнь – великая Тайна, а как любит поговаривать Капитан Гай, настоящая тайна таковой и остаётся, даже будучи раскрытой!

…Информация о Клубе фантастов «Фанданго» им. В. А. Гаевского, о Крымконах и семинарах – на сайте:

fantclub.ru

Юлиана Орлова,

спутница Валерия Гаевского,

президент МОО «Клуб фантастов "Фанданго"»

В ходовой рубке

Елена Лаевская

Плясуньи Его Величества

– Пятая позиция. Руки округляем. Подбородок не опускать. Плие. Гранд плие. И раз, и два, и три. И раз, и два, и три.

Палка была мокра от пота маленьких ладоней, туго забинтованные ступни будто прилипли к чисто вымытому полу. Раскрасневшиеся щёки, высунутые от усердия языки второклашек отражались в старом мутном зеркале. Голубое пламя газовых горелок едва заметно колыхалось, поглощая сумрак сонного осеннего утра.

Адали наблюдала за уроком, притаившись за полуоткрытой дверью. Губы беззвучно двигались, повторяя названия упражнений, одна рука взлетала в воздухе, другая прижимала к груди старую швабру: «Пятая позиция. Плие. Гранд плие».

Модиль[1] Флеми, сухопарая, с безупречно прямой спиной, напоминала вязальную спицу. Прохаживалась вдоль ряда ещё не до конца проснувшихся девочек, чеканила замечания:

– Мими, не оттопыривай зад. Лорена, ты висишь на палке, как бельё на вешалке. Берни, не косолапь.

Батман. Батман тандю. Батман жете. И раз, и два, и три. И раз, и два, и три.

Напряжённые худые спины. Ручейки влаги меж опущенных лопаток. Накрахмаленные чепцы туго завязаны под подбородком.

В Королевской школе плясуний Его Величества к делу подходили серьёзно. Девочек и мальчиков тщательно искали по всей стране. Изнурительные каждодневные упражнения выдерживал не каждый. Уже к концу первого года треть отобранных отправлялась домой. Оставались самые лучшие. И самые упрямые.

– Аллонже, бризе, па-де-баск. И раз, и два, и три. И раз, и два, и три.

Адали встала в пятую позицию, подпрыгнула, опираясь на швабру. Швабра поехала вбок, задела ведро. Ведро с шумом перевернулось, грязная вода, пузырясь, разлилась во все стороны.

Модиль Флеми дёрнулась куклой-марионеткой, обернулась, грозно свела брови на переносице:

– Адали, что за безобразие! Ты срываешь репетицию. Не девушка, а слон в посудной лавке. Скажу управляющему – пусть вычтет полдня из твоего жалованья. А теперь быстро всё убрать. Модильены, продолжаем. И раз, и два, и три.

Адали схватила тряпку, кинулась собирать воду. Вот уж, действительно, неуклюжая. Простой па-де-баск – и на тебе. Сколько раз обещала себе не подглядывать за уроками. Зал в полном её распоряжении с утра и после занятий. А теперь ещё и фартук надо стирать, и деньги пропали. Ну их к чёрту, эти плясы. Только вот как их – ну. Не получается.

Подхватила ведро – пойти за свежей водой. В коридоре её обогнали юноши-плясуны выпускного класса, шумные, неугомонные и грациозные, как породистые щенки. Адали залюбовалась их упругой походкой. И зря. Кто-то из плясунов мимоходом ущипнул Адали пониже спины. Девушка сердито глянула им вслед. Пойди теперь определи, кто. Все хороши. Несутся табуном, как кони. Только один отстал. Потому что шёл на руках. Заметный: рыжий и высокий. Один из лучших плясунов в группе. Талантливая зараза. Так называл его модильон Горже. Рыжий ловко приземлился на землю, оглянулся, подмигнул Адали и скрылся за углом.

* * *

Руки Диди – словно ветки бузины на ветру. Вертится юлой над полом короткая юбка. Два стремительных шага, лёгкий толчок, и плясунья взлетает, повисает на мгновенье в воздухе. Будто не девушка – птица, ворвавшаяся через открытое окно в учебный зал.

– Какая ты молодец! – Адали стояла в углу, подняв ногу на палку, гнулась вперёд, назад, повторяла те движения, что видела в классе. – Обязательно пройдёшь испытание и станешь ведущей плясуньей в театре.

– Я и вправду прыгаю выше всех девочек в группе. Модильон Горже говорит, что не хуже многих наших мальчиков. Но Адали, это же не главное. Главное, чтобы в плясе душа летела в такт движениям. Иначе ничего не получится.

– А у тебя уже получается? – шёпотом спросила Адали.

– Ещё не всегда, – вздохнула Диди. – Но до выпуска ещё полгода. Я должна научиться. А теперь давай, покажи своё гранд жете.

Адали одёрнула безжалостно обрезанное до колен выходное платье, привстала на пальцы ног, разбежалась. Представила, что как Диди взлетает, раздвигая ноги коромыслом, и прыгнула, стараясь тянуть носок:

– Ну как?

– Кажется, уже лучше, – Диди в замешательстве поправила чепец. – Сейчас поработаем над обычным жете. С ним у тебя дело точно идёт на лад.

– На лад, на лад, – грустно сказала Адали. – Ничего у меня не выходит. А то, что выходит, получается хуже, чем у второклашек. Потому что я переросток, так поздно не начинают. Знаешь, когда в ближайшем к нашему посёлку городе шёл отбор в школу, дома поросилась свинья. Мамка не смогла отвезти меня на просмотр. И я совсем не расстроилась. Потому что не знала, что теряю. Когда не знаешь – не жалко. А теперь часто об этом вспоминаю.

– Другие и так не умеют, – попыталась успокоить подругу Диди. – Главное, тебе самой нравится, a мне нравится тебя учить, ты всё схватываешь на лету.

– Диди, – заглянул в класс один из старших мальчиков, – модильон Горже тебя ищет.

– Ты иди, – торопливо заговорила Адали. – А я тут ещё побуду. Только жалко, поправить будет некому.

* * *

В воскресенье был выходной. Адали выстирала в жестяном тазу старенькие, кое-где до прозрачности протёртые бинты. Получила она их в наследство от Диди, своих денег на такое не напасёшься. От каждодневных занятий бинты мгновенно снашивались до дыр. Настоящие плясуньи меняли пару после каждого выступления.

Потом подлила в таз горячей воды и, морщась от боли, опустила туда ступни. Пальцы от постоянных упражнений были истерты в кровь, ногти почернели и слоились, отекли лодыжки. Адали тщательно промокнула ноги мягкой тряпкой, смазала лечебной мазью и натянула тёплые чулки. Скоро Рождество, очень хотелось прогуляться по украшенным к празднику улицам, поглазеть на витрины, выпить густого сладкого шоколада в кофейне за углом.

Солнце сияло, как собирающаяся на первый бал девушка, отражалось в леденцовых сугробах и выложенных керамической плиткой фасадах многоэтажных домов. По замёрзшей реке скользили на блестящих коньках горожанки в меховых капорах и горожане в стёганых сюртуках. Снег хрустел под ногами ломкой карамелью. В витрине мясной лавки масляные окорока и кровяные колбасы были перевиты серебряным дождём и засыпаны конфетти.

Адали дошла до площади Его Величества. На весну и лето рядом с деревянным помостом там отстраивали высокие трибуны для зрителей, пришедших полюбоваться на мастерство плясуний. Сейчас прямо посередине тянулась вверх красавица ёлка, вся перевитая серпантином и увешанная разноцветными игрушками. Среди ветвей ярко светили новомодные электрические фонарики. Адали, то и дело накрывая ладошкой замёрзший нос, обошла ёлку со всех сторон, полюбовалась на фарфоровых ушастых зайцев, восковых снеговиков и стеклянные шары.

Отступила назад и налетела на мальчишку-газетчика.

– Мадилька[2]! – заголосил тот. – Новая сенсация! Нагрильский император требует отдать ему земли за Горной Грядой. Будет война! Много картинок для тех, кто не умеет читать.

Адали только рукой махнула. Где Нагрильский Император и где она? Медяки зря потратить. Вот если бы в газете были портреты их Величеств на зимнем отдыхе, она бы вырезала картинку ножницами и повесила над кроватью. А чужой Император ей не нужен.

Мальчишка потёр торчащие из-под остроконечной шапки ярко-красные уши и побежал дальше, ловить менее прижимистых покупателей.

* * *

Диди и Адали сидели на подоконнике в репетиционном зале, грызли семечки и, надувая щёки, плевались шелухой в окно. Под окном по улице то и дело маршировали части новобранцев в синих мундирах и высоких шапках медвежьего меха. Карабины на плечах, белые кушаки на поясе. Грязный рыхлый снег под сапогами. Его Величество объявил всеобщую мобилизацию. Батальоны Нагрильской империи штурмовали бастионы на севере страны. Выпускные экзамены в школе перенесли с мая на середину апреля. Армии нужны были новые плясуны.

– Станцуешь для меня? С линькой? – вдруг спросила Адали. – Что-нибудь из подготовленного к выпускному. Где душа летит вместе с плясом.

– Сколько раз тебе говорить, не с линькой, а с метаморфозой. Повторяй за мной. С ме-та-мор-фо-зой.

– С мета-морозой, – послушно повторила Адали.

– Для выпускного я теперь совсем другую пляску готовлю. Ту, что Его Величеству сейчас нужнее. И потом, метаморфозу надо выполнять под открытым небом, – нахмурилась Диди.

– Ну, что-нибудь короткое. Превратись в кого-нибудь небольшого. Мне так хочется увидеть вблизи, как ты это делаешь!

– Ну хорошо, – согласилась Диди. – Я попробую.

Бьётся пламенем на ветру девочка-лучик. Мелькают тонкие руки. Ножницами режут пространство зала быстрые ноги. Смешались в движении сила и нежность. Хрупкость и нечеловеческое упорство. В просторной комнате вдруг оказывается так мало места. Налетает неизвестно откуда холодный вихрь, почти сдувает с места.

Адали закрывает лицо рукой. А когда отводит ладонь… Посреди залы отстукивает копытами знакомый ритм белый единорог. Отливает серебром спутанная грива. Дрожат от прерывистого дыхания потные бока. Волшебный единорог с тёмными глазами Диди.

Единорог выгибается в прыжке, взлетает над полом.

Хрясть! Витой рог пропарывает лепной потолок. Падает на паркет застигнутая врасплох плясунья. Удивлённо глядит на трещину над головой.

Адали опомнилась первая. Ухватила подругу за руку, потащила к выходу. Добежали до последнего этажа, до каморки Адали. Повалились на продавленный матрас. Переглянулись и как начали хохотать. У Диди на лбу вспухла огромная дуля. Адали достала с полки ложку – приложить.

– Хорошо, что никто не видел, – сказала рассудительно. И добавила, погрустнев: – Счастливая ты, Диди. Мне бы так.

* * *

На фронте наступило затишье. Новости приходили всё одни и те же. Войска Нагрилии застряли в весенней распутице. Королевские солдаты лихорадочно строили дополнительные укрепления. Их Величество лично выехали на место действий.

В городе стало туго с едой. Ученицы, раньше оставляющие на тарелках половину порции (никак нельзя поправляться), – теперь тщательно выскрёбывали миски и облизывали ложки. Нескольких родители забрали домой. На улицах появилось много военных и, почему-то, много пьяных. Адали опасалась выходить из школы поздно вечером, в округе ходили слухи об ужасных грабежах.

Выпускной спектакль состоялся в воскресенье в полдень. Деревянные трибуны были полны народа. Их Величества по традиции почтили выступление своим присутствием. Зрители громко, не скупясь, хлопали каждому номеру.

Сначала порхали по помосту, как бабочки над алыми маками, плясуньи в красных пачках. Плели руками изящные кренделя, кружились в пируэтах, выгибались, почти касаясь пальцами ног разгорячённых затылков. И вдруг взлетели, раскинув крылья, странными розовыми птицами с длинными тонкими лапами. Восемь девушек в золочёных тиарах превратились в стаю огромных бабочек. В глазах зарябило от яркого разноцветья. Нежные полупрозрачные крылья мелькали в воздухе, гнали на зрителей волну прохлады.

У следующей плясуньи ничего не получилось. Хотя, как показалось Адали, танцевала она ничем не хуже других. Но её всё равно проводили аплодисментами. Надо же было поддержать девочку. Ничего, пройдёт испытание на следующий год.

И вот, наконец, последний долгожданный выход. На помост вылетели юноши-танцовщики, понеслись по кругу ураганной бешеной пляской. В середине вдруг оказалась Диди и закружилась в несчитанных фуэте. Ритм всё нарастал и нарастал, казалось, воздух вокруг помоста застыл, натянулся упругим невидимым куполом. И вдруг – будто струна лопнула. А в небо взмыли, хищно выставив когти, яростные боевые драконы с железной чешуёй – гордость королевской гвардии: десять чёрных и один белый. Сделали круг, пуская в стороны пламенные смертоносные струи, и скрылись за крышами домов.

Зрители повскакали с мест, закричали, засвистели, захлопали. Адали кричала и хлопала вместе со всеми, дышала тяжело, будто сама только что носилась по сцене в безумном танце. Диди, какова Диди! А ведь молчала до последнего. Боевой дракон – это вам не розовая птичка. Такое по плечу только плясунам-мужчинам, да и то самым сильным. Как она смогла? Вот бы Адали так. Вот бы…

* * *

Паровоз был похож на старое закопчённое ведро на колёсах, вонял гарью и дымом. Впереди торчала железная труба, пускала серый клочковатый пар. Кареты-вагоны блестели синими свежеокрашенными боками, как обёртки дорогих конфет. Вагонов было три. Плясуны скопились у второго, одетые в новенькие, ладно сидевшие офицерские мундиры. Боевые Драконы, гордость нации. Диди, в сером дорожном платье и серой же легкомысленной шляпке, казалась едущей на курорт знатной дамой. Она очень похудела за последнее время. Её родные остались на захваченной территории. От них не было никаких известий.

Состав шёл на фронт. Адали то вытирала распухший нос, то кидалась поправлять подруге кружевной воротничок, то совала Диди в руки слипшиеся карамельки из мятого бумажного пакета. Диди её утешала: «Не бойся ты так за меня. Девушек до военных действий не допускают. Я при штабе буду, на парадах, на встречах с союзниками. Генерал на белом драконе должен внушать уважение. Вот мальчики – да. Мальчики едут в самое пекло».

Мальчики вели себя несерьёзно. Гоготали, шумели, присвистывали при виде проходящих девушек. Опять кто-то ущипнул Адали. Рыжий плясун пустил по кругу флягу с коньяком. Адали отказалась – негоже с господами пить. Диди хлебнула, закашлялась, помахала ладошкой перед носом.

– Виват белому дракону! Виват прыгучему рысёнку! – прокричал рыжий.

– Виват! – подхватили мальчики.

Засвистел паровоз, кондуктор начал загонять пассажиров в вагоны. Рыжий подхватил Адали, закружил, смачно поцеловал в сладкие от карамели губы: «Дождись меня, красавица! Мне же каждую ночь сниться будет твоя швабра!»

Адали смотрела вслед поезду, пока не скрылся вдали паровозный дым. Остались лишь пустые рельсы. И слабый вкус хмельного лихорадочного веселья на губах.

* * *

По центральной улице катили богато изукрашенные кареты с хмурыми лакеями на запятках. Тащились повозки горожан, доверху нагруженные скарбом, скрипели надрывно телеги крестьян из окрестных деревень. А люд безлошадный шёл пешком, месил изношенными сапогами жирную весеннюю грязь.

Три дня назад проиграли сражение под Брисной. Враг приближался к столице. Вдалеке, пока ещё едва слышно, тревожно грохотало небо. Все, кто мог, спешили вон из города. Учеников королевской школы увезли две недели назад. Адали осталась: ей просто некуда было податься. Родители давно умерли, больше близких родственников у неё не было. А дальние и не ждали.

Чтобы прогнать тревогу, Адали по нескольку раз в день перемывала полы в пустых учебных залах. Продукты в лавках сильно подорожали. Постоянно хотелось есть. Бегала на кухню, грела на плите чайник. Горячая вода заполняла желудок, глушила голод. Днём, когда было светло, до чёрных мушек в глазах накручивала туры ноющими от усталости ногами. После яростно отстирывала бинты в бурых пятнах. Просыпалась по ночам от грохота: по улицам везли пушки. Столица готовилась к обороне.

Адали торопливо шла по опустевшим улицам, сжимала в ладони ручку жестяного ведра. Водопровод больше не работал. Воду привозили речную, в бочках. Адали замаялась бегать туда-сюда по три раза в день.

Выступил из тёмного переулка, тяжело припадая на костыли, высокий гвардеец без ноги: брючина была обрезана и небрежно завязана верёвкой чуть ниже колена, разбухший конец верёвки волочился по мостовой.

– Рыжий какой, – подумала Адали, глядя на спутанные неопрятные волосы на затылке. – Совсем как тот юноша-плясун, талантливая зараза, что отправлялся на фронт вместе с Диди. А, может, не похож – может, это он?

Адали обогнала гвардейца, заглянула в лицо: «Тот? Не тот? Этот, вроде, старше». Дотронулась до рукава, заговорила торопливо и путано: «Извините. Простите. Это вы… Плясуны… Дракон… »

Гвардеец поднял на Адали мутный взгляд. Рот съехал набок в кривой усмешке. В лицо пахнуло спиртным и болотным духом застоялой безысходности: «Был дракон, да весь вышел. И плясун вышел тоже».

Адали отступила назад, подальше от чужой беды: «Вы не знаете, как там Диди?»

– Диди? Рысёнок Диди? Убили её. И других тоже. Нет больше королевских бранных драконов. Кончились.

…Адали открыла глаза, одноногий гвардеец, неуклюже наклонившись, стряхивал ей на лицо остатки воды из ведра. И ведро, и сам несчастный плясун причудливо двоились в густом дневном воздухе. В голове стоял туман.

Поднялась Адали с трудом: «Как же так? Диди ведь говорила, что в боевых действиях участвовать не будет… »

– Как, как! – гвардеец зло сплюнул на стёртые камни мостовой. – Думаешь, хоть кто-то об этом помнил в той мясорубке? Полк пошёл в контратаку. Генерал Бел хотел быть впереди, чтобы все видели. Диди сама вызвалась. Сама! Остальные, кто остался, уже выдохлись полностью. Ничего не могли. Обоих сбило пушечное ядро. Бела в куски, Диди успели до госпиталя довезти… »

Серая кожа на худых скулах натянулась, припухшее веко дёргалось, не переставая: «Ты ела сегодня хоть что-нибудь? Или вчера?»

Адали отрицательно покачала головой. Говорить сил не было.

Гвардеец достал из ранца полкраюхи серого хлеба, протянул девушке.

Адали хотела спрятать неожиданное подношение, но не удержалась, жадно впилась зубами в плохо пропечённую, вязкую мякоть. Вкус хлеба смешивался с горько-солёным вкусом слёз.

– Уходи из города, – сказал гвардеец. – Мало ли что. Не удержим ведь. – Погладил Адали по голове, будто был на сто лет старше.

Повернулся и захромал дальше. Похожий на старика рыжий мальчик, юность которого сожрала война.

Адали подобрала ведро с мостовой и разревелась уже по-настоящему.

Вечером бинты для ног промокли от крови. Адали упражнялась, как одержимая, пытаясь заглушить боль и страх. Боль и страх комом стояли в горле, мешали дышать, не желали убираться.

Батман. Батман тандю. Батман жете. Руки округляем. Подбородок не опускать. И раз, и два, и три. Как же так получилось? И ничего не поправить. Не вернуть. И раз, и два, и три. Щиплет глаза. Хочется упасть на пол и колотить по нему руками. И раз, и два, и три. Диди, белый дракон, отважный рысёнок, лучшая подруга. Как же я без тебя? И раз, и два, и три. И раз, и два, и три.

* * *

Адали проснулась от криков. Горланили прямо под окнами на незнакомом наречии. Выглянула в окно. Нездорово-красное чахоточное солнце вставало над горизонтом. Внизу стояли солдаты. Чужие солдаты в непривычных зелёных мундирах. Один, с пышными эполетами, видимо, отдавал приказы. Солдаты рассыпались по улице. Стучались в дома, вышибали пинками резные двери. Несколько нырнули в подъезд школы. Адали заметалась. Торопясь, дрожащими руками натянула платье. Про башмаки забыла. Выскочила из комнаты, рванулась по коридору. Где бы спрятаться? В панике соображалось плохо.

Её выгребли из шкафа в кастелянской. С дрожащими губами, трясущуюся от страха, чудом не замочившую панталоны. Грубо повертели в руках, как вещицу на барахолке. Один, с лицом изрытым оспой, повалил было на пол, но другой остановил. Пролаял что-то, указывая на дверь. Адали подхватили под руки, потащили по коридору.

Брякнули об пол перед кем-то главным. Тот обошёл вокруг Адали, спросил дружелюбно, почти не коверкая слов: «Плясунья?»

– Нет, – еле выдохнула распухшим горлом.

– Стыдно обманывать, модильена, – укоризненно покачал головой главный. – Стоит только посмотреть на ваши ноги и становится всё понятно. Не бойтесь, ничего плохого не случится. Даже наоборот, я бы сказал, что вам повезло.

– Но я…

– Вы то, что мне надо, – оборвал-отрезал. – Идёмте.

* * *

Ей никто не поверил. Никто. Адали рыдала, причитала, пыталась объяснить. Бесполезно. Император пожелал и точка. Принесли из костюмерной подходящее платье, новые бинты. Вымыли, накрасили и напудрили. Побрызгали духами.

Всё плыло в тумане. Сердце колотилось в груди, как голова припадочного о камни мостовой. Пахнущий лавандой человек в закрученном буклями парике больно сжал руку, прошипел в ухо: «Ведите себя благоразумно, модильена. Император желает лицезреть танец с метаморфозой. Мы столько слышали о нём, но никогда не видели. Плясуньям ведь запрещено покидать страну. У вас есть шанс, не упустите его. Иначе, сами понимаете… Военное время. Церемониться никто не будет».

Потом была королевская ложа, холодная ладонь на щеке, снисходительный голос, непривычно тянущий звуки: «Вот вы какие, плясуньи. Не бойся, милая, покажи мне то, что умеешь. Ваш император так тщательно скрывает своё сокровище от всего мира. Но жадность наказуема, девочка. Давай восстановим справедливость».

И вот Адали одна на помосте. Люди кругом. Их взгляды, как стрелы, больно впиваются в кожу. Сердце стучит – оглохнуть можно. Что с ней сделают, если Адали не взлетит? За что? Неужели не видно: она не та, не та, не та! Хорошо бы умереть прямо здесь. Прямо сейчас. Чтобы ничего больше не было. Но умереть не получается. Значит, надо танцевать. Так, как сможешь. Так, как сумеешь.

– И раз, и два, и три, – будто шепчет кто-то тихонько в ухо голосом Диди. – И раз, и два, и три.

Адали встаёт в пятую позицию, сводит над головой руки и начинает пляс. Горький пляс страха и потерь. Терпкий пляс протеста и надежды. Сладкий пляс свободы и счастья. Пьянящее ощущение полёта. Неважно, что невысок прыжок, неважно, что недокручены фуэте, неважно, что невелик прогиб. Зато душа бьётся в такт движениям. Вьётся. Кружит. Спешит. Быстрее. Быстрее. Быстрее… И вдруг обгоняет плоть.

Спотыкаются запутавшиеся ноги. Адали со всего размаха шлёпается на помост. Проезжает вперёд на животе. Задыхаясь, прикрывает голову ладонями. Сейчас с ней сделают что-то страшное.

Ничего не произошло. Ни сейчас, ни через вечность. Адали, наконец, решилась посмотреть по сторонам. Королевская ложа была пуста. Вокруг суетились люди. Никому больше не было дела до маленькой плясуньи. Адали доползла до края помоста, осторожно спрыгнула вниз и побежала как можно быстрее и как можно дальше.

Адали неслась, не разбирая дороги. Со всего размаха налетела на бредшего навстречу старика. Тот сердито крикнул ей в лицо:

– Сумасшедшая девка. Сиди дома. Говорят, к городу подходит армия союзников. Говорят, император штурмует город.

И, как бы в подтверждение этих слов, грохотом разорвалось небо.

* * *

Потихоньку, как поправляющийся тифозный больной, город приходил в себя после оккупации. Заработал водопровод, в лавках появились продукты, улицы снова были забиты повозками и каретами.

Атакуемые союзниками, вражеские войска отступили почти к самой границе. Каждый день глашатаи на площадях зачитывали списки отвоёванных обратно поселений.

В школу вернулись ученики. Худющие, неухоженные, но такие же неугомонные, как и раньше. Будто и не было вовсе двухмесячных скитаний по стране. Мастера починили двери, вставили стёкла, побелили стены. Привычно застучали по паркетному полу маленькие пятки.

Адали снова взялась за швабру. Только никак не могла переступить порог учебного зала. Будто там, на деревянном помосте посредине площади осталась какая-то важная её часть. Да что там, главная. Та, которая поднимала Адали ни свет ни заря, наматывала бинты, в жадной жажде движения бралась за истёртую палку. Завтра, уговаривала себя девушка. Завтра я всё смогу. Но наступало завтра, и всё повторялось сначала. Дни вдруг стали длинные и серые, драной половой тряпкой накрыли жизнь от рассвета до заката. Не выбраться из затхлого запаха прелой дерюги. Да и не очень хотелось.

Адали несла из кладовки миску щёлока отмывать пятна побелки на лестнице. Заглянула по дороге в класс модильона Бертру. Сам модильон после возвращения в столицу уже не вернулся преподавать. Сначала его по очереди замещали другие педагоги, и вот, наконец, к мальчикам пришёл новый учитель. Адали хотелось на него посмотреть.

– И раз, и два, и три. И раз, и два, и три, – доносилось из-за приоткрытой двери. Адали сунула в щель любопытный нос. И сразу бросились в глаза ярко-рыжие кудри. Бывший одноклассник Диди, бывший гвардеец стоял посреди зала, чисто выбритый, подтянутый, собранный. Брючина больше не подколота под коленом, спускается на металлический протез. Руки плавно взлетают в воздухе. Шаг вперёд, шаг назад. Почти не хромая.

– И раз, и два, и три. И раз, и два, и три.

Адали простояла у двери до конца урока. Будто между ней и хромым плясуном протянулась невидимая нить. Оттуда. Из прошлого. Когда кружили над площадью десять чёрных драконов и один белый. Отступила только, когда из класса брызнула во все стороны вспотевшая мелюзга.

Учитель вышел последним, прислонился к стене. Зло выругался себе под нос. Лицо было мокрым, словно это он сам только что закончил танец.

– Болит, зараза! – проговорил, будто извиняясь перед Адали.

В этот вечер Адали вернулась в учебный зал. Погладила волглую палку, потопталась нерешительно у зеркала, вздохнула тяжело, поднялась на носки. Начинать всё сначала после долгого перерыва было тяжело. Куда там лететь душе, даже простые прыжки давались с трудом.

– Прямее. Руки выше, – кто-то мягко поддержал за талию, поправляя.

Хромой плясун стоял за спиной, улыбался ободряюще. Такой же, как давным-давно, на вокзале, только намного старше. С серой пергаментной кожей и складками вокруг рта. Такой же, как при встрече в городе, только намного моложе. Со спокойной уверенностью в глазах.

– Всё хорошо. Ты молодец. Прыгай, я поддержу.

– Не могу! У меня всё равно ничего не получится! Растяжка не та, выворотность не та, прыжок не тот.

– Всё получится. Не бойся, тянись вверх, слушай себя. Я буду рядом. Станцуем вдвоём.

– Разве так можно, вдвоём? Каждая душа летит в одиночку.

– Нам можно. Я знаю как. Я научу.

Высоко над ночным городом под поминальными свечами звёзд летел дракон о двух головах. Тяжело поднимались и опускались острые крылья с набухшими венами, хрипло клокотало в груди. Дракон устал, но никак не мог, не хотел возвращаться. Кружил и кружил над дворцовой площадью, над бульварами, над черепичными крышами. И не было в мире такой силы, которая могла бы заставить его прервать полёт.

Позади были невзгоды и впереди были невзгоды. Позади были потери и впереди были потери. Позади были пот и кровь и впереди были пот и кровь.

Но здесь и сейчас над городом летел дракон о двух головах.

Георгий Михалевский

Легенды снежных гор

Легенда 1. Хан и Тенгри

– I -

Летим к базовому лагерю через белые вершины Тенгри-Тага. Внизу – ледовый поток, который низвергается застывшей рекой с горных склонов. Ребята насуплено молчат, а я не лезу с расспросами, хватило того, что услышал на базе. И уж если Женька надумал позвать меня, то дела совсем плохи.

Сита ничего не объяснил, если не считать коротко брошенного: «Мистика какая-то». В горах со всеми мистика случается от яркого солнца, кислородного голодания, резкого холода и стука крови в ушах. Но Сита другое имел в виду. Я знаю. Смотрю в маленькое круглое оконце Ми-8 и вижу впереди на каменистой морене в стороне от растрескавшегося потока ледника синие цилиндры палаток-полубочек. Прилетели. Стрекоза пошла вниз на посадку к еще одному пятнисто-зеленому вертолету. И чем ниже спускаемся, тем сильнее давит тревога чувством неотвратимого несчастья, заползает в грудь и вьет там мерзкое гнездо.

Выскакиваю из вертолета вслед за крепкой широкой фигурой Ситы и иду прямо к нашим, стоящим сине-оранжевой толпой вокруг Женьки. Мелькают белые буквы МЧС на спинах, черные очки, красные флаги на рукавах. Суровый бородач Женька инструктирует как всегда коротко, резко, машет рукой куда-то на север в сторону торчащего зуба Хан-Тенгри, потом разворачивается к склону пика Победы и тут замечает меня.

– А он тут откуда? – грохочет в разреженном воздухе вопрос.

Так, меня Женька не звал. Интересно. Все обернулись, и лица расплылись в улыбках. Тянут руки, здороваюсь, Женьке не отвечаю. Понимаю, тот случай с Аленой он мне не простит. А Сита пусть сам объясняет, зачем позвал.

– Я спрашиваю, ты что тут делаешь? – персонализирует вопрос Женька.

– Без него не обойдемся, Борода, – Сита выходит вперед, словно загораживает меня от гнева начальника.

Тот набирает воздух в легкие, но худощавый, юркий Болотбек как всегда опережает:

– Точно! Юр, слышать, да? У нас тут на Победа пять погибать за месяц. Не можем поляков найти больше три сутки. Веревки натянуть не успеть, будто ножом резаный. Ты это… ходил бы наверх?

Киваю:

– Ладно, а сейчас что?

– Двое сорвались с карниза, – неохотно буркнул начальник.

– Понятно. И что стоим?

– Никак! Там так крутить, все черти ада выбегать, – Бека ткнул рукой вверх.

Смотрю на облако, закрывающее склон. Капризна Победа, ох капризна. По пять раз за сутки погода меняется, похоже, там ветер не шуточный, вертолетом рисковать не стоит, и так в прошлом году двух вертушек лишились. Значит, Женька решил идти по карнизу. Да чтоб меня!

Вертушки «подкинули» нас до второго лагеря на пять тысяч метров, дальше идем по снежному гребню, вдоль хорошо заметных следов обоих альпинистов. Гора гудит, где-то выше, на высоте шести тысяч, ярится ураган. А здесь дует лишь слабый ветер, и припекает ослепительное солнце, жарит в спину так, что хочется скинуть куртку. Жадно вдыхаю чистый воздух земли за облаками. Здесь все мне знакомо, все родное. Я чувствую каждый камень, каждую трещину на леднике. Но сегодня вместо радости – тревога, вместо счастья – тоска. Что-то случилось, пока я не был дома. Но почему брат не позвал меня, если тут нехорошее творится? Как обычно, решил разобраться сам? Или я так увлекся своей ролью, что стал глух к его голосу? Прислушиваюсь, лишь ветер свистит в ушах. Брат молчит. Ладно, братишка, вытащу людей и – сразу к тебе.

Гребем по рыхлому снегу, и вот она – рваная рана обвала, где снежный навес рухнул вниз, унося с собой ребят. Порванные веревки. Беру один из концов и невольно машу рукой Сите:

– Глянь!

Сомнений никаких: веревки обрезаны острым лезвием. Ну не рвутся они так! Хоть убейте меня. Сита пожимает широкими плечами:

– Поэтому тебя и позвали. Мы сейчас вытащим этих, а потом – иди наверх. Надо проверить, кто там, или что там. Из альпинистов никто выше второго лагеря не поднялся. Начальство послало меня к дьяволу, когда я про албасты сказал. Но ты-то не пошлешь.

На грани восприятия ощущаю шевеление карниза. Хватаю Ситу, веревку Беки и катимся от обрыва в сторону, Бека повис над пропастью, Сита вместе со мной одной рукой вцепился в веревку, второй вогнал ледоруб в белый бок горы. Все нормально. Держим. Вот над карнизом появляются вязаная шапка, очки и поднятый вверх палец варежки:

– Спускайте!

Сита удержит, знаю. Осторожно отпускаю веревку и иду к треклятому карнизу. Закрепляюсь, и вместе с Бекой скользим на карабинах вниз. Прыгаем, отталкиваемся от шершавой скалы, снова скользим. Морщинистый гранит, покрытый белыми снежными трещинами, плывет перед глазами. Поглядываем на дно пропасти, там везде синеватый рыхлый снег, только что свалившийся сверху. Лежат где-то ребята, не шевелятся. Не нравится мне это. Бека мрачно бросает:

– Какая-то похоронный отряд, а не спасатели. Знаешь, сколько вылетов у нас на Победа?

Отрицательно мотаю головой, напарник продолжает:

– Сорок шесть этот. За месяц!

Мозг отказывается понимать, переспрашиваю:

– За месяц?

– Да! Весь июль тут торчать! Албасты, говорю, албасты заводиться на гора. Борода не слушать. Сита молодец, тебя звать.

Я тихо присвистнул и посмотрел наверх, добрались ли еще двое наших с «корзинкой». Стоят уже, наблюдают, как мы спускаемся. И вот ноги, наконец, утонули в мягком пушистом снегу. Бека смотрит на меня с надеждой:

– Ну, что чуйка говорить?

Внутренне собираюсь, ощущение тревоги не покидает. На физическом уровне слышу, как на Диком грохочет лавина, гудит весь массив Победы под штормовым ветром, и где-то рядом чуть слышно журчит вода: тает ледник. От скалы, едва заметно дрожа, поднимается теплый воздух и струится вверх, к вершине, чтобы стать облаком. Стягиваю шапку. Холодный ветер кусает за уши, но мешает мне она, не могу в шапке работать. Сажусь прямо в снег, и совсем близко, в нескольких метрах, ощущаю человека, живого под обвалом! Это чувство невозможно ни с чем спутать. Вскакиваю и быстро иду в ту сторону, где вижу внутренним зрением засыпанного альпиниста. Бека торопится за мной, утопая в рыхлом сухом снегу.

– Здесь! – тычу рукой под ноги.

Лопатки пошли в ход, и вот показался красный рукав с зелеными полосами, быстро разгребаем снег, вытаскиваем. Парень хлопает глазами, даже сознания не потерял. Молодец, какой. Улыбается и быстро что-то лопочет, вроде бы на французском. Бека тут же ему:

– Уи, уи.

Верткая бестия! По-русски с акцентом говорит, но с таким же акцентом еще на шести языках. Можно смело мой оксфордский засунуть куда подальше.

– Он сказать, русский альпинист одиночка был. Впереди него шел, сорвался. Мишель спасатели из лагеря вызывать, и сам летать с карниза.

Бека показывает рукой крутую параболу:

– Ууух!

Француз кивает, улыбается и повторяет:

– Ууух!

Будто я не знаю, как с горы падают. Это вам не «ууух» а большой бада-бум. Из вашего же французского кино. Спрашиваю на английском – может ли встать, Мишель бегло отвечает, что может. Опирается на мою руку и, охнув, оседает в снег. Тут же поясняет, что, кажется, нога сломана. Включаю рацию:

– Спускайте корзинку. Тут француз с переломом. Сейчас поднимать будете.

Бека открывает аптечку и достает ампулу кетонала. Показывает французу. Тот кивает, и Бека быстро расстегивает пуховик француза, делает укол куда-то в плечо. Ждем немного, пока подействует обезболивающее. Француз с подробностями рассказывает, как летел с горы и как рад нас видеть. И наконец говорит, что перестал чувствовать боль. Подхватываю его под мышки с одной стороны, Бека с другой. Тащим. Парень кряхтит, а я смотрю на его левую руку, и не нравится мне, как она висит. Спрашиваю, чувствует ли руку. Отвечает, что нет. Эх, Мишель, не повезло тебе. Он тем временем пытается рассказать, что видел перед падением какого-то быка. Быка? На высоте пяти тысяч? Яка, что ли? Никогда не слышал, чтобы яки сюда забредали. Что им тут среди снега и льда делать?

А вот и Сита с двумя спасателями из лагеря, уже спустились, идут нам навстречу. Сита перехватил нашего француза поудобнее, как невесту, и понес на руках к корзинке. Через плечо кинул мне:

– Второго ищите, этого сами поднимем.

Бека смотрит на меня выжидательно:

– Чуйка не видеть второго?

Не видит. Значит, нет уже второго. Нужно поглубже просканировать местность. Какое-то странное ощущение шевелится в груди, будто знал я этого альпиниста-одиночку. Спрашиваю у Беки фамилию автономщика.

– Не знаю. Борода знает.

Сажусь в снег. Перед глазами четко встает фото одного парня, который в интернете спрашивал у меня маршрут на Победу. Не могу отвязаться от этого образа, поэтому просто впускаю его в ментальную сферу. Фото оживает, парень грустно так улыбается:

– Ты был прав, Победа – это не Эльбрус.

Значит, не послушал меня! И вот теперь лежит тут под слоем снега, а мы ходи, ищи его… Найду – убью.

Погружаюсь в сканирование еще глубже. Не может быть! Что там мне Бека про поляков говорил? Чувствую их след, уходит в трещину на леднике Звездочка, сверху – слой лавинной массы. И полное отсутствие ауры смерти. Непонятно. Неужели живы? Их будто хранит кто-то, бережет… Брат? Тянусь мысленно к нему. Но теплое чувство скользнуло и растаяло. Кто-то встал между нами. Кто-то темный и сильный. Заслонил брата от меня, и теперь я вижу только польских альпинистов под снегом. Странно, живыми их тоже не ощущаю. Возможно, слишком далеко лежат. Засыпало их на высоте четырех тысяч, вот обидно-то! Не могу больше сканировать, боль разрывает черепную коробку, прекращаю свою экстрасенсорику, наваливаюсь на скалистый уступ. Бека озабоченно так смотрит:

– Что? Чуйка не найти его?

– Нашла чуйка. И еще тех поляков. Трое их было?

– Да, трое! Нашел их? Ух, ты!

Снова включаю рацию:

– Борода!

– Да, что там у тебя?

– Поляки под лавиной на Звездочке. Возможно, живы.

– Да ну! Ты рехнулся? Почти четверо суток прошло!

– Не уверен, что живы. Но знаю, где искать.

Женька несколько мгновений молчит, потом с недоверием отвечает:

– Когда спуститесь – расскажешь. Русского альпиниста найди мне.

Встаю и гребу по снегу вдоль гранитной стены, парень свалился метров за двадцать впереди француза в расщелину. Очень надеюсь, что мы сможем его вытащить. Бека решил развеять мое пасмурное состояние и тему выбрал самую подходящую:

– Этот год совсем чокнутый. Знаешь, землетрясение на Эверест?

Кто не знает? Киваю, напарник продолжает:

– Эверест закрыть. Все альпинисты сюда ходить. Прямо из Непал в Киргизия. Все-все. Американец один Корона Мира покорять. А он там с самого… какой-такой слово? Знаешь, такой праздник, когда много-много жертва делают, корова режут?

– Гадхимаи?

– Да-да, этот самый какой-такой гад. Вот он с этой праздник вершина ходил. Землетрясения помешала, вместо К-2 – наш пик Ленина пошел.

Гадхимаи? В голове возникает какая-то смутная мысль и тут же исчезает, а Бека дальше рассказывает:

– Вот. С этой американца все и началось. Он на пик Ленина пропадать. Спасатели из США прилетать его найти. Нашел. И как пошло, пошло… И все на Победа. Испанец погибать, потом русский, потом поляки, потом…

– Ты ж говорил пять погибших.

– Это только русский альпинист пять. Всего, – Бека забормотал, подсчитывая, – бир, эки, уч, – потом перешел на шепот, и я услышал только, – сегиз, о… жок-жок, тогуз, тогуз киши.

Разволновался, по-киргизски заговорил. Девять человек за месяц на одной только Победе? Я встал как вкопанный, Бека поравнялся со мной:

– Чего стал?

– Да так, – я отправился дальше к кромке обрыва.

Остановились на краю, заглядываем. Оранжевое пятно маячит на глубине метров пятнадцати. Переглядываемся, Бека кричит в расщелину, а я знаю, что это бесполезно. Молча пошел крепить веревку со страховкой к скале. Бека суетится, думает, что парень в расщелине жив. Хлопочет. Не смотрю на него. Карабин щелкнул, и я пошел вниз. Бека остался на подстраховке. Спускаюсь, а погибший так и стоит перед глазами. Что ж ты наделал, желторотый? «Барсом» вот так сразу захотел стать? Злюсь от безысходности и беспомощности. Ведь писал ему, говорил, что вершина очень серьезная и без подготовки сюда не лезут. Посоветовал сходить для тренировки на горы попроще… Так нет же! Такое мерзкое ощущение, будто я его сам с обрыва столкнул.

Упираюсь ногами в стены трещины. Это не лед. Это скальный монолит. Тут все надежно. Парень лежит на остром уступе, в неестественной позе с перегнутой спиной и откинутой назад, странно вывернутой головой. Двойной перелом позвоночника? Я не врач, но, похоже, что именно так.

Странное пятно мелькает слева от меня. Резко поворачиваю голову и замечаю неясную рогатую тень, скользнувшую за край выступа. По спине пробежал морозец. Я не подвержен высокогорным галлюцинациям, и от этой мысли становится совсем не по себе. Ребята тоже что-то такое видели, не иначе. Да и француз про быка говорил. Закрываю глаза, отключаюсь на мгновение от реальности и мысленно зову брата. Его ответ, к моей радости, приходит мгновенно: «Вытаскивай людей, братишка. У меня все в порядке. Жду тебя завтра на вершине».

Сверху падают веревки. Спускаются Сита и Бека. Видят погибшего и, не говоря ни слова, помогают мне накинуть петли на ноги, поперек туловища, аккуратно завести под руки. Все происходит быстро и слажено. Вытащили тело, я отошел в сторону и навалился на стену, прислушиваясь к энергетическому потоку гор. Нехорошее ощущение чего-то странного угнездилось внутри меня, и эту загадку надо решить как можно быстрее.

– Ты знал его? – коротко спросил Сита, я кивнул.

Ребята больше ничего не спрашивали до самого лагеря. Здесь, отправив француза на вертолете в Каракол, я, наконец, смог показать Бороде, где искать поляков. Он недоверчиво выслушал мой рассказ, поглядывая на карту и на поток Иныльчека. Его злость и ревность заметно поутихли за год, но все еще ощущались, как незажившая рана. Похоже, старый друг до конца дней будет считать меня врагом.

Бека, видя недоверие начальства, нервничает, напоминает Женьке то, что совсем напоминать не стоило. Сколько раз «чуйка» помогала найти пропавших людей, когда все другие способы оказывались бессильны. Женька от доводов Беки только больше хмурится. И бурчит что-то в бороду. Затем резко отвечает:

– Понял я уже. Идем все на Звездочку. Но если их там не будет…

– Будут, – бросаю через плечо, – и они не мертвы. Не вздумайте их в мешки упаковать. Всех в больницу отправить надо.

– А ты, так понимаю, не идешь? – вскинулся Женька.

– Иду, только с народом пообщаюсь, – и, не оглядываясь, отправляюсь к палаткам альпинистов.

– Кто у вас тут высокогорный гид? – спрашиваю, поздоровавшись.

Подошли команды спортсменов, вижу нашивки соседнего Казахстана, России, Украины, Америки. Ребята окружили меня. Серьезно так смотрят, пытаются скрыть тревогу. И автономщики тут – это те, кто поднимаются не в команде, в одиночку. Позвали гидов. Я стою злой заранее, готов просто придушить этих ротозеев, какого лешего разрешают выход в такую погоду?

Но когда вижу их, успокаиваюсь. Два опытных бывалых альпиниста: Борис и Алексей. Оба со званием «снежных барсов». Вместо нагоняя – радушно улыбаюсь им, жму руки. Они со смехом восклицают:

– О, маг-экстрасенс восьмидесятого левела пожаловал! Ну всё, пора вещи паковать! Ты где пропадал-то?

– На базе в Караколе.

– О! – Алексей перестает улыбаться. – Что с Евгением-то не поделили?

– С чего взял? Все нормально.

– Конечно, нормально, – сухо возражает Борис, – ты и база в Караколе. Пешие туристы и бабушки? Смеешься?

– Почему? Зимой там экстремалы на горнолыжной базе. Весело было. А летом, да… Пешие туристы и мамы с детишками.

Хотел сказать совсем другое, но правда зачем-то спрыгнула с языка. Оба смотрят на меня так, будто я – осужденный на каторжные работы. Усмехаюсь и добавляю:

– Да не берите в голову. На прошлой неделе парусную регату открывали. Это вам не по горам скакать, архары.

Делают вид, что шутку поняли, натянуто улыбаются. Борис серьезно говорит:

– Всё из-за Хан-Тенгри? Когда ты самовольно закрыл лагерь и отправил всех людей назад в Каркару. Тебе же никто не разрешал этого делать?

– Ну… – на этом мое красноречие заканчивается, так как с удивлением обнаруживаю, что люди заметили наши нетеплые отношения с начальником и строят собственные гипотезы.

– И Евгений тебя уволил из отряда, – подытожил Алексей. – Мы так и подумали, когда не увидели тебя с остальными. И вот ты здесь. Опять лагерь закроешь? Уволят же совсем.

– Забыли, за что Хан-Тенгри Кровавым прозвали? – недовольно хмурюсь и отвожу взгляд в сторону. – И как статистика за последние два года?

– Ни одного несчастного случая. Мы даже спасателей ни разу не вызывали.

– И чем недовольны?

Оба переглядываются. Борис усмехается:

– Всем довольны. Не знаю, как ты это сделал, но оно сработало. Извини, но ты ведь не за этим нас позвал?

Спрашиваю, как вообще такое возможно: девять погибших за сезон? В ответ оба разводят руками:

– За автономщиков не несем ответственности, они сами по себе и никого не слушают. Мы их можем только на выходе зарегистрировать, и если что – попытаться спасти. А команды, как видишь, все здесь. Разрешаем только радиальные выходы. Вверх никого не пускаем.

– Все погибшие – автономщики?

– Нет, – Борис еле сдерживает вздох и вдруг начинает быстро говорить, словно хочет облегчить душу. – Две команды поднимались. Шли очень хорошо. На самом верху погода испортилась, и они уже после покорения потеряли троих.

– Как?

– У одного сердце отказало. Ушел мгновенно. Они ничего не смогли сделать. Хотели вытащить его сами, и двое просто закоченели, схватили кашель, и на обратном пути сорвались с гребня. Видимо, сильно ослабли. А что мы могли сделать, когда они были уже за Пшавелом? Вышли им навстречу и помогли донести погибших.

Слышу фамилии и не верю ушам. Покорители Эвереста, «снежные барсы», за плечами все семитысячники Памира, и полегли тут на Победе. Поворачиваюсь к молчаливо стоящим альпинистам:

– Так ребята, все слышали? Я закрываю пик до конца недели.

– Я ж говорил, – усмехается Борис, – пора вещи паковать.

– Как? – вырывается у нескольких человек. – А что же…

– Ты кто вообще? – выскакивает долговязый парень.

Не обращая внимания на вопросы, продолжаю:

– К концу недели решим, будет сезон продолжен, или поедете на Иссык-Куль купаться вместо восхождения. Всё. Никаких покорений в ближайшие дни.

– Ты мужик, че? – все тот же долговязый, – самый умный, что ль?

Ребята рядом одергивают его, смущенно поглядывают на меня.

Борис отвечает:

– Юрий – старший инструктор МЧС Кыргызстана; один из людей, входящих в совет по безопасности горных маршрутов. В тот самый совет, который решает – разрешить нам доступ к горе или нет.

Друзья долговязого краснеют, он приоткрывает рот, но не извиняется. Смотрю с усмешкой:

– Так, дорогой, я сейчас решу, что тебя надо снять с маршрута и отправить домой, – парень отступает от меня на шаг, все так же с открытым ртом. А я спокойно продолжаю: – А теперь серьезно поговорим. Я вижу тут все новички, – ребята кивают, – тогда поясняю, в чем сложность. Сам по себе маршрут не такой уж тяжелый с точки зрения скалолазания. Но здесь против вас играет несколько факторов. Первый – климат. Это – центр Евразии. До ближайшего океана – три тысячи километров. Вокруг – пустыни. Воздух разрежен уже у самого подножия, а это – нехватка кислорода, сами знаете. Второй фактор – высота. Тянь-Шань коварен тем, что вы не замечаете, как оказались очень высоко без должной акклиматизации. Не забывайте об этом. Помните о режиме дыхания и следите за своим самочувствием. И третье, самое главное, – я посмотрел в их светлые внимательные глаза и на мгновение задумался, говорить ли? Но все-таки скажу. Всем говорил, и этим скажу, – и третье, ребята, запомните: не вы покоряете гору, а она вас. Покоряет навсегда. Она останется в вашем сердце, в ваших воспоминаниях. На ваших фото. Но вы не останетесь в ее памяти. Ей глубоко безразлично ваше тщетное стремление подняться на вершину. Она стояла тут миллионы лет и еще простоит, когда от вас не останется даже воспоминания. Вы покоряете себя, и она – гора – позволяет вам это сделать. Позволяет вам ощутить себя живыми людьми, способными на такой подвиг. Она дарит вам радость победы, дарит возможность познать настоящую жизнь. И будьте благодарны ей за это. Отнеситесь с уважением, поднимайтесь с почтением, не стоит говорить необдуманных слов на ее крутых склонах. И упаси вас Бог, смеяться над ее величием или кричать ей, что вы ее покорите. Она найдет способ отомстить, поверьте мне.

В полной тишине разворачиваюсь и шагаю к вертолету, где, поминая меня нелестными словами, расхаживает Женька.

– Ну что, произнес речь? – усмехается он, – напугал пацанов? Про горного духа сказал им?

– На этот раз нет, – поднимаюсь в вертолет, и рев лопастей глушит Женькины колкости.

Поляков мы находим точно на том месте, где я их «увидел». Правда, копать пришлось долго, лавина засыпала их основательно, и, похоже, за последние сутки тут сошло три лавины, а не одна. Под первым слоем снега – застывшая кровь и ледовая мешанина, на которой не разберешь следов.

– Смотрите! – резко восклицает Сита, распрямляясь и указывая рукой на легкую поземку, что метет прочь от нас, а вслед за поземкой бежит цепочка следов невидимого барса.

Ребята оглядываются, слышу, как Бека восклицает:

– Ак-илбирс!

И тут же за ним другие подхватывают:

– Дух гор!

А затем каждый тихо шепчет древние слова просьбы о помощи и отведении несчастья. Старые слова, полузабытые, истертые временем и людьми.

Нехотя поворачиваюсь и встречаюсь с Женькими глазами. Смотрит на меня внимательно, словно хочет что-то разгадать. Перевожу взгляд на ледник, и вижу, как тают следы барса, исчезают, словно никогда их не было. Женька задумчиво говорит:

– Я уже видел такое. На склоне Хан-Тенгри много лет назад. И следы бежали ко мне, – он продолжает смотреть мне в глаза чуть суеверно, но настойчиво и пытливо, – они пробежали мимо, а потом…

– Я догнал тебя и сказал, что надвигается шторм, – улыбаюсь воспоминанию, и хмуро добавляю, заметив, что ребята стоят вокруг с приоткрытыми ртами. – Глазеть на снег будем или поляков откапывать?

Это подействовало, лопатки замелькали быстрее и вот мы уже докопались до альпинистов. Они лежат как неживые, холодные, бледные. Никакого дыхания и реакции на свет. Внимательно осматриваем их. На телах нет повреждений или ран, откуда же столько крови? Ничего не понятно. Женька и ребята смотрят на меня вопросительно, не верят, что поляки живы. Но я знаю, чувствую, не могу ошибиться. И повторяю, что спасенных надо отправить в больницу.

Уже темнеет. Длинные синие тени накрывают Южный Иныльчек, вершина Победы вспыхивает оранжевым пламенем и горит костром над безмолвием гор. Женька хмуро смотрит на этот пожар и неохотно бросает:

– Ночь уже. Наш пилот сказал, что рискнет отвести поляков до Каракола, но при условии, что они реально живые. Юр, ты извини, но если он привезет трупы в больницу ночью… Я тебя никогда больше не приму назад в отряд, – последние слова он выдохнул со странной смесью сдержанного гнева и сожаления.

Согласно киваю, в конце концов, Женькин отряд не единственный в МЧС.

Идем вдоль морены назад. Дорога относительно хорошая, трещин практически нет. А те, что есть, – легко перепрыгиваем. Впереди горят огни базового лагеря. Там народ готовится к ужину. А сверху над лагерем висят звезды в ощутимой темно-синей пустоте. Млечный Путь рассыпается на отдельные искры, сверкающие как просочившиеся из мешка бисеринки. И кажется, что взгляд уходит так далеко в глубину Вселенной, что можно разглядеть другие планеты, бегущие вокруг звезд.

Останавливаюсь и поднимаю голову. Всегда ощущаю, что я их такими яркими еще не видел. И такими сверкающими. Сита кричит мне, чтоб не отставал, но игнорируя его, стою посреди ледника и смотрю на россыпь Млечного Пути. Слушаю голос неба, голос звезд и облаков, спящих на склонах гор. Спрашиваю их о том, что происходит, но ответы стекают по расщелинам. Уходят, боятся неназванного страха. Разгоняю ураган на вершине, что пришел не по времени. И облака укладываются вокруг пика круглой шапкой, отдыхают. Сита снова кричит мне, чтоб я поторопился, хорошо, звезды никуда не денутся, поговорим после, надо идти в лагерь.

Женька встречает меня у крайней палатки с рацией в руках:

– Ты прав оказался, шельма, – в голосе первые за день теплые нотки. – Живы твои поляки! Но, увы, в коме.

Ребята толкают в бока и радостно колотят меня по спине, называя «Гендальфом» и «ведуном». Невольно улыбаюсь. Это хорошая новость. Как они там не замерзли – не знаю, можно только гадать. Или спросить завтра у брата.

Растягиваюсь на чистой постели гостиничной палатки лагеря (хорошо тут все устроено) и уже засыпаю, когда неугомонный Бека спрашивает:

– Борода на тебя сердит. Чем насолил?

– Солью, – отвечаю и отворачиваюсь к стене.

Сита бормочет из-под одеяла:

– Бека, шайтан, отстань от человека и свет выключи, а?

Болотбек шепчет недовольно что-то и выключает свет. Посреди темноты и тишины раздается его вопрос:

– Юр, а Юр, ты теперь опять с нами или возвращаться в Каракол?

Не отвечаю, потому что не знаю. Бека стоит несколько мгновений посреди палатки, потом уходит. Не иначе в палаточный бар отправился. Когда заглохли его шаги, Сита тихо говорит:

– Ленка в городе про тебя спрашивала, просила, чтоб не сердился на нее.

Сажусь на постели и молча смотрю на белеющее в темноте лицо Ситы. Он несколько мгновений ждет моей реакции и, не дождавшись, продолжает:

– У них с Женькой сын будет, скоро.

– Чудно, – укладываюсь назад и натягиваю одеяло, – хорошо, что не развелись.

– А должны были?

Черт, проговорился.

Сита усмехается:

– Я ведь как все думал, что за самоуправство с тем лагерем Женька на тебя косо смотрит. А тут вон что.

Молчу.

Сита все так же тихо:

– Борода сам дурак. Не надо было орать на нее тогда. Юр, она реально утопиться хотела?

– Как утопиться?!

– Ну, я думал, ты знаешь.

Прощай сон. Сажусь на постели и начинаю одеваться. Сита молчит, слышит, как застегиваю молнию на куртке и шепчет:

– Не хочешь об этом говорить? Я в ту ночь не спал. Все слышал.

Останавливаюсь перед выходом из палатки и замираю:

– Все слышал?

– Да.

Смеюсь:

– Тогда ты сам все знаешь, о чем говорить? А Женька мне ее не простит. Так что не светит мне вернуться в отряд.

Выхожу под звезды на холодный воздух, хорошо тут. Здесь – мой дом. И когда я в горах, мне вообще-то безразлично все остальное, а тем более чужие жены, к которым я не имею никакого отношения. Знал бы, что так получится, в жизни не подошел бы к ней тогда. Хотя… Неужели правда хотела утопиться? Постоял несколько минут, вдыхая чистый горный воздух, и вспоминая ту ночь и те ощущения. А ведь Сита прав. Она не просто сидела там и рыдала, смерть была в ее мыслях. Это-то меня подняло и бросило к реке. Я же прибежал туда, сам не зная зачем. Бека сказал бы – «чуйка» привела. Увел ее плачущую с берега, и мы сидели до утра у стенки палатки, считали звезды в далекой галактике. Знал бы Женька. Мысленно ржу: похититель чужих жен.

Слышу чьи-то шаги за спиной. Чувствую, что это Сита. Подходит, останавливается рядом и смотрит на темный контур Хан-Тенгри. Молчим. Вдруг Сита, посмеиваясь, говорит:

– Я даже не знал, что ты можешь за ночь весь сюжет Звездных Войн пересказать. Фанат, однако. И рассказываешь хорошо, будто книгу читаешь. Я аж заслушался и про сон забыл.

Невольно усмехаюсь. Да, Сита не соврал, он все слышал в ту ночь. И вот уже оба тихо смеемся, и чем дальше, тем сильнее.

– Меня выгнать, а сами смеяться, – словно пародируя Джа-Джа Бингса, говорит незаметно подошедший Бека, – смешно меня выгнать, да?

Ничего ему не объясняем; Сита тут же нашелся и пересказал Беке какой-то бородатый анекдот, и вот уже смеемся в три голоса.

Утром меня будит шум вертолета, привезли новых альпинистов. Сейчас их обрадуют, что восхождение запретил инструктор МЧС. Беки и Ситы уже нет. Что-то я разоспался. Одеваюсь, выхожу наружу, солнце слепит глаза, прекрасный синий день, какой бывает только после бури. Победа сияет свежим снегом, могучий Хан-Тенгри смотрит на нее, любуется, упираясь островерхой шапкой в небо. Лучше погоды для восхождения не придумаешь.

Иду к вертолету встречать прибывших. Алексей и Борис уже там, наши все – тоже. Улетят на этом вертолете в Бишкек, а я останусь для проверки маршрута. Вчерашний долговязый выскочка окликает меня по имени-отчеству:

– Юрий Сергеевич, а Юрий Сергеевич!

Оглядываюсь, парень бежит вприскочку, улыбается, счастливый, машет рукой. Жду его. Он подходит:

– Простите, а это правда, что вы можете уговорить гору пропустить альпинистов?

Улыбаюсь вместо ответа. Парень не смущается:

– Говорят, что вы и погоду хорошей делаете. Три дня было пасмурно, а вы приехали и вот… А по прогнозу сегодня снег. А вы пойдете сегодня туда? Да? С горным духом говорить. А он что – правда существует?

– Не выдумывайте, молодой человек. Я просто проверю маршрут.

Парень улыбается:

– Я думал, вы – шаман. И все такое, бубен там, напевы…

Меня прорывает. Ржу в голос, представив себя на горе с бубном. Весельчак парень. Махаю на него рукой и иду дальше. Ну наговорили за ночь в лагере, ну нагородили! Сочинители.

Парень не отстает, быстро идет за мной:

– Юрий Сергеевич!

Останавливаюсь, смотрю на него, он смущенно улыбается:

– Говорят, вы историю района хорошо знаете?

– Есть такое.

– А правда, что у Победы и Хан-Тенгри перепутали названия?

– Была такая история с географией, – думаю, что парень, наверное, без меня литературы начитался, но раз спрашивает, так и быть скажу. – Бытует мнение, что самая высокая точка Тянь-Шаня – пик Победы – и есть настоящий, Хан-Тенгри, воспетый караванщиками. А Семенов-Тяньшаньский перепутал пики. Но никто не стал идти против его авторитета.

Подходит Сита, слышит последнюю фразу и добавляет:

– А в действительности все еще запутаннее, и Хан-Тенгри вообще неправильное название.

– Да вы что? И эта гора не Хан-Тенгри? – парень указывает рукой на Победу, – и не эта? – машет в сторону Хан-Тенгри.

Я поддерживаю Ситу:

– «Хан-Тенгри» вдобавок и не тюркское слово, оно – монгольское. Переводят как «Властелин неба». Но это не правильно. В названии фигурируют два разных, никак не связанных друг с другом слова – «хан» и «тенгри». Правильный перевод звучит «властелин», «небо». Через запятую. Понимаешь?

– Ага, ну может, это для удобства произношения?

– Нет. Тебе удобно вместо Нижний Новгород сказать Низ Новый Город?

Парень смеется.

– Ну а почему тюркам или кому еще удобно так говорить? Не потому ли, что это две горы? Хан, – указываю рукой на Победу, – и Тенгри, – указываю на Хан-Тенгри. За столетия все перепуталось и смешалось.

– А еще забылось, – вставляет Сита, – но у киргизов до сих пор есть легенда о двух братьях Хане и Тенгри, охраняющих горы Киргизии от злых духов. Хан и Тенгри – духи-стражи – белые барсы без пятен и очень крупные. Ак-илбирс, называем мы их.

– Здорово. Такого я еще не слышал. Два брата смотрят друг на друга через ледник.

Переглядываюсь с Ситой, улыбаюсь альпинисту:

– Быстро схватываешь. Именно так гласит легенда.

– Спасибо, Юрий Сергеевич.

– Да не за что.

Уходим, оставив парня разглядывать величественный пик Тенгри.

Возле вертолета вижу команду из Чехии, и издалека радостные крики:

– Юрка, привет!

Ускоряю шаги, это же – мои чехи! Так прозвали команду, которой пришлось ночевать у меня в подъезде в спальных мешках прямо на лестничной клетке. Потому что я ошибся со временем прилета и ждал их в аэропорту, а они меня – дома у закрытой двери. Не растерялись, достали мешки и легли спать. Приезжаю под утро и вижу картину маслом: подъезд, четыре спальника, костерка не хватает.

Обнимаемся с жизнерадостными чехами, они уже знают, что я закрыл маршрут, но смеются вместо того, чтобы расстраиваться.

Ловлю себя на мысли, что смеюсь со вчерашнего вечера. Смеюсь, чтобы заглушить тревогу и чувство неминуемой потери, которое гонит меня в горы. Там что-то совсем нехорошее происходит.

Пока комендант лагеря размещает чехов, собираюсь и ухожу. Но за крайними палатками меня нагоняет Женька.

– Юр, осторожнее там. Говорят, странные тени видели. Бык не бык… Что-то рогатое. А еще следы, такие как возле поляков. Весь лагерь об ак-илбирсе говорит. Я б списал на галлюцинации, если б не у всех одно и то же. И это… прости, что взъелся на тебя. Я не знал, просто увидев вас с Аленкой вместе, вспылил. Не поверил. И…

Протягиваю ему руку, он ее крепко сжимает. Говорю в ответ:

– Я рад, что ты нашел силы поверить. Но кто тебе сказал?

– Сита. Он не спал, оказывается, в ту ночь. Вчера в баре разговорились. Он мне все рассказал.

Сита… Теплое чувство благодарности разливается в груди. А Женька вдруг сгребает меня в охапку и хлопает по спине:

– Черт везучий, иди и разберись, что там происходит. Когда ждать тебя назад?

– Послезавтра к вечеру. Я взял рацию, но если что… Ищите меня ниже Важа Пшавела. Я выше не пойду.

– Хорошо, барс. Иди. Я буду ждать тебя здесь, как в тот день, когда ты первый раз спустился к людям с Хан-Тенгри.

Вздрагиваю и смотрю в голубые Женькины глаза. Он тепло улыбается. Знает? Понял? Или просто так вырвалось под наплывом чувств? Не спрашиваю, киваю и ухожу по леднику на юг, к Победе.

– II -

Миную пустующий лагерь номер один и иду по льду Дикого. Здесь меня уже не видно. Останавливаюсь, оглядываясь на долину. Могучие хребты Тенгри-Таг и Кокшаал-Тау смотрят друг на друга через ледник. Захватывающая дух панорама безмолвного величия. Тишина. Яркое солнце. Ветер молчит. Горы ждут меня. Чувствую, как соскучился Хан. Я – не меньше. Ненужный рюкзак, теплую куртку и снаряжение скинул возле крайней палатки. Найдут их там, конечно, в случае чего. Испугаются: вещи тут, а человека нет. Но я постараюсь, чтобы «чего» не случилось. Жду ответа от горы, но она молчит. Что же происходит? У меня дома – на Хан-Тенгри – все тихо и спокойно. Почему же брат молчит? Какое-то чужое движение, незнакомое, опасное и темное. Скользит в трещинах, ползет змеей вдоль троп. Мерзкий чужак, что тебе нужно в моих горах?

Смотрю на вершину Хан-Тенгри, пирамидой врезающуюся в небо, шепчу ее имя, ее настоящее имя, и свет солнца проходит сквозь меня, уничтожая мою тень. Теперь я свободен и не связан человеческим телом. Слышу тоскливый зов брата с вершины Победы. Белым барсом мчусь вверх, не оставляя следов, перемахивая через расщелины и пропасти, замечая следы людей на диких тропах, ощущая опасность и тревогу, и чужой недобрый взгляд.

Пещера под пиком Важа Пшавела. О ней люди не знают. Она под толстым слоем вечного льда, прохожу сквозь него в синие чертоги брата:

– Хан!

Он лежит, не двигаясь, большой белый барс без пятен, с темными подушечками лап. Точно такой, как я.

– Брат? – осторожно подхожу ближе, перешагивая через красные пятна крови, такие яркие на светлом льду. Трогаю лапой бок Хана, чувствую, что он пока жив.

Брат приподнимает голову, и два синих глаза вспыхивают на белой морде:

– Ты пришел, Тенгри? Хорошо. Я думал, люди не отпустят тебя. Думал, не дождусь и уйду один. Зря мы их пустили сюда, брат.

Сажусь человеком в белых одеждах рядом с ним и глажу по голове:

– Кто это сделал с тобой?

– Бык. Он пришел за людьми. Это они его привели! – Хан рычит, и горы вздрагивают, с Дикого падает лавина, над пиками взмывают вверх облака, вскипает вода под ледником.

– Спокойно, Хан. Люди не водятся с духами. Они в них не очень-то верят.

Брат переворачивается на спину, лапами вверх, вижу рваную рану на его боку. Пропоротую чем-то острым грудь, перебитую лапу. И не могу в это поверить. Духи неуязвимы и бессмертны. Он читает мои мысли, медленно принимает облик человека и мысленно отвечает:

– Мы не справились. Нас послали охранять горы. Ты помнишь, брат? Белый мир, такой тихий, такой прекрасный. Тысячи лет мы стерегли его покой. Но пришли люди, с веревками, крючками, ледорубами. Полезли на священные высоты. Шумят, гадят кругом, мусорят. Мерзкие, мерзкие создания. А за ними пришли их мерзкие низинные духи, что вьются рядом с ними и питаются их отбросами. Давай сбросим их всех? Зачем ты уговорил меня помогать им? – глаза брата тускнеют, лицо становится прозрачным, чуть слышно шевелит губами. – Я ухожу. Прощай. Я вижу твои мысли, ты будешь драться за них. Быка не победить. Он тут и там… сразу.

Хан рассыпается на сверкающие искорки и исчезает. Закрываю глаза и сдерживаю крик, что рвется из груди. Там внизу десятки людей, нельзя кричать, горы убьют их. Нельзя. Сжимаюсь в комок и молча кричу, беззвучно. Гора вздрагивает, глыбы снега падают с вершины. Ушел брат. Но я знаю: не удержит смерть бессмертного духа, не бывать такому.

Надо спросить у гор, что тут произошло. У снега и камней. У вечного льда. Пусть расскажут. Выхожу из пещеры сквозь ледовую завесу, взлетаю в несколько прыжков на пик. Осматриваю свой дом за облаками. Спрашиваю. Скалы и льды вздыхают, отвечают, отдают свои тайны. И я вижу, что здесь произошло.

Двуногий черный бык пришел не так давно. Пришел вслед за людьми. Издалека. Рыскает по горе, брат его останавливает, но бык не слушает, отмахивается и переходит из мира духов в мир людей. Шатается по склонам, рогами-кинжалами веревки рвет, сталкивает камни и ледовые карнизы на восходителей, мерзко ухмыляется. Вызывает темные тучи и холодные ветра. Что за тварь?

Брат несколько раз перехватывает его, сражаются, но бык легко переходит из мира в мир и нападает там и там. Вот о чем говорил Хан! И вот почему он погиб. Переходя в мир людей, мы становимся такими же уязвимыми, как они. И такими же слабыми. Теряем часть своих способностей, пока снова не возвращаемся в мир духов. А брат отдал свою силу, всю до капли, едва хватило добраться до логова.

Задумываюсь. Внимательно смотрю вокруг. Чужака нигде нет. Тишина, и где-то очень тихо кто-то зовет меня. Осматриваю поток ледника и понимаю, почему поляки до сих пор в коме. Вот они, их жизни, сидят тут, вмерзшие в лед. Вчера Хан хотел их спасти, кинулся белой стрелой между быком и людьми, прикрыл своим телом, отдал силу, не дал замерзнуть… Ждал, пока я приду и найду их. Истекал кровью вместо того, чтобы перейти в мир духов и спастись. Не уберег тех, что вчера сорвались, не мог разорваться между ними. Не знал, кого же стоит охранять. А мне сказал, что у него все в порядке. Эх, брат!

Прыжком слетаю с карниза и несусь вниз в долину. Люди меня не видят, может, заметят, как поземка бежит по льду с исчезающим следом и только. Прихожу на наши вчерашние раскопки, теперь я знаю, откуда здесь столько крови, выдергиваю из небытия замерзшие души, они смотрят на меня детскими беспомощными глазами, не знают куда идти и что делать. Врата на небе не открылись, а тел для жизни рядом нет. Показываю им дорогу, они взмывают к вершинам и исчезают серебристыми полосками. Облегченно вздыхаю, знаю, что польские альпинисты теперь спасены. Кажется, с этим покончено, пора разыскать быка, где же он прячется?

Внезапно меня сбивает с ног, кувыркаюсь по снегу и вскакиваю. Черный дух навис надо мной, рога острые, как два гнутых меча. В глазах адское пламя. Неужто сам дьявол? Зачем пожаловал?

Отвечать не собирается. Нагибает голову и несется вперед. Подпрыгиваю в воздух, и острые рога проходят подо мной, а я уже вскочил на спину быка и вонзил клыки в его шею. Падаю на лед, быка нигде нет, лишь неясная тень скользит вдоль морены. Ушел в мир людей.

Странный он какой-то, этот бык. Рассматриваю его следы, пытаюсь разобраться в ощущениях, пока бык не вернулся. Боль в нем, обида, ярость. Нет, это не дьявол, это что-то другое. Совсем другое. Не древнее, что-то молодое и мстительное. Выскакивает на меня неожиданно сзади. Изворачиваюсь и кричу ему:

– Кто ты? И что тебе надо?

Пролетает мимо, тормозит на льду, катится и тут же разворачивается ко мне.

– Кто ты? – повторяю вопрос.

Тварь, кажется, немая, не отвечает, но останавливается и, нагнув голову, исподлобья смотрит на меня. Вижу его мысли. И невольно отступаю. Тысячи бычьих туш лежат передо мной до самого горизонта. Их принесли в жертву в честь праздника Гадхимаи у подножия нашего старшего брата – Джомолунгмы. Вспоминаю слова Беки об американском альпинисте, и головоломка складывается! Да, брат прав, за людьми пришел сюда бык. В слепой ярости мстил и уничтожал всех, кто был там. Преследовал от самых Гималаев. Но там, в Гималаях, ярость духов обрушилась не на тех людей. И здесь – тоже. Даже тот парнишка из интернета попал под эту слепую месть, а его и рядом не было в Непале. Пытаюсь быку объяснить, что альпинисты животных в жертву не приносят. Но он слишком недалек. Он – лишь дух животной ярости. Он не понимает. И не хочет понимать.

– Уходи. Это мой дом. Уходи.

Считает, что я заодно с теми, кто породил его. И кидается вперед. Катимся по льду, но все мои попытки свернуть ему шею бесполезны. Мы – духи. Мы неуязвимы. Он выскакивает в мир людей, исчезая у меня из-под лап, вижу теперь лишь его тень на гранях мира. Пытаюсь напасть на нее – бесполезно. Кувыркаюсь через голову и, став человеком, сразу ощущаю холод, идущий от ледника – тонкий свитер не спасает. Бык и здесь лишь тень, скользящая вдоль расщелин. Ну, породили тварь своими обрядами!

Черная тень идет на меня в атаку, хватаю его за рога, они осязаемы! Руки сжимают толстые костистые изгибы снизу, там, где нет острых лезвий. Заворачиваю ему голову, слышу треск, бык вырвался, и острый рог прошел в миллиметре от моего бока, отпрыгиваю и по барсьей привычке взлетаю на спину быку. Катимся по снегу, тварь исчезает из моих рук, уйдя снова в мир духов. Да как же с ним справиться?

Бык делает то, что я не смогу никогда. Он атакует мою тень в мире духов, и я здесь, в мире людей, падаю от удара. Если он попадет в меня рогом, мне конец. Вскакиваю, на грани восприятия чувствую, что он где-то рядом, прыгаю как безумный из стороны в сторону – нет, долго я так не протяну. Резкая боль пронзила плечо, отлетаю в сторону, и красные брызги покрывают снег вокруг. На руке рваная рана, перед глазами неясная рогатая тень, кувыркаюсь через спину, и вот мы оба – раненый барс и черный бык – стоим друг пред другом в мире духов. И я вижу кое-что: у быка обломан рог. Мне удалось это. Усмехаюсь, он, кажется, тоже устал. Мычит, нагибает голову и идет в атаку; отпрыгиваю, кувыркаюсь и падаю на черную тень уже в мире людей. Падаю барсом. Вгрызаюсь в черную шею, победа близка, но… он ускользнул, каким-то образом полностью уйдя в мир духов. Оглядываюсь по сторонам, рычу, хвост разметает снег, быка нигде нет. Если он сейчас кинется на меня там, я обречен.

В небе блестит яркий сполох. И рядом в снег падает что-то стремительное. В тот же миг я вижу черную тень, но слишком поздно – лезвие рога сверкает на солнце, успеваю только вскинуть лапу для удара и… Белая молния сверкает меж двух миров, сбивает быка в сторону. Не раздумывая, кидаюсь на черную тварь и ударом здоровой лапы сворачиваю бычью шею здесь в мире людей. Пока неожиданный помощник держит его сразу в двух мирах. Под тушей появляется мой брат Хан, улыбка на застывшем лице, кровь на снегу и белом свитере. Он снова ранен. Не удержала тебя смерть в первый раз, не удержит и во второй! Я не позволю. Не отдам на этот раз.

Сталкиваю тушу быка в сторону, и она красным туманом исчезает из обоих миров. Поднимаюсь на задние лапы и становлюсь человеком.

– Хан?! – склоняюсь над братом, ощущаю его дыхание.

Поднимаю на руки. Хан сделал то, что делал всегда: встал между опасностью и жертвой, принял удар острого лезвия на себя. Вернулся с удвоенной силой, чтобы помочь мне. Не ощущаю его тяжести. Иду с ним вниз по склону. Как мы тут оказались? Были же на леднике.

Иду слишком медленно, надо быстрее… Быстрее… Еще быстрее. Рыхлый снег вокруг, впереди лагерь номер один, но там нет людей. Мне никто не поможет. Я могу перекинуться в мир духов, но Хан не может, он без сознания. Пока очнется – умрет человеком. Снова умрет. Не хочу видеть это опять. Падаю в снег. Правую руку пронзает боль, я сгоряча забыл о ране, и она дала о себе знать.

Поднимаюсь, взваливаю брата на плечи и иду вниз.

Зеленые круги перед глазами, солнце слишком яркое. Снег пронзительно белый, пятна кругом. Кровь стучит в висках, иду к ярким куполам палаток, все странно шевелится в лагере. Кажется, я узнаю, что такое высокогорная галлюцинация. Трудно быть человеком. Усмехаюсь и упрямо шагаю дальше.

Из лагеря ко мне навстречу бегут люди. Реальные такие. Я всегда думал, что галлюцинации менее зрелищные. А тут всё как настоящее: Женька, Сита, Бека. О, Борис с Алексеем. Удивительно. Продолжаю шагать. Навстречу такому реальному видению.

– Юрка, живой! – Женька первым подбегает ко мне. – Мы не знали, что думать, когда твой рюкзак нашли!

Смотрю на него и медленно оседаю в снег. Осторожно снимаю брата с плеча. Ребята окружают меня, слышу встревоженные вопросы о лавинах, сошедших за последний час, красном тумане в горах и чудовищном рыке. Сита садится рядом и берет за плечо:

– Юра, да ты слышишь нас? – слегка встряхивает меня. – Кто это? Кого ты принес? Откуда? Там же на горе никого нет?

Не отвечаю ему. Медленно доходит, что ребята настоящие. Обвожу их взглядом, они оторопело смотрят на Хана, ничего не понимают. Мы с братом очень похожи, как и положено братьям. Тихо спрашиваю:

– Андреич с вами? – было бы слишком хорошо, если б и врач пришел.

– Нет, – Женька приседает на корточки рядом со мной, смотрит на разорванную окровавленную одежду Хана, осторожно отводит рукой в сторону обрывки одежды, рана ужасающая. Начальник не теряется:

– Носилки сюда, быстро!

И когда Борис с Алексеем бросаются назад в лагерь, он спрашивает:

– Кто это, Юра?

– Мой брат – Хан.

– Э? – Борода вопросительно смотрит на Ситу, Сита пожимает плечами и странно улыбается. Словно догадался о чем-то, но говорить не спешит.

Бека щурит глаза, тихо рассуждает:

– Если он – твой брат Хан, то… ты – Тенгри. Как такой может быть? Это – жомок, как по-русски жомок?

– Сказка, – нетерпеливо подсказывает Сита, и добавляет: – а Бека прав. Получается, что ты – горный дух. Да мы слепые были! Чуйка, погода всегда налаживается, лавины останавливаются, несчастья отступают…

– И я думать всегда, какой-такой Юрка странный, – Бека смотрит на меня с почтением, – дух гор… ак-илбирс, – и шепчет на киргизском полузабытые слова обращения.

Чувствую бекину веру, и от этого сам становлюсь сильнее, мощь гор поднимается от скал, бежит по венам, растекается по телу. На глазах у друзей рана на моем плече исчезает, кровавые пятна растворяются, и свитер сверкает первозданной белизной. Жаль не могу брата сейчас вылечить. Нет у меня таких способностей.

Ребята суеверно отступают на шаг. Сита сдерживает вздох, Бека испуганно замолкает. Женька вздрагивает, но не отодвигается, смотрит на меня пристально, как тогда на леднике, когда поляков откапывали:

– Мы вчера следы Хана видели?

– Да, он спас тех ребят.

– Угу, – Женька мычит что-то в бороду, затем неуверенно спрашивает: – твое настоящее имя – Тенгри, как в легенде?

Улыбаюсь в ответ.

Борода вглядывается, будто ищет ответы в моих глазах:

– Эх, Юрка, Юрка. Я всегда думал, что с тобой не так. С первой встречи на Хан-Тенгри думал, когда ты ниоткуда появился позади меня. Прямо из барсьих следов. Что ж ты столько лет молчал?

– А ты бы поверил?

– Наверное, – начальник встает, и резко командует: – быстро тащим Хана до площадки, некогда рассиживаться!

Ребята подхватывают Хана, хотят нести вниз, но уже подходят Борис с Алексеем, укладывают брата на носилки и несут в базовый лагерь.

Поднимаюсь на ноги, смотрю им в след. Женька останавливается, оборачивается:

– Ты остаешься? Брата куда? В Каракол?

– Нет. Брат без горы не может. Обработайте раны, окажите первую помощь. Он придет в себя, возьмет силу гор… Только не мешайте ему и верьте.

Борода молча кивает. Потом стоит несколько мгновений и шагает ко мне. Протягивает руку для прощания, я жму ее в ответ:

– Иди, барс. И возвращайся скорее. Сам знаешь, дел много. А что с маршрутом?

– Путь открыт. Можно подниматься. Хан разрешит.

– А ты?

– Я уже давно разрешил.

Улыбнувшись, отступаю от друга, и свет солнца проходит сквозь меня. А Женька остается смотреть, как легкая поземка заметает следы барса, убегающие к вершине.

Словарик:

Тенгри-Таг – горный хребет Тянь-Шаня; наивысшая точка хребта – пик Хан-Тенгри.

Ледовый поток – имеется ввиду крупнейший на Тянь-Шане ледник – Иныльчек.

Пик Хан-Тенгри – высота 6995 м. По последним данным – 7010 м, но считается, что это неточность из-за ледовой шапки.

Пик Победы – самый северный семитысячник мира. Высота 7439 м. Расположен в 16 км от Хан-Тенгри.

Албасты – злой дух. Встречается в легендах разных народов. У киргизов албасты приписываются «удушения» спящего человека, а так же разные необъяснимые происшествия.

Перевал Дикий – ледовый перевал между первым и вторым лагерем. Опасен частыми сходами лавин.

Ледник Звездочка – неофициальное название части ледника Южный Иныльчек, в месте его слияния с ледником Пика Дружбы.

Снежный Барс – звание в альпинизме. Дается за покорение пяти высочайших вершин СНГ, не путать со званием «снежный барс России».

Пик Важа Пшавела (западная Победа) – высота 6918 м., находится на классической трассе восхождения на Победу перед 6-м лагерем.

Гадхимаи – фестиваль Гадхимаи проходит раз в пять лет. Во время праздника приносятся в жертву тысячи крупных и мелких животных. В 2014 г. было забито 250000 буйволов в этот праздник.

Вершина К2 (Чогори) – высота 8 611 м. Вторая по высоте после Джомолунгмы, но по сложности восхождения намного труднее.

Землетрясение в Непале 2015 года – сильнейшее землетрясение за столетие, унесшее около 8000 жизней.

Ак-илбирс (кирг.) – дословно: белый барс. Синоним горного духа, символ свободы и красоты дикой природы Киргизстана.

Легенда 2. Духи слышат

Ещё вчера я не хотел этого дня. От всей души желал, чтобы его не было. Никогда. Как жаль, что нельзя вырвать день из жизни как листок календаря. Выкинуть – и никогда не вспоминать!

И вот, глядя в тёмный потолок, обречённо жду звонка. Настроение со вчерашнего дня ни на грамм не улучшилось. Наверняка, ночной кошмар виноват. Сон, в котором приснилась скала, похожая на меня. Памятник десятиметровой высоты, выточенный водой и ветром. Странный сон. Непонятный. Скала проступала сквозь туман неясными очертаниями, и надвигалась, словно хотела о чём-то предупредить. О чём?

Вчера уверенный мужской голос на чистом английском говорил, что им посоветовали обратиться ко мне. Им… семье шведского почётного консула. Гхе. Сегодня нужно с ними встречаться. Ну не может же сон иметь отношения к консулу!

Будильник молчит. Встаю, смотрю на телефон. До звонка ещё полчаса. Ну ладно, раньше, так раньше. За пятнадцать минут собираюсь и, завтракая, поглядываю в окно, за которым белой взвесью разлит туман, такой же, как в моём сне. Даже в предутренней мгле видно, насколько он плотный и непроглядный. Мир словно исчез, и настроение скатывается ещё ниже. Знаю, что в горах тумана не будет, там отличная погода, там солнце и снег, но ничего не могу сделать с проклятым шестым чувством, шепчущим, что сегодня надо отсидеться в норе. Позвонить и сказать, что я умер. Ну или лежу при смерти. Или меня похитили инопланетяне… С шестым чувством спорит дурацкое чувство долга. Кто его придумал? Оно всегда побеждает, и через сорок минут я стою в точке сбора совершенно один в густом тумане. Как тот самый ёжик.

Ну, так не бывает. Всегда есть те, кто приходит раньше, и где они? Ни Азы, ни Саньки… Погоды ждут, не иначе. В тумане появились два слабых жёлтых пятна, а вслед за ними вынырнула широченная морда лендровера с дипномерами. Шведы пунктуальны, чёрт бы их побрал. Здороваемся, знакомимся и понимаем, что ехать вслед за мной они в таком тумане не могут. Фары пробивают его на метр-полтора. Обсуждаем ситуацию с водителем, и тут консул вежливо так спрашивает, не могу ли я поехать с ними в машине в качестве штурмана? А у меня чешется язык сказать, чтобы лучше бы им пересесть в мой пассат, и тут из лендровера выскакивает дочь консула. Из-за которой весь сыр-бор. Она быстро что-то лопочет по-шведски отцу, идёт к моей машине и плюхается на переднее сиденье. Папенька неохотно улыбается и говорит, что так и быть, он отпустит её со мной в горы, но… с телохранителем. Да ладно, хоть с двумя телохранителями. В машине места много. Снова улыбаемся друг другу, жмём руки и расстаёмся с консулом.

До самой городской окраины ползём в тумане. Хельга молчалива, не разговаривает. Шкаф на заднем сиденье тоже молчит. Пытаюсь разговорить девушку – безрезультатно. Вообще-то думал, что мне предстоит ставить на лыжи подростка лет тринадцати-четырнадцати, а оказалось, что «нашей милой девочке» лет двадцать с небольшим, почти моя ровесница. Я года на три-четыре её старше, не больше. Это хорошо. Профиль красивый у неё, веснушки, что весной засияют. Незаметно улыбаюсь, смотря искоса на рыжие локоны и упрямо поджатые губы. В зелёных глазах что-то прячется. Таится. Бесконечная грусть и горечь. Что ж с тобой произошло? Папа – дипломат, мама – ухоженная красавица, это я заметил. Хотя она из машины так и не вышла, лишь вежливо кивнула через стекло. Заметно, что оба любят дочь. Так что же случилось? На этот вопрос, наверное, никогда не узнать ответа.

Дорога идёт резко в гору, у нас закладывает уши. Хельга трясёт головой. Говорю, чтоб сглотнула. И вот мы вырываемся из тумана, под ослепительное солнце. Лента дороги тёмным лезвием рассекает белую гряду гор, убегая в небо. Девушка удивлённо оглядывается по сторонам и видит, что туман стоит за нами мягкой стеной, как облако. Она открывает окно, высовывает голову на мороз:

– Невероятно! Тут действительно снег!

Улыбаюсь, обычная реакция новичков. В Бишкеке снегом не пахнет, и всякие заявления о лыжах лишь вызывают недоумение. Но стоит подняться в горы, и вот он – белый, искрящийся, нетронутый. Сверкает под синим небом, словно смеётся над удивлением горожан, вырвавшихся из серого города.

Уверенно жму на газ, дорога чистая и сухая, уносит нас всё выше в горы широкими дугами серпантинов. Тянутся по обе стороны белые плоские пригорки, недалеко от дороги торчит одинокий снеговик, словно автостопит. За нами тянется хвост из автомобилей лыжников, маршруток и пары туравтобусов. Сезон начался!

Добрались до базы часа за два. Решительно заявляю Хельге, чтоб она свой пуховик в машине оставила. У неё отличный лыжный костюм, не замёрзнет. Некогда будет. Удивляюсь, как это она не умеет на лыжах ходить, ведь Швеция не страдает отсутствием снега. Интереса, говорит, не было, плаванием увлекалась. Ну плавание, так плавание, тоже хорошо. На вопрос, а почему вдруг решила попробовать лыжи, ответа не дождался.

Идём от стоянки до начала трассы – к столбам канатной дороги. Хельга уверенно сворачивает к стартовой площадке. Но я, смеясь, показываю на «зелёную» гору. Здесь будешь учиться. Метров двести прекрасного, чистого, в меру крутого склона. Она отвечает, что хочет сразу туда, далеко. Куда рванула весёлая компания сноубордистов. Ну, будет время, и мы туда поедем. Но не сегодня.

На меня сзади налетает Аза, как всегда тараторит, спрашивает, встретился ли я со своими норвежцами? Поправляю и говорю, что встретился со шведами. Всё окей, спасибо за рекомендацию. Он хлопает меня по плечу, отвечает, что всегда пожалуйста, и, подхватив своих двух оболтусов-студентов, идёт к канатке.

Ритуал первого надевания лыжных ботинок. Недоумение на лице Хельги при их виде. И привычное ползание на четвереньках вокруг ученика с объяснениями – как закрепить, как застегнуть. Неуверенность и робкие вопросы, а точно ли это её размер?

Надели. Она в ужасе: почему не гнутся ноги? Объясняю:

– Чтобы спасти тебя от вывиха в лодыжке. Это гениальное изобретение. Ты оценишь, вот увидишь.

– Но в них невозможно ходить!

– В них и не надо ходить, в них катаются.

– Катаются? Окей.

– Итак, ты сегодня слушаешься только меня. И делаешь то, что я говорю. Понятно?

Она поднимает голову и совершенно по-детски доверчиво смотрит в глаза:

– Хорошо. Что дальше?

– Самодеятельностью и крутизной не занимаемся.

– Окей. А что сейчас, сэр?

Смеюсь и веду её вверх по склону. Сказал, к её бескрайнему удивлению, чтобы палки она оставила в покое. Учиться будем без них. Она пожимает плечами и без всякого энтузиазма неловко ковыляет за мной, что-то бормоча под нос. Молча несу лыжи, ибо по опыту знаю: заставь ученика подниматься сто метров «ёлочкой» – убьёшь всякое желание учиться. На буксировочную канатку отведу её чуть позже, когда научится на лыжах стоять. Останавливаемся, креплю ей лыжи, стоим поперёк горы, и не успеваю ничего сказать, как Хельга разворачивается вниз по склону, и лыжи убегают из-под неё:

– Падай!

Не знаю, послушалась она или нет, но в снег падает. Пытается встать, и лыжи опять уходят из-под неё.

– Лежи! – Иду к ней. – Я же сказал, ничего без моей команды не делать.

Девушка, жмурясь, смотрит на меня:

– Я буду целый день лежать, или руку дашь?

– Нет. Встанешь сама. Это часть урока. Лыжник должен уметь две вещи: падать и вставать. Поворачивай ноги поперёк склона. Так…

Шкаф-секьюрити услужливо подбегает с намерением поднять Хельгу. Не помню, как налетаю на него и сшибаю в снег:

– Нельзя!

Он ошалело смотрит, сжимает кулаки, демонстративно медленно поднимаясь. Задержав дыхание, чтобы унять гнев, спокойно говорю:

– Не вмешивайся в процесс. Она должна встать сама. Пойди-ка, посиди внизу под навесом. Там чай раздают всем и сало.

Он шумно пыхтит и тихо по-русски выдаёт:

– Ну знаешь… Только вздумай ещё раз…

– Вздумаю и не раз. Иди вниз. И не мешай работать.

– Хых. Консул узнает… кого нанял дочке в тренеры.

С недобрым видом он уходит от нас под гору к навесу кафе. Хельга, сидя на снегу, с интересом разглядывает меня, будто только что увидела.

– А ты – чокнутый.

– Я не чокнутый. Я – экстремал, это ещё хуже. Итак, ноги поперёк склона, корпус вперёд, лыжи передними концами друг к другу…

Она резво вскакивает и торжествующе восклицает:

– Я сделала это!

– Отлично. Итак, если чувствуешь, что тебя несёт, и ты не можешь это контролировать, падаешь на бок в снег. Давай. Падай сейчас.

Она падает, и я замечаю её улыбку. Хорошо, сделаем этот день для тебя весёлым. Она пытается встать, не получается, снова заваливается в снег и вдруг смеётся. Неподалёку собрались лыжники и наперебой дают советы. Добрые все. Наконец, отсмеявшись, она встаёт.

– Мы будем целый день падать и вставать?

– Нет, – опускаюсь перед ней на колени и подпираю лыжу рукой. – Разворачивайся внизу по склону. Не бойся. Я держу.

В её глазах мелькает недоверие, смешанное с ужасом:

– Я перееду тебя… Искалечу…

– Нет. Ты обещала слушаться, делай, что говорю.

Она неуверенно переставляет лыжи, расширившимися от страха глазами смотря на меня. Держу концы лыж и улыбаюсь:

– Всё хорошо?

– Да, – страх сменяется удивлением. – И что дальше?

– Ставим лыжи углом, или как говорят – плугом.

Объясняю ей эту забавную позу, и когда она со смехом сводит передние концы лыж, отпускаю её и отхожу в сторону.

– Я никуда не качусь?! Супер.

– Хорошо стоишь. Ноги расслабь. Обопрись голенью на ботинок, навались всем телом. Почувствуй, как они держат тебя, поверь в них. Отныне – они часть тебя. Твоё продолжение, твои новые конечности. Так, молодец, – Вижу, как пропадает скованность её фигуры, расслабляются плечи, и Хельга легко выдыхает, оглядываясь по сторонам. – Молодец, – повторяю ей. – Запомни, они не подведут. Если будешь падать, крепления раскроются и сохранят тебе ноги, отбросив лыжи. Понимаешь?

Она кивает, поглядывает искоса на меня и ожидает дальнейшей команды.

– Ну а теперь осмотрись. Ведь это – твой новый дом, который предстоит полюбить.

Девушка слегка улыбается и смотрит по сторонам: на исполосованный лыжнями склон; на убегающие вниз ступеньками крутые горы, занесённые снегом; и белое море облаков, накрывших город. Затем переводит взгляд на чудо-ботинки, что держат её, и снова улыбается.

– Теперь я поняла. Ты был прав, это – гениально.

– Именно. Ну, давай, концы лыж чуток разведи…

Она медленно скользит по склону вниз. Иду рядом, с удовольствием смотря на её довольное лицо. Не знаю чему больше рад: её улыбке или тому, что моё недоброе предчувствие разбилось о снежные вершины, вместе с глупым сном. Горы отбирают у людей дурные мысли и чувства. Никогда не видел на лыжной базе ни одного хмурого или обиженного лица. Вот и с Хельгой то же. Грусть из глаз исчезла вместе с горечью. Консул говорил вчера, что им посоветовали горы, а вот кто и зачем – не сказал, ушёл дипломатично от ответа. Психотерапия горными лыжами? Кто знает?

Проходит часа два, и Хельга уверенно делает правые повороты. С левыми выходит хуже. Я бегаю вокруг неё с наставлениями, подсказками и шутками. Кто-то с горы кричит ей, что повезло с лыжами: сами поворачивают, – и одобрительно поднимает палец вверх. Ну что ж, он почти прав. Карвинговые лыжи легко поворачивают, даже если плохо умеешь это делать. Но не лыжи делают человека лыжником, хотя всегда новичкам подбираю подходящий инвентарь. Учиться, так учиться; кататься, так кататься.

Ещё через час я не верю себе, втыкая на склоне лыжные палки в качестве указателей трассы. Не верю, что сегодня она сделает это. Да, у неё – дар. Какое, нафиг, плавание, когда она рождена для горных лыж? Я никогда не видел, чтобы новичок ставил лыжу на кант с таким мягким давлением и интуитивно входил в скользящий поворот, заданный радиусом лыжи. Так мягко и свободно, что я уже хотел прямо сейчас, не отходя от кассы, учить её динамичным резаным поворотам, где лыжник задаёт радиус, а не лыжа.

Секьюрити крутится рядом – ему, оказывается, тоже интересно. Но близко не подходит, понял, что у меня не все дома.

Аза и Санек стоят под горой и делают ставки. Их ученики топчутся рядом, с любопытством поглядывая на Хельгу. Возле навеса собирается народ, лыжники уже услышали новость, что за полдня обучения Алекс собирается устроить слалом для ученицы. Чокнутый же. Все знают. Компания сноубордистов лихо вылетела из-за горы. Вместо канатки подруливают к навесу, спрашивают, что за собрание. Вижу: снимают борды и садятся на скамейки. Устроил развлекаловку всему сообществу. Ну, Хельга, не подведи!

Поднимаюсь к ней, провожу инструктаж. Глазёнки у неё горят, щёки разрозовелись; у меня что-то ёкает внутри, и вдруг понимаю, что волнуюсь, как школьник на экзамене. Будто олимпийского чемпиона перед стартом готовлю.

Ну вот, пошла. Хорошо заходит в первый поворот, красиво. Второй, третий, идёт не быстро, но плавно, грациозно. Словно родилась с лыжами на ногах. Азамат внизу теребит Санька, дёргает его, волнуется, значит. Мне тут наверху некого дёргать, один стою. Она слегка задевает пятую палку, но не сбивает, легко проходит шестую и седьмую, подкатывает к собранию. Там свист, вопли, аплодисменты. Сажусь в снег и глупо улыбаюсь. Будто это мой первый слалом. Счастье накатило, с ту гору, на которой сижу. Наверное, такое ощущает тренер, у которого спортсмен золото взял. Вдруг меня кто-то хлопает сзади по спине и садится рядом:

– Вот ты, блин, даёшь. Не зря тебя нахваливали.

Смотрю в довольное лицо шкафа нашего. Он протягивает руку:

– Сергей, – пожимаю её. Он продолжает: – ты это извини, что по глупости вмешаться хотел.

– Да не. Всё нормально, Сергей. Это я не сдержался.

Поднимаемся и идём вниз, где поздравляют Хельгу, суют ей в руки стаканы с кофе и чаем, бутерброды с салом, она отказывается, смущается. Кто-то, смотрю, коньяка наливает… Не помня себя, несусь вниз чуть не кубарем:

– Хельга!!

Она счастливая оглядывается. Подлетаю, беру первый попавшийся стакан и вручаю ей:

– Ты – молодец. У тебя талант.

Мужику с коньяком чуть не кричу:

– Спятил, да? С такими нагрузками на такой высоте девчонке коньяк давать? – и надвигаюсь на него.

– Да я это… – он оторопело оглядывается, не зная как себя вести.

– Дай сюда, – отбираю у него стопарь и опрокидываю в себя. – Спасибо, брат, выручил.

Толпа взрывается от смеха. Плюхаюсь на лавку, слегка оторопевшую Хельгу сажаю рядом. Мужик смотрит в пустую стопку и вдруг начинает ржать. Плюхается напротив и говорит:

– Понял! – наливает стопку и протягивает, – ещё по одной?

Я отрицательно машу рукой:

– Не стоит.

– За успех, а?

Аза и Санек садятся по обе стороны от него. Санек говорит ему:

– Зря стараешься, – потом смотрит на меня. – Алекс, ну чё? Чайку? – наливает из термоса и протягивает. – Ну ты сегодня выдал программу. На все сто.

– Не я. Она, – показываю на Хельгу и перехожу на английский. – Они все рады за тебя. И пьют за твой успех.

– Я это поняла, – она с любопытством поглядывает на моих друзей. – Спасибо, парни.

Пока они поздравляют её, оборачиваюсь к молчаливо сидящему Сергею:

– Присмотри тут за ней. Следи, чтоб спиртного не дали.

– О’кей. А ты?

– Прокачусь. Быть в горах и не прокатиться – это грех. – Поднимаюсь, перешагиваю через скамейку и иду надевать лыжи.

Хельга с тревогой оглядывается, порывается встать. Азамат удерживает её, я говорю, что всё в порядке, и ухожу к канатке.

Наконец-то, дорвался. Безумно люблю свою работу, но целый день бегать по горе за учеником – утомительно, и душа рвётся туда, где кроме гор и снега ничего нет. Упоительная отрава; сладкий наркотик; бесконечная жажда безбашенной скорости; свобода полёта; холодный воздух, свистящий в ушах.

Падаю с канатки на снежный гребень, и мир исчезает в лыжных следах, растворяется на знакомой трассе, в звучании ветра и снега, уходя скальными пиками в синие небеса. И забываю, что не хотел прихода этого дня и встречи с консулом. Всё это осталось позади обычным недоразумением, хотя знаю, что вещие сны сбываются. И что-то странное ждёт меня впереди.

Дорога назад в город разительно отличается от дороги на базу. Тогда мы ехали как на похороны. Мои новые знакомые сидели с каменными лицами и молчали. А теперь Хельга закидывает меня множеством вопросов и с жадностью слушает рассказы о горах.

– А что-нибудь необычное? Есть же в горах сказочные места?

– Сказочные? Да тут всё сказочно! А есть ущелье, так и называется: «Сказка».

– Почему?

– Потому что – сказка. Там в самом центре стоит скала – точно диснеевский замок. А вокруг – множество причудливых камней, похожих на разных животных. И после каждого дождя пейзаж меняется, иногда до неузнаваемости.

– Хочу там побывать, – мечтательно улыбается она.

– Без проблем, – улыбаюсь в ответ, и прикидываю, когда можно будет туда съездить.

А вечером, сидя на диване с кружкой кофе, с горечью осознаю, что перед глазами стоит неотвязная картина: грациозная фигурка Хельги на белом склоне. Этого мне только не хватало. Решительно прогоняю это видение и иду спать.

На следующий день мы встречаемся, как условились, у спортмагазина. Консул – собственной персоной, Хельга с сияющими глазами вертится у стеллажа с лыжами и бордами. Сергей с отсутствующим видом разглядывает куртки и пуховики. Консул сразу спрашивает, что покупаем. Я слегка останавливаю их энтузиазм:

– Должен вас предупредить, раз уж решились покупать лыжи. Горные лыжи – это не просто хобби. Это дофамин-норадренолиновая зависимость, от которой бывает ломка. С сегодняшнего дня Хельга перестанет радоваться лету, и будет ждать снега и начала сезона. У вашей дочери талант. И она захочет опробовать новые трассы от Канады до Новой Зеландии. Там, где никто не катался. Она будет подбирать себе всё новые и новые лыжи для разного типа склонов и разных спусков. Она будет болеть этим и стремиться кататься так, как ещё никто не катался…

Консул хмурится и косится на дочь. Она сияет и кивает на каждое моё слово. Уже хлебнула вчера головокружительного счастья. Хочет ещё. Продавец улыбается, подтверждает мои слова. Мы честно предупредили о последствиях. И выжидательно смотрим на консула. В его глазах прячется подозрительность и тщательно скрытое неудовольствие. Смерив меня взглядом, выводит на пару слов из магазина.

– Послушайте, Алексей, вы так расписываете свой товар… гм. Я понимаю вашу молодость и горячую любовь к лыжам, но вы так говорите, будто это не лыжи, а марихуана.

– Я думаю, амфетамин – более подходящее сравнение.

– Мне не до шуток. Вы сами с ломкой как справляетесь, если всё так серьёзно?

– Никак. Жду открытия сезона и хожу в горы, чтобы развлечься.

– Я не совсем это понимаю. Но результат вижу. Моя дочь снова весёлая, как прежде. От одной тренировки. Настаиваю на продолжении обучения. Вы не откажетесь?

– Нет.

– Хорошо. Научите её всему, что умеете сами. Хоть вы и слишком молоды, но меня убеждали, что вы хороший тренер…

– Я фрирайдер и инструктор по горным лыжам, а не тренер. Если вы рассчитываете на олимпийские соревнования…

Он снисходительно хлопает меня по плечу:

– Этого я от вас не требую.

Возвращаемся в магазин, а Хельга уже стоит с парой очень хороших лыж ол-маунтан. Не иначе в интернете вчера лазила. Мне осталось только подтвердить её выбор. Пока отец расплачивается, она безапелляционно спрашивает:

– А сейчас мы едем в горы? Да?

Ну вот, скажите, не наркотик ли это?

– Нет. Сегодня понедельник и база закрыта. Канатки не работают.

– Они же нам не нужны?

– Нужны. Сегодня ты отдыхаешь дома. Завтра поедем.

– Мы же каждый день будем заниматься?

С таким упорством я ещё ни разу в жизни не сталкивался. Улыбаюсь:

– Ты как себя чувствуешь? Руки-ноги не болят? Спина?

– А почему они должны болеть?

Спортсменка-комсомолка, откуда ж на мою голову это чудо свалилось? Обычно на второй день новички охают и ахают, потирая ноющие ноги и спину. А тут – такой задор и настрой, что мне неловко, честное слово. Ну что ж делать, придётся заниматься чаще обычного, но не каждый день. Перепады высоты значительные для новичка. Пытаюсь объяснить это, и вдруг меня осеняет, что можно снять для неё номер в гостинице на базе. И не нужно каждый день мотаться туда из города. Консул слушает меня и на всё соглашается, и сверх того, предлагает оплатить и моё проживание на базе. Я не верю своим ушам. Неужели такое бывает? А консул спрашивает мой адрес и говорит, что пришлёт завтра машину за мной. И снова в его глазах мелькает скрытое недоверие. Странный он, этот дипломат.

И с этого дня все мои планы на фрирайд с друзьями катятся под откос с головокружительной скоростью. Вместо обычных четырёх-пяти уроков и пары полных спусков с инструктором, Хельга требует всё новых и новых занятий. Заявляет, что боится без меня кататься, а сама так лихо прыгает с канатки и несётся по склону, что впору её оформлять моим помощником. Сергей молчаливой тенью всюду за нами: на канатке, на трассе, в кафе и на отдыхе. Я вижу, как ему трудно даются скоростные спуски, но он с насмешкой встречает любой мой совет. Будто он – инструктор, а я – ученик. Хочется прибить этого типа. Понимаю, что работа у него такая, но всё сильнее и сильнее не переношу его присутствие. Уверен, у нас это взаимно.

Через две недели консул с женой приехали, смотрят на успехи дочери. Говорю им, что надо идти на другую базу, где трассы сложнее. Хельга переросла базу для новичков. И снова господин почётный консул на всё соглашается. Мне как-то не по себе от этого. Осторожно говорю, что в принципе дал все основы техники катания и рад был сотрудничеству, и всё такое, теперь Хельга может кататься без меня.

Консул кивает, жмёт руку и по-дружески улыбается, благодарит. Словно не мелькало недоверие в его глазах. Мы готовы расстаться друзьями со всегдашней добавкой: «Будем рекомендовать вас знакомым». Но нет. Хельга появляется рядом с нами:

– Ты хочешь сказать, что всё?

Не смотрю на неё. Последние две недели я упорно избегаю её взгляда, в котором чудится нечто большее, чем просто дружеское расположение. Твёрдо отвечаю, что обучение закончено, и киваю консулу.

– Нет! Я не смогу сама ехать на новую базу. Я там никого не знаю. Ты хотя бы трассу мне покажешь? Ты говорил, что там есть большой трамплин.

Вот что с ней делать? Консул внимательно смотрит на дочь, и меня прошибает пот от этого взгляда. Выходит, ничего мне не чудится, и, может быть, я – дурак, отказываюсь от своего счастья? Тем временем высокопоставленный папа переводит подозрительный взгляд на меня. Ничего хорошего это мне не предвещает. Пожимаю плечами, как ни в чём не бывало, и спокойно говорю, что трамплин, так и быть, покажу. Консул снова бросает взгляд на дочь, но у той в глазах лишь детская радость:

– Супер! Едем на большой трамплин. Без Алекса мне не справиться.

Контракт продлён ещё на две недели. Консул недоволен, и это заметно. А я снова ощущаю то чувство, с которого всё началось: отчаянное желание выкинуть этот день. Перезагрузить его с другими параметрами. Пытаюсь сказать, что две недели – многовато для одного трамплина, и получаю резкий ответ, что господин консул не намерен подвергать риску свою дочь, поэтому надеется на мой опыт и порядочность. Порядочность?! Вот куда дело зашло.

Новая база встретила нас густым снегопадом, и мы вынуждены сидеть два дня в гостинице, любуясь белой метелью под песню камина. Кроме нас здесь никого нет. Все уехали в город. Сидим в больших креслах, поджав ноги, говорим о разных пустяках. Рассказываю Хельге легенды, она внимательно слушает и вдруг спрашивает:

– А помнишь, ты про ущелье «Сказка» рассказывал? О нём есть легенды?

– Нет. Это новое ущелье, оно словно ниоткуда появилось. Ни легенд, ни преданий.

– Интересно. Выходит, ущелье ждёт свою легенду.

Я невольно улыбнулся:

– Почему так думаешь?

– В странных местах всегда должны быть свои легенды и свои духи. Кстати, а откуда берутся горные духи? О них много легенд, но никто не говорит, откуда они приходят.

– Ну… в Библии написано, что Бог поселил их там, чтоб следили за горами.

– Серьёзно?

– Не знаю. Так написано. А в народе говорят, что это души тех, кто горы любил всем сердцем. И не захотел их покидать. Тела превратились в камень, а духи витают над ущельями всесильными хозяевами.

– Круто… Превратились в камень?

– Да. На одной из горных троп есть камень, ну точно альпинист, прицепившийся к скале. Все, кто проходит мимо, прикасаются рукой, чтоб поздороваться и получить удачу на восхождение.

– Ты мне покажешь?

– Да, но лучше летом идти.

– Ок. Договорились! – она улыбается и тихо продолжает. – Я понимаю этих людей, ставших духами. Они всегда свободны. Живут среди гор, и никто им не указ. Это же здорово: быть хозяином гор. Ты хотел бы так?

– Да, только вместе с тобой, – вырывается у меня.

Её глаза вспыхивают радостью, и мы замолкаем, наслаждаясь моментом и чувством полного взаимопонимания, когда слова уже не нужны. Сергей чуть поодаль не спускает с нас глаз. Не сговариваясь, косимся на него, затем смотрим друг на друга. И тут же смеёмся. Хельга тихо шепчет:

– Он мне надоел, – затем вздыхает и заявляет: – Ты совсем не такой. Он был другим.

– Кто?!

– Мой муж.

– А… – не знаю, что сказать в ответ, и вопросительно смотрю на неё.

– Ты удивлялся, как, живя в Швеции, я не умею кататься на лыжах. А я в Швеции и не жила. Мой отец – дипломат, и мы всегда жили за границей. Бразилия, Аргентина, Коста-Рика, Мексика. Кажется, мы объехали всю Южную Америку вдоль океанских побережий. Я снег первый раз увидела у вас тут, в Киргизии. Мне было восемнадцать, когда я встретила Хорхи. Он был пловцом и увлекался дайвингом. Ривьера Майя – самое романтическое место, какое я встречала. Отец сначала был категорически против, – Хельга сдержано смеётся и добавляет: – Всегда такой спокойный, а тут! Мы даже поругались, представляешь? И не просто поругалась, а с криками, хлопаньем дверями и потоками слёз. Но со временем Хорхи ему понравился. Не то чтобы понравился. А он смирился с его существованием, – она замолчала, смотря в камин на гудящий огонь, затем перевела взгляд на меня. – Знаешь, что самое забавное?

– Нет, откуда мне знать?

– Он был инструктором по дайвингу.

Я киваю, кажется, понимаю, куда она клонит:

– Тебе везёт на инструкторов.

– Точно. Но не подумай, что я начала заниматься дайвингом и влюбилась в него. Всё было наоборот. Я полюбила дайвинг из-за него. Из Мексики мы переехали в Коста-Рику и остались там жить. А отца отправили в Индию. И они с мамой уехали. Вот поэтому я и не умею кататься на лыжах. Зато хорошо плаваю.

– А теперь ты хорошо катаешься. У тебя дар. Но… – я не знал, спросить или нет, и всё-таки решился, – а что с Хорхи?

Она встала с кресла и, не сказав ни слова, ушла в номер. Я почувствовал себя идиотом. Либо Хорхи умер, либо обошёлся с ней так, что она не хочет об этом говорить. В любом случае – спрашивать не стоило. Сергей уселся напротив меня в её кресло и насмешливо спросил:

– Обломился?

– Шёл бы ты… к себе в номер, ночь уже, спать пора.

– У тебя ничего не получится. Зря стараешься.

А я и не старался, поэтому усмехнулся в ответ:

– Похоже, это ты обломился и теперь из себя обиженного строишь. И вообще, для чего ты тут? – В его глазах запрыгали демоны ярости, а я спокойно продолжаю: – Видел, как ты на лыжах стоишь. Уровень – ниже среднего.

При этих словах Сергей подаётся вперёд всем корпусом и стискивает зубы, исподлобья смотрит:

– Я достаточно хорошо стою на лыжах.

– Не смеши. Ты не можешь даже угнаться за ней. Если с Хельгой что-то случится на склоне, ты – не помощник. Я отвечаю за неё. И за тебя. Мне приходится за двоими следить. И ты ещё будешь ввязываться в наши с ней отношения?

Он вскакивает, и мы оказываемся лицом к лицу. Это назревало давно, с первого дня, как я сбил его в снег. Ну, давай, давай, чего пыхтишь? Я ждал его удара, но он взял себя в руки, матюгнулся и отошёл к барной стойке. Здесь, выпив залпом двойной виски, повернулся ко мне:

– Я её охраняю с первого дня, как она приехала. Тоже сначала не знал, от чего охранять надо. Ты, умник, в курсе, что за последние два года она трижды пыталась покончить с собой? Ага, то-то. И я не позволю, чтобы из-за тебя, ловелас доморощенный, она опять вздумала себе вены резать. Поэтому даже не вздумай подкатывать к ней.

– Погоди, – я тоже подхожу к стойке и беру виски со льдом, – что-то не стыкуется твой рассказ. Ты сейчас тут балясы точишь, и откуда знаешь, что она там не режет себе вены?

– А нечем. Я слежу, чтобы у неё не было острых предметов, чтоб не купила чего лишнего в аптеке. Я проверяю её сумку по три раза на дню.

Он меня озадачил, надо признаться. Я повертел стакан в руках и посмотрел на Сергея:

– Это из-за Хорхи?

– Да, он утонул у неё на глазах. Какая-то рыба или ещё что-то парализовало его в воде. Я подробностей не знаю. Но она считает себя виновной в его смерти.

– Обычный комплекс вины. Хочешь сказать, психологи не справились с этим?

– Как видишь. Папа её таскал по разным заграничным клиникам. Наши тут гении рекомендовали ей горы.

– И правильно сделали.

– Неправильно. К горам прикладываешься ты. Думаешь, я не знаю, на что ты нацелился? Визу получить и в Швецию свалить.

– Что?! – я чуть не поперхнулся своим виски.

– Подцепишь девчонку – гражданство в кармане, плюс неплохое состояние за ней…

– Так, стоп, – ударяю ладонью по стойке, – что ты несёшь? То ты её охраняешь от суицида, то печёшься о каком-то состоянии? Ты уж определись, а? Ну-ка, – резко разворачиваю его за плечо и смотрю в глаза, – ты сам на это нацелился, да? Можешь забрать шведское гражданство и засунуть себе так глубоко…

– Мальчики, что это с вами?

Мы резко оглядываемся на Хельгу. Она стоит и, склонив голову на бок, разглядывает нас. Я отпускаю плечо Сергея, допиваю виски:

– Завтра подъём в семь. Спокойно ночи, – и ухожу к себе.

Метель закончилась ночью, утро выдалось ясное и морозное. Смотрю из окна холла, как ратрак укатывает трассу. Конечно, в семь никто не встал, поэтому созерцаю просыпающиеся вершины в гордом одиночестве. Морозное утро прогнало повторившийся ночью кошмар со скалой, похожей на меня: залитый солнцем склон с прислонившейся к нему каменной фигурой… Как странно. Почему сон повторяется? Что судьба хочет сказать мне?

Недалеко от гостиницы стоят два заснеженных вертолёта, дальше – ангар со снегоходами. Шальная мысль ударяет в голову, и иду будить Хельгу. Сергей вчера сорвался и напился, как сказал бармен. Поэтому сегодня мы его на трассе не увидим, небо и горы – наши!

Через час мы с Хельгой прыгаем с вертолёта в начале трассы. Сотрудники базы ещё не успели её укатать после метели, и можно показать некое подобие фрирайда, она давно просила. Только Сергей стоял между нами и свободой, упорно твердя, что это травмоопасно. Заснеженный склон принимает нас, и мы рвёмся вниз, узкими дугами чертя снег. Сияющие в восходящем солнце вершины стремительно уносятся назад; снег искрится, слепя глаза; и ветер бьёт в грудь. Лыжи скользят со скоростью гоночного автомобиля; морозный воздух щекочет ноздри; и нет большего счастья, чем жить, пролетая по краю опасности, что срывается за тобой снежными глыбами, падая с карнизов на дно ущелья. Отклоняемся от накатанной трассы, уходя по скалистому склону по собственному пути. Хельга должна почувствовать горы, узнать, как понимать незнакомые склоны и прокладывать свои маршруты. Я объяснял ей это много раз, и вот пришло время опробовать теорию на практике.

Она легко идёт чуть позади меня, почти точно повторяя повороты, и вдруг сворачивает резко вправо, уносясь по широкому пологому откосу. Разворачиваюсь за ней. Только не туда! Я же говорил, показывал на карте, что там обрыв – пропасть метров тридцать. Куда её несёт? Ускоряюсь, чтобы догнать, уменьшая радиусы поворотов – обрыв приближается с головокружительной быстротой. Хельга неумолимо летит к нему, не ведая об опасности. Догоняю, подсекаю её, катимся, переворачиваясь по снегу и теряя лыжи. Останавливаемся в каких-то пяти метрах от обрыва. Лежим в снегу. Она хохочет, срывает очки и садится:

– Ты с ума сошёл?

Лежу рядом с ней и чувствую, что меня всё ещё подтрясывает.

– Это не я с ума сошёл. Это ты. Там обрыв. А под ним – груда голых скал без снега. Прыгать нельзя.

Поднимаюсь на ноги, выгребаю снег из очков и капюшона:

– Идём лыжи собирать.

Хельга подходит, кладёт руки мне на плечи и смотрит в глаза:

– Алекс, мне жаль.

Её губы так близко, что я теряю контроль, наклоняясь к ней, и в тот же миг мы сливаемся в поцелуе. Её горячий ответ вырывает меня из реальности, и всё исчезает в ласкающих губах. Оторваться нет сил, что-либо понять – тоже. Всякое соображение о действительности покинуло голову, и я не слышу звука приближающегося вертолёта. На свете есть только Хельга, её аромат и прерывистый шёпот. И моё бешено стучащее сердце…

– Так, так, так. Сучий потрох, я же говорил тебе вчера…

Голос доносится как из другой вселенной, мы с Хельгой отрываемся друг от друга и смотрим на Сергея. Не понимаю, откуда он тут взялся. Но мир вдруг принял чёткие очертания, вернув меня в обычное состояние. Вижу уходящий к базе вертолёт, и всё становится понятно. Отпускаю Хельгу, налетая на Сергея и выбивая из-под него лыжи:

– Ты что сейчас сказал, гадёныш?

Лыжные крепления отскакивают, и он падает в снег. От неожиданности трясёт головой, но тут же поднимается и становится в стойку. Хельга прыгает между нами, неловко утыкаясь носками ботинок в снег:

– Мальчики в стороны! Стоять! Прекратили!

– Хельга, лучше отойдите, – сквозь зубы цедит Сергей по-английски, – этого гада нужно проучить.

Она распрямляется и складывает руки на груди:

– Я ваш работодатель и приказываю прекратить драку, иначе вы уволены. Оба.

Тьфу, ты. Работодатель. Вот дерьмо. Я целовался с работодателем! Звучит как-то не очень. Молча ковыляю к разбросанным лыжам и палкам. Не оглядываюсь, знаю, сейчас она пойдёт за мной и оставит Сергея в покое. Так и есть. Все встали на лыжи, вывожу их назад на трассу, помня, что Сергей не сможет идти по дикому склону. На базу возвращаемся в напряжённом молчании. Я захожу в номер и укладываю вещи. В такой ситуации как сложилась у нас, ни о каком продлении контракта не может быть и речи. Внезапно, без стука, входит Хельга и наваливается на косяк, смотря на меня. Я продолжаю кидать вещи в рюкзак.

– Завтра Рождество, – нарушает она молчание. – Мы обычно проводим его с семьёй.

– Да, конечно. Я и забыл, что сегодня двадцать четвёртое. Спасибо, что напомнила.

– А что двадцать четвёртого?

– У Азамата день рождения, – отправляю в рюкзак термос и поднимаю на Хельгу глаза, – а я даже не поздравил его.

– Из-за меня?

– Нет, из-за себя. Ты тут ни при чём.

– Я тоже забыла, что завтра Рождество. Папа позвонил, просил приехать. Он пришлёт машину.

– Угу.

– Алекс, – её голос срывается на шёпот, – поцелуй меня, прямо сейчас.

Вздрагиваю, но, не посмотрев на неё, тихо спрашиваю:

– Это приказ работодателя?

– Ненавижу тебя!

Дверь с треском захлопывается. Сажусь на кровати, стиснув зубы и думая, что так будет лучше для всех. Пусть лучше ненавидит. Надо было держать себя в руках, и не позволять глупостей. Ещё не хватало, чтоб меня в погоне за чужим приданым обвиняли. Противно.

Пусть едет без меня, и мы больше не встретимся никогда. Она найдёт другого инструктора, по параглайдингу, например. И будет ей счастье. А у меня есть горы. У меня всегда есть горы. И так уж получилось, что в поединке между ними и женщиной побеждают горы. Я смотрю в окно на спокойные белые гребни и понимаю, что в этот раз всё не так. Если моя бывшая ненавидела лыжи, то Хельга их обожала, она была бы рядом со мной всегда. И эта мысль не даёт покоя. Половина меня говорит, что надо идти мириться, вторая половина приказывает остаться в номере. Я понимаю, что между нами стоит консул с его непримиримостью и подозрительностью, но самонадеянно думаю, что смогу его переубедить. «Господин консул, я люблю вашу дочь», – классно же звучит?

Машина прибывает только к вечеру, и я уже подумываю остаться на базе и никуда не ехать, как вдруг осеняет: оставшись, дам понять, что жду Хельгу после праздника. Так не пойдёт. Резать, так резать.

Уже затемно мы приезжаем в Бишкек, встретивший нас проливным дождём. Мокрый, нахохлившийся город комично выглядит в свете новогодних реклам, с улыбающимися дедами морозами и снеговиками. Сверкающие ёлки в витринах и неоновые снежинки вдоль дорог высвечивают косые струи дождя. Ощущение затяжной осени, а не Нового Года. С трудом верится даже мне, что в сорока километрах отсюда мы катались на морозном воздухе по чистому снегу.

Прощаемся дежурными фразами. Консул уже по телефону был оповещён мною, что контракт разорван. Мы больше не встретимся. Прощай, Хельга, моя самая лучшая ученица.

И вот сижу на кухне, попивая чай и слушая, как по окну барабанит дождь, а машины рассекают шумные лужи. Метеопрогноз утверждает, что к утру пойдёт снег. Эх! Обычно в это время мы с друзьями сидим в зимовке, высоко в горах, и, разглядывая карты хребтов, ищем новые маршруты. А сейчас мой борд спит в чехле у стены. Я упорно не вспоминаю о Хельге. Гоню её из памяти и сердца, но, о чём ни думаю, она маячит в подсознании, заполняя меня. Чувство вины и собственной глупости медленно зреет в душе. К чёрту профессиональную этику! Почему мы должны поступаться чувствами ради долга? Ломать собственные крылья, ради чего? Мелодия телефона врывается в мои размышления:

– Алекс!! – Хельга отчётливо всхлипывает и начинает что-то неразборчиво говорить.

Я подскакиваю, как ужаленный: она плачет?!

– Хельга, что с тобой?

– Я улетаю, завтра утром. Папа… Это всё Сергей, он сказал, – она снова всхлипывает.

Ничего не понимаю, но пытаюсь, а она продолжает:

– Сергей наговорил папе, что ты ухлёстывал за мной, не давал прохода, сексуально домогался. Ужас! Отец вспылил и сказал, что давно подозревает тебя. Я услышала, вышла разобраться. Но папа уже не слушал никаких доводов. Говорил, что Сергей подтвердил его мысли. Типа, ты сразу ему не понравился. Заявил: «Он слишком молод, чтобы учить». «Но он же научил меня кататься», – возразила я. А он: «Не защищай его! Он не сделал ничего такого, что сделал бы любой другой инструктор!» Тогда я крикнула, что…

Хельга замолкает, не в силах говорить, а меня обдаёт холодом. Я знаю, что она крикнула, помню её склонность к суициду.

– Хельга, спокойно. Не думай об этом. Я сейчас поговорю с консулом. Я думаю, мы поймём друг друга.

– Он не будет тебя слушать. Он уже заказал билеты на завтра. Я пыталась поговорить с ним – бесполезно. Поэтому я звоню тебе… милый.

Аргумент, против которого я не могу устоять.

– Гм… дай мне пять минут. Всё будет нормально. Я перезвоню.

– Нет. Сейчас сюда придёт Сергей, отберёт у меня телефон, перетряхнёт все мои вещи… Будет смотреть, кому я звонила… Я ненавижу его. Ненавижу! – её голос звучит с надрывом, словно она уже устала плакать. – Он всегда так делает. Потом будет сидеть и пялиться на меня, рыба безмозглая.

– Ты можешь сейчас уйти из дома? – говорю, выходя из квартиры. Уже решил, что еду и забираю её оттуда.

– Да. Возле дверей охрана, но я могу вылезти в окно.

– В окно?!

– Ну да. И выйду через заднюю калитку.

– Там что охраны нет?

– Рождество же. Мама маленькие подарки делает. Папа из себя оратора строит, – слышу недовольство отцом в её голосе. – А что ты задумал?

– Я заберу тебя!

– Я так и знала!

Звук раскрывающегося окна подхлёстывает меня, и я бегу вниз по лестницам, прыгая через ступеньки.

– Хельга, я уже еду!

Она отключает телефон. И у меня в голове возникают самые бредовые картины. Одна безумнее другой. Пассат несётся по мокрым улицам, рассекая потоки воды на асфальте. Дворники мерно стукают, размазывая воду по стеклу и смывая шары ночных фонарей. Машин на улицах немного, и, презирая светофоры, пролетаю перекрёстки на красный свет. Если сейчас меня тормознёт ДПС, наверное, убью их. Поворот к дипособняку уже близко, беру телефон, но Хельга опережает меня:

– Ты где, Алекс? Я на перекрёстке. Ты где?

– Вижу тебя!

Торможу у одинокой фигурки, стоящей на обочине под фонарём. Пассат заносит по влажному асфальту, удерживаю руль и открываю дверцу. Хельга, промокшая до нитки, садится ко мне, и с её рыжих волос стекает вода.

– С ума сошла! Ты же простудишься!

Она виновато улыбается:

– Я убежала от них, в чём была. Пока Сергей не пришёл. Некогда было зонт искать.

– Ладно, – разворачиваю машину, – сейчас ко мне. А там видно будет.

Назад еду уже осторожнее, поглядывая на мокрую спутницу, которая рассказывает мне все злоключения рождественского вечера. А сам думаю, как буду разговаривать с консулом. В голове простроил весь разговор и почти уверен, что смогу убедить его. В конце концов, не враг же он своей дочери?

Едва добравшись до квартиры, отправляю Хельгу в ванну:

– Снимай всё с себя и быстро греться. – Иду в комнату и ищу в шкафу треньки моей бывшей. Она их оставила, а у меня руки не доходили выкинуть. Хельга из коридора задорно спрашивает:

– Всё снимать? Прямо сейчас? А ты куда же?

– Малыш, иди в ванну, ноги грей, говорю. Не кокетничай мне. – Выхожу в коридор и протягиваю девушке свой свитер, не нашёл треньки, – сейчас же за тобой Сергей прибежит, в мыле и с языком на плече. Так что…

Девушка хохочет и скрывается в ванне. Иду на кухню, греть чайник. Вскоре появляется Хельга в моём свитере, который свисает у неё с плеч и закрывает ноги почти до колен. Очаровательно. Молча смотрю, как она шлёпает босыми ногами по полу и забирается на старый кухонный уголок, доставшийся мне ещё от бабушки. Спущенным рукавом прихватывает горячую кружку и сидит так, поджав ноги и попивая чай. Я идиотски счастлив. Просто потому, что она сидит напротив, уморительно держа рукавами кружку.

– Они найдут тебя, очень скоро. Нетрудно догадаться, куда ты делась в незнакомом городе. И…

Мелодия телефона обрывает наш разговор. Догадываюсь, кто звонит, и точно: консул.

– Алексей, – его голос безупречно официален, – моя дочь у вас?

– Да, господи консул. И хочу сказать вам, что мы любим друг друга. То, что вам наговорили – не соответствует действительности.

– Алексей, этому не бывать. Вы ей навязали свою страсть в корыстных целях. Я давно видел, куда вы клоните. И мои подозрения подтвердились. Я склонен верить Сергею, зная его безупречную репутацию и службу у нас. О вас я не знаю ничего. Экстремал, авантюрист, любитель острых ощущений. Кто вам поверит?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Модиль, модильена, модильон – вежливое обращение к женщине, девушке, мужчине.

Вернуться

2

Мадилька – простонародное от модильена.

Вернуться