Ярослав Питерский
"Отче Ваш!"

(роман)

Авадху;та (санскр. ;;;;;, avadh;ta IAST)

– термин в индуизме,

которым называют человека,

полностью преодолевшего

двойственность материального мира.

Авадхуты, освободившись от

всех мирских страданий,

живут и действуют,

не имея чувства ложного

престижа и ложного эго.

Это чистые и простые,

как дети, личности.

ПРОЛОГ

Черная жирная ворона, зловеще блеснув, лиловой маслиной глаза, лениво и в тоже время, деловито уселась на большой позолоченный купольный крест церкви. Страшная птица, словно головешка, запачкала небесную голубизну и сияние витиеватого православного символа. Ее когти крепко впились в закругленные полуокружности желтого металла. Ворона, с любопытством и какой-то брезгливостью, смотрела на темные фигурки, шевелящиеся у входа в церковь. Люди ее не интересовали, она их презирала и даже ненавидела, но сейчас, она, почему-то захотела, чтобы эти странные двуногие существа обязательно ее увидели. Она, раскрыла свой продолговатый клюв и, яростно замахав крыльями, диковато и басовито каркнула. Звук разнесся над церковью и прилегающим к ней кладбищем. И тут же, где-то в его глубине, вороне ответили сородичи. Хор страшной какофонии черных птиц отдался эхом – жутковато. Сидевшая у дверей церкви нищенка вздрогнула и грязной морщинистой рукой быстро перекрестилась. Ей вдруг показалось, что на землю опустилась тень крыла падшего ангела… Старухи стало страшно, и она еле слышно забормотала:

– Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение,

но избави нас от лукаваго. Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь.

Один из прихожан в это время вышел из церкви, сощурившись, порылся в карманах и бросил в оловянную кружку большую желтую монету. Она, звонко лязгнув, тут же, словно прилипла ко дну. Старуха испуганно улыбнулась и раскудахталась в след:

– Храни вас Бог! Храни вас Бог! Дай здоровья и благости!

ЧАСТЬ I.

«Четыре Благородные Истины»

Глава первая.

«Благородная истина о страдании»

Первая Благородная Истина повествует о том, что где бы ни находились живые существа и в каком бы обличии не пребывали, везде – в грубой или в утончённой форме – присутствует неудовлетворённость и страдание. Всюду есть старость и смерть. Всюду есть соприкосновение с неприятными ощущениями и ситуациями.

Высокий стройный мужчина в темно синей меховой куртке и черной длинной рясе, поспешно шагал по дорожке к храму. На голове у него, одета черная полукруглая шапочка, напоминавшая шлем древнерусского воина. Мужчина статен и красив лицом. Гладкая кожа, большие серые глаза. Все портила редкая бородка и усы, они, словно недоразвитые, торчали над губой, щетина на щеках вообще: была похожа на бурелом, на болоте. У мужчины были длинные черные волосы аккуратно связанные в хвостик над спиной.

Длинна ряса, словно метла, то и дело загребала за его ногами почерневший мартовский снег.

Иеромонах Василий торопился на службу. Он понимал, что опаздывает и немного волновался, и хотя он четко знал, что его вины в опоздании нет (в центре города вновь образовались огромные пробки, и доехать до храма даже на такси, было большой проблемой), какой-то червь точил его разум.

«Господи! Дела мои стали так суматошны в последние дни! Господи, видишь ты, что это время всегда для меня очень трудно! Господи! Почему ты посылаешь испытание мне в эти дни?! Почему в эти дни мне всегда так трудно?! Почему Господи?! Что за знак ты мне даешь?!»

Отец Василий так думал неспроста. Он замечал, что уже несколько лет подряд, именно во время великого сорокадневного поста, его нервы, словно натянутые струны, не выдерживали и нередко заставляли его совершать не совсем благовидные поступки. Он, то написался до беспамятства – хотя это было большим грехом! То, неожиданно и как-то грубо ругался со слушками и послушниками в церковном крестильном доме или в храме. Пару раз, ему, даже делал замечания настоятель и преподобный. А один раз про его нервные срывы слухи дошли до самого владыки – архиепископа. Вот и сегодня отец Василий чувствовал, что внутри у него что-то не так и он так усердно молил Бога, что бы он дарило ему спокойствие и смирение:

«Господи! Дьявольские игрища. Они, то и дело тревожат меня! Господи! Я не в силах сам совладать с ними! Как мне быть? Помоги!!»

На колокольне уже уныло и одиноко прозвенел удар среднего колокола. Это означало, что служба должна была вот-вот начаться и что отцу Василию нужно будет очень спешно приготовиться.

Он, как смерч, заскочил в сени крестильного дома и, сорвав с себя шапку, быстро перекрестившись, нырнул в прихожую. Но тут он, замер как вкопанный. Перед ним, за большим блинным столом, сидели две молоденькие девушки послушницы. Скинув на плечи черные платки, они деловито и как-то самоотверженно пели. Из динамиков CD-плейера, по всей крестильне, неслась песня:

Сотри его из мемори… сотри…

Послушницы грустно качая головой, подпевали неведомой певице:

– Только зачем? Просто молчи! Сердце, о ком ты плачешь и кричишь! Ведь, он тебя не приручил! Совсем не приручил! Просто сотри! Пароли, ключи! И никому о нем не говори! Сотри его из мемори! Сотри его из мемори! Сотри!

Одна из послушниц, совсем молоденькая девушка по имени Людмила, стройная и похожая больше на фото – модель, а не на будущую монашку, особенно усердно покрикивала:

– Совсем не приручил! Просто сотри! Пароли, ключи! И никому о нем не говори! Сотри его из мемори!

Отец Василий стоял, как завороженный. Он, открыв рот, не мог поверить: ни глазам своим, ни ушам своим. Но, через пару секунд, к нему вернулось самообладание и он, набрав воздух в легкие, что есть силы, заорал:

– Вы, что ж делаете?! А? Вы, что ж безбожные души, делаете?!!! А?!!!

Послушницы скукожились и, поджав плечи, как по команде замолчали. Людмила потянулась к плейеру и выключила музыку. Вторая девушка по имени Олеся, покраснев, натянула себе на голову черный платок. Отец Василий, возмущенно сведя брови в домик, тяжело слышал. Он смотрел на послушниц и ждал. Людмила тоже накинула на голову платок и тихо молвила:

– Батюшка, извините, вот просто… попеть захотелось! Вот душа… просила песни!

– Песни?! – скривил губы отец Василий. – Вам… псалмы петь надо! А вы, что поете?! Бесовскую?!!! А?!!! Что за песня, где половина слов… на английском? Что это?! А?!

– Простите… батюшка!

– Бог простит! Вы, что ж сестры, не знаете?! Что во время великого поста, веселиться богоугодным людям вообще нельзя! А вы? Что ж вы, антихристу-то, музыку свою… на уши льете? А?!!!

– Так уж и антихристу… – хмыкнула Людмила.

Отец Василий еще раз надул щеки и в возмущении своем покраснел:

– Да… ты знаешь… знаешь, что вообще творишь? И это грех, грех! Страшно это! Ой, не к добру Людмила! Ой, не к добру! Нельзя так! Ой, чувствую, будет беда! Пост на дворе, а ты…

– Так мы ж постимся… – заробела совсем Олеся.

– Да… батюшка, да… хоть он, как мяска-то охота… а ни-ни! Вот только кашки едим и все! – поддержала подругу Людмила.

Отец Василий засопел, как самовар, перед тем как закипеть и, метнув гневный взгляд на фотомоделистую послушницу, закачал головой:

– Ой, девоньки! Ой, ересь несете! Вы же знаете, что поститься надо не брюхом, а душой! Это кишки ваши мяса требуют, а душа противиться должна! Вы ведь не животные, вы ведь одухотворенные рабы Божьи! Вы душой должны пост прочувствовать, вы, если, вы сидите и тут на пальцах вон, дни до разговенья считаете, так грех это! Лучше вообще не поститься! Что толку живот-то мучить, если душа ваша только о том и думает – как утробу набить?!

Людмила потупила взгляд и ничего не ответила. А Олеся, покраснев, грустно и виновато улыбнулась.

Девушки отцу Василию нравились. Пришли они в храм сами, сами решили прислуживать убирать, сами решили и в больницу, что рядом ходить и безвозмездно за тяжелыми пациентами из ожогового центра ухаживать. За теми, у кого ни родных не близких нет. Отец Василий даже не поверил сначала в такой вот порыв сострадания и милосердия таких красивых молодых девиц. Ведь большинство их сверстниц кутили и развлекались по вечерам в ночных клубах, старались подцепить жениха побогаче, да получить от жизни, как они сами думали «побольше да послаще». Но эти девчонки, как не странно, были не такими. Обе старательные, учились на заочном в одном из городских вузов. Работали в отделении соцзащиты, простыми соцработниками с мизерной зарплатой. И смотря на их молодые красивые лица, отец Василий не мог понять: как так вот, антихрист или сатана мог оставить их в покое и дозволить прийти в церковь. Как он не смог их совратить? Но ответа не находил. Правда у девушек нет-нет, да проявлялись вот такие всполохи мирской жизни в виде танцулек и запеваний молодежной музыки, но им это прощали. Молодо оно еще и зелено! Что взять-то!

Отец Василий немного остыл и, понимая, что переборщил с гневом, тяжело вздохнув, сказал:

– Девушки, вы поймите, что путь к Богу это ведь не ремесло и не работа такая вот ненавистная. Это труд, тяжелый, но приятный душе, труд. И пройти эту дорогу нужно достойно! Если уж вы все для себя решили? – сказал он как можно мягче.

Но, не смотря на примирительный тон священника, на глазах Людмилы выступили слезы, девушка, всхлипнув, робко спросила:

– Так, что меня теперь вот Господь накажет за это?

– Нет, Люда, нет! – немного испугался отец Василий. – Что сразу… накажет?! Ты ведь осознала, но вот, в дальнейшем, смотри за своим поведением и все! Господь милостив, он… простит!

– Нет, я знаю, что он накажет… – всхлипнула Людмила.

Но успокаивать девушку, просто не было времени у отца Василия. Он облачился в подобающее великому посту одеяние – черную длинную рясу и сиреневую епитрахиль и поспешил на службу в храм.

Запах воска и благовоний. Полумрак и громкое эхо. Отец Василий с каким-то трепетом втянул ноздрями церковный воздух. Он был возбужден. И чувствовал, что службы будет по-особенному торжественная. Не зная почему, он вдруг взглянул под самый купол и там, там пытался отыскать серого голубка.

Уже как пару месяцев приют под крышей церкви себе нашел небольшой невзрачный серый голубь с подбитым крылом, который ютился под самым куполом, рядом с расписным потолком и лишь по вечерам спускался с высоты, чтобы проклевать крупы, которую, ему заботливо сыпала в железную миску, одна из служек. Старая бабка: с лицом колдуньи, черными внимательными глазами и морщинистой, и желтой кожей, что-то бормотала птице, когда та, с удовольствием клевала угощение. Сначала голубя хотели изгнать, потому как, неразумный сизарь, мог нагадить на головы прихожан во время службы. Но, отец Василий (хотя он и не был настоятелем этого храма, и за ним не было последнего слова) воспротивился и заступился за раненного непрошенного, постояльца и сказал:

– Голубь может пожить тут до теплых дней, а там может крыло и подживет, и сам улетит на волю.

Отец Василий для решил – эта птица вовсе и не птица, а какой-то посланник ОТТУДА!

Это вестник от Господа и трогать и тем более вгонять его грех!

Кстати когда иеромонах смотрел на птицу, он чувствовал, что ему на душе становится легче. Напряжение спадало, и тревоги покидали его разум.

Но сегодня… сегодня он птицы не увидел, голубь исчез!

Отец Василий, нервно поправив наперсный крест, огляделся по сторонам и вновь задрал голову. Но тщетно, птицы не было.

– Ее мертвой нашли сегодня, возле алтаря… сдох, может от болезни… – прошептала одна из певчих, из клироса.

Отец Василий вздрогнул, он с ужасом посмотрел в глаза немолодой женщины и перекрестился. Священник закрыл на секунду глаза и буркнул под нос:

– Ой, не к добру…

Всю службу он нервничал и невольно смотрел на подножие алтаря, где, по его мнению, и должен был лежать погибший голубь. В какую-то секунду ему даже показалось, что он видит этот маленький черный комочек голубиного тельца. Затем ему прислышалось, что где-то там, под куполом хлопают крылья. Но, в очередной раз, читая молитву, он понимал, что все это пока лишь плоды его воспаленного воображения.

«Господи, я слишком возбужден! Почему! Я чувствую! Что я чувствую!»

Священник, то и дело закрывал глаза и перед ним вставал образ Людмилы – красивой послушницы из крестильного дома.

«Почему эта девочка мне грезится? Что такое может быть? Я не могу, я не могу чувствовать к ней плотское влечение! Нет! Это не может… не должно быть!» – крутилось в воспаленном мозгу.

Отец Василий усердно крестился, но где-то, на подсознательном уровне, понимал, что Людмила начинает ему нравиться не как человек, а как женщина, как самка. Эта всепоглощающая похоть стремилась охватить разум священника. Он чувствовал, что ничего не может с этим поделать. Он догадывался, что ему срочно нужно, что-то предпринять и отвлечься мыслями!

Но, образ Людмилы – эти ноги, упругая грудь и улыбка… такая обворожительная и загадочная улыбка молоденькой красивой девушки… эти картинки такие заманчивые и коварные… стояли, стояли перед глазами…

«Господи отведи от меня эти иссушения! Господи, ты же видишь раба своего, как он мучается и как сопротивляется! Не дай мне пасть в искушение!» – просил он у Всевышнего.

Отец Василий по чину и иерархии был иеромонахом. А это значит, что он сам добровольно дал обед Господу, что никогда не попробует женского тела и никогда не женится. Так называемые «черные монахи» были обречены до конца своих земных дней быть в плотском одиночестве.

Причем выбрал себе такую судьбу отец Василий сам, как-то непроизвольно. Андрей Весников – так, до вступления в церковный сан, звали отца Василия, сразу после армии вдруг и оказался при этом самом Благовещенском храме в историческом центре Красноярска. Тогда, двадцатилетнего парнишку, словно кто-то неведомый неизбежно привел в церковь и словно специально познакомил с настоятелем отцом Валерием.

На дворе стоял конец смутных восьмидесятых. В стране завершалась перестройка, рушилась «красная империя» и возрождался интерес народа к вере. Повсюду открывались церкви, восстанавливались храмы, и «быть верующим» – стало просто модно! Даже закостенелые коммунисты и те, нередко жгли свои партийные билеты, и пока горит красная маленькая книжица, с черными отметками по уплате парт взносов, с трепетом и ликованием натягивали на себя шнурки и цепочки с православными крестиками.

Пасха превращалась в подобие «весеннего нового года». А крещение в дополнительную забаву для большинства пьяных мужиков – искупаться в иордани стремились почти все, кто стоял еще на ногах и мог доехать до речки. Мода на веру была всенародной!

Народ изголодался по церкви, по мечетям и костелам!

Народу нужен был «опиум»!

Народу нужно было, «во что-то иль в кого-то» верить, «хоть во что, или кого!», но не: «в светлое будущее и победу коммунизма!» За семьдесят лет безбожия, искусственное формирования с громким названием «советский народ», как оказалось: не совсем оскотинился при правлении воинствующих атеистов и желал «свободы веры и вероисповедания!»

И ее дали…

Только вот, не все правильно понимали, что такое это все!

Но Андрюша Весников, в далеком 1983, дембель и студент заочник исторического факультета педагогического института, пришел в церковь как-то осознанно за долго до перестроечных ветров.

И подтолкнула к столь неординарному поступку тогдашнего комсомольца именно служба в рядах Советской армии.

Но эту тайну Весников никому не говорил. И старался про нее не вспоминать – почему он молодой советский парень решил вот так предаться «опиуму» религии и постричь себя в сан, который никаких перспектив для человека в Советском союзе не сулил.

Но решение было осознанным и главное окончательным – Весников пришел в церковь решительно и даже как-то слишком напористо.

Его встретил тогдашний настоятель отец Валерий и сразу очаровал своим всеподавляющим обаянием и завораживающей мудростью. Преклонных лет мужчина с седой длинной бородой и добрыми и внимательными глазами, почему-то с порога заявил Весникову, что судьба его быть священником:

– Ты сын мой… теперь нее уйдешь никуда отсюда… а если уйдешь мучиться и жалеть будешь! – словно пророк, сказал старый настоятель Богоявленского храма.

И вправду: Андрей не смог больше расстаться с этой добродушной и такой возвышенной и праздничной атмосферой ежедневной церковной жизни, которая вдруг его как-то поглотила после сурового армейского быта в сухих степях и пустынях Таджикистана, где он служил срочную. И он невольно, начал сначала просто помогать в храме по хозяйству, а затем и вовсе решил посетить свою жизнь Богу. Настоятель отец Валерий отправил его в Псково – Печерский монастырь, что бы там он полностью окунулся в жизнь и быт монахов – тех, кто отрекся от суматохи мирской и познает правильность бытия и смирения в каждодневном служении Богу и воспитанию своей души.

В монастыре Андрей пробыл почти месяц и вернулся уже в сане монаха, а в Красноярске, Владыка Елизарий рукоположил его в сан иеромонаха с именем Василий. Так и исчез обычный мирянин с красивой русской фамилией – Весников и появился … православный священник отец Василий.

С того дня прошло уже не много немало… а уже больше двадцати лет!

Но, как оказалось отец Василий церковной карьеры сделать не смог. Его сверстники и даже те священники, которые были на много моложе его, все уже давно получили саны настоятелей храмов и разъехались по всему краю, чтобы руководить приходами и служить службы и нести слово Божье в народ.

А вот у отца Василия, что-то не удавалось с повышением.

Да он и не стремился к этому. Быть вторым священникам при Богоявленском храме ему нравилось. Тем более, что статус у Богоявленского храма в Красноярске – особый. Народа здесь всегда много. Храм, конечно, не считался кафедральным собором, но по иерархии имел: «номер два» и был особо уважаем, как у священников, так и у прихожан. А все дело в том, что именно Богоявленский храм, во времена коммунизма, советские власти не решились, ни закрыть, ни перепрофилировать его: ни в склад, ни в кочегарку, ни в фабрику. Красивая белокаменная церковь, с позолоченными куполами и крышами возвышалась на одном из городских холмов, рядом с историческим местом – Богоявленским кладбищем. Это кладбище долгое время было центральным в Красноярске. На нем было похоронено много исторических личностей – от декабристов, до именитых купцов меценатов и даже великих путешественников, и политических деятелей царской России. Во времена светской власти на кладбище уже почти не хранили – коммунисты считали: «лежать рядом с попами и буржуями не прилично», правда, в годы Великой Отечественной Войны, тут все же находили свой последний приют солдаты – скончавшиеся от ран в красноярских эвак. госпиталях.

А рядом и стоял храм…

Может быть поэтому, Богоявленскую церковь, коммунисты не решились трогать, вот и слыла в народе эта церковь, как: «чистая» и «не оскверненная», что не скажешь о других храмах Красноярска, которые в свое время переделали: в выставочные залы художественной галереи, то вообще в меховой цех по пошиву шапок.

В Богоявленском храме служил отец Василий много лет с большим удовольствием. И все бы ничего, но в последнее время у него накалились отношения с настоятелем. Для простых мирян это конечно не совсем понятно – как у двух служителей Бога могут вообще отношения накалиться? Но, суровая правда она гораздо противнее той, «выставочной», которую любой прихожанин видит, зайдя в храм. Священники, они ведь обычные люди – грешники, и у них тоже могут возникать обычные житейские конфликты. Настоятелю Богоявленского храма отцу Евлампию, показалось, что отец Василий «метит» на его место. Старый и ревностный служитель – вдруг стал бояться конкуренции со стороны молодого и внешне более солидного отца Василия. Отец Евлампий, которому недавно стукнуло шестьдесят, был низенького роста, да и на вид очень походил на пропитого старика. Волновался и опасался, отец Евлампий, что его могут сослать служить в один из отдаленных храмов в северном поселке края. А на это у Владыки причина была. Сделать он это мог уже давно, несколько лет назад, когда отец Евлампий безудержно накачавшись коньяком на одной из презентаций очередного нового магазина (куда его пригласили, что бы освятить помещение), сел за руль своего внедорожника и поехал домой. По дороге он врезался во встречную машину. Как назло, это оказался автомобиль съемочной группы одной из красноярских телекомпаний. И все бы ничего, и скандал можно было, как говорили в народе: «замять», но пьяный отец Евлампий начал бросаться с кулаками на журналистов и сквернословить. Все это и запечатлел оператор съемочной группы, а уже вечером в новостях показывали весь скандал, почти «в прямом эфире». Позор был всероссийский! Кто-то даже выложил в интернет это скандальное видео. «Выступление отца Евлампия» узнала и обсуждала почти «вся страна» и даже ближнее зарубежье. Но Владыка жестких мер не принял, а напротив даже заступился за отца Евлампия, пояснив, что: «у него было просто помутнение разума от большой нагрузки».

После этого скандала отец Евлампий и стал раздражителен и относился ко всем с большим подозрением. В этот круг неблагонадежных и попал отец Василий. Обстановка накалялась, священники почти не общались друг-с другом.

Но сегодня об этом отец Василий даже и не думал. Его волновало совсем другое. По своей натуре Александр Весников – был очень мнительным человеком. Каждая неудача и каждая неприятность могла сломить его и заставить впасть в депрессию. Это качество, в себе больше всего и презирал отец Василий.

Сначала, «думы» о погибшем голубе. Затем «мысли» о послушнице Людмиле, и вообще эта ранняя весна вымотала отца Василия, с ее мерзкой слякотной погодой и интригами настоятеля.

Отец Василий закончил службу и вернулся из храма в крестильню, где в углу была маленькая комната, приспособленная под раздевалку. Там, они снял с себя обрядовую одежду и, причесавшись у зеркала, вышел в общую комнату, где стоял длинный стол для чаепития. В углу примостился сервант с чашками, в другом – тумбочка с электрочайниками и термосом.

В трапезной (как называли между собой это помещение и священники, и слушки, и послушницы) никого не было. Тусклый свет настенного бра и мурлыкающая тихая абстрактная музыка кипящего чайника. Отец Василий сел на длинную лавку возле стола и поставив локти на стол – уперся в руки головой.

Он закрыл глаза и вновь задумался:

«Голубь символ любви и жизни… если он умирает, что это может быть за знак? Людмила – чистая непорочная и такая желанная… они… они меня не оставят! Нужно, наверное, сходить к психиатру… что-то нужно делать! Нужно попросить какое-то успокоительное! Господи! Как это страшно! А может уехать? Попроситься куда ни будь подальше… это может спасти! Этот мирской шалман! Он меня губит! Я не могу среди них так жить!»

Он сидел долго, один в полумраке и думал, думал.

Он хотел покоя.

Неожиданно как-то зловеще, где-то в глубине сеней, скрипнула дверь. Слабое поскрипывание половых досок и вновь тишина. Отец Василий насторожился. Он был не из пугливых, но сейчас его сердце учащенно забилось.

Страх, как холод, вдруг окутал его тело. Руки стали ватными, он почувствовал щеками, что пальцы, как ледяные стержни, давят на кожу. Священник затаил дыхание и медленно встал из-за стола. Дверь в сени медленно и бесшумно приоткрылась, и на пороге он увидел силуэт человека.

Отец Василий замер. Темная тень, лица не видно, батюшка лишь по чертам понял, что перед ним стоит мужчина. Он был низкий ростом и худой. Одет толи в фуфайку, толи в длинную куртку. Священник осторожно шагнул вперед к незнакомцу. Тот стоял, не двигаясь и, похоже, рассматривал отца Василия.

Где-то в углу закипел чайник. Он, слабо засвистел и тут же щелкнул автоматически отключившимся от температуры, тумблером.

– Кто вы сын мой? – прошептал отец Василий.

Он вдруг застеснялся своего голоса – какой-то трясущийся и неуверенный! Сразу слышно, человек боится.

– Вы поп?

– Кто? – сглотнул слюну отец Василий.

– Я говорю вы… священник? – повторил вопрос незнакомец.

Батюшка растерялся, он продолжал рассматривать незваного гостя и не знал, что сказать. Вернее словно кто-то запрещал, что либо, говорить. Лишил его речи, лишил возможности вообще издавать звуки.

– Вы можете мне помочь или нет?! – наставал человек.

Наконец отец Василий потряс головой и, махнув рукой в знак приветствия, и как бы указывая гостю пройти к столу, ответил:

– Да, конечно, конечно, я священник, иеромонах Василий, чем я могу вам помочь?!

Мужчина неуверенно шагнул в помещение. За ним скрипнула и закрылась дверь. Незнакомец слегка попятился и резко соврал с головы спортивную шапку. Он нашел глазами в углу комнаты образа и иконы, и быстро перекрестившись, склонил голову. Священник с удивлением смотрел на гостя. Он все еще не мог разглядеть черты его лица. Наконец, незнакомец поднял взгляд и посмотрел в глаза отцу Василию. Это был мужчина лет сорока – сорока пяти, с крючковатым, длинным носом, острыми скулами и впавшими уставшими большими глазами. Он очень напоминал коршуна в зоопарке. Хищный, немного злой взгляд и в тоже время обреченный, и несчастный вид узника поневоле, вызывавший некую симпатию и жалость.

Отец Василий немного успокоился и, перекрестив незнакомца, добродушно спросил:

– Вам нужна моя помощь?

– Да… батюшка… если вы поп… очень нужна…

– Я не поп… поп, словно не совсем уместное… я священник… – тактично ответил батюшка. – Что привело вас к нам?

– Мне нужна ваша помощь… и я знаю… вы не можете мне отказать… пробормотал мужчина.

– Как я могу вам помочь? – удивился отец Василий.

– Вы немедленно должны меня исповедовать! Я хочу исповедоваться! Прямо сейчас!

Отец Василий опешил. Такого в его церковной практике еще не было. Он никогда вот так не встречался с прихожанами в такой вот экстренной обстановке. Батюшка пожал плечами и растерянно ответил:

– Ну, раз надо… так надо…

– Только вот не надо… вот так со скепсисом! Вы не вправе мне отказать! Я знаю! Я книги разные читал, читал! Я знаю, священник не может отказать, грешнику покаяться!

Отец Василий покосился на иконы в углу. Затем священник посмотрел на незнакомца и тихо сказал:

– Вы пока, вот помолитесь, вот тут перед образами. Помолитесь. Прочитайте молитву, какую ни будь. Вы знаете, какую ни будь молитву?

– Отче наш…

– Ну, вот и хорошо… помолитесь пока, а быстро, пойду, приготовлюсь…

Мужчина взглянул на отца Василия, затем просмотрел в угол, где висели иконы, и миролюбиво покачав головой, послушно двинулся к образам. Он встал перед иконами на колени и что-то яростно зашептал. Отец Василий с неким удивлением посмотрел на незнакомца и размашисто перекрестился. Он поцеловал свой наперсный крест и, вздохнув, пошел в раздевалку. Там облачился в епитрахиль и вернулся назад. Священник чувствовал, что сильно волнуется. Так он волновался, когда первый раз принимал исповедь. Когда первый раз выслушал искренний рассказ совсем незнакомого человека, который говорил о своих грехах…

Это было трудно, но потом, потом… отец Василий вспомнил: настолько потом он был на подъеме! У него словно выросли крылья за спиной! Он, стал словно совсем другим! Еще бы кто-то вот, так как Богу ему рассказал о своем самом сокровенном и в тоже время постыдном! Это большая честь! Эта страшная ноша! Ведь ты, по сути, для этого человека, становишься последним посредником между ним и Всевышним!

Но сейчас тревога была какой-то тяжелой, не в предвкушении облегчения, а напротив, в предчувствии какого-то груза, который обязательно ляжет на душу после этой странной исповеди!

Когда отец Василий вернулся в трапезную мужчина так и стоял на коленях, он не обратил на священника никакого внимания, а лишь что-то шептал себе под нос и крестился. Батюшка медленно подошел и, встав за спиной у незнакомца, перекрестился, склонив голову, негромко зашептал:

– Благословенен Бог наш всегда… ныне и присно и вовеки веков! Слава тебе Боже наш, слава Тебе!

Мужчина вздрогнул, но не обернулся, он, словно подпевая батюшке, шептал за ним. Его голос был немного с хрипотцой.

Отец Василий вздохнул, и трижды прочитав: Отче наш, принялся за пятидесятый псалом. Мужчина, вслушиваясь в слова священника, пытался повторять за ним:

– Помилуй мя Боже… по велицей милости твоей и по множеству щедрот твоих…

Отец Василий читал псалом, словно на автомате. А сам непроизвольно, краем глаза следил за мужчиной:

– …ублажи Господи благоволением Твоим Сиона и да созиждутся стены Иерусалимския. Тогда благоволиши жертву правды.....

Было какое-то странное чувство. Отец Василий вдруг поймал себя на мысли, что боится того, что этот незнакомец поймет, что он священник страшится этого человека. Он напуган его приходом! И вообще, отец Василий вдруг испугался, что этот человек сейчас прочитает его мысли!

Батюшка сжал наперсный крест так, что побелели пальцы… и вот-вот могла брызнуть кровь из-под порезанной кожи. Отец Василий нервно и быстро забормотал молитву:

– Боже! Спаситель наш! Иже пророком твоим Нафаном покаявшемуся Давиду о своих согрешениях оставление даровавый и Манассиину в покояние в молитву приемый. Сам и раба твоего… – священник прервался и, покосившись на незнакомца, громко спросил. – Как ваше имя?

Человек обернулся, взглянув на батюшку, растерянно молвил:

– Святослав…

– В покояние и молитву приемный! – продолжил батюшка. – Сам и раба твоего Святослава…кающегося нихже содела согрешениих приими обычным Твоим человеколюбием презираяй ему вся содеянная оставляяй неправды и превосходяй беззакония. Ты бо рекл еси, Господи: хотением не хощу смерти грешника, но яко еже обратитися и живу быти ему; и яко семьдесят крат седмерицею оставляти грехи. Понеже яко величество Твое безприкладное и милость твоя безмерная. Аще бо беззакония назриши кто постоит ты; яко Ты еси Бог кающихся и Тебе славу возсылаем Отцу и Сыну и святому Духу ныне ми присно и вовеки веков аминь!

После этого отец Василий неуверенно и робко подошел к стоящему на коленях человеку. Священник не узнавал сам себя! Он словно завороженный накинул на человека епитрахиль.

– Господи помоги мне… – зачем-то прошептал он.

Мужчина склонил голову и не шевелился пот тканью. Но отец Василий чувствовал, как дышит этот загадочный прихожанин. Он ощущал его возбужденность и напряжение. Под епитрахилью словно бурлил вулкан сдерживаемых человеческих эмоций.

– Господи прости… вас привело ко мне ваше сердце или вам кто-то приказал… посоветовал сюда прийти?

Тишина.

Лишь дыхание незнакомца.

Отец Василий затаил дыхание, он смотрел на святой образ Иисуса на иконе и ждал, прикусив губу. Лампада еле-еле освещала глаза сына Божьего! Этот сияние, как последняя надежда, еле теплилось во взоре Христа. Отец Василий терпел, он не хотел, чтобы ему ответили. Но, через секунду, мужчина гулко и отрывисто заговорил:

– Я пришел сюда… потому, что я должен прийти. Если я сюда не приду… то сделаю много… много плохого.

– Что вы можете сделать плохого? – священник спросил это словно на автомате. Хотя, по этикету исповеди не должен был сейчас этот спрашивать.

– Я.. несу людям зло. Я несу людям насилие! И мне надо об этом рассказать? Но, кому я могу об этом рассказать?! Милиционерам?! Прокурорам?! Вы же прекрасно понимаете, что я не могу пойти к ним и рассказать это… я не могу пойти в службу психологической поддержки… поэтому я и пришел к вам… батюшка! Вы, вы должны снять мое напряжение… и тогда… тогда может всем будет легче… Я не хочу, чтобы кому-то было плохо, но от меня это не зависит!

Отец Василий перекрестился, он закрыл глаза и спросил – куда-то в темноту и пустоту:

– А от кого это зависит?!

И вновь этот гулкий и такой зловещий голос снизу, из-под ткани:

– Как от кого?!!! От вас! Вы же взвалили на себя это бремя?! Вы захотели быть священником?!

– Да… это так… – опешил священник.

– Вот и будьте! Ведь это ваша работа теперь! Батюшка, кто вас назначал священником? Вы сами?! Бог?!!!

– Да… да… – растерялся отец Василий. – Я.. я… и Бог… я сам…

– Вот, вот и я об этом! Раз человек сам хочет, чтобы он пропускал через себя все страсти человеческие! Мирские! Все страсти! Всю грязь! Так пропускайте! Я каюсь батюшка! Каюсь! А вы?! Вы принимайте грехи мои! На себя и в себя! И никуда больше! Ведь вы не можете их никому рассказать! У вас ведь … как там – тайна исповеди?!

– Да… да конечно… тайна исповеди священна…

– Ну, так продолжайте, дальше-то, что? Рассказ мой нужен?

– Нет, я должен прочитать молитву помолиться за вас и за себя…

Отец Василий набрал в легкие воздуха и, надавив на голову незнакомца через епитрахиль начал читать, быстро и сосредоточенно, словно пытался опоздать. Священник вдруг понял, что опасается – пока будет произносить молитву этот страшный человек, просто вскочит и уйдет!

Убежит!

И тогда отец Василий не узнает, его страшную тайну:

«Господи! Такого никогда со мной не было, я не когда не хотел знать лишнее про людские грехи! Но сейчас?! Сейчас мне хочется узнать, что, что он скрывает?! Зачем?! Почему?! Господи прости меня отведи! Зачем мне его тайна? Она мне не нужна!» – в страхе подумал он.

Отец Василий вновь перекрестился и, зажмурившись, еще быстрее забормотал:

– Господи Иисусе Христе Сыне Бога Живаго Пастырю и Агнче вземляй грех мира иже заимования даровавый двема должникома и грешнице давый оставление грехов ей. сам владыко ослаби остави прости грехи беззакония ....согрешения вольная и невольная яже в ведении и не ведении яже впреступлениии и преслушании бывшая от раба Твоего сего.

Отец Василий почувствовал, что под митрой, человек пытается как-то сдвинуться с места, священник надавил ему на голову, что есть силы. Батюшке даже показалось, что незнакомец ойкнул.

– …и аще что яко человек плоть носяй и в мире живяй от диавола прельстися: аще же в слове или в деле или в ведении или в неведении или слово священническое попра, или клятвою священническую быть или под свою анафему паде, или под клятвою ведеся! – читал молитву священник, а сам с надеждой смотрел на святой образ в углу комнаты. – Сам яко благ и незлобивый Владыко сего раба тывоего словом разрешитися благоволи прошая ему и свою его анафему и клятву повелицей Твоей милости. Ей ВладыкоЧеловеколюбче Господи услыши нас молящихся твоей благости о рабе Твоем сем и презри яко вся измени его вечныя муки. Ты бо реклеси , владыко: елика аще свяжете земли будут связана на небеси и елика аще разрешите на земли будут разрешена на небеси. Яко Ты еси един безгрешен и Тебе славу возсылаем Отцу и сыну и Святагу Духу ныне и присно и вовеки веков! Аминь!

И тут голос подал незнакомец. Он словно протестуя против такого вот обращения с собой, дернулся и недовольно буркнул:

– Что-то уж больно долга молитва ваша батюшка… уж больно много вы у Господа просите? Когда я могу начать рассказывать свои откровения?

– Еще немного! Я не могу исповедовать вас… как попало! – воскликнул отец Василий и тут же продолжил. – Господи Боже спасение рабов твоих милостивее и щедре долготерпеливе и каяйся о наших злобах не хотяй смерти грешника но еже обратитися и живу бытии ему: Сам и ныне умилосердися о рабе Твоем… Святославе! И подаждь ему образ покояния прощение грехов и отпущение вольное же и невольное примири и соедини его Святей Твоей Церкви о Христе иисусе Господе нашем: с Нимже Тебе подобает держава и великолепие ныне и присно и во веки веков Аминь!

Незнакомец откинул епитрахиль и зло посмотрел на батюшку снизу вверх. Отец Василий перекрестил его, мужчина, кивнув головой, устало сказал:

– Батюшка! Как ваша церковь любит затягивать! Очень уж долго!

– Сын мой, грехи отпускать это не банки с помидорами закатывать… терпение и смирение… И вообще-то это не моя церковь, а Бога!

– Я могу хоть рассказать вам, в чем каюсь?! А-то, все вы… вы уже у Бога попросили за меня! Я чувствую это! Попросили!

– Да просил и все же… Исповедуем мы, многогрешные… Святослав… Господу Богу…

Но прочитать, как и положено, исповедание, незнакомец не дал, он, стоя на коленях, крепко схватился в руку священника и потянул его к себе, в низ. Отец Василий невольно склонился над мужчиной, и его лицо, оказалось на уровне лица кающегося.

– Это страшно батюшка! И теперь вы будете знать это! И теперь вы будете мучиться! Я, как зверь, хочу плоти и крови! И не могу без нее! И вот опять, опять я пойду на охоту, потому, как не я волен в себе! – страшным голосом шептал незнакомец.

Его глаза от напряжения, казалось вот-вот, могли выскочить из орбит. Щеки налились кровью, рот, как у летчика при перегрузках – страшно кривился:

– Я знаю, какая это мука! И вы, теперь вы будете знать! Но… я хочу снять с себя те грехи, что совершил… и я… хочу часть этих своих грехов отдать вам! Вам батюшка! Бог может мне сейчас простить мои грехи?

– Бог может все… его нужно просить он все может… – ответил отец Василий.

– Так пусть простит!!! Пусть! И вы, возьмите на себя мои грехи! Возьмите! Я не могу их нести! Это слишком тяжелая ноша!

Отец Василий отдернул руку от человека, словно тот был горячим чайником. Священник непроизвольно отстранился, но незнакомец поймал его за кисть и потянул к себе:

– Что батюшка? Страшно? А когда вы рясу надевали, вам не страшно было? Вы ведь подписались, сами подписались вот так страдать и за других! Вы сами себя на это обрекли! Так отмаливайте мне мои грехи! Возьмите их себе!

Отец Василий напрягся, сжав губы, перекрестился и, собрав силы, ответил:

– Нет не страшно… я сам выбрал! Господи! Боже наш! Со слезами молим Тебя Спаса нашего, помоги нам утвердиться в святом намерении жить по-христиански, а исповеданные нами грехи, прости яко благ и человеколюбец! – отец Василий наклонился к незнакомцу и просил твердо и требовательно:

– В чем грех твой… сын Божий?! Говори не утаивай! Говори нашему Господу Богу и он простит!

Мужчина затаился, он даже перестал дышать. Он в ужасе смотрел на священника и молчал. Отец Василий испугался, что сейчас этот человек ничего не скажет и просто уйдет!

Но незнакомец дернулся и склонив голову забормотал быстро и тихо:

– Господи грешен я! Убивец я! Убил я батюшка! И убивать хочу!

– Кого ты убил? Может ты на войне был? Может убийство твое… праведное?

– Нет! Нет! Убил я невинного человека, женщину… девушку… совсем юную! Убил из-за похоти поглощающей меня! Надругался! И убил!

– Господи Боже наш! – зашептал, вторя незнакомцу, отец Василий.

– Но, не это страшно батюшка! Не это!

– Что ж страшнее может того быть если ты невинного человека жизни лишил!

– А страшно-то батюшка, что грех мне этот Господь простил, и вот вы отмолите, я знаю…

– Что ж тогда еще страшнее, быть может?! В душе твоей тревога за грех этот тяжкий?!

– Нет! Не это батюшка, а страшно то… что я вновь это совершить хочу! Вновь и это страшно! Мне надо опять это сделать! Опять! Меня тянет опять пойти и грех такой же сотворить! И я пойду! Сегодня ночью… или утром. И сделаю это недалеко от вашего храма!

– Господи Боже! – отец Василий перекрестился и зажмурился.

Он непроизвольно тяжело дышал от напряжения. На лбу выступили капельки пота.

– Что батюшка? Как вам моя ноша? Страшно? И мне! Мне страшно! – почти издеваясь, спросило незнакомец. – Я уже так жить просто не могу! Страшно мне и вам! Вижу и вам страшно батюшка?!!!

Но, отец Василий принял вызов, он выпрямился и как-то решительно, набрав воздух в легкие, ответил одним залпом:

– Нет! Я на то и нахожусь здесь, чтобы, не бояться дьявольских искушений! Что бы пресекать их на корню! И тебя сын мой тоже считаю братом своим, хоть и совершил ты страшное! И я… хочу, что бы ты, покаялся не только… не только вот передо мной, но и…

– Нет!!! – взревел мужчина.

Он вскочил с колен, выпрямившись, сжав кулаки, почти бросился на священника. И хотя ростом он был гораздо меньшего, все равно его рывок напугал. Отец Василий непроизвольно отступил, но мужчина тут же сник и, опустив голову, пробормотал хрипловато:

– Простите батюшка…

– Я говорю не за себя… Бог простит… я призывал тебя сын мой именно перед ним вот так раскаяться! Может тебе, помощь нужна?! Может, я могу…

– Нет… – печально ответил незнакомец. – Мне вот легче станет… отпустите мне грехи… – незнакомец смиренно опустился на колени.

Отец Василий перекрестился, вздохнув, забормотал молитву:

– Господи и Бог наш Иисус Христос благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти чадо Святослава! Вся согрешения твоя и аз недостойный иерей властию Его мне данною прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих во имя отца и Сына и Святаго Духа! Аминь! Достойно есть Слава и ныне и вовеки веков! Аминь!

Отец Василий перекрестился и отступил назад. Мужчина поднялся с колен и тоже перекрестился. Он смотрел на иконы какое-то время и потом, повернувшись, взглянул на священника:

– Надеюсь, они нас услышали батюшка?

Отец Василий вздохнул и кивнул головой:

– Они обязательно нас услышали! Может вам… кров нужен… так я могу…

– Нет, батюшка… спасибо вам… что все вот так…

Мужчина направился к выходу. Отец Василий стоял и не знал, как себя вести, он хотел остановить этого человека, но на то у него не было причины. Какая-то страшная нелепая ситуация. У порога незнакомец обернулся и сказал:

– А я еще к вам приду… батюшка… вы правда помогаете… мне легче стало… приду… И помните… я недалеко. Вы почувствуете это.

– Конечно, конечно двери всегда открыты…

– Как вас зовут?

– Отец Василий…

– Я приду, отец Василий… очень скоро приду… – это звучало не то: как клятва, не то: как угроза.

Священнику вновь стало не по себе. Он, вот так, просто и нелепо – отпускает этого человека! Этого страшного человека! Что у него на уме? Что? Что он может сделать?

«А если он вновь пойдет и убьет? А если он вновь совершит зло? Грех, грех это на мне будет? Господи! За что ты меня…» – с ужасом подумал отец Василий.

В этот момент дверь в сенях хлопнула и человек, который только что рассказавший ему о самой страшной своей тайне, вышел из крестильни. Батюшка сжал кулаки и прикусил губу. Он непроизвольно обернулся лицом к иконам.

Огонек в лампаде еле-еле теплился.

Лики святых уныло взирали на него в полумраке.

Отец Василий перекрестился. Он, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на лед, хотел, что тот сказать! Сам себе сказать в эту секунду, но не смог!

Священник замер, как восковая фигура и несколько секунд не двигался. Не двигался ни один его мускул! Но затем он вздрогнул и словно очнувшись, бросился к двери. Отец Василий выскочил, как снаряд из пушки – из проема узкого выхода крестильни.

Но на улице, его встретила лишь темнота и пустота мартовского вечера. Там, где-то вдалеке, виднелись силуэты памятников и крестов кладбища. Широкая очищенная, от снега дорожа, петляла среди них. Незнакомец растворился в пространстве этого старинного погоста.

Батюшка невольно перекрестился и пробормотал:

– Прости меня Господи! Грех это мой! Прости меня! Он не должен! Он не должен!

– С кем это ты разговариваешь в ночи? Отец Василий? – сурово прозвучал голос.

Отец Василий обернулся и вздрогнул, рядом с ним стоял настоятель храма – отец Евлампий и сурово смотрел на священника из-под лобья. Маленький старичок подбочась внимательно вглядывался в каждую морщинку на лице своего молодого собрата.

– Да так… исповедовал тут… – непроизвольно отмахнулся отец Василий.

– А… исповедовал… что-то исповедь у тебя какая-то странная… мог бы и вот в храме, по-божески! А то, что это тут в крестильне? Да и время уже… – проворчал настоятель.

– Да какая разница, где человеку грехи отпускать? Главное что бы ему легче стало, и то что бы он вновь не пришел с тяжким грузом… – грустно вымолвил отец Василий, вглядываясь в темноту погоста.

– Ты бы лучше порядок с собой навел. А то вот опаздываешь постоянно. Ой, не нравиться все это мне. Какие-то вечерние странные обряды.

– Мне тоже много что не нравиться… – буркнул отец Василий и зло покосился на настоятеля.

– И что ж такое тебе не нравится?! – угрожающе проурчал отец Евлампий.

– Своя неуверенность…

– В чем же ты так неуверен? – отец Евлампий окончательно насторожился.

Он буравил отца Василия тяжелым злым взглядом, он почувствовал этот взгляд даже в сумраке мартовского вечера. Отец Василий понял, что настоятель может спровоцировать его на очередной конфликт.

Нет, он это не допустит!

Это вообще перебор!

– Прости меня отче, прости… – примирительным тоном сказал отец Василий.

Настоятель несколько секунд молчал. Затем тяжело вздохнул, отцу Василию даже показалось, что он услышал, как у Евлампия скрипнули зубы от злости.

– Бог простит… ладно поздно уже… – настоятель повернулся и медленно зашагал к храму.

Отец Василий в полумраке разглядывал его скрюченную и невзрачную фигурку.

«Господи! Неужели все так вот сложно? Этот человек… я не могу его осуждать… он брат мне по вере… он моя кровь… я не могу его осуждать… Но почему?! Почему?!».

Где-то вдалеке, каркнула ворона. Она неведомая во тьме, словно давала знать, что никуда не улетела.

Глава вторая.

«Благородная истина о происхождении причин страдания»

Вторая Благородная Истина обозначает причины, которые приводят к возникновению страданий. Причиной возникновения страданий могут стать неутолимые желания и страсти живых существ. Везде, где есть жажда удовольствий и приятностей, всегда присутствует разочарование и неудовлетворённость от неполучения желаемого, от потери желаемого или от пресыщения желаемым.

Послушница Богоявленского храма Красноярска Людмила Бойко сильно мерзла в это утро. И хотя она вроде и оделась по погоде, но какой-то постоянный озноб заставлял дрожать тело.

Нет, она не болела, нет, эта была не простуда.

Странное волнение заставляла девушку нервничать.

Откуда это взялось?

Людмиле ночью приснился отец Василий. Он стоял подле ее кровати и молчал. Взгляд его был печален. Людмиле даже показалось, что отец Василий плачет. Девушка в стразе проснулась и включив свет долго не могла уснуть – кутаясь в одеяло.

Она думала… думала…

Зачем все ей это надо? Она не такая как все? Это хорошо или…

Зачем она стала вот такой.

Ее все называют «белой вороной».

Бог наградил ее внешностью. Красивая статная фигура, высокий рост, упругие груди, и милое, какое-то даже слишком идеальное лицо. С такими данными многие ее сверстницы уже давно обеспечили себе счастливую и богатую жизнь.

А она? Почему? Она разве не может полюбить? Просто вот взять и полюбить человека! Просто красивого парня! Взять и полюбить…

Три года назад у нее один за другим умерли родители. В наследство своей единственной дочери они оставили большую ухоженную трехкомнатную квартиру в хорошем районе Красноярска, небедную обстановку, капитальный гараж и не новенькие но вполне сносные «Жигули».

Казалось бы девка с приданным… но в один прекрасный день Людмила поняла, что все это материальное не ее. Странная и нелепая мысль, а затем и чувство овладели ей неожиданно и бесповоротно.

Она на удивление своих подруг продала гараж с автомобилем и все деньги пожертвовала на нужды Русской Православной Церкви. А для себя решила, что обязательно должна посвятить свою жизнь Богу…

Затем трудоустройство в отделе соцзащиты с мизерной зарплатой и безвозмездные дежурства в ожоговом отделении краевой больницы.

Уход за бездомными и немощными людьми…

Люди скажут: такое не бывает… но Людмила теперь знала, что бывает и еще как…

Но, сегодня Людмила вдруг почувствовала, что вера, которая так грела ее душу – помочь не может. Она почувствовала себя беззащитной…

Но, перед кем?!

Словно из мрачного мартовского серого неба на нее опустилось неведомое темное крыло страха и неуверенности.

«Так бывает… так бывает со всеми… это просто усталость и депрессия… может выпить антидепрессантов? Может выпить? Но батюшка говорил, что этого не надо делать. Что от страха и неуверенности нужно избавляться молитвой! Но он сам, сам стал неуверенным и даже злым! я вижу это, его что-то мучает!» – с горечью подумала Людмила, выходя из маршрутного автобуса.

Ее путь к церкви пролегал по главной аллее кладбища. Что бы пройти к храму, по сути, нужно было преодолеть весь погост. Летом это делать было не страшно – уже светло. А вот зимой и ранней весной… когда еще на улице темно, не всегда приятно идти в одиночестве среди крестов и надгробий.

Как то осенью когда день короткий Людмила даже решила сменить маршрут и выходить на следующей остановке, но черед пару дней отказалась от этого, приходилось подниматься в гору и преодолевать путь в два раза длинней, чем обычный – по погосту.

Вот и сегодня Людмила остановилась, прежде чем войти в ворота кладбища…

Она со страхом всматривалась в сумрак…

Ей все вокруг твердят: «ее охраняет Бог!»

Ей все говорили, что: «такую, как она ни один злодей не тронет!»

Но, откуда люди могут знать – кого вообще трогает зло?!

Вот ее подруга детства и соседка по подъезду… Верочка она, она совсем другая. Она немного жадная, немного завистливая. И главное во всем у нее сквозит корысть! Деньги! Деньги – ее кумир! А кто тогда ее охраняет?

Ее никто не охраняет? Она не нужна Богу?!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.