# Хвостатые Ангелы

Наталия Ершова

Хвостатые ангелы." Истории о преданности наших домашних , которая сильнее страха.

Эта книга дань уважения самым преданным существам на свете. Нашим домашним питомцам, которые становятся ангелами-хранителями, тихими и бескорыстными героями нашей жизни.

В ней собраны подлинные и трогательные истории о тех, чья любовь не знает границ. О собаках и котах, ценой собственной жизни защитивших хозяев от беды. О безграничной верности, которая заставляет ждать годами. О мудрости и интуиции, способной предупредить об опасности или исцелить душевную рану.

Это истории, от которых сжимается сердце и наворачиваются слезы, а иногда и гомерический смех, но которые всегда напоминают о главном.

Книга для всех, кто верит, что самое чистое и самоотверженное существо может спать у ваших ног, мурлыкать на коленях и без колебаний встать между вами и опасностью.

## Фокс.


Константин тяжело переживал потерю своего годовалого щенка, сраженного чумкой. Его душа, как раненный зверь, металась в поисках утешения, но не находила его. Светлана, его жена, пыталась вытащить его из этого мрака, но её слова разбивались о стену тишины и боли. Она не ожидала, что увидит в нём такие перемены: её жизнерадостный, чуть насмешливый муж превратился в молчаливого затворника. Он возвращался с работы, как тень, и пил. Сначала коньяк, чтобы заглушить горечь, а потом всё, что попадалось под руку, чтобы забыться.

Прошел год. За этот год они получили новую квартиру, долгожданную, светлую, в только что сданном доме. Светлана с энтузиазмом расставляла мебель, нанимала рабочих, вешала шторы, мечтала, как здесь, на новом месте, всё начнется с чистого листа. Но Константина это не радовало. Новые стены пахли не жизнью, а строительной пылью и одиночеством. Он словно принес сюда весь тот тяжёлый, прокуренный воздух их старой квартиры, где на полу ещё виднелись следы от когтей и лежал забытый, истрёпанный мячик.

Той субботой солнце через большое новое окно било прямо в лицо Константину, растянувшемуся на диване. Пылинки плясали в луче, веселые и беззаботные. Он смотрел на них пустым взглядом, зажав в ладони теплый стакан.

— Костя, — голос Светланы прозвучал из дверного проема нарочито бодро. — Давай сегодня хоть что-то повесим? Хоть одну картину. Чтобы было похоже на дом, а не на… — она запнулась, не решаясь сказать «на баррикады» или «на склад».

— Вешай, — буркнул он, не поворачиваясь. — Тебе же виднее.

В его интонации не было злобы. Была лишь леденящая апатия, от которой у Светланы сжималось сердце. Она вошла в комнату, держа в руках небольшой сверток в цветочной бумаге.

— Я… Я кое-что нашла, когда разбирала старые коробки в кладовке. Думаю, тебе стоит это увидеть.

Константин медленно, с усилием, будто его суставы заржавели, приподнялся на локте. Светлана развернула бумагу. На ладонях у нее лежал синий нейлоновый ошейник, чуть потрепанный на застежке, с маленьким металлическим жетоном в форме кости. На нем было выгравировано: «Барон. Тел. +7…»

Воздух из комнаты будто выкачали. Константин замер, и его лицо, такое отрешенное секунду назад, исказила судорога. Он не плакал весь этот год. Ни на похоронах у яблони на даче, ни потом, в самые темные ночи. А сейчас комок, колючий и горячий, встал у него в горле.

— Зачем? — хрипло выдавил он, отводя взгляд от ошейника, будто от открытой раны. — Зачем ты это достала?

— Потому что он был частью нашей жизни, Костя. Частью тебя. Ты не должен просто… стирать его. Как будто его и не было.

— Его И НЕТ! — рявкнул Константин, с силой опуская ноги на пол. Стакан звонко стукнул о стеклянную столешницу. — Его нет, Света! Понимаешь? Он сдох. Глупо, бессмысленно, в муках. И никакая новая квартира, никакие картины на стенах этого не изменят!

Он тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. Светлана не отступила, хоть и хотела. Она осторожно положила ошейник на журнальный столик, рядом с его стаканом. Синяя нейлоновая петля лежала на глянце, как граница между прошлым и этим холодным, неустроенным настоящим.

— Я не прошу тебя забыть, — тихо сказала она. — Я прошу тебя просто… остаться здесь. Со мной. В этой новой, пустой квартире. А не там, в прошлом, с ним. Одному.

Константин посмотрел на ошейник. Потом на её лицо, в котором читалась усталость, любовь и непонятный ему самому страх — страх потерять уже и его. Он снова поднял стакан, сделал долгий глоток. Жгучая жидкость не принесла облегчения, лишь подчеркнула горечь во рту.

За окном, в новом дворе, звонко заливисто залаяла собака. Константин вздрогнул, будто от удара током. Его плечи непроизвольно ссутулились. Он отвернулся к стене, к идеально ровным, чистым обоям, на которых еще не было ни одной памяти.

А на столе, в луче солнца, сиял жетон на старом ошейнике, беззвучно напоминая о том, что некоторые потери въедаются в душу глубже, чем пыль в новые обои. И Светлана наконец поняла: чтобы вытащить мужа из этой тюрьмы горя, мало просто переехать. Нужно найти ключ. Или научиться дышать через решётку.

Прошло ещё несколько недель. Напряжение в новых стенах не спадало, а лишь застыло, как узор на морозном стекле. Константин mechanically ходил на работу, выполнял просьбы Светланы по дому и продолжал тихо тонуть по вечерам в кресле у телевизора, который молча показывал цветные пятна.

Светлане пришлось нелегко. Двое детей-школьников, муж в состоянии глубокой апатии, бесконечные хлопоты по обустройству новой квартиры — всё это тяжким грузом лежало на её плечах. Она засыпала с мыслью о сметане для завтрака и протекающем кране, а просыпалась от глухого стука бутылки о дно мусорного ведра. Но однажды, глядя, как Константин автоматически гладит по голове воображаемого пса у своей ноги, она поняла: так больше не может продолжаться. Страх сделать больно уступил место отчаянной надежде сделать хоть что-то, чтобы его спасти.

Она действовала втайне, через знакомых, тщательно выбирая. Не такого же окраса. Не ту же самую породу. Но того, чей взгляд из приюта, наивный и безгранично доверчивый, пронзил её сердце и заставил поверить, что это — шанс.

День рождения Константина прошёл тихо. Дети подарили рисунки, Светлана — дорогой свитер, который он молча примерил и так же молча снял. В его глазах читалась благодарность, но сквозь неё проглядывала всё та же знакомая пустота. Казалось, ещё один год канет в ту бездну, что зияла внутри него.

И тогда, когда чай был уже допит, Светлана вышла в прихожую и вернулась с небольшой коробкой, в боковых стенках которой были прорезаны аккуратные отверстия. Изнутри доносилось шуршание и тихое, нетерпеливое поскуливание.

— Это… ещё что? — безразлично спросил Константин.

— Открой, — просто сказала Светлана. Её руки слегка дрожали.

Он медленно потянул на себя картонную крышку.

Оттуда, сбивая её носом, вылез крошечный золотисто-рыжий комочек с огромными, пока ещё неуверенными лапами. Щенок, путаясь в собственном хвосте, неуклюже вывалился на колени Константина, чихнул, ошалело посмотрел на него круглыми бусинками-глазками и тут же принялся с энтузиазмом грызть пуговицу на его рубашке.

Тишина в комнате стала абсолютной. Дети замерли. Светлана, затаив дыхание, смотрела на лицо мужа.

Константин не шевелился. Он смотрел на тёплое, живое, дышащее существо у себя на коленях. Смотрел на мелкую дрожь в его ушках, на беззащитный розовый живот. Пальцы его, привыкшие сжимать только холодное стекло, нерешительно, будто боясь обжечься, прикоснулись к мягкой, как пух, шёрстке на загривке.

И тогда случилось то, что не случалось весь прошлый год. По щеке Константина, обходя напряжённый угол рта, скатилась тяжёлая, единственная слеза. Она упала прямо на макушку щенка. Потом вторая. Он не рыдал, не всхлипывал. Он просто сидел, гладя это маленькое чудо, и молча плакал. Плакал о Бароне. О потерянном году. О стене, которую он выстроил вокруг себя. И о той безумной, хрупкой надежде, которая вдруг проникла сквозь все трещины этой стены вместе с тёплым дыханием щенка.

— Он… он совсем дурак ещё, — хрипло, сквозь ком в горле, произнёс Константин, и в его голосе, помимо боли, впервые зазвучала какая-то иная, забытая нота. Нежность. Смущение. Жизнь.

— Да, — выдохнула Светлана, и её глаза тоже наполнились слезами, но теперь это были слезы облегчения. — Совсем. Ему всего три месяца. Нужно будет… всему научить.

Щенок, утомившись, сладко зевнул, свернулся калачиком на коленях у нового, такого большого и странно мокрого друга, и мгновенно уснул, издавая тихое посапывание.

А Константин сидел и смотрел на него. И впервые за долгое время он смотрел не в прошлое. Он смотрел — в будущее. Пусть оно было страшным, пусть непредсказуемым, но в нём больше не было только пустоты. В нём было это тёплое, дышащее, живое бремя. И оно требовало, чтобы он был здесь.

Не с бутылкой в руке, а здесь, на этом диване, в этой новой квартире, которая наконец-то перестала быть просто складом коробок. Она стала местом, где снова можно услышать тихий храп и стук маленького сердца.

Щенка назвали Фоксом. Имя пришло само собой, когда он, подрагивая острыми ушками, деловито обнюхивал каждый угол новой квартиры, будто принимая работу по аудиту. Константин произнес его вслух, пробуя, и оно прилипло намертво.

Первые дни были похожи на шторм в стакане воды. Фокс, полный неистощимой энергии вселенского масштаба, носился по паркету, гонялся за солнечными зайчиками, вцеплялся в бахрому ковра и с грозным рыком трепал тапки Светланы. Дети были в восторге. Квартира наполнилась топотом, смехом и возгласами: «Фокс, нельзя!» и «Папа, смотри, что он делает!»

Константин наблюдал за этой суматохой со стороны, как зритель в первом ряду. Его радость была сдержанной, осторожной, будто он боялся спугнуть это хрупкое новое чувство. Но он больше не сидел в кресле с бутылкой. Он сидел на полу, скрестив ноги, и Фокс, запыхавшись от своих подвигов, валился к нему на колени, требуя почесать за ухом.

Забота ворвалась в его жизнь тиранично и безоговорочно. В шесть утра — требовательный лай и мокрая морда, тыкающаяся в щеку. Ровно в восемь — завтрак, и Константин, еще сам не проснувшись как следует, но уже отмерял граммы корма. Потом — первая прогулка. Раньше он ненавидел утро. Теперь он выходил во двор, еще пустой и свежий, и Фокс, задрав хвост трубой, гордо вел его к кустам, знакомясь с миром.

Именно на прогулке случился первый перелом. Фокс, увидев огромного добермана, не испугался, а наивно потянулся к нему, виляя обрубком хвоста. Хозяин добермана, суровый мужчина, улыбнулся.

—Малыш бойкий. Первая собака?

Константин хотел сказать«нет». Хотел выпалить о Бароне, о чумке, о потерянном годе. Но слова застряли комом. Он лишь покачал головой и пробормотал:

—Нет… первая была. Это… вторая.

—А, — понимающе кивнул мужчина. — Самое сложное — начать снова. Но они того стоят.

Этот короткий диалог,этот взгляд «понимающего» стал для Константина первым мостиком из его изоляции обратно к людям.

Вечером, после работы, его уже ждали. Не просто тихая квартира и холодный ужин в микроволновке. Его ждал дикий восторг, скачки вокруг прихожей, радостный визг и прыжки до колен. Фокс не давал ему повесить куртку, тычась носом в руки, требуя немедленного внимания. И Константин, сам того не замечая, смеялся. Смеялся над его глупостью, над неуемным энтузиазмом, над тем, как тот пытался поймать собственную тень.

Однажды ночью Фокс поскуливал в коробке в прихожей. Светлана хотела встать, но Константин остановил ее жестом. Он спустился с кровати, прошел по темному коридору. Щенок сидел, поджав хвост, грустный, поджимая лапку. Константин нежно погладил пса. «Видимо, немного потянул лапу во время игры, теперь побаливает», — подумал Константин. Он взял старый плед, сел на пол рядом с коробкой и стал его гладить, говоря тихие, бессмысленные слова. Через полчаса Фокс уснул, уткнувшись носом в его тапочку. А Константин так и просидел до утра, прислонившись к стене, слушая ровное дыхание живого существа, которое теперь полностью от него зависело.

На следующее утро он сам, без напоминаний, вынес на балкон пустую бутылку из-под виски, стоявшую в шкафу, и опустил ее в мусорный бак. Он сделал это не с пафосом, а будто выполняя обычную хозяйственную обязанность. Место для прошлого было занято.

Как-то раз, играя, Фокс вытащил из-под дивана старый, синий ошейник. Он принес его Константину и положил к его ногам, виляя хвостом, ожидая похвалы за найденный «трофей». Константин замер. Сердце ушло в пятки. Он взял ошейник, провел пальцем по гравировке «Барон». Боль вернулась, острая и свежая. Но в этот раз к ней примешалась не только горечь. Была и благодарность. Потому что именно Барон когда-то научил его любить так безоговорочно. И теперь Фокс, этот рыжий нахал, учил его любить снова.

Константин не спрятал ошейник. Он аккуратно повесил его на гвоздик в прихожей, рядом с новым, ярко-красным поводком Фокса. Не как реликвию скорби, а как часть истории. Как напоминание о том, что любовь не умирает. Она просто меняет форму. Иногда — на форму веселого, неуклюжего щенка, который только что опять стащил носок.

Светлана, наблюдая за тем, как муж, морщась, вытирает лужу или с серьезным видом выбирает в зоомагазине игрушку, чувствовала, как в ее собственной груди тает ледяная глыба страха. Он возвращался. Не сразу, не таким, как был — тому было не бывать. Но он делал первые, неуверенные шаги из темноты навстречу им. Навстречу жизни.

А Фокс, всеобщий любимец и главный лекарь, спал посреди комнаты в луче вечернего солнца, посапывая и подрагивая лапами, будто гоняясь во сне за чьей-то тенью. Тенью, которая с каждым днем становилась все менее страшной.

Год спустя.

Константин стоял на балконе их новой, которая уже давно перестала быть просто «новой», квартиры. Внизу, на залитой осенним солнцем лужайке, носился почти взрослый, стройный и ловкий Фокс. За ним, смеясь, гнались дети. Рыжий пес виртуозно уворачивался, дразнил их, а потом вдруг мчался обратно к подъезду, к их окну, как будто проверяя: «Ты еще здесь? Я тут!»

Светлана вышла, положила ему на плечо руку. Они молча постояли, слушая смех и лай, вплетенный в шум города.

—Забыл купить корм, — вдруг сказал Константин, глядя вдаль.

—Опять? — в ее голосе играла улыбка, без тени упрека.

—Да. Пойду сейчас.

Он взял поводок и ключи. Фокс, увидев движение в окне, замер в позе ожидания, весь превратившись в слух и напряжение. Когда Константин вышел из подъезда, собака, уже не игривая, а сосредоточенная и важная, подошла и ткнулась носом ему в ладонь. Они пошли.

Путь в зоомагазин лежал мимо старого двора, где когда-то гулял Барон. Константин раньше обходил это место за три квартала. Сегодня он не свернул. Он прошел через сквер, и Фокс шел рядом на свободном поводке, не тянул, просто был рядом.

Листья уже желтели. Константин остановился. Он почувствовал знакомое сжатие в груди, ту самую старую боль. Но сейчас она была не одинокой. Она была частью ландшафта его души, как шрам — частью кожи. Не страшным, а просто… есть.

Фокс сел у его ноги, прислонившись теплым боком к его голени, и уставился туда же, куда смотрел хозяин. Не потому что что-то видел, а потому что чувствовал — сейчас важно просто быть рядом.

— Знаешь, — тихо сказал Константин, глядя в ствол дерева. Говорил ли он псу, Барону или самому себе — было неважно. — Я тебя люблю. И я всегда любил его. И, кажется, в этом нет противоречия.

Фокс вздохнул, как будто понял. Потом встал, потянулся и тронул носом его руку: «Идем уже».

Константин купил корм и пакет «вкусняшек». Домой они возвращались другой дорогой, более длинной, через парк. Фокс бегал, обнюхивал следы, догонял голубей. Константин смотрел на него и думал, что горе не ушло. Оно просто перестало быть домом. Домом теперь были другие вещи: свет в окне их квартиры на девятом этаже, смех детей за ужином, доверительная тяжесть собачьей головы на коленях вечером, спокойное дыхание Светланы во сне.

Он открыл дверь. Пахло супом и домашним уютом.

— Пап, Фокс, вы где пропадали?! — донеслось из комнаты.

— Заблудились, — крикнул в ответ Константин, вешая поводок на крючок в прихожей.

Рядом,на том же гвоздике, мирно висел старый синий ошейник. Он больше не был иконой или открытой раной. Он был просто памятью. А жизнь, шумная, требовательная и бесконечно дорогая, кипела вокруг.


## У меня будет собака.


Прожила жизнь, как все. Родилась. Крестили. В школу ходила. Пионерка, комсомолка. Замуж вышла, детей родила. Вырастила. Мужа похоронила. Ему как раз сорок исполнилось. Потом так замуж и не вышла. Работала на одном месте. Потом на пенсию проводили. Внуков нянчила. Всё как у всех, даже и вспомнить особо нечего. В Бога не так чтобы веровала, но в церковь ходила. Как все. Может и грех это, но что уж судить — жизнь прожита. Но до сих пор каждой минуткой жить хочется.