# Инвентаризация

Mr. Sidni

Он остался один в идеально замершем мире – чтобы провести последнюю инвентаризацию своей жизни и найти в ней фатальную ошибку.

## Глава

День начался с тишины. Не той, что была благословенна, а густой, давящей, как вата в ушах. Шустов проснулся от ее гула и сразу понял: что-то не так. Кондиционер, вечно сипевший под окном старой сплит-системы, молчал. Не гудел, не вибрировал – просто отсутствовал. Как отрезанный нерв.

Он встал, прошел на кухню. Электронные чаты на плите показывали мигающие нули. Сброс. В холодильнике стояла та же тишина – ни жужжания компрессора, ни щелчка реле. Он открыл дверцу: внутри было прохладно, но эта прохлада была остаточной, умирающей. Молоко в пакете стояло неподвижно, без привычного дрожания поверхности.

Шустов посмотрел в окно. Двор был пуст. Ни машин, ни старушек с сумками-тележками, ни вечно лаявшей таксы из первого подъезда. Ничего. Даже ветер не шевелил желтые листья, застывшие на асфальте в неестественно четких позах, будто вырезанные из бумаги.

Он попробовал свет. Выключатель щелкнул с сухим, пустым звуком. Ничего. Радио – мертвая тишина в УКВ-диапазоне, шипение пустоты на FM. Мобильный телефон показывал полную шкалу сигнала, но при попытке дозвониться – ни гудков, ни голоса автоответчика. Тишина.

Это было не похоже на аварию. Аварии шумны. Аварии – это крики из соседних квартир, хлопанье дверей, голоса в подъезде. Здесь же была тишина музея после закрытия. Или лаборатории.

Он вышел на лестничную площадку. Двери квартир были закрыты. Он постучал к соседке, Марье Игнатьевне. Стучал долго, сначала осторожно, потом громко, кулаком. Ни звука из-за двери. Он приложил ухо к холодному дереву – абсолютная тишина. Ни храпа, ни скрипа кровати, ни бормотания телевизора.

Спускаясь по лестнице, он заметил деталь: на ступеньке третьего этажа лежала одиночная перчатка, детская, розовая. Она лежала слишком ровно, слишком аккуратно, пальцами вниз. Как будто ее не обронили, а положили.

Улица встретила его тем же безмолвием. Машины стояли у тротуаров, некоторые с приоткрытыми дверьми. В одной, «Ладе» десятой модели, ключ торчал в замке зажигания. Но в салоне никого не было. На перекрестке светофоры не горели. Ни красным, ни желтым. Стекла были просто черными, слепыми.

Он пошел к ближайшему магазину «Продукты». Дверь была не заперта. Внутри пахло не сыростью и хлоркой, как обычно, а странной, стерильной прохладой. Полки были полны. Колбасы висели ровными рядами, банки с соленьями блестели под тусклым светом, пробивавшимся сквозь грязные окна. На кассе лежал развернутый глянцевый журнал, раскрытый на одной странице. И больше ничего. Ни продавцов, ни покупателей. Ни звука холодильников-витрин.

Шустов вернулся домой. Мысли его, сначала суетливые и панические, теперь текли медленно, вязко. Он не чувствовал голода, хотя не ел с вечера. Не чувствовал страха – лишь глубокое, всепоглощающее недоумение. Как будто он остался один в гигантской, безупречно обставленной декорации. Или как будто его выдернули из потока, оставив в паузе между кадрами.

К вечеру он заметил вторую аномалию. Время. Часы на руке показывали 18:47. Настенные часы с кукушкой в гостиной, которые он не заводил года три, тоже показывали 18:47. Он вышел на балкон, посмотрел на старые башенные часы на здании райадминистрации. Их стрелки замерли на той же отметке: 18:47. Солнце, однако, медленно двигалось к горизонту, отбрасывая длинные, неестественно резкие тени. Время текло, но не фиксировалось. Как будто механизм вселенной тикал, но шестеренки счетчика сцепились и застыли.

На второй день (если это можно было назвать днем) он начал инвентаризацию. Не от скуки. От потребности в ритуале. Он обошел всю квартиру, записывая в блокнот все предметы. Начинал с крупного: «Диван, трехместный, коричневый, вельвет. Потертость на правом подлокотнике. Пятно от кофе, диаметр 3 см, левая сторона сиденья». Потом мельче: «Книжная полка №1. 34 книги. 12 – в твердых переплетах, 22 – в мягких. Первая слева – «Антология советской фантастики», 1975 год. Корешок надорван на 2 см сверху». Он описывал трещины на потолке, сколы на кафеле, узор на занавесках. Каждая царапина, каждый след износа обретал значение. Они были доказательством. Доказательством того, что мир здесь был настоящим, что он жил, использовался, а не был собран вчера из новых деталей.