Светлана Варюхина
ЛЮБОВЬ И ВЕРА

Рассказы

Эффект бумеранга

– Ты меня называешь часто «потерянным», признаюсь тебе, как лучшему другу, – ты прав. Ты меня пилишь, что я не могу жениться. Ну, не вижу я никого, никто не зацепил меня, как Она, понимаешь? На кого ни посмотрю – она в мозгах, начинаю сравнивать – всегда сравнение в Ее пользу. Хочешь, расскажу тебе эту историю, такое у меня уж нынче настроение…

Это началось в последний год учебы в академии. Девчонки были у меня, конечно, но все не то, как-то несерьезно и неглубоко, помнишь, песня такая была: «Любовь без радости была, разлука будет без печали». И, вдруг однажды я увидел Ее.

Какова она? Слушай, я не совсем пьян, так, чуть-чуть, но помню все, как сейчас.

Длинные ноги, длинная юбка, тончайшая талия, стянутая широким поясом. Пышные волнистые волосы цвета спелого ореха прикрывали узкую спину и синие-синие глаза. Заметь – не голубые, а синие, как у гуцулок. А как она шла! Нет, она не шла. Она плыла…плавно, ровно, гордо. На прямом, как у гимнастки, плече – белый тонкий ремешок небольшой сумочки, в правой руке – зонтик. И все. Я понял, что пропал…

– И ты помнишь все в таких подробностях? Это же сколько лет прошло, лет пять?

– Ну да, правильно, пять лет и помню даже выражение ее гордого лица, а уж свои эмоции… – те же, что и сейчас.

– Ну, ну, Ромео ты наш, и чем все это, я так понимаю, закончилось?

– По-дурацки, почти трагично.

– Я быстренько навел «досье». Первокурсница, очень порядочная, любит животных, потому и поступила на зоофак. Много читает, с однокашниками особенно не водится. Живет на квартире с одной сокурсницей, в общежитие почти не ходит, на «скачки» – тоже. Зовут Вероника. Собрал я эти сведения и понял, что у меня шансов мало. Думал, думал: чем же ее зацепить? Прежде всего я стал часто «мозолить» ей глаза и здороваться – вежливо, с поклоном. В первый раз она удивленно посмотрела на меня, но на приветствие ответила. Потом, при встречах, будто невзначай, она уже улыбалась в ответ на мою улыбку, потом я пару раз слегка ее толкнул, извинившись и расшаркавшись. В общем, стал работать на имидж юного интеллигента, и, знаешь, мне это даже стало нравится. Дружки заметили мои перемены, стали подшучивать, естественно, особенно старался Жора, болтун и пустышка. Но незаменимый в компаниях. По его иногда слишком заинтересованным вопросам однажды я понял, что он тоже «положил на нее глаз». – Андрей задумался на мгновение, отхлебнул глоток вина и продолжил:

– А тут – роскошное лето. Июнь. Накануне шли щедрые дожди, и такая вокруг была сочная чистая зелень. Снизу – газоны, цветники, сверху – вековые деревья. Ты же помнишь, какая красивая академия в любое время года. А тут роскошь неимоверная, и… сессия, и Вероника, которая из головы не идет ни днем, ни ночью. Что делать? Ну что обычно мужики делают в таких случаях? Правильно. Собрали мы с Жорой быстро сумку с «горючим» и пошли на Верхнее озеро как бы обдумать ситуацию. Когда бутылки опустели, стало как-то скучно, и Жора предложил:

– А слабо бутылкой попасть в эту березку? Я стал возражать:

– Ты что! Осколки будут, опасно, брось ты это! Но Жора настаивал:

– Да кинь ты!

Размахнулся – и бутылка со звоном разлетелась осколками в разные стороны.

Я только головой помотал, но что говорить, дурь это все. Посидели мы до сумерек, как всегда, анекдоты травили. Потом Жора предложил:

– Смотри, какая красота кругом, давай девчонок соберем, а ты Веронику свою пригласишь, она же любит природу?

– Да. Любит. Но как ее пригласить, вот вопрос.

– А я знаю, я познакомился с Ленкой, которая живет на квартире вместе с Вероникой, она тоже любит природу. Давай попробуем договориться на эту субботу.

Не знаю, как ему удалось уговорить Веронику с Леной, до сей поры не знаю. Думаю, что я Веронике тоже нравился. Влечение было взаимным.

В субботу, с самого утра, мы стали готовиться к вечеринке. День тянулся как резиновый, наконец настал назначенный час.

Настроение было, сам понимаешь, какое. Я был на пике счастья. Рядом шла Вероника – улыбающаяся, всем своим существом впитывающая весь этот пышный многоцветный праздник юного лета, такого же прекрасного, какой была она.

Почему-то Жора привел нас на то же самое место, на котором были с ним последний раз.

Пока девушки оформляли «полянку», мы с Жорой решили искупаться. Как сейчас помню, вода была превосходная, в меру бодрящая. Нанырялись, наплавались, в ушах было полно воды, я помню – совсем оглох. И надо же мне было, выйдя на берег, направиться к той самой березке, чтобы, опершись на нее, прочистить уши. Только я переступил на другую ногу, как острая боль пронзила меня насквозь. На мой вопль сбежались все. Я быстро понял, что случилось: я наступил на крупный осколок разбитой Жорой бутылки.

Вероника прибежала первой. Кровь хлестала из порванной вены струей. К чести Вероники, она не испугалась вида крови, быстро сорвала с шеи тонкий сиреневый шарфик. Скрутила жгутом и туго обкрутила им ногу, заставила лечь на спину и задрать кверху раненую ногу. Я был готов резать ногу еще раз, только чтобы Вероника так нежно и заботливо спасала меня. Когда кровь приостановилась и все успокоились, Вероника неожиданно жестко спросила:

– И какая же это сволочь могла такое сделать? Неужели не понятно, как опасны эти осколки, это же все равно как мину подложить, это же мог только так называемый человек сделать…

И тут Жора простодушно сказал:

– Какая? Да мы тут на днях и развлекались, и вот он – результат.

Надо было видеть лицо Вероники: на нем было «написано» все – возмущение, гнев, даже отвращение. Она вдруг молча повернулась и стала собирать свои вещи. Я похолодел. Я сразу понял, что я ее теряю навсегда. Все пытались уговорить ее остаться, но она спокойно и твердо сказала:

– Я с такими не общаюсь. Ленка, пойдем отсюда!

Потом, при случайных встречах, она сухо отвечала на мои приветствия и молча отворачивалась. Вот так, не начавшись, закончилась моя «лав стори». Еще один урок в мою жизненную копилку, старый, как мир: «Что посеешь – то и пожнешь».

Эффект бумеранга, одним словом.

Умереть от любви и печали

– Знаешь, есть у меня одна необычная, печальная история. Хочешь, расскажу? В непонятное время мы с тобой живем. Вроде бы оно и мирное, но сколько трагедий и смертей! Люди начинают привыкать к гибели других, если это не касается лично их. А когда теряют близких, родных – тогда такая боль врывается в сердце, и жизнь человека становится другой. До и после потери. Погибает, умирает один, а сколько остается полуживых – двое, трое, пятеро? Мало у нас пишут об этом, а надо. Помнишь, у Хемингуэя: по ком звонит колокол? – он звонит и по тебе.

Вилена замолчала, глубже затянулась дымящейся сигаретой, погрузившись в далекие воспоминания.

– Самое опасное в том, – продолжала Вилена, – что люди потеряют в этой жестокости жалость и сострадание друг к другу. Давно я читала исследования ученого-антрополога, который доказывал, что и первобытные люди выживали в жесточайших условиях того времени только благодаря жалости к друг другу и состраданию…

Я молча сидела, предвкушая ее очередной рассказ о войне, о своей войне. Чутким, сострадательным сердцем видела она с закрытыми глазами смерть, горе, трагедии, искалеченные судьбы людей, читала их между строк в военных сводках побед и поражений. Но тогда об этом мало писали: надо было победить. Любой ценой, любыми потерями.

– Если хочешь, послушай. Это было в сорок шестом. Да, в тысяча девятьсот сорок шестом. Встретилась мне коллега из «районки» и говорит:

– Подарить тебе тему? Тогда слушай. На окраине Минска живет необычная женщина. Мне о ней рассказала Екатерина. По-моему, случай очень интересный, и это твоя тема. Если хочешь, поезжай. Вот тебе адрес.

Я поехала не сразу… Текучка, задания, суета как обычно. Вспомнила об этом как раз перед цервой годовщиной Победы. Дом действительно был на самой окраине Минска, да еще угловой. Ничего особенного. Дом как дом, только выделялся он особенной чистотой и порядком, обилием цветов, даже в начале мая. Яркие примулы, островки «собачьих» фиалок, голубели печеночницы. Все это было очень необычно в то время, когда люди только-только начали отходить от ужасов войны.

А тут – цветы! Простые, но ухоженные, сочные, яркие. На подоконниках, вокруг окон в консервных банках, самодельных деревянных ящиках висели, стояли, красными, розовыми, белыми букетами герани, бальзамины и другие неизвестные мне цветы. На мой стук вышла молодая женщина, почти девочка – тоненькая, с золотистой недлинной косой густых волос, обрамляющих крутыми колечками ее красивое лицо.

– Ты хозяйка дома? – с недоверием спросила я.

– Я. А вам нужен кто-то другой?

– Да нет. Если ты и есть хозяйка, то тогда я с тобой хочу поговорить.

Женщина спокойно и немного испытующе посмотрела на меня синими фиалковыми глазами. Этот взгляд смущал и притягивал, успокаивая и тревожа.

– Как много у тебя цветов! – воскликнула я, оглядываясь.

– Спасаюсь, – грустно ответила женщина. Я не поняла ее ответ и продолжала:

– И где можно набрать столько растений?

– Старые цветы зимуют в доме, потом я их черенкую, рассаживаю, ухаживаю. Больше не за кем.

– Да, труд большой, но как красиво! Как замечательно у тебя, как они душу радуют!

– Да, и немного успокаивают, – поддержала женщина.

– Давай знакомиться. Меня зовут Вилена.

– А меня просто Лена. У вас такое странное имя.

– Мои родители его придумали в честь Ленина. Я родилась почти в день его смерти. Вот родители меня и назвали: Вилена.

– Так мы с вами, выходит, одногодки, – задумчиво проговорила Лена. – А о чем хотели поговорить?

– Слушай, ведь мы с тобой ровесницы, давай на «ты», а? Просто поговорим. Нам, журналистам, все интересно. Вот ты, к примеру, создала такую красоту, люди ходят, радуются, настроение повышается, а значит, и работать будет легче, страшное скорее забудется.

– Если бы забылось… – Лена внимательно посмотрела мне прямо в душу, и я почувствовала, что она мне доверяет. Мы сразу понравились друг другу.

– Ладно, пойдем в дом, у меня чай травяной, есть два кусочка сахара.

В доме было также чисто и красиво, также буйно цвели герани. И почему-то было одиноко.

– Ты одна живешь? – почему-то шепотом спросила я.

– Да, почти что, – также тихо ответила Лена, – я и Лёня.

На мой вопросительный взгляд она жестом пригласила меня войти в соседнюю комнату. Я вошла и ахнула: у северной стены, на тумбочке, возвышался бюст молодого мужчины, вылепленный из глины.

– Это мой Лёня, только глиняный.

Она отвернулась, но я поняла, что она плачет. Я обняла ее за плечи, прижала к себе и почувствовала, как свое, трепещущее сердце Лены, скрытые рыдания, которые клокотали в ней, не находя выхода.

– Что же ты, не молчи, кричи, плачь, вой, не держи в себе, – я почти кричала, и она меня послушалась.

Из груди Лены вырвался такой вой, что я содрогнулась:

– О-о-о, о-о! Лёня, Лё-не-чка-а-а…

Мне стало страшно, я бросилась на кухню, набрала ковшик холодной воды и буквально окатила голову Лены. Она стала успокаиваться. Крупные слезы скатывались по ее лицу. Всхлипывая, она виновато посмотрела на меня и спросила:

– Я не испугала тебя?

– Что ты, что мне сделать, может, еще воды?

– Нет, спасибо, мне уже легче. Ты знаешь, я впервые себе это позволила. Прости меня, но и вправду стало чуть легче.

– Теперь ты должна говорить и говорить, тебе необходимо выговориться. Как же так, ты совсем одна, что-то надо придумать…

– Ничего не надо. Я уже ничего не хочу. Сейчас такое время, что у всех горя хватает, и люди по-разному его переживают, кто что потерял. Я потеряла главное – любовь и жизнь.

– Пройдет время – притупится боль. Ты такая замечательная, красивая, молодая. У тебя еще все будет, – искренне утешала я Лену. – Через два дня – годовщина Победы. Сколько радости и счастья принесла она нам!

Лена подняла заплаканное лицо и почти выкрикнула:

– Да, столько радости и счастья тем, у кого родные вернулись с бойни. Мы вырвали эту победу кровью и смертью. А ты не задумывалась, что в слове «Победа» слышится беда? Мы с Лёней очень старались. Партизанили, воевали. После освобождения Лёня ушел с Красной Армией добивать гадов, и снова – боль, слезы. Лёня погиб в Польше, – всхлипывая, продолжала она. – Через два месяца, как мы расстались. Я рвалась уйти с ним, но он просил меня остаться со своей матерью… Она умерла на второй день после похоронки. Не выдержало сердце. Теперь я совсем одна, даже ребенка не нажили.

Я снова стала ее утешать, говорила пустые банальные слова.

Лена остановила меня, дотронувшись холодными пальцами до моей руки.

– Спасибо тебе, но нет никаких слов, чтобы выразить мое положение, мое состояние. Как мало слов в человеческом языке, чтобы высказать все, что накопилось в душе! Если бы я могла, я бы хотела рассказать тебе, какая у нас была любовь. Это даже и не любовь, наверное. Было столько нежности, заботы, понимания, чувствования друг друга. Будто мы были братом и сестрою, мы были одно целое. Его нет – и у меня отмерла половина. Нет, не половина – я тоже умерла, стала другой после его гибели.

Да, я стала совсем другим человеком, которого я не знаю. Я начала себя изучать, понимать, но и это мне неинтересно. Я перестала гордиться собой, любить себя. Я не знала, куда себя деть, чем заняться. Особенно тяжелы были ночи. После смерти свекрови я не могла спать ночами. И тогда я брала глину, размачивала и лепила, лепила, лепила своего Лёню. И получилось! Правда, похож? – Лена показала фотографию Леонида. На меня задумчиво смотрел светловолосый юноша со спокойным взглядом больших светлых глаз.

– Мы с ним и внешне очень похожими были, – продолжала Лена. – Некоторые думали, что мы брат и сестра. И думали мы одинаково, и чувствовали, – опять тихо повторила Лена. – Теперь я умираю. Я хожу на работу, делаю, что положено, но жду ночи. Быстро засыпаю, и ко мне приходит Лёня. Каждую ночь, во сне. Мы с ним много разговариваем, но в основном летаем. Не рассказать этих сновидений никакими словами. Часто просыпаюсь – подушка мокрая от слез. И так не хочется просыпаться, а надо: кругом жизнь, люди, но я будто отдалилась от них, и они это чувствуют…

Потом мы долго молча сидели с Леной у бюста Лёни, затем пили душистый чай, и я не могла найти слов, чтобы утешить ее и помочь ей. Когда она меня провожала из дома, то вдруг сказала:

– Хочешь посмотреть, какая я теперь?

Она повела меня по тропинке в глубь сада, и мы остановились подле выкорчеванной яблони. Поваленное дерево с вырванными из земли корнями было все осыпано нежными бело-розовыми цветами.

– Видишь, как цветет яблоня в последний раз. Сосед жаловался, что яблоня бросает много тени на его грядки, и в конце концов он ее выкорчевал, даже не спросив меня. Осенью это будут дрова, самые лучшие, жаркие дрова…

Я уходила от Лены с тяжелым чувством утраты чего-то прекрасного и важного, непостижимого и пугающего… Потом текучка, суета, командировки. Смогла выбраться к Лене только в августе.

Дом очень изменился: как-то потускнел, цветов нигде не было, заколочены окна и дверь. Соседка сказала, что Лена умерла в июне. Во сне.

Вилена тяжело вздохнула и задумчиво продолжала:

– Прошло почти шестьдесят лет после нашей встречи с этой удивительной, прекрасной женщиной, созданной для любви, жизни и красоты. Я сердцем почувствовала, какая бы это была гармоничная пара. В чем была вина этих людей? Когда же люди перестанут убивать и калечить друг друга? Что нужно сделать, чтобы они поняли неприкосновенность другой и собственной жизни?

Перелом

Беда, как всегда, пришла неожиданно: слезая с подводы, Павел Иванович поскользнулся, грузное тело, потеряв опору, рухнуло почти под колёса. Страшная боль пронзила всё тело. Что-то хрустнуло, и семидесятилетний старик с закрытым переломом шейки бедра попал в районное хирургическое отделение.

– Ну, батя, ты теперь долго отдыхать будешь, – вынес приговор врач-хирург, тщательно оглядев старика, – такие переломы не скоро заживают. Постараемся на ноги поставить, но походка уже будет другой. Так что придётся привыкать к хромоте.

– Хромота меня не пугает, лишь бы скорее на ноги стать, нельзя нам отдыхать, жизнь не позволяет.

Жена восприняла несчастье стойко, утешала мужа, обещала ему скорое выздоровление с народными примочками, а сама в полном отчаянии: как ей теперь одной управиться с таким хозяйством – четыре овечки, корова, подтёлок, куры, да ещё парочку гусей оставила на развод. Одна надежда была на Леночку – младшую дочку, которая была замужем за бизнесменом, жила в Могилёве, нигде не работала, детей еще не было. Может быть, зять и отпустит помочь, хотя бы на первое время.

Еще беспокоило настроение мужа: он как-то сразу постарел, без улыбки встречал ее в переполненной палате, виновато расспрашивал о домашних делах.

Через две недели Анна Ивановна привезла мужа домой. С большим трудом с двумя соседями затащили Павла Ивановича в «залу» – самую большую комнату, в углу которой стоял большой цветной телевизор.

– Теперь, Иваныч, ты все программы пересмотришь, – весело приговаривал сосед Василий, бережно укладывая Павла Ивановича на тахту.

– Да ладно, с этими программами, лишь бы скорее на ноги подняться, как ей одной-то управиться, – кивнул Павел Иванович на жену.

Леночка приехала вечером, привезла много всяких редких продуктов и в плетеной корзине беременную пушистую серую кошку.

– А это еще зачем? – недовольно спросила Анна Ивановна.

– Это моя Алисочка, скоро она у нас в первый раз станет мамой и будут у нее такие же красивые котята, веселые и забавные и будут веселить нашего больного дедушку, – улыбаясь и гладя крутой лоб мурлыкающей кошки, ласково пропела Леночка. Ее лучистые серые глаза светились такой радостью, что у Анны Ивановны потеплело на душе впервые за эти дни. И все-таки она проворчала:

– И охота была тебе с нею возиться. У нас же мышеловки кругом, ты же знаешь, что мы кошек не держим.

– Ну и напрасно, – мягко возразила Лена. – Много потеряли, что не держите этих чудесных красавиц. Я так рада, что меня муж к ним приучил и многое про них рассказывал. Оказывается, они и для здоровья человека очень полезны, во всех смыслах: и на психику хорошо действуют, и воспаления разные лечат, просто мы про них еще очень мало знаем. Вот она и папу будет лечить, – пообещала дочь, взглянув на отца.

– Ну уж нет, – Павел Иванович хмуро посмотрел на Алиску, – бери её в свою комнату, и чтобы я её здесь больше не видел.

Знал бы Павел Иванович, как скоро он изменит свое мнение, этого не говорил бы.

* * *

Все началось с того, что Алиса стала осматривать весь дом, постепенно и не торопясь, иногда в некоторых местах долго задерживаясь, изучая незнакомые запахи. Особенно долго она обследовала кухню, заглядывая во все кастрюли и корзины, осмотрела даже поддувало русской печи.

В первые же дни ее пребывания в доме стало ясно, что Алисе особенно полюбились две комнаты – гостиная, где пластом лежал Павел Иванович, и кухня. Леночка пыталась приучить своенравную кошку к своей маленькой комнате, поставив кошачью корзинку в темный угол, постелив пушистые старые платки, но Алиса все решила по-своему.

Первым ее обнаружил в своей комнате Павел Иванович. Заснув после мучительных бесплодных раздумий только под утро, он проснулся почти днем от чьего-то пристального взгляда. Открыв глаза, Павел Иванович непроизвольно дернулся: Алиса, стоя на задних лапках, передними оперлась на его подушку и в упор разглядывала его лицо. Павел Иванович замер. Было интересно и немного жутковато. Почти нос к носу, глаза в глаза с крупной красавицей кошкой. Круглые зеленоват-осерые глаза Алисы выражали спокойствие, любопытство и даже, как показалось Павлу Ивановичу, сострадание. Казалось, животное понимало состояние больного человека и размышляло о возможной помощи. Павел Иванович почему-то быстро успокоился и стал так же спокойно рассматривать мордочку Алисы. Крупная голова, огромные глаза, белые длинные усы. «Какая красавица!» – подумал Павел Иванович и даже дыхание затаил, чтобы не спугнуть животное. Алиса, оскалив белоснежные клычки, что-то приветливо муркнула и, убрав лапки с подушки, задрав пушистый хвост, пошла по комнате. С этого момента они подружились. Любимым местом Алисы стала постель Павла Ивановича, а точнее, она часто спала или просто лежала на больном его бедре. Странное дело, Павел Иванович стал замечать даже некоторое облегчение от живой грелки, и, когда Алиса уходила по своим неотложным делам, он ждал ее прихода.

Жена и дочь очень удивились этой дружбе, а жена в шутку стала звать его кошатником; чувствовалось, что ей не нравится новая привязанность мужа. Когда вечером все собирались в его комнате, Анна Ивановна, косясь на Павла Ивановича, часто спрашивала дочку:

– Вот ты мне скажи, что с нее, этой кошки, толку? Она, наверное, и мышей в глаза не видала, только и делов, что кормить ее да ухаживать за ней.

Леночка терпеливо объясняла:

– Мамочка, а зачем ты разводишь на усадьбе цветы? Какой тебе с них прок? Ты же их не продаешь, в пищу не употребляешь, а вон сколько их у тебя, самых разных, с ними тоже очень много заботы.

– Сравнила… Как это без цветов? Они настроение поднимают, украшают жизнь, дом без цветов в палисаднике как женщина без прически.

– Мамочка, умница ты у меня, все правильно, а ты посмотри, какое красивое животное кошка, какое грациозное, ловкое, умное, очень доброе. Во Франции был один художник, который рисовал почти только одних кошек. А самое главное, мама, кошки не могут прожить сами, без человеческой доброты. Ведь люди когда-то приручили их, и бросать их на верную смерть очень жестоко.

Павел Иванович поддержал дочь.

– Вот посмотри, – глянул он на жену, – вот возьми и выкинь ее на мороз, на холод. Не выживет она, погибнет, она же беспомощная, как дите малое.

– Ну, прямо разжалобили, – засмеялась Анна Ивановна, – ладно, пусть живет, жалко, что ли. Сейчас людей никто не жалеет, а вы о кошках и собаках…

– Да, мама, жестокое время сейчас, но ведь и мы в этом тоже виноваты. Если бы каждый человек понимал, для чего он живёт на земле, все было бы иначе и друг к другу относились бы по-другому.

Павел Иванович с удивлением посмотрел на дочь и спросил:

– А ты, дочка, знаешь, зачем живешь? Мы вот с матерью и то не знаем, да и задумываться об этом некогда, все бегом да бегом. Я стал совсем недавно об этом думать, когда свалился и лежу. Теперь свободного времени много стало и о жизни подумать можно.

Понимая, что сказал коряво и невыразительно, Павел Иванович замолчал, удивляясь словам дочери. Как это она хорошо, складно говорит и так, будто мысли его читает.

Леночка продолжала:

– Папа, так жить нельзя, иначе можно превратиться просто в рабочую лошадку, потерять смысл жизни, а это для человека – самое страшное. Видишь, нет худа без добра. Тебя беда настигла, трудно тебе, но зато есть время подумать о жизни, посмотреть по телевизору, как люди живут в различных странах, как они работают и отдыхают.

Анна Ивановна слушала молча, сложив на круглом животе усталые руки. Она гордилась своей любимицей, которую еще в школе дразнили «философом» и прочили большое будущее. Леночка и вправду поступила в университет, с отличием его закончила, преподавала в институте, а потом встретила своего бизнесмена, вышла за него замуж и шестой год сидит дома, создает уют и красивую жизнь мужу. Анна Ивановна считала, что дочь живет неправильно, ненадежно. Мало ли что может случиться в дальнейшем, так что же, начинать жить сначала?

Леночка всегда ее успокаивала:

– Мамочка, я время даром не теряю, серьезно учу английский, слежу за всеми новостями, не теряю старых друзей. Я понимаю, что в этой жизни надо надеяться только на себя.

Мать откровенно любовалась дочерью, такой изящной, городской, доброй и разумной. Вспоминала свою молодость, ведь когда-то, будто в прошлой жизни, она была учительницей начальных классов, тоже любила свою работу, потом замужество, война, дети. Чтобы прокормить троих детей, пришлось завести большое подворье, полноценная работа стала просто невозможной. Сейчас она понимала, что характер изменился не в лучшую сторону, душа очерствела, оттаивая только с детьми и внуками…

* * *

Через несколько дней Алиса «принесла» трех котят в своей корзинке в комнате Леночки. Неделю она не показывалась в зале, и Павел Иванович даже скучал. Ему не хватало такого мягкого, уютного, живого тепла Алисы, ее успокаивающего мурлыканья. И боль, казалось, усиливалась, однако Павел Иванович терпел, понимая, что кошка занята очень важным делом.

Не прошло и недели после рождения котят, как утром, проснувшись, Павел Иванович услыхал писк. Наклонившись, он увидел, что на полу, на коврике возле тахты, лежала Алиса и в её брюшко тыкались, ища молоко, все трое котят. Алиса подняла голову и приветливо что-то хмыкнула Павлу Ивановичу. Котята быстро успокоились и стали дружно сосать, причмокивая, массируя передними лапками живот матери.

Проснувшись, Леночка принесла корзину Алисы, сложила туда всех котят и унесла в свою комнату. Не успела она умыться, как кошка в зубах бережно, но упорно перенесла всех своих детенышей на старое место у постели Павла Ивановича.

– Да пусть уж тут останутся, раз ей так хочется, – заступился за Алису старик, – и мне будет веселей.

Леночка радостно засмеялась:

– Вот и славно, видишь, как она тебя полюбила, даже детей своих тебе на подмогу принесла.

Лежа днями практически один, Павел Иванович с замиранием сердца наблюдал за кошачьей семейкой, удивляясь и радуясь виденному. Впервые в своей жизни он мог спокойно и неторопливо наблюдать, как развивалась жизненная сила в этих хрупких крохотных тельцах, трогательных в своей беспомощности и бессилии. Но более всего удивляла Павла Иванович разумность крошечных существ. Иногда они дрались между собой за лучшее место у брюшка матери. В короткие отлучки Алисы они тесно прижимались друг к другу, образуя тесный клубочек. Приход матери они встречали дружным отчаянным писком и набрасывались сосать молоко. Самый крупный, видимо, котик, старался на дрожащих от слабости лапках обследовать свое жилище. И вдруг Павел Иванович понял, что младенчество так же, как болезнь и беспомощная старость, одинаковы своим бессилием, недостатком жизненной силы, которая сковывает движение тела. С трудом приподнимая круглые головки, на дрожащих лапках котята осторожно стали ползать в корзинке, исследуя за своим более сильным братом гнездо. «Слепые и, наверное, глухие, – с жалостью думал Павел Иванович, глядя на них с состраданием. – Какие они беспомощные, делай с ними что хочешь, и то правда, что живы они только добротой человеческой».

Шли дни, котята наливались силой, стали открывать синие младенческие глазки. Павел Иванович не уставал восхищаться материнскими способностями Алисы. «Смотри-ка ты, – думал он, – первый раз стала мамой, а все правильно делает, какая мудрая, какая терпеливая. И все чисто – ни пеленок не надо, ни распашонок. Ни крика тебе, ни шума».

Павел Иванович вспоминал, как росли их дети, сколько бессонных ночей, забот и трудов пришлось им пережить с Анной Ивановной. «Как несовершенен человек, – думал он, – как жаден, неряшлив, все ему мало, готов все уничтожить ради своих удовольствий», – философствовал старик. Изредка забегал сосед Николаич. Он всегда приносил свои «фирменные», как он говорил, яблоки, уговаривал их есть как можно больше, потому что в них «железа много, скорее поднимешься».

– Грызи вот, что тебе остается. Я смотрю, тебя кошка твоя хорошо лечит, да и повеселел ты, поправился, вон какой гладкий стал, – ободряюще улыбнулся сосед. – Иногда я грешным делом думаю: самому бы что-нибудь сломать, но только чуть-чуть, чтобы было время полежать да и о жизни маленько подумать. Совсем закрутился.

– Да, жизнь нам досталась, как в гору идти с полным мешком, – согласился Павел Иванович, – только тогда ты и отдохнешь, когда свалишься. Я вот лежу тут днями, почти один, девки-то мои днями управляются, да все о жизни своей думаю. На многое иначе стал смотреть. Может, зря мы так суетимся? Может, и не надо нам столько всего? Ведь дети наши обеспечены, а нам с матерью все хочется их побаловать. Наверное, надо и есть поменьше, да и тряпье часто лишнее собираем. Получается, что жизнь свою тратим на тряпки да на еду. Суетимся, огрубели, зачерствели, не знаем, зачем живём. Вот ты посмотри, как просто и мудро живут животные. Я вот наблюдаю за этой подругой, – с улыбкой Павел Иванович кивнул на кошку, – и думаю, что у неё действительно можно многому научиться.

– Ну, ты загнул, Павел Иванович! Чему эта неразумная тварь меня, старика, может научить? – удивился Николаевич.

– Может, я немного и загнул, но не так уж и много. Просто мы про них ничего не знаем, как и про себя. А вот мне кажется, что они очень много знают об этой жизни, но ровно столько, сколько им нужно. Знаешь, как я удивился, когда увидел, что новорождённым котятам, глухим и слепым, снятся сны – самые разные, иногда страшные, так они лапками дёргают, будто стараются убежать. Что они могут видеть в снах, если света белого ещё не видали? Сплошные загадки.

– Вот тото и оно, что кругом сплошные загадки, да только нам с тобой не до отгадок, пойду уж я, пора скотину кормить. Крепись тут.

Павел Иванович проводил взглядом сутулую фигуру соседа, посмотрел весело на Алису, та ответила понимающим взглядом и что-то хмыкнула.

– Ну, подойди ко мне, помурлыкай мне малость, – ласково обратился он к своей любимице. Алиса поняла, потянулась, осторожно переступая лапками, чтобы не задеть спящих котят, подошла к самому лицу больного и стала громко мурлыкать, отвечая на ласковые поглаживания. На душе Павла Ивановича стало тепло и спокойно, как в далёком детстве на тёплой печи под заунывную песню зимней вьюги.

Сольвейг

Очередное предательство было такой сокрушительной силы, что Илья почувствовал, как рывком сдвинулась земная ось и погасла его звезда. Сознание помутилось, сильные ноги вдруг стали ватными, и одна мысль: «Уйти, уйти скорее, только бы не упасть, только бы не упасть». Илья, ни слова не сказав в свое оправдание или объяснение, медленно повернулся к тяжелой ярко-коричневого цвета двери и вышел из кабинета, на автомате прошел длинный коридор, застланный широким красным ковром, и вышел на улицу.

Тяжелая массивная офисная дверь бесшумно отрезала космический холод и темень, густо приправленные обидой и разочарованием. В лицо Илье ударил яркий, плотный солнечный свет, дерзкий ветер откинул с горячего лба поседевшую прядь. Илья жадно вдохнул упругий воздух, сразу стало легче, в груди мгновенно растаял «тяжелый лед». «Все, хватит, это было все, последнее, пошло оно все…»

Он сел на скамейке в сквере, откинул голову и закрыл глаза. Августовский день становился тише, наступал пятничный вечер. Как он его любил раньше, в той, оставшейся жизни! Возвращаясь со службы по пятницам, он заезжал в «Ригу», набирал целую корзину всяких «присмаков», обязательно зеленую бутылку «Шампанского», и они с Ингой устраивали маленький праздник при свечах, под легкую фоновую музыку, с теплым сиянием цветов, меняющихся от сезона, потому что у Инги не было любимых цветов. Она любила все подряд, лишь бы были свежими и чтобы их дарил ей только он.

И вот две недели назад – до чего же банальная история – он приехал на день раньше из командировки, открыл дверь своим ключом, и теплый полумрак, запах «Шампанского», шепот с придыханием, сочный и звонкий поцелуй были громче камнепада в горах и свирепее арктического холода. Илья, не заходя в комнату, в которой безмятежно ворковали голубки, зашел в ставшую такой чужой спальню, собрал в небольшой чемодан самое-самое и ушел, не прикрыв за собой входную дверь. Утром на службу позвонила Инга, что-то лепетала про старого сослуживца… Илья сухо прервал её: «Извини, я на службе. Можешь подавать на развод первая. Прощай».

Илья вспоминал, как он жил в тот день, уже БЕЗ НЕЁ. Еще живя с Ингой, он представлял себе подобное, и ему казалось, что он не в состоянии пережить такой удар. И вот это случилось. И он жив, даже работает, как прежде, звонит, договаривается, общается и даже почти засмеялся пару раз в ответ комплиментам. Почему так, неужели у них с Ингой все было так неглубоко, что расстаться можно вот так, спокойно, почти привычно?

А сейчас Илье было почти хорошо. Удивительное состояние. Ничего не хочется: ни есть, ни пить, ни холодно, ни жарко. Какая-то непонятная и сладостная легкость. «Что же это такое?» – спросил он у самого себя, и вдруг, как луч: «Свобода!» Илья вспомнил надпись на надгробии Мартина Лютера Кинга: «Свободен, наконец-то свободен».

– Нет, такой свободы я не хочу. Рановато мне еще туда. – Он снова закрыл глаза. Через закрытые веки он чувствовал, как слабеет тепло солнца, как наползает вечерний холод прощального месяца лета. И вдруг:

– Илья, ты ли это? Ты что, спишь, что ли?

Илья недовольно открыл глаза и увидел нависшего над ним рыжего здоровяка с раскрытыми для объятий руками.

– Вот черт! Да, я это, я, – от радости Илья просто обалдел. Сейчас, когда никого не хотелось бы видеть, этот единственный человек был просто подарком судьбы.

– Антон, чертушка рыжий, откуда ты взялся? Как я тебе рад, ты даже не представляешь, как я рад и как ты мне нужен!

– Отлично, а то я иду мимо и вижу, уж не бомж ли на солнце греется? Ты что, спать что ли здесь собрался? – смеясь, спросил Антон.

– Да, практически да, почти точно да.

Антон хотел посмеяться, но, взглянув в глаза Ильи, понял, что дела у друга плохи.

– Знаешь что, – предложил он, – пошли в какую-нибудь кафешку, там и поговорим. Жрать так хочется. Я сегодня только из Горок. Все дела сделал, а поесть не успел. Давай, веди меня, ты здесь все лучше меня знаешь.

Заказ быстро и ловко принесла хорошенькая упитанная официантка, с некоторым удивлением посмотрела на молчащих мужчин. Антон и Илья ели молча: оба понимали тревожность и важность момента. И, как принято у славян, после выпитого графинчика водки Антон, глянув на Илью в упор, спросил:

– Ну, что там у тебя стряслось? Колись, чего уж там.

– Да ничего особенного, даже рассказывать противно. Просто я свободен.

– Как свободен? А Инга?

– Ее больше нет, она улетела на Марс, там и будет жить до конца своих дней.

– Так, понятно, давно бы так, – заметив протестующий жест Ильи, добавил: – Понял, об отсутствующих – ни гугу. Ну, а на службе как? Что там могло случиться?

– Тоже ничего особенного. Просто сделали козлом отпущения.

– Да, бывает… – Помолчали.

– А знаешь, – продолжил Антон, – а не случайно мы встретились. Я ведь ехал на день и не планировал заезжать к тебе, даже не думал, что сумею позвонить, а тут – на тебе. Нет, дорогой, в этом запутанном мире все-таки ничего случайного не бывает. Помнишь: «Что Бог ни делает – все к лучшему». Значит, так надо было. Я, знаешь, давно про тебя думаю. Пора тебе, друг, возвращаться домой, в Горки, в академию. Хватит, надышался столичного воздуха. У нас спокойнее, все на виду. Кстати, на нашей кафедре есть доцентская вакансия, так что работой будешь обеспечен.

– Я подумаю, – медленно проговорил Илья. Антон горячо стал убеждать:

– Если только ты и вправду в таком положении, решайся, вспомни, сколько наших осталось. Да и вообще, блудный сын, пора возвращаться в родные пенаты.

– Да, – грустно дополнил Илья, – к родным могилам.

– И это тоже. Часто ли ты бывал на этих могилах? Все с возрастом собираются домой.

– Ну, какой уж у нас возраст – еще и полтинника нету, – вяло возразил Илья, понимая правоту друга. – Ну, расскажи, как там наши? Соня замуж не вышла?

– Ты же знаешь, что нет. Она тебя ждет. Сольвейг она оказалась настоящая, кто бы мог подумать. Живет, работает, сына твоего растит.

Илья рванулся со стула.

– Какого сына, что ты такое говоришь?

– Твоего, твоего, – и, видя почти шоковое состояние друга, стал доверительно объяснять. – Она долго скрывала от всех, что это твой сын, но с возрастом Ленчик, как она его зовет, так стал на тебя походить, ну прямо одно лицо, так что отпираться было бессмысленно. Я ей сто раз говорил: «Признайся Илье, расскажи о сыне». Она отвечала упрямо всегда одно: «Придет время – узнает». Вот, видно, и пришло это время.

Илья сидел, обхватив голову руками так, что, казалось, череп не выдержит.

– Я подозревал, она мне намекала, но я отвертелся: рано, мол, еще детьми обзаводиться, сами еще не жили.

– Вот умница, вот молодец! – воскликнул Илья, и глаза его загорелись: – Давай поедем домой, правда, я поеду с тобой. Вот сейчас, в чем есть – и в дорогу.

Антон радостно засмеялся:

– Вот это, по-моему, вот это по-мужски, по-нашенски.

Почти весь путь оба молчали, каждый думал о своем. В душе Ильи клокотали ураганы эмоций, все смешалось: несказанная радость, смятение, страх: «А как встретит?», но все эмоции заглушали радость и надежда. Добрались до Горок поздним вечером. Сияли яркие звезды, каких Илья уже давно не видал. «Потому что воздух чистый, – автоматически решил он, отвлекаясь от наползавшей тревоги. – Но как я приду, без цветов, без подарков, да и вообще, как она меня встретит?» Антон прервал его сомнения, подтолкнув за плечо:

– Иди, видишь – ее окно светится. Это она тебя ждет. Ну, с Богом!

Илья долго поднимался по ступеням до второго этажа. Каждый шаг давался с трудом. «Вот дурак, вот дурак, что же будет, на что надеюсь?»

Позвонил. Дверь открыл рослый паренек. Пристально посмотрев прямо в глаза Илье, предложил:

– Входите, – взял его за руку и провел в гостиную.

В большой уютной комнате, в самом центре, Илья улыбался с портрета. Мелькнула мысль: «Вот почему он меня сразу узнал». Заметил еще несколько фотокарточек, групповых снимков, на которых тоже был он.

Теплая волна поднялась от сердца к глазам. Стало так спокойно и радостно на душе. Он подошел к сыну, обнял его за плечи, тот прижался к нему. Так они стояли молча несколько мгновений. И вдруг он спиной почувствовал ее. Оглянулся: Соня стояла в дверях, опершись плечом, и столько любви и нежности было в ее сияющих глазах, что он понял, что он дома и так долго она ожидала его не напрасно.

Ночь перед атакой

Ранний июньский вечер был тихий и теплый. Днем прошел быстрый и светлый грибной дождь, и сочная молодая зелень пышной липы за балконным окном сияла в лучах уставшего солнца особенно ярко. Иван Васильевич, несмотря на свои «под девяносто», крепкий, седовласый, все еще стройный и подтянутый ветеран, торопливо подошел к отрывному календарю, висевшему у окна, и оторвал тоненький светлый листок с крупными черными цифрами: 22 июня 2012 года. «Вот и прошел этот день, такой красивый, такой теплый, такой спокойный. И сколько же я буду еще тревожиться в этот день? – спросил он себя и тут же ответил: – Пока буду жив, так и буду помнить. Ведь сколько лет минуло, а память не отпускает, правду же говорят, что в сознании человека нет времени».

Иван Васильевич сел в кресло, закрыв глаза, вспоминал, вернее, увидел, как в фильме под названием «Жизнь», ярко и чисто тот самый страшный день, который одним махом черным воющим вихрем опрокинул то устоявшееся, привычное, надежное, родное и теплое, что составляло содержание нормальной человеческой жизни…

– Дед, ты спишь? – голос внука Алешки был веселым и сочным, как и он сам, – упитанным, всегда веселым, уверенным, сытым.

– Уже не сплю, а что ты хотел?

– Да я хотел телек включить, ты не против?

– Давай включай, да ты же вроде куда-то собирался?

– Ну, еще рано, я с тобой хочу посидеть, музычку послушать, да ты сегодня что-то не очень веселый. Ты в порядке? Опять, небось, сорок первый год вспомнил?

– Все нормально, Лешик. А день сегодня такой, что не забудешь, вспоминается многое такое…

– Да ладно, дед, все это так давно было, что пора забыть и расслабиться, как сейчас говорят.

– Нет, внук, не все можно и нужно забывать человеку, тем более вам.

– А нам-то зачем про ту войну помнить, ну победили и забыли…

– А вот затем, чтобы снова этот кошмар не повторился.

Алексей на секунду задумался и произнес почти шепотом:

– А знаешь, дед, как я иногда тебе завидую. Ты воевал, ты – настоящий мужик, хоть и старый, ну хотя и не очень старый, ты еще у нас ого-го. – Алексей выразительно поднял большой палец. – Вот ты сидишь и вспоминаешь, а я что буду вспоминать?

Иван Васильевич посерьезнел:

– А это уже от тебя самого зависит, что ты будешь вспоминать. Ты думаешь, что война – это нормально, что только там можно себя проявить? Нет, ты тут очень ошибаешься. Нет ничего в этом мире страшнее, отвратительнее и ужаснее, чем война. Ничего нет страшнее, – повторил Иван Васильевич. – Война – это страх, боль, кровь, голод, холод, ужас, постоянное ожидание смерти, ненависть. Да нет слов, чтобы выразить все то, что навязано врагами. – Иван Васильевич разволновался, впалые щеки покрылись румянцем, серые глаза отливали нездоровым блеском. Алексей уже и не рад был такому разговору и, чтобы отвлечь любимого деда, включил телевизор. И как на грех, на весь экран Денис Майданов, победно запрокинув лысую голову, горланил:

– Молодым умирать не страшно…

– Какая глупая песня. – Иван Васильевич с досады плюнул, махнул рукой и пошел в свою комнату.

«Ну что он знает? Что они, молодые, знают? Не страшно? Еще как страшно, особенно молодым. Но мы знали, что готовы умереть, знали, за что и почему. Но каждый надеялся, и надеялся до самого конца. Вот уж точно, что надежда умирает последней. И каждый надеялся, как в песне: «Если смерти – то мгновенной, если раны – небольшой».

Защемило, заныло сердце, застучало в висках. Леша заглянул с виноватым видом:

– Ладно, дед, прости. Давай я тебе накапаю, а то ты совсем зарозовел. Давление подскочило?

– Спасибо, уже полегчало, а ты иди, иди по своим делам. Я в порядке, иди, только телевизор выключи.

Забота, участливость внука согревали. «Это все Алеся, – подумал Иван Васильевич. – Она всегда считала главным в воспитании детей и внуков сострадание, милосердие – основные нравственные качества. Вот что главное в человеке, остальное – приложится». Эх, Алеся, Алеся, ушла, оставила меня, но, спасибо тебе, добрых детей и внуков воспитала. Что мне сейчас еще нужно? Да ничего, кроме доброты и внимания».

Иван Васильевич прикрыл глаза, будто спать хотелось, но перед закрытыми глазами ветерана поплыли, как в замедленной съемке, кадры давно минувшего. Вот теплой весной, сразу после Пасхи, сыграли скромную свадьбу с Алесей. Жаркие ночи после тяжелой посевной. Успевали везде: и в поле, и в огороде. Иван Васильевич почему-то вспомнил ядреный хруст первых зеленцов-огурцов, их пьянящий аромат, ожидание бесконечной радости и счастья. И вдруг черный воющий вихрь войны безжалостно вырвал его из теплых ласковых рук Алеси, родного дома, родной земли и закружил, сводя с ума, по чужим дорогам, по которым шли и шли с кровавыми мозолями и волдырями. Страшно, жутко и непонятно. «Зачем? За что? Что мы кому сделали? Мы просто жили, трудились, любили, радовались жизни, не понимая тогда, какое же это счастье, оказывается, просто жить. И еще была ненависть, лютая ненависть к тем, кто все самое дорогое и простое сломал, уничтожил, вырвал из родного гнезда… Ненависть к фашистам была почти физической, хотелось душить их руками, давить сапогами, как ядовитых змей…

Особенно ярко Иван Васильевич помнил одну из последних атак, вернее, ночь перед атакой. Это было уже в сорок четвертом, когда все понимали: скоро конец этой чудовищной, бессмысленной, обреченной на поражение бойни. И тогда в измученных разлуками и ненавистью сердцах зарождалась теплая надежда выжить, вернуться, все вернуть: дом, очаг, детей, любовь, ведь были молодыми, закаленными, истосковавшимися по нормальной человеческой жизни. Очень хотелось жить!

Атака должна была начаться с рассветом. Стоял теплый благодатный июнь, и в эту короткую ночь никто не мог заснуть. Рядом была молодая березовая рощица. В густых ветвях деревьев надрывались беззаботные соловьи, перемигивались таинственные далекие звезды, и, если бы не эти влюбленные пташки, мир и тишина царили бы окрест. Но солдаты знали, какой недолгой будет эта тишина. Совсем скоро разорвет ее на куски грохот и вой, крики отчаявшихся людей, скрежет танковых гусениц, и ясное небо закроет плотная пелена черного дыма и огня и замолкнут несмышленыши-соловьи, которым никогда не понять этих странных людей…

Тут Иван Васильевич с удивлением вспомнил: «Да, действительно, страха не было. Но какая была надежда выжить! Ну не может быть, что меня скоро не будет… Такого никак не может быть. Это невозможно, – думал каждый». Потому что это было так противоестественно, так преступно. Молодые, крепкие, здоровые, так хотелось работать, любить, прижимать к сердцу детей, родных, строить, пахать землю… Тогда Иван Васильевич вспомнил и сердцем понял размышления Андрея Болконского, так живо описанного Львом Николаевичем Толстым. Как здорово он это описал, будто подслушал и наши мысли, и наши переживания…

Еще солнце не поднялось над горизонтом, как все завыло, загрохотало. Земля и небо смешались в грохочущем адском клубе.

Казалось невозможным выжить, выстоять в этом аду, а люди бежали навстречу друг другу в стремлении убить врага раньше, уничтожить. Иначе пропадешь сам. Молоденькие тоненькие санитарки непонятно какими силами вытаскивали тяжелых раненых мужиков. Да, действительно, страха не было, но никто не хотел умирать и мчался навстречу врагу или танку, хрипя самые крепкие ругательства и славянское «ура». И это тоже жизнь, потому что ты еще бежишь, стреляешь, швыряешь гранату под ненавистное грохочущее чудище с белыми крестами… Очнулся Иван Васильевич в медсанчасти. Над ним склонилась почти к самому лицу молоденькая санитарка:

– Ну вот, очнулся наконец, а то чуть не похоронили в братской могиле. Контузило тебя, братка, здорово, думали – убит, а тут тебя судорога скрутила, вот мы тебя заметили и подобрали. Ничего, отлежишься, еще и повоюешь…

Иван Васильевич хотел спросить санитарку, не белоруска ли она, но из стиснутого горла вырвался только тихий хрип.

– Ничего; ничего, – успокоила девушка, – все наладится, еще и петь будешь, и говорить…

Странно, сколько лет прошло, а Иван Васильевич помнит лицо девушки, будто видел ее вчера.

Алексей вернулся с «гулянки» необычайно рано: тревожило состояние деда. Тихонько подкравшись, приоткрыл двери спальни и шепотом спросил:

– Дед, ты как, живой?

– Да живой, живой, а как же! Мы, славяне, не сдаемся просто так. Крепче нас никого нет. А тебе, внучек, вот что скажу и всегда буду говорить: не допускайте больше никаких войн, поганое это дело, поганее ничего больше нет. Понял?

– Понял, дед, понял. Помнишь, есть песня такая: «Если бы парни всей земли…»

– Вот и молодец. Берегите жизнь. Спасибо, что проведал. Я не могу заснуть, пока ты домой не вернешься.

– Знаю, дед. Спасибо тебе! Спи спокойно. Я дома.

Новогодняя встреча

Было это очень давно, может быть, лет тридцать назад, в самом начале моей артистической карьеры. Вызывает меня накануне Нового года наша профсоюзница и отправляет посетить с визитом вежливости старую актрису, весьма заслуженную, но, как у нас водится, практически забытую.

Одинокую и, конечно, несчастную. Не тебе объяснять, как я был рад в кавычках этому поручению. Однако даже мимолетного взгляда в ледяные глаза нашей профбогини хватило на мое выражение радостной готовности и предстоящего счастья от будущей встречи с этой черепахой Тортиллой, как я мысленно уже успел окрестить артистическую бабулю.

Обрядившись в Деда Мороза, со скудными подарками под мышкой, я с тяжелой неохотой поднялся на третий этаж и не успел, как мне показалось, нажать на кнопку звонка, как оббитая коричневым дерматином дверь распахнулась и – о, чудо! – передо мной возникло чудное виденье, по крайней мере, не такое, какое я в подсознании ожидал. Передо мной действительно стояло нечто воздушное, тонкое, изящное, сияющее и лучистое. Ну, представь себе стройную, изящную женщину, в серебристо-голубом халатике с кружевами, воланами, рюшами, бантиками, перехваченную в тонкой талии блестящим кушаком, в золотисто-серебряных туфельках. Блестело буквально все: сверкающие изящные сережки, перстни на красивых тонких пальцах, а главное, сверкали живым юмором большие голубые глаза. Если бы не пышная серебристая корона волнистых блестящих волос, я бы подумал, что ошибся дверью. Но в еще больший шок меня ввергли ее слова, сказанные дерзко и весело:

– Сними бороду и заходи.

Видел бы ты, как я растерялся. Ведь обычно могли бы сказать: сними обувь, а тут… Я было наклонился при входе в прихожую, чтобы снять туфли, но хозяйка сильной рукой подтолкнула меня в глубь прихожей и снова весело повторила:

– Сними бороду и вообще весь этот камуфляж.

Я с готовностью подчинился, сбросив прямо на паркет весь дедморозовский прикид. Хозяйка жестом пригласила в гостиную:

– Вот и ладно. Спасибо, что посетил, но мне не Дед Мороз нужен. Я просто хочу поговорить с таким приятным молодым человеком. Это такое счастье – пообщаться с молодым коллегой. Сейчас я быстренько поставлю чай, у меня много всякого варенья. Ты ведь любишь варенье? А может быть, лучше кофе со сливками или (как вы там сейчас больше любите) по-турецки, по-английски?

Не дожидаясь ответа, Ангелина Максимовна (так звали актрису) ловко раскинула на круглом столе яркую оранжевую скатерть, расставила чашки и все прочее, но предупредила: «Алкоголя в доме не держу принципиально, а то мода пошла: подруга к подруге идет и бутылку тащит. Это что же за дружба такая?» Под мурлыкающее ворчанье хозяйки быстро закипел блестящий черный электрочайник. И, поверь, я с таким удовольствием наблюдал за ее такими нехитрыми действиями, что расслабился и почувствовал некий покой и умиротворение, которого, кстати, давно у меня не было. Хозяйка за несколько минут так расположила меня к себе, что моя неловкость испарилась вместе с облачком парующего ароматного чая.

Когда Ангелина Максимовна, похлопотав, села напротив, я украдкой стал всматриваться в ее лицо, сохранившее безукоризненные черты, и, если бы не многочисленные морщины и морщинки, большие и малые, ее и сейчас можно было назвать красивой женщиной. Стройная, великолепно сложенная фигура, плавные движения – во всем чувствовались гибкость и уверенность…

– Что, сзади пионерка, спереди – пенсионерка? – насмешливо спросила Ангелина Максимовна и продолжала: – Ничего, что на ты? Ты ведь мне во внуки годишься… Да, так вот. Я до сих пор спортом занимаюсь, много бываю на природе, питаюсь овощами, фруктами и цветами – короче, веду разумный образ жизни. Ты заметил, как все за него взялись, за этот разумный образ жизни. Даа… ну, а летопись времени на лице – тут уже ничего не поделаешь. Как есть, так есть. Всему свое время. Мое время ушло.

– Но вы еще и сейчас такая красивая, – попытался я возразить и, кажется, почти искренне.

– Наблюдая за своими сверстниками и сверстницами, вообще людьми (а ты ведь знаешь, в нашей профессии умение наблюдать, сопоставлять и соображать – три кита, на которых строим свои образы, чтобы нам потом сказали: «Верю»). Так вот, – продолжала она, – ты уж прости, не могу удержаться от передачи передового опыта, как раньше говорили. Так вот, в результате своих бесконечных наблюдений я сделала вывод: старость – это лень. Я ведь имею счастье наблюдать очень многих людей на протяжении долгих-долгих лет. Одни действительно стареют, причем стареют очень рано, совсем в молодые годы, другие – не стареют, а меняются внешне, внутренне оставаясь молодыми, и это трагично, так трагично для них. Такие люди не ХОТЯТ стареть – это им чуждо. Они отчаянно сопротивляются. Готовы делать сотни подтяжек, готовы душу продать за молодило. Вспомни Люсю Гурченко. Если бы она дожила и до ста лет, она бы все равно не была бы старухой, старой. Это было бы невозможно. Она бы никогда не смирилась со старостью. Никогда. Другое дело – смириться, но не со старостью, а с той неизбежностью развития, изменения, которая приходит с годами. И в эти, как их называют, преклонные годы нужно сохранить свое Я. Не только Я внутреннее, но и по возможности свой внешний образ. Мы должны, обязаны быть красивыми и достойными до конца. Когда я вижу растолстевших, обросших щетиной, даже не очень старых, а просто пожилых, а иногда и совсем не пожилых, мне становится обидно за них. Что они с собой сделали? Создатель всех людей сделал такими красивыми, и мы обязаны вернуться к нему аккуратными, подтянутыми, красивыми по-своему. Помнишь, один из смертных грехов – чревоугодие? Впрочем, тебе все это трудно еще понять, тебя ведь это еще не касается…

Я торопливо возразил:

– Нет, нет, что вы, продолжайте, мне действительно очень интересно, ведь я уже стал понимать, что, к сожалению, молодость быстро проходит.

– Замечательно, что ты это уже стал понимать. Ну, так вот, слушай, тем более что когда-нибудь тебе этот опыт может пригодиться. Сейчас среди «продвинутых» модно тренировать тело, держать мышцы в тонусе, сохранить мышечный корсет, но лицевые мышцы не менее важные. Знаешь, сила земного притяжения так притягивает щеки, что и лица не узнать. Лицо оплывает, до неузнаваемости искажая черты. И как с этим бороться? Очень просто. Нагрузки, постоянные тренировки мышц лица, и это необходимо проделывать с молодых лет, может быть, и с тридцати, а потом – поздно будет. Ну, а что тебе подробности, главное – заинтересуйся сам, а информации сейчас – вагон.

Ангелина Максимовна замолчала, отхлебывая остывший май, пытливо посмотрела мне в глаза и спросила:

– А ты обратил внимание на этот портрет?

Она гибко повернулась на стуле и указала на висящий над ее головой женский портрет.

Я сразу понял, что это был портрет хозяйки. Прекрасное юное лицо с очень выразительными глазами. Ее глазами. Прежними остались только эти яркие загадочные глаза да пышность волнистых волос, прежде каштановых.

Мы проговорили весь вечер, и я сразу понял уловку Ангелины Максимовны: она специально села под портретом, она знала, что изменилось ее лицо, но не изменились глаза, и весь вечер, общаясь с нею, я видел ее той, изображенной на портрете, юной и прекрасной, без единой морщинки.

О чем мы с ней говорили? Обо всем – о театре, об актерской профессии, о политике, о космосе, даже об инопланетянах, о современном шоу-бизнесе. Она поражала своей эрудицией, интересами. С ней было интересно! Потом я ее спросил:

– Почему вы ушли из театра? Вы еще могли играть и играть.

– Ты, наверно, забыл, что мне уже девятый десяток! Да я-то и ушла не так давно, всего десяток лет, а больше потому; что и так уже некоторые косились, так я им мешала, да и начальство намекало на возраст. Ну, да ладно, все это нормально, вернее, ненормально. Существует такое явление, как эгоизм молодости. Молодым кажется, что их никогда не настигнет старость. Как она вам, молодым, противна, эта старость! Лицо как печеное яблоко, шаркающая походка, глухота, брюзжание и все такое. Но, если честно, мне это тоже не нравится. И стареть надо красиво. Красиво и гордо, я тебе уже говорила, что старость – это лень. Одна из моих подруг, Лидочка Смирнова, всегда призывала: держите спину – это наш ствол, остальное все держится именно на нем, – задумчиво повторила она. – Говорят, что в старости самое страшное – это одиночество. Я с этим не совсем согласна.

В одиночестве тоже есть своя прелесть. А в общем, каждый в какой-то степени все равно одинок. Но более всего одиноки дети и старики. А для творчества одиночество просто необходимо. Лично мне страшно только одно – умереть одной, ведь у меня никого-никого нет. Ну, да ладно, узнают и найдут по запаху, – Ангелина Максимовна шутливо помахала рукой перед своим носом, рассмеялась, потом, внимательно взглянув мне в глаза, спросила:

– Тебе не скучно это обсуждать?

– Нет, нет, мне это очень интересно, хотя, честное слово, и очень непривычно. Я впервые это обсуждаю, мне, правда, это все интересно. Я думаю, что когда-то тоже доживу до старости. Вы правы: если раньше это все поймешь, иначе будешь смотреть на жизнь и на пожилых людей, на близких и родных, которые, понятно, намного старше нас. Тогда бы меньше было пресловутых проблем отцов и детей, конфликтов между поколениями.

Ангелина Максимовна, довольная сказанным, звонко рассмеялась:

– Да ты, оказывается, умница и мудрец. Это большая редкость в таком возрасте, да еще в наше время. Если ты это сказал искренне, то очень похвально. Потом осознаешь, как такое понимание помогает в жизни, всегда и во всем: и во взаимоотношениях со сверстниками, и со старшими, и намного старшими. Я очень благодарна моей бабушке, невероятно премудрой и прекрасной, что она научила меня понимать всех людей, независимо от возраста, и как это мне помогало по жизни. И ты это поймешь, – повторила она задумчиво… – Очень много проблем у людей из-за отсутствия понимания, взаимного понимания… Что это мы все о грустном. Знаешь, что самое неприятное в старости? То, что ты внутри молодой. Когда-то был популярен романс, в котором были такие строки: «Хорошо, что я старый снаружи, ужас в том – что внутри молодой». Да, это – ужасно, но таких стариков не так уже и много, слава Богу…

– Но Вы – одна из них!

– Да, конечно. И это – хорошо, а иногда – не очень. Иногда это очень тяжело. Как будто выпадаешь из своей обоймы. Мне скучно со своими сверстниками, как с мужчинами, так и женщинами, которые бесконечно обсуждают своих детей, знакомых, близких, смакуют свои болезни, неприятности. А знаешь, я не жалею, что ушла из театра. Я обрела свободу. Настоящую свободу. Я делаю, что хочу, я полностью распоряжаюсь своей жизнью, своим временем, собой. Я свободно работаю над собой – своим телом, всеми своими Я. Я стала понимать свой организм, я стала правильно его кормить, обеспечивать сном, прогулками, я его вывожу на прогулку, на свежий воздух, я его ублажаю – и он мне очень благодарен. Вот уж, действительно, разумный образ жизни. Теперь у меня разум и тело в абсолютной гармонии. Я с таким удовольствием тренирую свое тело. Посмотри, у меня целый спортзал – шведская стенка, эспандер, гантельки, – и это такое удовольствие – строить себя, не смейся. Никогда не поздно созидать себя, развиваться. Где-то я вычитала, что генетически мы запрограммированы на стосорокалетнюю продолжительность жизни, но как мы ее умеем сокращать, а потом жалуемся, бежим к врачам, страдаем. К великому сожалению, я это поняла поздновато, я наверстываю упущенное. Давным-давно была популярной такая поговорка: «Береги платье снову, а здоровье – смолоду». Я бы добавила: и красоту тоже…

– Получается, вы как бы опыты над собой ставите? – весело спросил я.

– Ну да, вроде того, – не обиделась Ангелина Максимовна. – Вся наша земная жизнь – это ведь опыт и для себя самого, и для других. Вот видишь, я могла бы и книжку написать о своем опыте, но я ленюсь – вот тебе устно передаю хоть крупицу, а вот умные люди, к примеру Поль Брэг, – скольким он помог людям своими книгами о бесценном собственном опыте победы над старостью, над болезнями, немощью. Ты что-нибудь читал из его книг, слышал что-либо о нем? – И, заметив мое недоумение, продолжала: – Родившись болезненным, хилым мальчиком, он разработал целую систему оздоровления и укрепления здоровья, и в девяностопятилетнем возрасте его накрыла огромная волна, когда он катался на серфинге. Вот так.

Не поверишь, но с этой удивительной женщиной, заметь, не старухой, было настолько интересно, что я спохватился, только взглянув на часы: пора бежать на репетицию. Ангелина Максимовна поняла мое состояние и весело заторопила меня:

– Репетиция, работа – это святое. Спасибушко тебе огромное за такой чудный вечер!

Ангелина Максимовна обняла мою правую руку своими теплыми ладошками и попросила:

– Будь добрым, пойми – это самое главное в жизни, тогда и счастлив будешь, и богат по-настоящему. Прощай, мы больше не увидимся.

– Но почему Вы так думаете? Я буду Вас навещать, если позволите.

– Хорошо, хорошо, навещай – я буду только рада.

Я и вправду больше ее никогда не видел. Текучка, гастроли, суета, но ее светлый образ, ее комната, какая-то невероятно особенная, наверное, никогда не выветрятся из моей памяти, будто я побывал в другом мире, таком далеком и прекрасном, который подпитывает нас некоей энергией. Эта женщина за какие-то пару часов смогла что-то изменить в моей душе и помогла проснуться новым чувствам и новому разумению жизни.

Жди меня – и я вернусь

Скорее всего, ссора возникла из-за плохого настроения обоих. Так бывало и раньше: не то сказал, не так посмотрела. Но в это утро всё было злее и жёстче: взаимные упрёки, обидные слова. И, когда Аня расплакалась, Володя спокойно сказал:

– Ну, всё, хватит, не будем портить воскресенье, не то мы с тобой неизвестно до чего договоримся. Я иду на рыбалку, делай тут всё сама, как считаешь нужным.

Быстро собрав снасти в старенький рюкзак, Володя чмокнул жену в мокрую от слёз щеку и вышел. Аня облегчённо вздохнула: – Пусть порыбачит, а я займусь делами…

Два месяца назад Аня с Володей обменяли однокомнатную квартиру на уютную двухкомнатную в тихом зелёном районе. Квартира была далеко не новой, зато теперь у каждого по комнате, да ещё и кухня просторная. Предыдущие хозяева, симпатичные спокойные старики, легко согласились на все условия, быстро оформили бумаги и вскоре переехали. Косметический ремонт Аня с Володей сделали недели за две, затем перевезли мебель, расставили (не без споров), и теперь настало время окончательной «доводки», что приводило к мелочным распрям.

Аня стремилась всё разложить по своим местам, как она выражалась, «найти свой домик». Владимиру хотелось поскорее покончить с этим «разложением» и поскорее усесться за свой компьютер.

«Одна, как хорошо, – думала Аня. – Наконец-то я сделаю всё, как хочу, чтобы было красиво, уютно и удобно».

Переодевшись в старое трико, Аня вдохновенно взялась за работу. Лёгкая обида на мужа быстро улетучилась.

«Все-таки как хорошо время от времени побыть одной. Двери надёжно заперты, телефон, слава Богу, молчит. Ты одна во всём мире, ты наедине с собой. Какое счастье! Как легко и гибко движется тренированное тело, как неутомимы крепкие руки, сердце открыто доброте и любви. Вернётся Володька, а у меня такая красота! Какой ужин сотворю, и больше никогда, никогда не будем ссориться. Уж я постараюсь».

Карие глаза Ани сияли, её стройная фигурка носилась из комнаты в комнату, находя лучшее место каждой вещичке. Время от времени она останавливалась, критически оглядывая плоды своего труда, придирчиво оценивая работу, но придраться было не к чему. Всё на своем месте, всё вписывается в интерьер как нельзя лучше, создавая внутреннюю гармонию.

Несколько пустых красивых коробок Аня решила сохранить и пока поместить на антресолях. Подставив высокий табурет, она забралась повыше, чтобы вытереть пыль, и заметила в самом дальнем тёмном углу какой-то прямоугольный предмет. Изловчившись, с помощью швабры Аня подтащила загадочный объект. Это был старый школьный портфель. «Так, наверное, хозяева его забыли. Забыли или оставили? А если я подсмотрю, что в этом потрёпанном мастодонте?» – рассуждала Аня. Не без труда, повозившись, открыла заржавевший замочек и увидела старые, побуревшие от времени письма. Многие из них были сложены солдатским треугольником, некоторые написаны карандашом. «Что же делать с ними? – растревожилась Аня. – Надо позвонить».

Бывшая хозяйка, Елена Ивановна, не сразу поняла, что так взволновало Аню.

– Письма? Какие письма? Нет, мы ничего не забыли. Что было – всё забрали. А-а… – старые письма. Да зачем они нам? Нет, они нам не нужны. Нет, нет, детка, не надо сохранять, выбрось их в мусоропровод, что же с ними ещё-то делать? Спасибо, не беспокойся.

Аня совсем растерялась.

– Но как их можно выбросить: это же память ваша! Будете сидеть вечерами, перечитывать, вспоминать.

– Нет, – настаивала на своём Елена Ивановна, – нет времени этим заниматься. Пасха на носу, потом май, День Победы, а там и посевная на даче начнётся, так что нам не до писем.

Аня положила трубку, села на пол, открыла портфель и начала осторожно перебирать ветхие листы. И письма заговорили, закричали, да так, что сердце Ани учащённо забилось, увлажнились глаза.

«Привет с фронта. Милая, любимая Алеся! Вот уже третий месяц, как катимся и катимся назад. Трудно, очень трудно, всего не расскажешь. Как долго я не вижу тебя! Днём почти забываю. Ты уж не обижайся. Тут такое, что всё на свете забудешь. Ночью без тебя особенно плохо. Храню в нагрудном кармане засохший чабрец. Помнишь, ты любила его отваром мыть волосы? Дышу этим чабрецом – и будто ты рядом. И такие сны снятся…

Очень хочется обнять тебя, прижаться к тебе, недолюбленная моя. Эх, как рано оторвала нас друг от друга проклятая война. Зато я теперь знаю, что такое любить. Ты, наверное, тоже это поняла. Это – когда ты всегда, всегда со мной. Тебя нет только тогда, когда я хожу в атаку. Тогда вообще обо всём забываешь, но этого не опишешь. Прости, что так сбивчиво пишу. Так много хочется сказать, но не умею. Береги себя и жди, надейся на встречу. Жди, здоров, цел. Твой Павел».

Аня была потрясена. Боже мой, выбросить такие письма?! Это же стихи о любви, мужественные и искренние, так потрясающе от сердца написанные! И автор их – Павел Николаевич?

Аня вспомнила невысокого мужчину, с пышными волосами, изящного и подвижного, несмотря на свои «под восемьдесят».

Ещё при первой встрече Аня обратила внимание на его глаза, так сочетающиеся с его роскошной сединой. Большие, сероголубые, спокойные и невероятно доброжелательные, они излучали понимание, соучастие, затаённую грусть, и эти глаза притягивали, волновали и в то же время успокаивали. «Совершенно необычные глаза, – подумала Аня. – Да, такие письма мог написать Павел Николаевич».

«Привет с фронта. У нас всё нормально. Стали наступать. Научились убивать. Страшно и противно. Будто это не я. Понимаю, главное – не озвереть. Больше всего боюсь этого, но иначе – не выжить и вас не спасти. Тебе тоже нелегко. Может быть, вам ещё хуже. Не озлобляйся, давай сохраним наши души, давай всё это перенесём. Мы же сильные с тобой. Всё проходит. Верю, что кончится скоро этот кошмар. Как ни черна и страшна ночь, всё равно придёт рассвет. Я всегда с тобой, а ты – со мной.

Помню всю, всю тебя, твои волосы, твой голос, интонации. Если бы ты только слышала, чего я тебе тут понарассказывал. Когда вернусь, как я буду тебе служить, какие у нас будут детки. Целую тебя. Больше всего на свете я хочу целовать твои глаза – не знаю почему. Жди, родная моя, верь и жди. Твой Павел».

«Милая моя, давай надеяться только на хорошее. Оно и придёт, обязательно придёт. Вчера я только один раз поговорил с другом о тебе. Он мне сказал: «Тут такое творится, а ты – про любовь. Нам надо только ненавидеть и ненавидеть. Вот отвоюемся, тогда и будем говорить про любовь». Я не согласен. Он не прав. Если я забуду хоть на час тебя, нашу любовь – я предам и тебя, и себя, стану другим, чужим для тебя, а я хочу вернуться тем Пашкой, которого ты любила и знала. Ненависть убивает душу. Конечно, я ненавижу фашистов. Так должно быть, и так оно и есть. Но и любовь мне помогает, да так, что этого не опишешь. Я постоянно вижу твои глаза, улыбку, считаю дни без тебя. Сегодня – двухсотый. А еще я знаю: чем больше этих разлучных дней, тем ближе встреча. Ты охраняешь меня. Береги себя и жди. Целую, обнимаю крепко, твой Павел».

«…Как я устал без тебя. Опять май, какая красота вокруг. Сегодня утром выдалось время, и я перечитал опять все твои письма. Спасибо, родная. Время без тебя превратилось в один большой и жуткий день. Живу только надеждой. Береги себя. Жди, до скорой встречи. Обнимаю крепко. Твой Павел».

Аня так разволновалась, будто прикоснулась к чему-то запретному и прекрасному. Боже мой, какие люди, какие чувства! Аня смахивала слёзы и снова и снова разворачивала эти хрупкие свидетельства прошлого. И вдруг, как острая боль, такое отчаянное, такое пронзительное.

«Леночка, сестричка моя! Пишу и обливаюсь слезами от страшного и непоправимого. Убили моего Сашечку фашисты проклятые. Как я теперь жить буду? Не хочу жить, не смогу жить без него. Стало так пусто, будто сердце вынули. Холодно, пусто. Лучше бы он меня бросил, ушёл к другой – было бы легче. Горько было бы, но легче, намного легче, ведь он был бы живой. Пусть не со мной, но живой. Ничего нет страшнее смерти – это как чёрная пропасть. Никогда, никогда не увижу его, не услышу его голоса, ничего он не скажет, не улыбнётся. Никогда. Как это страшно. Леночка, я так желаю тебе дождаться Павла, чтобы он вернулся, ведь он так тебя любит. Будьте хоть вы счастливы. Цените друг друга. Пока мы живы, многого не понимаем, не ценим, разбрасываемся по пустякам. Ах, если бы можно было вернуть моего Сашечку, если бы вернуть всё назад… Прости меня за такое горькое письмо, пойми мою боль и ужас – в письме этого не выразишь. Прощай. Берегите и цените друг друга. Обнимаю тебя. Твоя Нина».

Слёзы уже лились по Аниному лицу. Дрожащими руками она собрала все письма, засунула их в портфель, быстро переоделась и, схватив драгоценную находку, помчалась из квартиры.

Аня звонила так отчаянно, что оба старика вместе открыли дверь. Они так были поражены её взволнованным видом, что не решались заговорить.

– Вот, – запыхавшись, взволнованно почти кричала Аня, – я принесла все, что были. Как же можно их выбрасывать? Они же живые, они – говорят, они кричат!

– Какие письма? Кто кричит? – удивился Павел Николаевич.

– Не волнуйся, Паша, – смущённо проговорила Елена Ивановна, переводя просительный взгляд с Ани на мужа. – Это старые фронтовые письма, которые ты с войны присылал, помнишь? Это ж так давно было, сколько воды утекло… Сколько лет…

– Ну и что, что много времени прошло, ведь этого нельзя забыть, – запальчиво возразила Аня. – Вы уж меня извините, я некоторые прочитала, они меня просто потрясли. Пусть их все читают, пусть учатся люди, как любить, как ждать…

Павел Николаевич укоризненно посмотрел на жену и мягко сказал:

– Это я виноват, я их в спешке забыл, я их тихонько перечитывал, особенно когда мы с тобой, Алесечка, ссорились. Достану их тихонько, сяду, бывало, в своём кресле и успокоюсь. А потом суета, текучка, всё реже их читал, а теперь, оказывается, и предал их.

Павел Николаевич бережно принял портфель из рук Ани, раскрыл его, стал перебирать письма. Глаза его затуманились, худые щёки слегка порозовели. Он опустился на стул, стал почему-то осматривать письма с обеих сторон, распрямлял каждое и всё приговаривал:

– Сколько годов прошло, целая жизнь, а вы всё помните. Спасибо тебе, дочка. Ты нам молодость вернула. Сядем мы с Алесей рядом да и будем читать друг другу свои письма. И снова вернётся к нам наша любовь, и мы помолодеем.

Он обнял за плечи Елену Ивановну. Та, виновато посмотрев на мужа, потом на Аню, торопливо заговорила:

– И правда, дочка, большую радость ты нам принесла. Я не думала, когда просила выбросить их. Я просто забыла о них. Всё суета наша, всё забота о хлебе насущном, чтобы как-то прокормиться. Сама знаешь, какие пенсии у нас. Но всё равно я виновата. Спасибо, дочка, спасибо, милая. А сейчас вот что, – решительно добавила она, – пойдём чай пить.

Аня торопливо ответила:

– Как-нибудь в другой раз. Я ещё не всё в квартире доделала. Хочу к приходу мужа порядок навести, да и ужин приготовить надо. Скоро вернётся, а у меня что творится – не представляете. Не обижайтесь, я обязательно к вам приду на чай. А можно с Володей? Мы должны поучиться у вас многому.

Павел Николаевич понимающе кивнул и мягко сказал:

– Берегите друг друга и любовь вашу тоже. Я заметил: любите вы друг друга по-настоящему. Сохраните это всё. Помнишь: «Любовная лодка разбилась о быт»?

– Да, да, помню, – рассмеялась Аня. – Я это уже чувствую: иногда такие рифы по курсу, только держись!

– Вот-вот, – впервые рассмеялся Павел Николаевич. – Ну, привет мужу, и будьте счастливы в новой квартире.

Домой Аня неслась как на коньках. Она рьяно взялась за уборку, ужин. В руках всё кипело. «Какое счастье, какое счастье», – напевала она.

Владимир открыл дверь своим ключом и остановился в изумлении. Из кухни веяло ароматом, квартира сияла чистотой и уютом, а лицо жены – радостью и счастьем. Аня подбежала к нему крепко обняла, поцеловала, прошептала на ухо: «Я такая счастливая!»

Владимир подозрительно спросил:

– Ты что, в лотерею миллион выиграла? Я тоже счастлив.

– Ничего я не выиграла. Я просто люблю тебя и так рада, что ты вернулся, что ты рядом, что ты со мной, и хочу, чтобы так было всегда.

Без срока давности

Мне нравилось после работы возвращаться домой по центральной улице нашего небольшого уютного городка. В полупустых магазинах можно было спокойно выбрать что-нибудь особенное, порадовать домашних несложными лакомствами и самой расслабиться после напряженного дня. Зрелая осень бросала под ноги последние редкие листья, бодрящий холодок напоминал о близкой зиме, на душе было спокойно и благостно. И вдруг:

– Тебя Леной зовут? – услышала я сзади голос. Обернувшись, я увидела пожилую женщину, одетую скромно, неброско, но со вкусом.

– Даа, – растерянно протянула я.

– Ташкова?

– Ну, да… А что? – я с еще большим удивлением уставилась на незнакомку. Меня поразил ее взгляд. Кажется, на меня так еще никто никогда не смотрел. Во взгляде ее небольших серых глаз, тонувших в густой паутинке мелких морщин, было так много: и боль, и зависть, и виноватость, и странная радость – все странным образом смешалось в этом сильном, как луч, взгляде, пронизывающем меня насквозь. Мне стало сразу не по себе, будто подуло ледяным холодом.

– Как живется тебе? – не замечая моего состояния, допрашивала меня незнакомка, не отрывая от моего лица жадного взгляда.

– Нормально. Живу, работаю, есть семья.

– И дети есть? – с особым волнением допрашивала женщина, и я покорно отвечала:

– Да. Две дочери.

Женщина судорожно проглотила слюну, волнение её усилилось, я почувствовала, как у нее перехватило дыхание, и испугалась за нее.

– Кто вы? – как можно мягче спросила я её и дотронулась до ее плеча.

Она вдруг закрыла лицо руками, плечи ее задрожали, она зарыдала, и я поняла, что нас с ней связывает какая-то страшная давняя тайна, о которой я ничего не знаю.

Я обняла ее и стала утешать незнакомую, странным образом ставшую мне такой близкой женщину:

– Давайте пойдем в скверик, посидим, и вы мне расскажете. Может быть, я смогу вам чем-нибудь помочь.

– Помочь мне ничем нельзя, а вот поделиться своей бедой, поплакаться давно уже хочу. Ты уж прости меня, – виновато поглядев на меня, немного успокоившись и смягчившись, попросила женщина. – Ты меня не знаешь, тебе твоя мама ничего про меня не рассказывала?

– Нет, не знаю, не помню, я же не знаю даже имени вашего.

– Да, точно, откуда тебе знать меня, тогда вы были совсем крохами, ты и моя Ленуся. Как давно это было, сорок лет прошло, а все помню, как вчера.

Мы сели на скамейку, и женщина стала неторопливо рассказывать ставшим глухим голосом, тяжело подбирая слова и глядя прямо перед собой, будто видела наяву то страшное время.

– …Было это здесь, в войну, будь она проклята. Жили «под немцем», ох и трудно было. Голодали, холодали, а страха терпели – не рассказать. Особенно нам с Антониной – матерью твоей, царствие ей небесное, – женщина перекрестилась, – было трудно. Почти разом родили мы вас – тебя и мою Ленусю. Крепкие, хорошенькие девочки были, толстенькие, молока у нас много было, хотя сами мы с мамкой твоей худющие были, а все удивлялись, что молока хватало. Боялись, что от постоянного страха молоко пропадет, но Бог нас жалел, видно…Страшнее всего было, когда облавы устраивали на людей и в Германию угоняли в телячьих нагонах, как скот. Особенно гонялись за молодыми женщинами с детьми. Ходили страшные слухи, что женщин на тяжелые работы, а деток – на опыты и «на кровь». Немцы, как вурдалаки, брали всю детскую кровь для раненых.

Мы с матерью твоей были соседками и подругами. Работала она тогда в столовой, допускали только картошку чистить. Конечно, и немцы всякие были: и добрые, и жалостливые, и звери настоящие – всякие были, но добрых мало было – один, два, а больше страшных. Выслуживались они друг перед другом, видно, тоже друг друга боялись.

Женщина замолчала, пристально глядя перед собой в видимое только ей одной. Я слушала, боясь пошевелиться, и стала вспоминать, что мама рассказывала как-то о жутком случае времен войны: о женщине, которая, спасая людей, задушила собственного ребенка. Я стала догадываться…

– Так вот, – продолжала женщина, – сказал твоей матери один немец, что завтра в нашем районе будет большая облава, и чтобы мы попрятались понадежней, будут брать даже тех, кто работает у них.

Утром, еще на рассвете, мы с твоей мамой закутали вас, крошек, потеплее, а было вам тогда по полтора месяца, сонные вы были, толстенькие такие. Сказали еще двум соседкам, у которых было по двое детей. Решили спрятаться в погребе, неподалеку от сгоревшего дома. Залезли мы туда, а бабушка ваша забросала крышу ветками, листьями. Сидим, дрожим от страха. Старшие дети притаились, прижались к нам, все уже понимали. Сидим, тишина, мыши скребутся, дрожим от страха, вдруг слышим: немцы идут. Смеются, что-то кричат друг другу, сапожищами топают. Мы от страха совсем онемели. Ты спала, сопела, а моя Леночка завозилась и стала плакать. Я ей скорее грудь – она не берет, отворачивается, кричит, я ее трясу, успокаиваю, а она сильнее кричит. Ничего не могу сделать. Плачу, ничего не получается, не могу успокоить малышку. Женщины стали на меня шипеть, толкать меня, дети тоже стали всхлипывать. Тогда Лида, что пришла с двумя хлопцами, сняла с себя ватник и шипит: «Накрой ее скорее, прижми, пропадем все». Не помню как, но я так и сделала… Успокоилась моя Ленуся, замолчала и как раз немцы по нашей крышке сапогами загрохотали, потоптался один, постучал ногой, и пошли дальше.

Потом наступила такая тишина, что было слышно, как тарахтело мое сердце, как ты сопела, рядом спавши… Просидели мы так аж до темноты. Потом мы вылезли, я раскутала свою дочку, она еще теплая была, но уже не дышала. Я тогда и не плакала, была как в заморозке. Женщины отобрали ее у меня, все сделали, как надо: похоронили, даже батюшку нашли, а я тут же ушла в чем была. В ушах бился крик моей Ленуськи, мне казалось, что она зовет меня своим криком, я шла на него, а он ускользал. Груди распирало от молока, оно текло по животу, намокала одежда. Я шла почему-то строго на восток, по полю, по безлюдью, как волчица. Когда встречались скирды соломы или стог сена, я зарывалась в него, отключалась в черном сне, потом снова шла на крик. Потом меня встретила у окраины деревни баба Даша. Привела домой, почти насильно. Отогрела, накормила, переправила к партизанам.

Воевала я свирепо, безжалостно, ну ладно, я не жалею. После войны поселилась в Смоленске, работала, жила, будто как все, ведь одиноких тогда много было. Но я жила не просто одна, я жила со своей страшной тайной. Ты первая, кому я все рассказала, но что значит – все! Всего человеческий язык не в состоянии рассказать. Нет таких слов в человеческом языке, чтобы рассказать о тех страданиях, которые я испытала и сейчас испытываю. Страшная потеря и страшный вопрос не дает мне покоя: правильно ли я тогда сделала? Только там я это узнаю… Скорее бы уж. Женщина повернулась ко мне и попросила: – Ты прости меня, что я на тебя такое навалила, спасибо тебе, что выслушала меня. Как будто с дочкой поговорила, сейчас она была бы такой же, как ты, такой красивой, грамотной. Дай бог тебе здоровья и счастья, но не забывай, что ты живешь за двоих и какой ценой тебе досталась эта жизнь. Спасибо тебе и прощай, больше я, видно, уже не приеду сюда, я прощаться приезжала.

Женщина тяжело поднялась со скамейки, наклонилась ко мне, сухими губами дотронулась до моей щеки и пошла прочь.

Я сидела, оглушенная этим страшным рассказом, потом, будто очнувшись, крикнула:

– Куда же вы? Вернитесь!

Женщина обернулась, молча махнула рукой и скрылась в сумерках.

Публицистика

Главы из книги «Истоки доброты»

Глава 1. О чувствах добрых

Доброта – язык, на котором немые могут говорить и который глухие могут слышать.

К. Боуви

Доброта человека, как подпочвенными водами, питается нравственными чувствами, которые также необходимо воспитывать с самого раннего возраста.

О значении нравственных чувств у нас больше стали говорить и писать лишь в последние годы. Раньше, в таком противоречивом прошлом столетии бытовало мнение: нравственные чувства – это чувства девятнадцатого сентиментального века. Наше время – время освоения космоса, невероятных технологий, фантастических изобретений, и нет места таким эмоциям, как жалость, сострадание, сочувствие, сопереживание, и вдруг заметили, что холодно, одиноко и даже опасно стало жить среди людей, у которых не развиты нравственные чувства.

Сколько описано в судебных очерках трагических случаев, причиной которых было не преднамеренное преступление, а равнодушие, черствость, бесчувствие, безучастность. Сколько нашими медицинскими работниками зафиксировано летальных исходов, виной которых являются бездушие, нравственная глухота. Смерть, унижения, обиды, непонимание, досада, сердечная боль и душевные муки – вот результаты неразвитых нравственных чувств некоторых людей, в изобилии сеющих вокруг себя эти горькие семена.

Возникают вопросы: какова причина такой нравственно-психологической глухоты? Врожденные или воспитуемые эти самые гуманные свойства человеческой души, сознания, определяющие высоконравственное поведение?

Ответ на эти вопросы один, ставший уже банальным в наше время: человек начинается с детства, и что заложат родители, взрослые в душу и голову своего дитяти-то и получат. Посеют семена доброты, человечности, альтруизма, любви к миру – не будет проблем от такого воспитания ни родителям, ни обществу.

Какие же нравственные чувства нужно воспитывать в детях с самого раннего возраста?

Прежде всего отзывчивость, сострадание, сопереживание, сочувствие, которые можно выразить одним понятием – милосердие. Чувства эти близки друг другу, дополняют одно другое, однако между ними существует и некоторое различие.

Отзывчивость – это способность понять психологическое состояние другого человека, его настроение, переживания, радость или боль. Если у человека не развита отзывчивость, про него говорят: черствый, сухой, равнодушный. Отзывчивость – это окно во внутренний мир другого человека и окружающий мир. Если оно закрыто – человек глух ко всему, что его окружает, он даже догадаться не сможет, что кто-то страдает, кто-то радуется чему-то. Отзывчивость – камертон души человека, который помогает правильно настроить полифонию психического внутреннего мира на единство со всем, что человека окружает.

Без отзывчивости невозможно воспитать сострадание, переживание, сочувствие. Отзывчивость есть в какой-то степени показатель развития всех нравственных чувств, полноценности духовного мира человека.

Полнота духовного мира человека складывается из культуры чувств и интеллектуального развития. Долгое время у нас считали главной задачей развитие интеллектуальной культуры воспитанников общеобразовательной, средней и высшей школ. Культуре чувств, нравственной культуре уделялось слишком мало внимания. И столкнулись с такой проблемой: человек имеет высшее образование, но груб, невоспитан, ведет себя с людьми по-хамски, ни с кем не считается, никого не уважает и не понимает. От контакта с ним надолго остаются неприятные воспоминания и недоумение: как можно быть таким, имея высшее образование?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.