# Имя ведьмы

Ольга Майская

Мила не должна была вернуться. Она выполнила договор, отдала всё и наконец обрела покой – вместе с сыном и свободой. Но ковен ведьм не готов был отпустить то, что принадлежало ей. Они жаждали этой силы веками.

Зов вернул не только силу, но и ту, кому она принадлежит. И теперь ведьма снова здесь.

Говорят, имя ведьмы – это ключ к её подчинению. Но её имени не знает никто.

Она уже умирала ради других. Теперь она выбирает себя. И для ведьм её возвращение может стать либо спасением… либо концом.

## Глава 1

XXI век, 2 мая 2021 года

Москва, ул. Знаменка


Вечер медленно опускался на узкие московские улицы, залитые теплым майским светом. Серое небо начинало постепенно темнеть, превращая знакомые фасады старых домов в тени с мягкими контурами. По булыжникам гулко отдавались шаги прохожих, гул моторов эхом разносился в узких переулках, и в этом шуме слышалась сама Москва – старая, вечная, неторопливая.

Дом на Знаменке стоял здесь уже больше века. Белый фасад, лепнина под потолком, массивные деревянные двери с отпечатками множества пальцев. Илья открыл входную дверь, прошел в подъезд, аккуратно закрыл за собой. Шаги заглушал толстый ковролин, устилающий лестницу. Он поднялся на четвертый этаж, открыл ключом массивную дверь и вошел в квартиру.

Здесь все изменилось за два года, прошедшие после ее смерти. Новая паркетная доска блестела под мягким светом потолочных светильников. Лепнина на потолке была обновлена, тонкие линии гипсовых узоров выделялись на фоне едва серых стен, подчеркивая чистоту и строгую геометрию комнаты.

Большие окна были обрамлены плотными серыми шторами, сквозь которые лишь слегка пробивался тусклый свет уличных фонарей. На стенах больше не было множества старых фотографий, которые когда-то рассказывали историю её долгой жизни – теперь остались лишь несколько современных снимков. На одном из них – она, смеющаяся, в простом белом платье, с развевающимися на ветру волосами. Он выбрал именно это фото, потому что на нём она казалась живой, реальной, а не далеким призраком из прошлого.

Мебель тоже изменилась. Вместо привычного углового дивана теперь стояли два – светлый, мягкий, угловой, спиной к книжным полкам и глубокий, тёмно-синий, с высокими подлокотниками и пушистыми подушками. Стеклянный журнальный столик посередине выглядел неожиданно хрупким, как будто его могли раздавить тяжёлые воспоминания, которые висели в воздухе.

Кухня, расположенная в углу квартиры, осталась на прежнем месте, но шкафчики теперь были аккуратными, белыми, с матовыми фасадами и новыми ручками. Когда-то они были тёмными, почти чёрными, и он часто видел её, склонившуюся над плитой, ловко режущую овощи или раскладывающую травы в маленькие стеклянные баночки.

Он вздохнул, провёл рукой по углу синего дивана, ощутив шершавую ткань под пальцами. В квартире больше не пахло её духами, не слышался лёгкий шелест платьев, когда она проходила по комнате. Лишь воспоминания остались, но и они, казалось, постепенно стирались, растворялись в свежей краске стен и гладком блеске новых шкафчиков.

Илья прошел через гостиную, провел пальцами по спинке светлого дивана, остановился у зеркала в коридоре. Тот самый массивный, овальный антиквариат, который Мила когда-то притащила с блошиного рынка, утверждая, что настоящее зеркало должно иметь душу. Он остановился на мгновение, встретившись с собственным отражением, словно увидел там призрака прошлого.

Синие глаза, всё такие же яркие, но взгляд стал глубже, тяжелее. Лицо стало более резким, скулы четче, подбородок крепче. Волосы были аккуратно уложены – виски коротко подстрижены, а длинные пряди спереди откинуты назад, но всё равно оставались достаточно свободными, чтобы время от времени падать на лоб, особенно когда он задумчиво проводил по ним пальцами.

Илья поправил воротник рубашки, провел ладонью по шее, чувствуя напряжение в плечах. Он снова взглянул на себя, замечая мелкие морщины у глаз, которых раньше не было, легкие тени под глазами, следы бессонных ночей и тяжелых мыслей. В этом лице было меньше юношеской легкости, но больше внутренней силы, той самой, что появляется только после того, как теряешь что-то дорогое.

Он на секунду прикрыл глаза, позволяя себе короткий, болезненный всплеск воспоминаний. Её лицо, тёплый, мягкий взгляд, легкая походка, запах её духов – свежий, почти холодный, как лес после дождя. Он вспомнил, как этот аромат пропитывал её платья, как она мелькала в коридоре, задевая плечом дверные косяки, как могла тихо подкрасться сзади, провести пальцами по его шее, оставляя на коже этот терпкий, горьковатый след.

Он глубоко выдохнул, снова встретился с собственным взглядом, задержал дыхание, прислушиваясь к тишине квартиры. Журналистка должна была прийти с минуты на минуту. Он знал, что она будет задавать вопросы о книге – той самой, которую он написал в память о Миле. Книге, которая стала его способом пережить потерю, сохранить её образ, запереть воспоминания в словах.

Резкий звук дверного звонка вырвал его из мыслей. Он глубоко вздохнул, провел пальцами по волосам и пошел открывать.

На пороге стояла женщина лет тридцати, с короткими черными волосами и карими глазами. Она улыбнулась, протягивая руку:

– Кира Талькова. Очень приятно, Илья.

– Взаимно, – он кивнул, пропуская её внутрь. – Проходите, присаживайтесь. Чай, кофе?

Она вошла, оглядывая квартиру быстрым, цепким взглядом. Привычка профессионала – отмечать детали, искать мелочи, которые могли бы стать частью её статьи. Она села на тёмно-синий диван, аккуратно сложив ноги, достала из сумки блокнот и диктофон, который положила на столик перед собой.

– Если не сложно, я бы предпочла чай, – ответила она, улыбнувшись.

Илья кивнул, прошел на кухню, включил чайник, достал чашки, заварил черный чай. Вернувшись, поставил чашки на журнальный столик, сел напротив – на светлый диван, так, чтобы видеть её и фотографии Милы за её спиной.

– Спасибо, – сказала Кира, делая первый глоток.

Она включила диктофон, взглянула на него и начала с простого:

– Расскажите, что вас вдохновило на написание этой книги? Насколько я знаю, вы преподаватель в вузе, не так ли?

Илья кивнул, чуть приподняв брови, удивился простоте вопроса.

– Да, я преподаю. Пару лет назад я пережил потерю, которую было очень тяжело перенести. Тогда я начал писать, просто чтобы не сойти с ума. А потом друзья уговорили опубликовать. Так получилась эта книга.

Журналистка на мгновение замерла, затем слегка наклонила голову, внимательно вглядываясь в его лицо:

– Если это не слишком тяжело для вас… Могу я спросить, кого вы потеряли?

Илья опустил взгляд, кончики пальцев невольно сжались, побелели костяшки. Он коротко выдохнул, медленно провёл пальцами по колену, словно пытаясь стереть что-то неприятное.

– Любимую женщину, – ответил он наконец, не поднимая глаз.

Она сделала короткие пометки в блокноте, нахмурилась, пыталась найти правильные слова, потом осторожно добавила:

– Получается, эта книга – своеобразная попытка сохранить её память?

Илья на секунду закрыл глаза, словно увидел перед собой её лицо, её улыбку, услышал знакомый смех.

– Да, – его голос был тихим, но твёрдым. – Именно так.

– А рассматривали ли вы когда-нибудь возможность написать продолжение? – спросила она, чуть склонив голову.

Илья задумался на секунду, посмотрел на её фотографии за спиной журналистки, на урну с прахом на каминной полке.

– Возможно… когда-нибудь. Но скорее всего, нет.

Она записала его слова, затем сделала паузу, перевела взгляд на него, словно обдумывая, стоит ли задавать следующий вопрос:

– Ожидали ли вы такого успеха своего романа?

– Нет, – честно признался Илья. – Я писал его для себя.

Кира чуть опустила диктофон, приподняла брови и добавила с ноткой личного интереса:

– Скажите, Илья, раз вы написали такой роман, который, судя по отзывам, глубоко тронул сердца многих женщин… – она сделала паузу, – ваше сердце свободно? Может ли кто-то занять его место?

Илья замер, его пальцы непроизвольно сжались, и он на мгновение отвел взгляд в сторону. Мягкий свет падал на фотографии на стене, на которых улыбалась она – Мила, с развевающимися волосами и яркими, смеющимися глазами. Он почувствовал, как сердце болезненно сжалось, словно кто-то сжал его пальцами.

– Нет, – его голос прозвучал низко, глухо, с легкой хрипотцой. – Никогда.

И в этот момент раздался резкий треск. Журналистка вздрогнула, её рука дёрнулась, диктофон коротко пискнул. Илья вскинул голову, мышцы напряглись, сердце замерло на мгновение.

Урна на каминной полке вдруг покрылась сетью мелких трещин. Сначала раздался короткий, сухой щелчок, затем глубокая трещина прошла через всю поверхность, разрезая её на две неравные половины, и в следующее мгновение урна взорвалась, разметав черные осколки по комнате. Крупные фрагменты ударились о мрамор камина, посыпались на пол, а мелкие, почти пыльные кусочки, осели на светлом диване и подоконнике.

Что-то тяжелое и теплое появилось в воздухе над стеклянным журнальным столиком и с оглушительным, влажным ударом рухнуло на него, мгновенно разнесся хрупкое стекло в мелкие, острые осколки. Хрупкие ножки прогнулись, треснули, и тонкая столешница разлетелась вдребезги, осыпав пол сверкающими осколками. Раздался глухой, влажный хруст, и обломки столика раскатились по полу, ударяясь о ножки диванов и низкие полки.

На месте разрушенного столика, среди осколков и металлических обломков, лежала голая женская фигура. Её тело тяжело рухнуло на разбитое стекло, спина оказалась усыпана мелкими, острыми фрагментами, которые мгновенно впились в кожу, оставляя тонкие, кровавые порезы. Пальцы дрожали, коротко сжались в кулаки, а грудь тяжело вздымалась, с каждым вдохом выдавливая из горла болезненные, рваные выдохи.

Тёмные волосы спутались, прилипли к лицу, спине и плечам, зацепившись за острые осколки. Она коротко выдохнула, судорожно выгнулась, пытаясь разогнуться после удара, и на мгновение замерла, прислушиваясь к бешено колотящемуся сердцу. Ее голые плечи подернулись гусиной кожей от холода, мышцы дрогнули, пальцы коротко скребнули по острым обломкам, оставляя на них влажные следы.

Журналистка резко отшатнулась, прижала руку ко рту, её глаза расширились до предела, лицо побледнело, а в горле сорвался короткий, сдавленный всхлип. Она застыла, не в силах ни закричать, ни пошевелиться, только наблюдая, как эта женщина медленно приходит в себя.

Илья остался на месте, его взгляд был прикован к этой фигуре, лежащей на полу среди осколков. Время, казалось, замедлилось, воздух стал густым, как вязкая смола, а каждое мгновение растянулось, как тонкая нить. Он смотрел на неё – на ту, кого похоронил два года назад, на ту, ради которой написал свою книгу, на ту, о ком поклялся никогда не забыть.

Женщина тяжело, с усилием, перевернулась на бок, оперлась на руки, чувствуя, как осколки глубже врезаются в кожу, но не замечая боли. Её взгляд, сначала затуманенный, медленно сфокусировался, и когда она подняла голову, тёмные, почти чёрные глаза встретились с синими глазами Ильи. На мгновение ее лицо исказилось, мышцы дрогнули, и в этом взгляде вспыхнуло узнавание – шок, замешательство, боль.

Она коротко выдохнула, задержала дыхание, пытаясь понять, где находится, облизнула пересохшие губы и тихо, с хрипотцой, прошептала:

– Твою мать…

Затем, чувствуя, как острые осколки врезаются в ладони, женщина попыталась оттолкнуться от скользкого, покрытого осколками паркета, перевернуться на четвереньки, но боль прострелила по позвоночнику, и она снова рухнула на бок, выпустив короткий, сдавленный стон.


## Глава 2

XXI век, 3 мая 2019 года

Москва, ул. Знаменка

Маринка стояла на лестничной площадке и нервно сжимала ключ. В конце концов не выдержала и открыла сама.Звонок в дверь не утихал. Он был резким, настойчивым, врезался в тишину квартиры.

В коридоре было сумрачно и пусто. Под ногами хрустнуло стекло. Она остановилась и включила свет.

Гостиная встретила её разгромом. На полу валялись осколки и разорванные фотографии. Те самые, что всегда висели на стенах: незнакомые лица из разных времён, люди, которых Мила когда-то хранила с особой бережностью, ничего не объясняя. Старики и дети, мужчины и женщины, черно-белые и цветные снимки. Все они смотрели загадочно, будто знали больше, чем могли сказать.

Маринка подняла с пола фотографию молодой женщины в платье шестидесятых. На ней был залом и пятна крови. Рядом лежал потрепанный снимок времён войны: четверо парней в форме. Стекло вдребезги, угол смят. На других фото – мужчины с орденами, дети на фоне выцветшей травы. Всё это было смято и разбросано, словно чужая жизнь, вываленная из рамок.

Она сглотнула, перевела взгляд на хаос и направилась к спальне.

Дверь оказалась приоткрытой. Она толкнула её и застыла.

Илья лежал поперёк кровати. Ноги свисали на пол, лицо было спрятано в подушку. На руках запеклась кровь: свежие ссадины и порезы особенно выделялись на побелевших пальцах. Он не двигался, только тяжело и неровно дышал.

Маринка подошла ближе, присела на край кровати и положила ладонь ему на плечо.

– Илья, вставай. Слышишь меня? Пожалуйста.

Он медленно поднял голову, отстранился от подушки и посмотрел на неё. Глаза красные, воспалённые, взгляд пустой и расфокусированный, будто он сомневался, реально ли видит её.

– Ты чего здесь? – голос был хриплым, чужим.

Она прикусила губу, сжала пальцы сильнее.

– Я пришла за тобой. Нам нужно идти. Из полиции звонили… очевидно, до тебя они не дозвонились.

Илья моргнул, будто только сейчас вспомнил. Провёл ладонями по лицу, глухо сказал:

– Я даже не знаю, где мой телефон.

– Неважно, – тихо, но твёрдо ответила Маринка. – Нужно идти. Ты должен. Ради неё.

Он с усилием сел, опустил голову, тяжело выдохнул. Несколько секунд молчал, а потом глухо произнёс:

– Я убил её.

Сердце Маринки болезненно сжалось. Её глаза защипало от слёз, но она не позволила им пролиться. Она тоже потеряла Милу. И не знала, потеряла ли ещё и Серёгу. И всё же сейчас перед ней был Илья, изломанный и опустошенный.

Она сжала его ладонь, не давая уйти в темноту.

– Нет. Ты спас её. Ты сделал то, чего она хотела. Ты дал ей свободу.

Он покачал головой, но спорить не стал. Попытался подняться, ноги дрогнули. Маринка подхватила его под руку и повела к ванной.

– Умойся, – сказала она спокойно. – Я приберу здесь немного.

Пока за дверью шумела вода, Маринка осторожно собирала фотографии. Каждую она разглаживала пальцами, будто от этого могла оживить прошлое. Стекло ссыпала в ведро, но руки дрожали, и приходилось прикусывать губу, чтобы сдержать слёзы. Комната, в которой ещё вчера будто дышала жизнь, казалась чужой и безвозвратно пустой.

Закончив уборку, Маринка подошла к столику. На нём лежал раскрытый конверт. Она узнала его сразу: то самое письмо, которое вчера отдала Илье, но не осталась, когда он начал читать. Взяла листок, провела пальцами по бумаге, словно надеясь уловить там тепло рук. В груди заныло так остро, что она невольно сжала письмо, чуть не разорвав его.

В дверях появился Илья. Он выглядел собраннее, но взгляд остался пустым, потухшим. Его глаза сразу заметили письмо в её руках, и он застыл.

– Ты прочитал? – спросила Маринка.

Он молча кивнул, тяжело вздохнул, забрал письмо, аккуратно сложил и вернул в конверт. Потом медленно повернулся к ней.

– Пойдём. Давай закончим это.

Он сделал шаг к двери, но вдруг остановился и оглянулся.

– Прости меня. За всё это.

Маринка тихо кивнула. Подошла ближе и легко коснулась его плеча.

– Ты ни в чём не виноват. Пойдём, нам пора.

Он двинулся к выходу. Она задержалась на секунду, бросила последний взгляд на фотографии. Когда-то они были частью чужой, непонятной истории. Теперь они потеряли своё место навсегда. С тяжёлым сердцем Маринка пошла за ним, неся в груди боль и образы лиц, которые так и останутся загадкой.

Они ехали в метро, хотя обычно избегали этого вида транспорта. Никто из них не был в состоянии сесть за руль: доверять себе дорогу до морга казалось слишком опасным.

Илья молчал, уставившись в пол. На коленях у него стояла чёрная сумка из гардеробной, которую Мила просила передать Андрею. Его пальцы то сжимались, то разжимались на ручке, будто он пытался удержать в себе то, что рвалось наружу.

Маринка стояла рядом, крепко держась за поручень. Время от времени она бросала на него тревожные взгляды. Ей самой было тяжело – она тоже потеряла Милу и теперь мучительно хотела понять, жив ли ещё Серёга.

На станции, где им нужно было выходить, их уже ждал следователь. Андрей выглядел усталым: в его глазах читалось сочувствие, но поверх него лежала холодная профессиональная отрешённость. Он кивнул и молча проводил их внутрь.

Коридор морга оказался узким и слишком светлым, как будто стерильность пыталась заглушить всё живое. Шаги громко отдавались по кафельному полу. Илья шёл, чувствуя, как подкашиваются ноги, но держался прямо, заставляя себя выглядеть твёрдым.

Андрей вывел их в небольшую комнату. В центре стояла металлическая каталка, накрытая белой простыней. В воздухе висел тяжелый запах формалина. Илья остановился на пороге, отодвинуться было почти невозможно. Маринка осторожно коснулась его руки и будто подтолкнула вперёд. Он сделал шаг, потом ещё.

– Прежде чем… – Андрей посмотрел сначала на Маринку, потом на Илью. – Мне нужно кое-что прояснить. Марина, я могу оформить бумаги так, будто вас здесь не было, как просила Мила. Но вы, Илья, – он сделал паузу, – единственный, кто может ее опознать официально. Либо вы засветитесь в деле и сможете потом забрать тело, либо она останется «неизвестной» и будет похоронена за счёт государства. Решать вам.

Илья не колебался ни секунды. Его голос прозвучал глухо, но твердо:

– Оставьте меня. Она не будет какой-то неизвестной.

Маринка коротко сжала его руку, чувствуя одновременно и боль, и уважение к его решению.

Андрей кивнул и перевёл взгляд на сумку в его руках.

– Это от неё?

– Да, – тихо ответил Илья и протянул.

Следователь взял сумку, не открывая, поставил её в сторону и только после этого откинул простыню.

Мила лежала перед ними спокойная, как будто просто спала. Глаза закрыты, губы чуть приоткрыты. На лице не было ни боли, ни страха, только пугающая безмятежность. Лишь маленькая рана на груди выдавала причину её смерти.

Внутри Ильи всё оборвалось. Его накрыла волна отчаяния, глухой ярости и бессилия. Хотелось схватить её за плечи, встряхнуть, заставить открыть глаза и доказать, что это ошибка. Но он лишь сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

– Это она? – тихо спросил Андрей, его голос вернул Илью в реальность.

Илья сглотнул и коротко сказал:

– Да. Это Мила.

Маринка шла молча, стараясь не смотреть на Илью. Она боялась, что один взгляд или слово разрушат его окончательно.Следователь кивнул, снова накрыл тело простынёй и повёл их к выходу. У дверей Андрей коротко сжал Илье руку и что-то сказал, но тот не услышал слов, только машинально кивнул и отвернулся.

Обратная дорога в метро прошла в тишине. Они не обменялись ни единой фразой. На переходе Маринка остановилась и нерешительно посмотрела на Илью.

– Мне нужно проверить Серёгу. Ты справишься?

Илья посмотрел на неё пустым взглядом и коротко кивнул:

– Иди. Всё нормально. Я пройдусь пешком.

Она хотела что-то сказать, но передумала. Развернулась и пошла к своей ветке.

Илья остался стоять, словно не знал, куда идти. Минуту стоял неподвижно, потом направился к выходу.

На улице воздух был прохладным и свежим. Он шёл, не разбирая дороги, но вскоре понял: ноги сами ведут его обратно на Знаменку, туда, где каждый угол напоминал о ней. Ему больше некуда было идти.

По пути он остановился у неоновой вывески магазина. Ядовито-фиолетовый свет резал глаза. Илья смотрел почти завороженно, а потом вошёл внутрь, сам не понимая зачем.

Через несколько минут он вышел с пакетом в руке. Внутри поблескивала бутылка виски. В квартире его никто не ждал. И он знал: этот вечер он проведет только с её памятью и горькой жидкостью, которая ненадолго приглушит боль.

## Глава 3

XXI век, 2 мая 2021 года

Москва, ул. Знаменка

Мила тяжело вздохнула, оперлась на локти, с усилием подняла голову. Её взгляд на мгновение встретился с его. Илья смотрел на неё, не отводя глаз, чувствуя, как сердце бешено колотится, а пальцы сжимаются в кулаки, вонзаясь ногтями в ладони. Кровь стекала по её плечам, тонкими струйками стекала по груди и бокам, капала на светлый паркет. Осколки впивались в её кожу, оставляя глубокие, рваные порезы.

Она попыталась снова приподняться, упираясь ладонями в разбитое стекло, но боль прострелила спину, заставив её резко выдохнуть и рухнуть обратно, прижавшись лицом к холодному полу. Илья замер, затем подался вперёд, осторожно коснулся её плеча, почувствовал под пальцами влажную, горячую кожу, покрытую кровью и потом. Его дыхание сбилось, сердце глухо ударилось о ребра, когда он сжал её плечо, словно проверяя, настоящая ли она, не мираж ли это.

– Мила… – его голос был хриплым, низким, едва узнаваемым.

Она вздрогнула, её глаза снова сфокусировались на его лице, зрачки расширились, мышцы напряглись. Её пальцы коротко сжались, ногти задели его запястье, оставляя едва заметные следы. Он попытался поднять её, осторожно поддерживая под локти, чувствуя, как её дрожащие, холодные руки вцепляются в его рубашку, оставляя на светлой ткани кровавые пятна. Её дыхание было горячим, обжигающим, как если бы она только что вырвалась из огня.

Илья моргнул, поднял голову, мельком взглянул на каминную полку, где ещё несколько минут назад стояла урна с её прахом, а теперь валялись осколки черной керамики. Он снова перевёл взгляд на неё, медленно выпрямился, помогая ей встать, чувствуя, как её ноги подгибаются, как она теряет равновесие, опираясь на него.

Кира, стоявшая у стены, прижимала руку ко рту, её глаза были широко раскрыты, губы дрожали. Она сделала шаг назад, нащупывая стену за спиной, отчаянно стараясь не закричать. Мила подняла голову, её взгляд сфокусировался на Кире, и она хрипло выдохнула:

– Стой.

Кира замерла, её пальцы дернулись, ногти царапнули обои на стене. Мила прикрыла глаза, глубоко вдохнула, затем с усилием отстранилась от Ильи, выпрямилась, сделала шаг вперёд, цепляясь пальцами за его плечо.

– Где… где у тебя мак? – прошептала она, не оборачиваясь, её голос был хриплым, но твёрдым. – Быстрее…

Илья на мгновение замер, мысли спутались, он не сразу понял, о чём она говорит, но затем коротко кивнул, прошел на кухню, открыл верхний шкафчик, где в стеклянной банке хранился крупный, чёрный мак. Он протянул банку Миле, которая нетерпеливо выхватила её из его рук, с трудом открутив крышку дрожащими пальцами.

Она вернулась в гостиную, подошла к Кире, которая всё ещё стояла у стены, прикрывая рот рукой, и, не давая ей шанса на побег, резко встряхнула банку, обсыпав ее маком с головы до ног. Крупные, черные зерна осыпались на пол, застряли в волосах, прокатились по светлой ткани дивана.

Мила что-то быстро прошептала, слова вырвались из её пересохших губ рваными, почти нечленораздельными звуками, которые Илья не смог разобрать. Кира вдруг замерла, её взгляд потерял фокус, диктофон выпал из её пальцев, глухо ударившись о пол. Она моргнула, сделала шаг назад, затем ещё один, и, не оборачиваясь, резко развернулась, пошла к двери, бормоча что-то себе под нос, как будто повторяя мантру.

Дверь мягко закрылась за ней, и тишина вновь накрыла комнату, нарушаемая только тяжелым дыханием Милы и тихим звоном осколков, когда она сделала шаг вперед, опустив руки, позволяя маковым зерном осыпаться на пол. Кровь тонкими ручейками стекала с её спины, оставляя красные пятна на светлом паркете.

Илья застыл, не сводя с неё глаз, его дыхание было рваным, сердце колотилось в висках, пальцы дрожали. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но слова не находились, горло сдавило так, что он едва смог сделать вдох.

– Тебе… – он замолчал, сглотнул, провёл рукой по лицу, пытаясь успокоиться. – Тебе нужно… одеться. Я… принесу что-нибудь.

Мила вскинула голову, ее губы дрогнули, уголки приподнялись, но глаза оставались холодными, темными, полными усталости.

– Замажу кровью, – хрипло усмехнулась она, оглядывая свои плечи, испачканные в крови, и мелкие осколки, торчащие из спины.

Илья замер, коротко кивнул, быстро вышел в гардеробную, открыл шкаф, на мгновение замер, вспоминая, что её одежды здесь больше нет, что он давно убрал все её вещи, выбросил, сжёг, убрал каждое напоминание о ней. Он крепко сжал зубы, провёл пальцами по шершавому махровому полотенцу, сорвал его с полки и вернулся в гостиную.

– Прости… – выдавил он, протягивая ей полотенце. – У меня ничего нет… Я всё убрал…

Мила выдохнула, взяла полотенце и прикрыла грудь. Она стояла неуверенно, опираясь рукой на спинку дивана, чувствуя, как пальцы дрожат, как кровь медленно стекает по спине, скатываясь в глубокие порезы на бёдрах. Полотенце сразу же пропиталось кровью, тяжело осело на её плечах, но хотя бы прикрывало тело, оставляя спину и ноги утыканными мелкими осколками.

Илья глубоко вздохнул, перевёл взгляд на её ноги, покрытые глубокими порезами и мелкими осколками, которые всё ещё блестели на коже, впиваясь в мышцы, оставляя кровавые следы на паркете. Он медленно опустился на колени, потянулся к её ногам, замер на мгновение, прежде чем осторожно коснуться кожи, влажной, горячей, дрожащей под его пальцами.

Он подцепил первый осколок, вытянул его, чувствуя, как тонкая кромка стекла царапает его собственные пальцы. Мила напряглась, её губы сжались, дыхание стало тише, но она не отстранилась, лишь сильнее сжала полотенце, её ногти впились в махровую ткань, оставляя глубокие, вытянутые складки.

Он вытащил ещё один осколок, затем следующий, продолжая двигаться вверх по её ногам, стараясь не смотреть на кровь, стекающую по его рукам, не чувствовать, как пальцы дрожат, как ладони покрываются потом. Каждый осколок выскальзывал из её кожи с лёгким щелчком, оставляя кровоточащие, рваные точки. Его собственное дыхание стало прерывистым, неровным, и сердце глухо билось в висках, когда он вытаскивал очередной осколок, цепляя его ногтями.

Мила закрыла глаза, её голова запрокинулась, волосы слиплись от крови, мелкие капли стекали по шее, оставляя тёмные полосы на коже. Она выдохнула, её дыхание было хриплым, сдавленным, каждый вдох отдавался судорогой в груди, но она молчала, не издавала ни звука, лишь сжимала полотенце, так что её пальцы побелели.

Илья, наконец, поднялся на ноги, вытер окровавленные пальцы о край собственных брюк, чувствуя, как мышцы сводит судорогой, как голова кружится от резкого, медного запаха крови. Он замер, не зная, что сказать, не понимая, что будет дальше. Мила оперлась о диван, прижалась к его плечу, её губы дрожали, глаза были закрыты, лицо бледное, но в нём было что-то до боли знакомое, что-то, что он не мог описать словами.

В этот момент с подлокотника дивана зазвонил его мобильник. Илья резко выпрямился, коротко выдохнул, словно вернулся из какого-то оцепенения, потянулся за телефоном, на мгновение замер, увидев имя на экране.

– Да, – его голос прозвучал хрипло, глухо, как если бы он не говорил несколько дней.

Он закрыл глаза, попытался сосредоточиться, услышал знакомый голос, но слова не сразу сложились в осмысленные фразы. Он перевёл взгляд на Милу, её пальцы всё ещё стискивали полотенце, кровь продолжала капать на светлый паркет, оставляя темные пятна.

– Марин… – он сглотнул, вытер дрожащую руку о джинсы, провёл ладонью по лицу. – Возьми женскую одежду… когда будете ехать. И… – он замолчал, снова посмотрел на Милу, которая слегка приоткрыла глаза, её взгляд был пустым, усталым. – И бельё тоже…

На другом конце линии повисла пауза, он слышал голос Маринки, но слова ускользали, их смысл казался далеким, нереальным, как шум за закрытой дверью.

– Да, Марин, бельё… женское… трусы, блин, Марин, просто привези… – он снова выдохнул, услышал ответ, коротко усмехнулся, провёл рукой по лицу, чувствуя, как пальцы дрожат. – Нет, я не пил… просто возьми и всё. Придёте – поймёте.

Он опустил телефон, снова взглянул на Милу. Он осторожно провёл пальцами по её плечу, почувствовал, как она вздрогнула, её дыхание стало чаще, горячие волны ударили ему в грудь. Она прижалась лбом к его плечу, выдохнула, её губы коротко дрогнули, уголки чуть приподнялись, и она медленно, осторожно сделала шаг назад, затем второй, медленно пошла в сторону ванной, оставляя за собой кровавые следы на светлом паркете.

Илья остался стоять на месте, не отрывая от неё взгляда, не понимая, что происходит, не веря себе, не веря своим глазам, не веря своим пальцам, которые все еще хранили тепло её тела.

Илья выдохнул, наблюдая, как Мила, едва удерживая равновесие, скрывается за дверью ванной. Через мгновение он услышал, как включилась вода, и ровный шум струй эхом разнесся по коридору, заглушая его собственное дыхание. Он опустил взгляд на свои руки, покрытые её кровью, и машинально вытер ладони о штанины, оставляя темные, рваные пятна на светлой ткани.

Его взгляд медленно скользнул по гостиной. Осколки стеклянного столика были разбросаны по полу, крошечные, острые фрагменты застряли между деревянными планками паркета, сверкали в слабом свете лампы, словно крошечные зеркала. Он осторожно шагнул вперёд, наклонился, начал собирать обломки, стараясь не порезаться, но пальцы всё равно коротко царапнули острые края, оставляя на коже тонкие порезы.

Илья выпрямился, прошёл к дивану, поднял упавший диктофон, убрал блокнот Киры, машинально провел пальцами по пятнам крови на обивке. Его сердце глухо билось в груди, в висках еще стоял звон, и он чувствовал, как его руки всё ещё дрожат, как подкашиваются ноги. Он не верил себе, не верил своим глазам, не верил, что она здесь, что вода шумит в ванной, что за тонкой дверью стоит Мила, которую он похоронил два года назад.

Он коротко моргнул, вздохнул, провёл рукой по лицу, смахнул прилипшие к щекам капли крови. Ему хотелось закричать, броситься в ванную, увидеть ее, убедиться, что это не сон, не иллюзия, но его тело не слушалось, ноги стали тяжелыми, будто налитыми свинцом.

Илья на мгновение замер, услышав звонок в дверь. Его сердце глухо ударилось о ребра, дыхание стало неровным, пальцы рефлекторно сжались, оставляя белые пятна на окровавленных ладонях. Он прошёл через гостиную, по дороге машинально подцепив ногой несколько крупных осколков стекла, затем распахнул дверь, отступив на шаг, пропуская гостей внутрь.

Маринка, не дожидаясь приглашения, первой шагнула через порог, ее волосы слегка растрепались от ветра, пальцы судорожно сжали ремешок сумки, когда она вошла в прихожую, коротко огляделась и сразу направилась к гостиной.

– Ну что, живой? – бросила она через плечо, не оборачиваясь, потом остановилась, когда её взгляд упал на осколки стекла, разбросанные по полу, и капли крови, ещё не успевшие высохнуть на светлом паркете. Она коротко выдохнула, замерла, обернулась, встретилась взглядом с Ильёй, её глаза сузились, губы дрогнули. – Ты опять…?

Серёга вошёл следом, закрыл дверь за собой, сбросил капюшон, провёл рукой по коротким волосам, шагнул вперёд, бросил короткий взгляд на Илью, на его окровавленные руки, на пятна крови на полу, на разбросанные осколки стекла. Он тихо выдохнул, убрал руки в карманы, поморщился.

– Брат, ты так себя угробишь, – сказал он, покачав головой, но в его голосе не было злости, лишь тихая, едва уловимая тревога. – Опять пил, да?

– Нет, – выдохнул Илья, пытаясь собрать мысли, но слова всё равно выходили рваными, беспорядочными. – Я… Нет, я не пил… Просто…

Он замолчал, не зная, как объяснить происходящее, и в этот момент из ванной вышла Мила. Она остановилась в дверном проеме, поправила его светлую рубашку, которая едва прикрывала её бедра, провела рукой по влажным волосам, затем медленно посмотрела на себя, провела ладонью по ткани, словно пытаясь понять, что на ней надето, и, не поднимая глаз, сказала:

– Я не нашла халат, поэтому вот…

Она подняла голову, её взгляд встретился с Маринкой, затем с Серёгой, и её губы на мгновение дрогнули, мышцы напряглись, когда она поняла, что они здесь. Воздух в комнате стал тяжёлым, тягучим, словно все звуки и движения замерли, застыл каждый вздох, каждый шаг.

Маринка на секунду застыла. Её глаза расширились, дыхание сбилось, пальцы до боли вцепились в ручки пакета. Она сделала шаг вперёд, пакет выскользнул и глухо упал на пол, но она этого даже не заметила. Взгляд был прикован только к Миле. На миг ей показалось, что это обман зрения, что перед ней призрак или игра измученного воображения. Но в следующий момент Маринка коротко всхлипнула, шагнула вперёд и, не выдержав, обняла подругу, крепко прижав к себе. Она уткнулась лицом в её плечо и вдохнула знакомый терпкий аромат мокрых волос.

– Боже… Мила… – её голос дрожал, губы срывались на всхлип, пальцы вцепились в тонкую ткань рубашки.

Мила замерла, но потом медленно подняла руки и осторожно обняла её в ответ, прижала к себе, будто боялась спугнуть эту минуту.

– Я думала… что всё получилось, – прошептала она, отпуская её. В её голосе звучала усталость, боль и растерянность. – Мы всё сделали правильно… всё должно было получиться…

Маринка отстранилась совсем немного, посмотрела ей в глаза, где всё ещё плескались страх и недоумение. Она попыталась улыбнуться, но губы дрожали, глаза оставались влажными.

– Мила… у вас получилось, – сказала она тихо, но твёрдо. – Два года прошло.

Мила замерла. Она смотрела на Маринку, её брови дрогнули, губы приоткрылись, но слова застряли в горле. Она чувствовала, как дрожат пальцы подруги, но смысл этих слов всё ещё не укладывался в голове. Два года. Она не могла это осознать, не могла принять. Сердце бешено колотилось, как загнанный зверь, пытаясь пробиться сквозь рёбра.

Мила медленно перевела взгляд на Илью. Его лицо было бледным, губы плотно сжаты, пальцы дрожали, сжимая кулаки. Он выглядел иначе: резче, старше, взгляд стал глубже и темнее, линия челюсти – жёсткой, а плечи напряжёнными, будто на них лежал груз, от которого невозможно избавиться. В этом лице, таком чужом, она вдруг увидела отпечаток прожитых без неё лет – боль, одиночество, тоску.

Её пальцы непроизвольно ослабили хватку. Сердце замерло, дыхание стало тяжёлым и неровным, словно кто-то сжал ей горло. Она почувствовала, как руки сами тянутся к нему, но остановилась, не зная, что сказать и как объяснить своё присутствие. Как загладить два года его страданий?

Маринка коротко выдохнула, вытерла слёзы тыльной стороной ладони, моргнула и наклонилась. Подняла пакет с пола, сунула его Миле в руки и легко провела ладонью по её мокрым волосам.

– Пойдём, переоденешься, – прошептала она, осторожно взяв Милу за руку и мягко потянув в сторону гардеробной. – Мальчики, приберитесь тут немного.

Маринка повела ее через спальню, не отпуская руки. Пальцы дрожали, но хватка оставалась крепкой, почти отчаянной.


## Глава 4

XXI век, 3-9 мая 2019 года

Москва, ул. Знаменка

Первые дни Илья почти не запомнил. Память превратилась в размытые кадры, которые повторялись без конца: пустая квартира, звон стекла под ногами, её лицо в холодной белизне морга и собственный голос, глухо произносящий: «Да, это Мила».

Он пил. Каждый вечер начинал с виски, надеясь хотя бы ненадолго заглушить боль, а заканчивал тяжёлым, беспамятным сном. Утром просыпался от гулкой боли в голове и от всё той же пустоты, которая расползалась в груди.

На третий день, 5 мая, он смог подняться с кровати и машинально набрал номер кафедры. Сам не до конца понимал, зачем это делает – пальцы будто сами нашли нужные цифры. Голос в трубке звучал глухо, безжизненно. Илья коротко сказал, что болен и появится не раньше окончания майских праздников.

Положив телефон, он несколько секунд сидел неподвижно, словно пытаясь понять, откуда в нём взялись силы на этот звонок. Это было не столько желание исполнить долг, сколько инерция прежней жизни, где он всегда держал под контролем расписание, обязанности и самого себя. Сейчас от той жизни почти ничего не осталось, но привычка всё же сработала.

Он оглядел квартиру и почувствовал, как сердце болезненно сжалось. Стены пустые, фотографии валяются на полу, мебель разбросана, зеркало в коридоре треснуло от удара стулом. В воздухе стояли пыль, тишина и одиночество. Он понял: в порыве ярости уничтожил почти всё, что напоминало о ней.

Неуклюже, шаг за шагом, он начал убирать. Сначала просто собирал осколки зеркала в ведро, фотографии складывал стопкой в дальний ящик. Потом расставил мебель, пытаясь вернуть хотя бы видимость порядка. Квартира стала чище, но от этого ощущение пустоты только усилилось.

Маринка с Серёгой приходили каждый день. Вечером заходили, садились напротив него и молча смотрели тревожными глазами. Сначала пытались говорить, осторожно убеждали, что так нельзя. Но Илья не слушал. Сухо и равнодушно указывал им на дверь. В итоге они стали приходить просто из чувства долга – убедиться, что он жив.

В один из вечеров Маринка наконец решилась:

– Нам нужно решить с похоронами.

Илья не посмотрел на неё, глядя куда-то мимо:

– Кремируем?

Маринка выбрала урну – матовую, чёрную, строгую, без узоров и украшений. Ей показалось, что именно такая подойдёт Миле: лаконичная, элегантная, непривлекающая лишнего внимания. Урну привезли накануне кремации. Аккуратно, бережно, словно внутри уже хранилось что-то хрупкое.

День кремации назначили на 7 мая. Илья категорически отказался от пышных похорон и долгих прощаний. Он не хотел видеть возле неё случайных людей, которым ничего не было известно о том, кто она была на самом деле. Маринка не спорила. Просто приняла его решение.

На кремацию приехали лишь самые близкие: баба Валя с дочерьми, Андрей, Алекс и, конечно, Маринка с Серёгой. Все держались тихо, почти молча, сдерживая слёзы и чувства, которые казались лишними, неуместными и невыносимыми одновременно.

Илья стоял чуть в стороне, стиснув зубы так, что сводило челюсть. Его взгляд был пуст, будто стеклянный, но внутри всё рвалось на части.

После церемонии ему в руки передали урну. Она была холодной и тяжелой, и руки его дрожали, когда он прижал её к груди, словно пытался согреть и удержать то, что уже никогда не вернётся. Маринка коснулась его плеча, но он даже не обернулся, лишь едва заметно кивнул, показывая, что справится сам.

Тем же вечером урна заняла своё место на каминной полке между окнами гостиной. С этого момента квартира окончательно погрузилась в скорбную, звенящую тишину. Дни перестали существовать. Вечером Илья неизменно открывал виски, ночью засыпал в тяжёлом, беспамятном сне, утром просыпался в той же реальности, которую не мог принять.

Ночью 8 мая он снова уснул прямо в одежде, на постели. Проснулся от тихого звона посуды и женского голоса. Кто-то напевал знакомую мелодию на кухне. Сердце забилось чаще, дыхание стало прерывистым. Он сел, прислушиваясь, потом медленно встал и вышел из спальни.

Гостиная была безупречно чистой, словно хаоса последних дней никогда не существовало. На стенах висели фотографии, мебель стояла ровно, свет падал мягко и спокойно.

Он шагнул на кухню – и застыл.

У плиты стояла Мила. В бордовом шёлковом халате, с чуть растрёпанными волосами, она напевала под нос и легко покачивалась в такт мелодии. Повернулась и улыбнулась так тепло, будто ничего не случилось.

– Мила?.. – выдохнул он, не веря своим глазам.

– Да? – её голос был мягким, как раньше.

– Почему ты здесь?.. – спросил он почти шёпотом.

– А где мне ещё быть? – ответила она легко, по-домашнему.

Сердце его болезненно сжалось. Он сделал шаг вперёд, протянул руку:

– Я так рад тебя видеть…

И в тот же миг картинка рванулась, словно плёнку сорвало.

Кухня исчезла. Он снова стоял посреди разгромленной комнаты. Свет мигал, тени ложились искажённо. Перед ним была Мила – бледная, мёртвая, с потухшим взглядом. Её руки в крови, она прижимала их к груди. Из-под пальцев сочилась алая влага, капая на пол.

Она подняла голову, и её губы изогнулись в жуткой усмешке. Голос зазвучал низко, срываясь на шёпот, будто из самой глубины комнаты:

– Почему ты меня убил?..

В его ушах этот шёпот перерос в крик, а комната словно сжалась, стены нависли над ним. Он попытался отступить, но ноги не слушались. Её мёртвые глаза смотрели прямо в душу.

Илья резко вскочил на кровати, хватая ртом воздух, обливаясь холодным потом. В квартире снова царили пустота и тишина, но сердце колотилось отчаянно, словно пытаясь вырваться наружу.

На следующее утро Илья снова лежал неподвижно, глядя в потолок. Когда дверь в квартиру внезапно открылась и в прихожей послышались быстрые шаги, он даже не пошевелился. В спальню вошла Маринка – решительная, сжатая, словно готовая взорваться. За ней – Серёга. Он остановился у дверного косяка, опустив глаза и тяжело вздохнув.

Маринка подошла к кровати и замерла на секунду, глядя на Илью. В груди у неё всё сжалось – перед ней лежал не друг, а его тень.

– Ты долго ещё собираешься так лежать? – голос прозвучал резким, но дрогнул на последних словах. – Ты хоть понимаешь, что с собой делаешь?

Илья продолжал смотреть в потолок. Его безразличие резануло её сильнее, чем любые слова.

– Она не для этого всё сделала! Ты хоть раз подумал, чего хотела сама Мила? Чтобы ты спился и сгнил? Чтобы квартира, где вы были вместе, превратилась в помойку? – голос её дрогнул, но она не остановилась. – Она хотела, чтобы ты жил. Чтоб у тебя была свобода. А ты просто топчешь всё, что она ради тебя отдала.

Илья медленно сел. Его глаза встретились с её глазами, и Маринка на мгновение вздрогнула: в этом взгляде не было ни боли, ни злости – только пустота.

– Оставьте меня.

– Нет! – резко ответила Маринка. – Мы не уйдём. Ты не один её потерял. Я не могу просто смотреть, как ты убиваешь себя.

Серёга, до этого молчавший, шагнул вперёд. Его голос был глухим, надтреснутым:

– Илья… она знала, что умрёт. Это была её сделка. Она выбрала так. И да, это адски больно, но ты должен понять: вот этого, – он кивнул на пустые бутылки у кровати, – она бы точно не хотела. Она любила тебя. Думаешь, ей было бы легче видеть, как ты убиваешь себя следом?

Илья молчал, смотрел на него. В глазах на секунду мелькнула тень – словно что-то задело внутри. Но тут же он отвернулся и снова лёг, уткнувшись в стену.

– Я же сказал: оставьте меня.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Маринка открыла рот, готовая продолжить, но Серёга положил ей руку на плечо.

– Хватит, – тихо сказал он.

Они переглянулись. Оба понимали: сейчас словами его не достать. Рана была слишком свежей, он слишком глубоко ушёл в себя.

Не сказав больше ни слова, они вышли из спальни. Им оставалось только надеяться, что хоть что-то из этого разговора застрянет у него в голове, что со временем он поймёт: Мила действительно не хотела ему такой участи.


## Глава 5

XXI век, 2 мая 2021 года

Москва, ул. Знаменка

Маринка открыла дверь гардеробной, пропуская Милу внутрь.

Мила ступила на прохладный ламинат, босые ноги тихо коснулись гладкого пола, звук коротко отразился от высоких стен. Белые шкафы, ровные ряды, матовая эмаль, тонкие серебряные ручки – всё выглядело почти так же, как она помнила. Чистые, строгие линии, едва уловимый запах сухого дерева и лаванды, который она когда-то выбрала для саше. Но что-то изменилось.

Она осторожно приоткрыла один из шкафов – пусто. Белые, безликие полки. Ни одежды, ни её мелочей. Словно её здесь никогда не было. Пальцы дрогнули, сердце болезненно сжалось. Она медленно закрыла дверцу и шагнула к следующему шкафу.

За гладкими дверцами висела его одежда: рубашки разных цветов, футболки, тёплые джемперы и толстовки. На полках – аккуратно сложенные свитера, костюмы, брюки, ремни. Даже пиджаки, которых она не помнила. Всё – его. Только его.

Мила замерла. Пальцы потянулись к тёмно-синему свитеру – тому самому, который она любила надевать, когда его не было рядом. Она осторожно провела ладонью по мягкой ткани, прижала к лицу и вдохнула. Запах был прежним – кедр, табак и что-то тёплое, почти сладкое.

Дыхание сбилось. Сердце на миг остановилось, потом ударилось с такой силой, что закружилась голова.

– Два года… – прошептала она, сжимая ткань, чувствуя, как дрожат пальцы. Она прижала свитер к груди, закрыла глаза, вдохнула его запах ещё раз – как будто могла удержать хоть что-то из той жизни.

Через несколько секунд её руки разжались. Ткань мягко вернулась на вешалку.

Она отступила назад, не в силах больше смотреть. Всё вокруг было чужим и слишком ясно показывало: её здесь больше нет.

Маринка присела на низкий пуф у стены, сцепив пальцы. Светлые волосы мягко падали на плечи. Она смотрела на Милу сосредоточенно, но с теплом, будто сама только что вспомнила что-то важное.

– Сегодня ровно два года, – сказала она тихо, чуть склонив голову. Голос звучал мягко, но твёрдо. – Мы сюда каждый год приходим. Думали, так ему будет легче.

Мила замерла. Пальцы соскользнули с края дверцы, она медленно опустилась на пол и прислонилась спиной к холодной поверхности шкафа. Металл коснулся затылка, дыхание стало неровным, сердце гулко ударилось в груди. Но слёз она не позволила: не имела права на слабость.

– Как он был эти два года? – её голос прозвучал чужим, тихим, будто не её.

Маринка выдохнула, сцепленные пальцы побелели, она потерла ладонью колено.

– Плохо, – призналась она. Голос дрогнул, но она быстро собралась. – Когда ты умерла, я ушла. Просто не смогла здесь быть. А когда вернулась на следующий день, тут будто ураган прошёл. Живого места не было. Всё разбито, разорвано, повалено.

Мила закрыла глаза, её пальцы сжались в кулаки. В воображении возникла картина: Илья среди осколков и порванных фотографий, с окровавленными руками и тяжёлым дыханием, похожий на загнанного зверя. Её сердце сжалось так сильно, что на миг показалось, что оно разорвётся.

– Я никогда не думала, что увижу его таким, – продолжила Маринка. Голос стал хриплым, но твёрдым. – Илья всегда держал себя в руках. А тут… я вообще не знала, что с ним делать. Если бы не ключи от квартиры, я бы сюда, наверное, и не попала. Он почти не ел, не спал, только пил. Мы с Серёгой смогли его вытащить только через неделю, заставили хоть как-то собраться. Потом мы ещё три месяца подряд его проверяли, потому что переживали. Боялись, что он снова сорвётся.

Мила почувствовала, как сердце болезненно сжалось. Теперь она ясно представляла его: бледный, молчаливый, одинокий в этой квартире, двигающийся по комнатам так, будто искал место, где можно спрятаться от своей боли.

Маринка выдохнула, выпрямилась и посмотрела прямо на неё. Губы дрогнули, уголки чуть приподнялись.

– Но он так и не оправился, – сказала она уже спокойнее. – На работе его поняли, дали отпуск. Но он стал затворником. Почти не выходил. Работал из дома. Твоё имя смог произнести только через год. Ну и ковид, конечно, помог: все сидели дома, и он тоже. Мы думали, что вроде лучше стало… и тут ты.

Мила прикрыла глаза. Плечи напряглись, дыхание стало неровным, по коже пробежал холод. Руки похолодели, ноги словно ослабли.

– А Серёга? – её голос был хриплым, тихим, едва слышным. – Он теперь… смертный?

Маринка кивнула, её губы дрогнули.

– Да, – выдохнула она почти шёпотом. – В ту ночь, когда ты умерла… Он говорил, что словно прожил все свои смерти заново, что бессмертие выжигалось из него, как огонь. Это чудо, что он вообще выжил.

Мила замерла. Её пальцы дрожали, сердце болезненно сжалось. Она закрыла глаза и почувствовала, как будто что-то острое пронзило грудь.

– Я ничего не понимаю, – прошептала она, проводя ладонью по холодной поверхности дверцы шкафа. – Если договор не исполнен, он должен быть бессмертным. Я бы сразу вернулась… или только если…

Она замерла, медленно проводя пальцами по прохладному полу. Взгляд рассеянно скользил по ровным линиям шкафов, задерживался на рубашках и костюмах Ильи, которые теперь висели без её вещей. Дыхание стало медленным и тяжёлым, воздух вокруг будто сгустился. Мысли снова и снова возвращались к его жизни за эти два года. Она пыталась представить, что он чувствовал, когда оставался один в её квартире.

Она почти видела его, метающегося по гостиной, опрокидывающего мебель, срывающего фотографии со стен, бросающего книги на пол. Видела, как он сжимает кулаки до боли, кричит в пустоту, пытаясь выплеснуть тоску, которая не отпускала ни на секунду. Казалось, она слышит его дыхание – неровное, прерывистое, ощущает дрожь его рук, видит лицо, искажённое болью и отчаянием.

Сердце болезненно сжималось, отдаваясь тупой болью в каждой клетке. Горло перехватило, стало трудно дышать. Она сжала кулаки, стараясь успокоиться, но чувство вины и беспомощности захлестнуло волной. Она ясно понимала: всё это из-за неё, её решение привело к такому исходу, и это знание было невыносимым.

Маринка заметила её напряжение и подошла ближе. Осторожно присела рядом и положила руку на плечо, чуть сжав его в знак поддержки.

– Эй, – мягко сказала она, – ты же не виновата. Ты сделала то, что должна была. Все это понимают.

Мила медленно повернулась к ней. Голос подруги и её тёплые пальцы на плече стали последней каплей. Горячие слёзы хлынули из глаз, тело задрожало, и всё напряжение, копившееся внутри, наконец прорвалось наружу.

Маринка чуть крепче сжала её плечо, потом опустилась рядом на пол. Несколько секунд они сидели молча. Маринка мягко прижала голову к плечу Милы, её волосы щекотали щёку, и от этого стало теплее.

– Милка, – прошептала она, – я правда очень рада, что ты здесь. Ты не представляешь, как сильно мне тебя не хватало.

– Он, наверное, ненавидит меня.Мила всхлипнула, вытерла глаза тыльной стороной ладони и едва слышно произнесла:

– Нет, – Маринка чуть повернула голову и посмотрела на неё. – Не говори глупостей. Он злится на себя, на всё вокруг, но только не на тебя.

Мила глубоко вздохнула, пытаясь поверить в эти слова.

Маринка выпрямилась и, будто решив разрядить обстановку, улыбнулась. Она вытянула руку вперёд, показывая кольцо с крупным сверкающим бриллиантом.

– Смотри! Что скажешь?

Мила удивлённо подняла голову и рассмеялась сквозь слёзы:

– Ничего себе… Ты что, миллионера ограбила?

Маринка фыркнула и звонко засмеялась:

– Почти. Серж постарался.

Она подняла с пола пакет с одеждой, протянула его Миле и помогла встать.

– Давай, переоденься. Хватит сидеть на холодном полу, ещё простынешь.

Мила кивнула, достала из пакета серые треники, чёрную футболку и ярко-жёлтые носки. Быстро переоделась, посмотрела на себя в зеркало и усмехнулась:

– Шикарно выгляжу. Чёрная футболка, серые штаны и жёлтые носки. Настоящее чучело.

– Я вообще думала, что Илья снова напился и несёт чушь, – ответила Маринка, качая головой. – Поэтому взяла то, что не жалко. Думала, выбросим потом, если он опять всё разнесёт.

Мила пожала плечами, поправила футболку.

– Ну, бомжи не выбирают. Спасибо и на этом.

Они уже собирались выйти из гардеробной, когда Мила вдруг остановилась. Она замялась, взгляд стал напряжённым.

– У него… кто-нибудь был за это время?

Маринка удивлённо приподняла брови.

– С чего ты взяла?

Мила отвела взгляд, вздохнула и снова посмотрела на неё. Голос звучал неровно:

– Когда я очнулась… тут была женщина. Я подумала… может быть…

Маринка понимающе улыбнулась и покачала головой.

– Да это, скорее всего, журналистка. Ты бы почитала его книгу. Узнала бы о себе много нового. Женщины от неё в восторге.

А пока девушки разговаривали в гардеробной, Илья с Серёгой пытались привести в порядок гостиную. Серёга собирал крупные осколки стеклянного столика и складывал их в пакет, а Илья молча оттирал пятна крови с паркета. Движения были механическими, лишь бы занять руки и хоть немного отвлечься.

Илья остановился, опустился на колени и провёл ладонью по лицу. Серёга бросил в пакет очередной осколок и негромко спросил:

– Ну как ты?

– Честно? Понятия не имею. – Илья поднял глаза на друга, и во взгляде мелькнуло искреннее смятение. – Я два года пытался привыкнуть, что её больше нет, а теперь… – Он запнулся, провёл пальцами по волосам и тяжело выдохнул.

Серёга присел рядом, опёрся локтями на колени и посмотрел прямо на него:

– Да тут любой бы растерялся. Ситуация не из тех, к которым можно подготовиться.

Илья криво усмехнулся, но в этой усмешке не было радости:

– Даже представить не мог, что она вот так возьмёт и упадёт на этот чёртов столик прямо из воздуха.

Серёга покачал головой, хлопнул его по плечу:

– Главное, что она здесь. И теперь у тебя снова есть шанс. Вы оба заслужили его.

Илья посмотрел на него и впервые за долгое время улыбнулся чуть заметно, но искренне:

– Спасибо, Серёг. Не знаю, что бы я делал без вас с Маринкой.

– Да ладно, – ответил тот и снова взялся за осколки. – Сейчас главное – держаться. Всё остальное потом как-нибудь наладится.


## Глава 6

XXI век, лето 2019 года

Москва, ул. Знаменка

Разговор с Маринкой и Серёгой в тот майский день стал переломным. Не сразу, но постепенно слова друзей проросли где-то глубоко внутри, заставляя Илью шаг за шагом возвращаться к жизни.

Первое, что он сделал, оказалось самым трудным: он перестал пить. Бутылки исчезли из квартиры, словно их никогда здесь и не было. Илья не говорил об этом ни с кем, не считал нужным объясняться. Он просто начал жить иначе.

К концу мая он нанял подрядчиков, чтобы привести в порядок разгромленную им квартиру. На время ремонта переехал в старую квартиру, где когда-то жил с Серёгой. Теперь друг почти всё время проводил у Маринки, и Илья оставался один в пустых комнатах, которые хранили отголоски прежней жизни, но не могли избавить его от ощущения, что Мила присутствует здесь в каждой вещи и каждом воспоминании.

Пока в квартире на Знаменке шёл ремонт, он попытался вернуться к преподаванию в университете. Но именно в это время началась сессия, и каждое утро превращалось в тяжёлое испытание. Он сидел за столом, перелистывал зачётки и слушал студентов, которые старательно перечисляли даты, события и эпохи. Но каждая историческая деталь больно задевала его, пробуждая воспоминания о Миле.

Одна девушка тихим, взволнованным голосом рассказывала об эпохе Ярослава Мудрого, и перед глазами Ильи вставал её образ: взгляд Милы, её долгий мучительный путь сквозь века. Парень, пытавшийся вспомнить причины Столетней войны, вдруг напомнил ему её мягкий голос, звучащий в пустом кафе, когда она рассказывала то, о чём не знали учебники.

Ему хотелось встать и уйти, бросить экзамен и этот нескончаемый поток историй, которые отзывались в нём эхом их короткой совместной жизни. Но вместо этого он лишь сильнее сжимал кулаки, заставляя себя сидеть и слушать.

Зачёты и экзамены он принимал почти машинально, ставил оценки, не вслушиваясь в ответы. Всё, чего он хотел: как можно скорее отпустить студентов и выйти из аудитории, чтобы больше не слышать этих голосов и не видеть их лиц. В каждом из них теперь невольно жила она.

В середине июня он не выдержал и попросил отпуск. Когда завкафедрой спросил причину, Илья неожиданно для самого себя сказал правду: о смерти близкого человека, о том, как ему трудно продолжать работать, словно ничего не произошло. Никто не стал задавать вопросов. Ему сразу подписали заявление, и он почувствовал, будто впервые за долгое время смог выдохнуть.

К концу июля ремонт закончился, и Илья вернулся в квартиру на Знаменке. Теперь официально, полноправно вступив в наследство, которое оставила ему Мила, он чувствовал себя окончательно потерянным. Глядя на документы и списки имущества, он изумлённо понимал, что даже не слышал половины названий городов, где она успела пожить. Каждое новое слово в списке отзывалось в нём беспомощностью и тоской. Он не знал, что делать с этим наследием.

Он начал постепенно наводить порядок в доме. Маринка приехала, забрала часть Милиных вещей из гардеробной. Остальную одежду он отдал на благотворительность. Всё ненужное и лишнее было выброшено без сожаления. Взамен разбитой мебели он купил новую – строгую, лаконичную, совсем не похожую на прежнюю. Стены, где раньше висели фотографии неизвестных людей, остались пустыми и холодными. Лишь в центре появилась одна большая фотография Милы: она смеётся, волосы развеваются на ветру. Вокруг неё он повесил несколько маленьких снимков, где её взгляд был задумчивым и спокойным.

Ночами Мила продолжала приходить к нему во сне. Сначала всё выглядело безобидно, как раньше: они гуляли по городу, сидели в кафе или просто разговаривали в гостиной. Но неизменно наступал момент, когда её глаза становились холодными и тяжёлыми. Она поворачивалась к нему и тихо спрашивала:

«Почему ты меня убил?»

Каждое такое пробуждение выбивало его из жизни на несколько дней. Маринка пыталась уговорить его сходить к психологу, но он каждый раз отказывался. Как можно было открыться врачу, если для этого пришлось бы рассказать правду? Убийство нельзя обсуждать даже за закрытой дверью кабинета, и Илья слишком ясно понимал, что доверие в таком случае означало бы саморазоблачение. Поэтому он молчал и оставался один на один со своей виной, которая с каждым днём только тяжелела.

Илья так и не смог переступить порог её мастерской. Иногда он стоял у двери и смотрел внутрь: на полки с её книгами, на аккуратно разложенные вещи, на рабочий стол, где всё оставалось так, как она трогала это в последний раз. В памяти всплывали сцены: как он поднимал её на руки и относил на диван, когда Марена отпустила её тело; как он заставал её здесь живой и упрямой, вечно копающейся в своих записях и бубнящей что-то под нос; как она, не замечая его, тянулась к высоким полкам, цепляясь за книги. Илья вдруг подумал: если бы не сделка, не боги, если бы не магия, она бы осталась рядом. Жила бы здесь, в этой комнате, так же, как раньше.

Он запер дверь на ключ и решил, что не откроет её. Пусть за ней хранится всё, что от неё осталось. Себе же он купил простой рабочий стол и поставил его в гостиной рядом с книжными шкафами. Он начал писать.

Сначала он не понимал, зачем. Просто садился и выписывал мысли, чтобы хоть немного освободить голову. Постепенно письма становились длиннее: он пытался уловить её образ, выплеснуть боль на бумагу. Это было и тяжело, и необходимо одновременно.

К концу августа он уже чётко осознавал, что ему необходимо двигаться дальше. Он не мог просто существовать – он должен был жить, даже если сейчас ему этого совсем не хотелось. Ради неё, ради того, что между ними было, он должен был продолжать, даже когда казалось, что сил на это не осталось.

Утром 20 августа Илья впервые за долгое время почувствовал растерянность. Он не знал, как прожить этот день – её день рождения – без неё. Ему казалось неправильным просто сделать вид, будто ничего не изменилось, или притвориться, что он справился со своей утратой. Он просидел в пустой, уже непривычно аккуратной гостиной весь день, глядя на большую фотографию Милы, висящую на стене, словно ожидая, что она заговорит с ним сама.

Ближе к вечеру, поддавшись какому-то внезапному порыву, он сел за ноутбук. Он хотел написать ей письмо, просто чтобы стало легче, чтобы выпустить эту боль наружу, хотя бы на секунду представить, что она прочтет эти слова. Пальцы сами коснулись клавиш, и слова появились неожиданно легко, словно были давно уже готовы и только ждали своего часа:

«С днём рождения, моя любимая. Мы не дожили всего три месяца до того, чтобы встретить твой новый личный год вместе. Всего три месяца – это ведь совсем немного, правда? Я так много хотел тебе сказать и так мало успел. Теперь вместо того, чтобы говорить с тобой, я говорю о тебе. И даже если однажды весь мир узнает твоё имя, никто не узнает тебя такой, какая ты была со мной. Ту, которая так отчаянно хотела покоя, а я так эгоистично хотел удержать тебя рядом. Теперь я сам стал твоим голосом, памятью и болью одновременно. Если не напишу всё это сейчас, ты навсегда останешься только в моей голове. А я не хочу прятать тебя от мира. Пусть он увидит тебя моими глазами, даже если от этого мне станет еще больнее».

Когда он закончил и перечитал написанное, глаза неожиданно защипало от слёз. Горячие капли упали на клавиатуру, и он поспешно вытер их ладонью, словно стыдясь своей слабости. Но слёзы продолжали течь, впервые за долгое время не принося облегчения, а только усиливая это жгучее чувство потери, которое с каждым новым словом становилось только острее.

С того дня он писал почти каждый вечер. Он писал о ней, стараясь удержать каждое воспоминание, каждую секунду, которую они провели вместе. Перед глазами снова вставала аудитория, где он впервые увидел её напротив себя и не смог отвести взгляд, словно уже тогда почувствовал: она изменит его жизнь навсегда.

Он возвращался к первому вечеру, когда понял, что влюбился: её тихий голос, её загадочные улыбки, её умение задавать вопросы, на которые он не находил ответа. Он вспоминал их прогулки по ночной Москве, как она внезапно останавливалась и поднимала голову к небу, будто искала там что-то давно потерянное. Тогда он ещё не догадывался, что из этих разрозненных сцен однажды сложится целая книга. Он просто писал, чтобы стало легче, чтобы боль отступила хоть ненадолго. Но каждое слово, каждое воспоминание возвращало её обратно – хотя бы на бумаге.

Писать стало для него одновременно и спасением, и проклятием. Он не мог остановиться: слова текли сами, и с каждым вечером он всё яснее понимал, что обязан рассказать эту историю. Не только ради себя, но и ради неё. Иначе она так и останется только в его памяти, и её образ постепенно растворится в тишине. А Мила заслуживала большего, чем исчезнуть незаметно.

Однажды вечером, перечитав написанное, он понял: это уже не письма. Это история. История о ней, о них двоих, о любви, которая стала самой настоящей частью его жизни и оборвалась так внезапно и безжалостно.

Он снова сел за стол, открыл ноутбук и, словно обращаясь прямо к ней, написал:

«Когда я встретил тебя, я не верил в судьбу и предназначение. Но всё изменилось в тот самый день, когда ты подняла на меня свои глаза и задала вопрос, на который я не знал ответа…»


## Глава 7

XXI век, 2 мая 2021 года

Москва, ул. Знаменка

Когда девушки вернулись в гостиную, Серёга заканчивал убирать остатки стекла, осторожно подметая мелкие осколки. Илья стоял на коленях, тщательно оттирая пятно крови с паркета, но оно лишь расплывалось, глубже впитываясь в светлое дерево. Он раздраженно бросил тряпку на пол и поднялся, мрачно глядя на красноватый след:

– Бесполезно. Куплю завтра ковёр и закрою это пятно.

Мила молча опустилась на диван. Чужая футболка сидела неудобно, ткань натирала плечо, и она то и дело поправляла её. Она избегала смотреть на Илью, но чувствовала его взгляд. Он словно проверял, что она настоящая. В этом взгляде было напряжение, недоверие и осторожность.

Мила перевела глаза на Серёгу. Тот будто нарочно смотрел мимо неё, сосредоточенно на всём, что угодно, только не на ней.

– Значит, ты теперь смертный?

Он усмехнулся, но улыбка вышла кривой.

– Похоже на то.

Мила нахмурилась. Если прошло два года, и Маринка права в том, что всё получилось, то почему она здесь? Почему она ничего не помнит об этих двух годах? Где она была всё это время? Она снова передернула плечами, поправляя футболку. И вдруг её осенило: если бы сделка была полностью выполнена, её тело не восстанавливалось бы так быстро. Но если сделка сорвана, Серёга должен был остаться бессмертным.

– Я ничего не понимаю, – сказала она. – Я здесь, значит, сделка не выполнена. Ты смертный, значит, выполнена.

Серега бросил на неё короткий взгляд.

– Может, спросим у того, кто сделал нас такими?

Мила вскинула брови. На её лице мелькнула гримаса: уголки губ опустились, глаза прищурились, словно она хотела сказать «ну, звучит не так уж плохо». Она слегка пожала плечами, не возражая.

Илья резко поднялся, будто не собираясь даже слушать.

– Это без меня. Разбирайтесь сами. Я лучше схожу за средством от пятен.

Он схватил ключи и вышел. Дверь захлопнулась так резко, что Мила вздрогнула.

Маринка и Серёга переглянулись. Взгляд у обоих был одинаковый – усталый и понимающий, словно слов здесь и не требовалось. Серёга первым нарушил молчание:

– Он не выносит магию, Мила. Думает, что именно из-за нее потерял тебя.

Мила кивнула. Она постаралась сохранить спокойное выражение лица, но внутри всё болезненно дрогнуло. Слово «потерял» эхом ударило в грудь.

Маринка заметила, как напряглись её плечи, и мягко улыбнулась, словно хотела вытянуть разговор в более лёгкую сторону:

– Кстати, приходи к нам на свадьбу. Уже совсем скоро.

Серёга фыркнул и бросил короткий взгляд на Милу.

– Только придётся объяснять всем, почему подруга невесты вернулась спустя два года.

Мила вздохнула, махнула рукой и позволила себе лёгкую улыбку.

– Что-нибудь придумаем.

Она поднялась и направилась в мастерскую. Дверь открылась со знакомым скрипом, впустив её в полумрак. Внутри всё было покрыто плотным слоем пыли: свечи, книги, связки трав и даже ноутбук, лежащий в том же положении, в каком она оставила его два года назад. В воздухе стоял запах застоя и заброшенности, будто сама комната хранила следы забытой жизни.

Собирая всё необходимое для ритуала, Мила несколько раз чихнула, нарушая вязкую тишину. Свечи, уголь, старая потрёпанная тетрадь с записями – она доставала их осторожно, будто боялась разрушить хрупкое равновесие. Из гостиной доносились приглушённые голоса Маринки и Серёги, они звучали тихо и осторожно, словно не хотели тревожить её воспоминания.

Когда круг был готов, Мила зажгла свечи и заговорила шёпотом, повторяя знакомые слова призыва. С каждой фразой пространство менялось: воздух становился прохладным и прозрачным, стены растворялись, уступая место серебристому туману. Казалось, она больше не в квартире, а в бесконечном и чужом пространстве, где не существовало времени.

Минуты тянулись медленно. Никто не приходил. Отчаяние уже поднималось к горлу, и она почти решилась остановить ритуал, когда воздух дрогнул. Перед ней возник мягкий свет, очертивший знакомый силуэт. Лада. Лицо богини было встревоженным, голос звучал тихо и напряжённо:

– Никто больше не может прийти к тебе, Мила. Мы тоже не понимаем, кто вернул тебя обратно. Силу ты отдала добровольно, и мы почувствовали её возвращение. Договор был полностью выполнен.

Мила растерянно вскинула глаза.

– Тогда почему сила снова со мной?

Лада огляделась, в её движениях чувствовалась тревога. Она понизила голос, словно опасалась посторонних ушей:

– Потому что ты сама её приняла. Забрать силой мы не можем. Мы ждали тебя у ворот Беловодья, но ты так и не пришла. Мы решили, что ты выбрала перерождение.

Она замолчала, вновь прислушиваясь к чему-то за пределами комнаты, и уже почти шёпотом добавила:

– Макошь сетует: твоя судьба снова изменилась. Возможно, это поможет тебе понять, кто призвал тебя обратно. Удачи.

Свет угас так же внезапно, как появился. Образ богини растаял, и свечи погасли сами собой, оставив Милу в темноте и тишине. Она сидела, не двигаясь, чувствуя, как усталость и холод медленно накрывают её волной. Всё стало ещё запутаннее: теперь нужно было понять не только, почему она вернулась, но и кто изменил её путь и зачем.

Когда Илья вернулся, в квартире уже было тихо. Гостиная выглядела почти так же, как раньше: осколки убраны, следы крови на паркете приглушены влажной тряпкой, подушки на диване аккуратно расправлены. Только в воздухе всё ещё держался тонкий металлический запах, едва уловимый, но ощутимый, как напоминание о том, что здесь произошло.

Илья поставил бутылку со средством на кухонную тумбу, задержался у входа, провёл рукой по затылку, ощущая лёгкое головокружение от свежего воздуха. Его взгляд скользнул к дивану. Мила сидела, обхватив колени руками, и выглядела чужой и потерянной среди привычных предметов.

Рядом с ней расположилась Маринка, оживлённо рассказывая о свадьбе и время от времени оборачиваясь к Серёге за подтверждением. Но Мила слушала её рассеянно. Она почти не реагировала на слова подруги – весь её взгляд был прикован к Илье. Он чувствовал это: её глаза будто касались его кожи, задерживаясь на лице, шее, плечах.

Она видела перед собой другого человека. За эти два года он изменился: стал старше, черты лица заострились, взгляд потяжелел, в нём появилось осмысленное и вместе с тем болезненное выражение. Это был взгляд человека, пережившего слишком много.

Для неё же всё оставалось таким, как вчера, когда она шептала ему слова любви, прежде чем провалиться в глубокую, безмятежную тьму. В её памяти были живы его прикосновения, жар его рук, вкус его губ, голос полный нежности и боли. Но для него это были лишь далёкие воспоминания, истёртые двухлетней безысходностью и одиночеством.

– Мила? – голос Маринки настойчиво вернул её в реальность. – Ты слышишь меня?

Она встрепенулась, осознав, что вокруг неё пространство начало густеть, сгущаться в темную дымку, едва ощутимую обычным взглядом.

Серега заметил это первым и негромко сказал с полуулыбкой:

– Тебе бы с контролем поработать. У тебя теперь силы в два раза больше, а значит и ответственность серьёзнее.

Мила медленно выдохнула, стараясь прийти в себя, и кивнула:

– Да, прости. Просто задумалась.

– Давайте тогда решим, что делать дальше, – тихо сказал Серёга, разглядывая её внимательно. – Кто вообще знал твою тайну? Ну, кто мог тебя призвать?

Мила задумчиво нахмурилась, перебирая в памяти знакомые лица:

– Ты, Илья, Маринка, Валя и ее семья, пара людей, которые возможно еще живы… Алекс.

Илья негромко добавил, слегка нахмурившись:

– Ещё мои родители.

Серега усмехнулся с явным сарказмом:

– Отличная тайна, полмира в курсе.

Мила вздохнула и покачала головой:

– Никто из них не мог призвать меня. Даже Алекс. Я уверена.

Серёга сжал пальцы в замок, помолчал и сказал уже тише, с явным напряжением:

– Тогда другой вопрос. Кто знал тайну с моей стороны? Кого я мог невольно вовлечь?

Маринка вскинула на него взгляд, в её глазах мелькнуло удивление.

– Что, у тебя тоже список на полмира?

Серёга усмехнулся, но улыбка тут же погасла. Он пожал плечами и посмотрел куда-то в сторону, словно избегая встречаться с их глазами.

– Я жил довольно долго, Марин. У меня были семьи. Были дети. Внуки, наверное, тоже есть где-то.

Эти слова прозвучали неожиданно буднично, но от этого только тяжелее. Маринка присвистнула, не скрывая удивления. Мила подняла голову, её лицо напряглось, и она тихо спросила:

– Ты серьёзно?

– А почему нет? – спокойно ответил Серёга, теперь уже прямо глядя на неё. – Ты что, никогда не заводила семьи за всё это время?

Мила застыла. Ее пальцы вцепились в колени, плечи напряглись, взгляд ушёл куда-то вдаль. Лицо стало холодным и отстраненным. Несколько секунд в комнате царила тишина, пока она не произнесла, едва слышно, но с таким надломом, что каждое слово отозвалось эхом:

– Нет. У меня никогда не было семьи, – Она перевела дыхание, и в её глазах мелькнула боль. Голос дрогнул, но оставался сдержанным. – Марена позаботилась об этом. Прокляла меня ещё тысячу лет назад. Это проклятие навсегда лишило меня такой возможности.

В комнате повисла глухая тишина. Илья напрягся, его взгляд потемнел. Мила знала: он всегда хотел простого – детей, дома, жизни без потерь. А ей нечего было ему предложить.

Серёга первым нарушил молчание, чуть приподняв бровь:

– Странно слышать это от тебя. Я знаю, что ты пару раз была замужем. В Италии, например.

Мила посмотрела на него спокойно, но в её глазах мелькнула горечь.

– Это не значит, что у меня была семья. Все мои браки были ради безопасности. В большинстве случаев мои мужья даже не заходили в мою спальню.

Её голос звучал ровно, но пальцы так сильно сжали колени, что побелели костяшки. Несколько секунд никто не говорил. В воздухе чувствовалась тяжесть, словно каждое из сказанных слов осталось висеть в комнате.

Они просидели ещё немного. Разговор то затихал, то возобновлялся короткими фразами, но никто уже не мог по-настоящему его поддерживать. Мила слушала вполуха, её мысли упрямо возвращались к Илье и к тому, что теперь между ними стояло.

Наконец Маринка встала, поправила светлые волосы и попыталась улыбнуться.

– Я завтра загляну к обеду. Принесу тебе нормальной одежды, и заодно прогуляемся по магазинам. Надо возвращать тебя к жизни.

Мила слабо улыбнулась, но в её улыбке чувствовалась усталость.

Они стали собираться. Серёга первым подошёл к ней, протянул руку. Мила после короткой паузы сжала его ладонь и ощутила под пальцами крепкую, тёплую кожу. Он кивнул ей, будто обещал что-то без слов, и отошёл к двери. Маринка шагнула ближе и обняла её крепко, всем телом, так что её лёгкие волосы коснулись Милы щёки.

– Спокойной ночи, – сказала она и задержала объятие чуть дольше, чем обычно.

Дверь за ними закрылась, и тишина в квартире стала почти осязаемой. Мила осталась стоять у дивана, проводя пальцами по мягкой ткани, словно проверяя, настоящая ли она сама и это место вокруг. Её взгляд поднялся на Илью: он стоял у входа на кухню, неподвижный, сжатый, глаза его метались между её лицом и дверью, за которой только что ушли друзья.

Он шумно выдохнул, словно всё это время сдерживал дыхание, и сделал шаг к ней.

– Может, вина? – его голос прозвучал низко, хрипловато, будто связки не слушались после долгого молчания.

Она повернула голову. Губы дрогнули, взгляд застыл на его лице, словно она пыталась понять, кто перед ней: тот Илья, которого она оставила «вчера», или чужой мужчина, в котором эти два года вырезали новые черты.

– Вина? – переспросила она, нахмурившись. Но уголки губ тут же чуть приподнялись, почти невидимо. – Почему бы и нет.

Он прошёл к шкафчику, достал бокалы, поставил их на стол. Его движения были сдержанными, напряжёнными. Когда он наливал густое тёмное вино, она заметила, как он чуть сильнее сжал бутылку, и сама задержала дыхание, следя за его пальцами.

Она осторожно взяла бокал, провела подушечками пальцев по прохладному стеклу, посмотрела на красную жидкость, а потом снова на него.

– Ты изменился, – сказала она негромко и сделала маленький глоток. Её пальцы дрожали так, что вино едва не пролилось.

Он усмехнулся, но взгляд тут же ушёл в сторону. Пальцы провели по шее, задержались на ключице, будто он пытался успокоить рваный, сбившийся ритм сердца.

– Прошло два года, – ответил он, тоже делая глоток, чувствуя, как вино обжигает горло. – Для меня прошло два года.

Она опустила глаза в бокал и кивнула. Слова застряли в горле, грудь наполнилась тяжестью.

– А для тебя? – спросил он неожиданно. Его глаза поднялись резко, и в них мелькнуло что-то настороженное, почти испуганное, будто он боялся услышать правду.

Она замерла, поставила бокал на стол, её пальцы снова задрожали, губы дрогнули, но она не отвела взгляд.

– Последнее, что я помню – это Лосиный остров, – прошептала она, и в её голосе звучала растерянность и болезненная тень воспоминаний. – Для меня это было вчера. А потом… ничего. Как будто меня выключили, а потом включили заново.

Он сжал бокал так сильно, что суставы побелели. По стеклу пробежала тонкая трещина. В груди будто стянули железным обручем. В голове снова вспыхнуло то утро: холодное её тело, звон в ушах, отчаяние, которое невозможно забыть.

– Может, тебе лучше отдохнуть, – сказал он глухо. Голос сорвался, хрипел, как будто каждое слово рвало его изнутри.

Она смотрела на него долго, не отрываясь, и только потом медленно поднялась. Шаги её были тихими, почти неслышными. Уже в дверях она обернулась, волосы чуть качнулись от движения.

– Ты… ты идёшь?

Он замер, сердце снова замерло, словно кто-то сжал его ладонями, не давая ему сделать вдох.

– Я… я лучше останусь здесь, на диване, – ответил он, отводя взгляд, его пальцы снова сжались на бокале. – Так, наверное, будет проще.

Она молча кивнула. Плечи дрогнули, и она отвернулась, медленно ушла в спальню. Когда дверь закрылась, сдерживаемые слёзы вырвались наружу. Она плакала о вчерашнем «прощай», которое оказалось последним для неё, и о сегодняшнем вечере, когда поняла, что для него эти два года были вечностью боли.

Илья остался у кухонного стола, всё ещё сжимая бокал так, что пальцы онемели. Сквозь тишину квартиры до него долетали приглушённые рыдания. Этот звук вонзался в сердце сильнее любого ножа. Он знал: это её боль, и он – причина этой боли.

Он закрыл глаза, но перед ним снова вставала она: дрожащая, с расширенными зрачками, растерянная и уставшая, но всё ещё живая. Его сердце рвалось к ней. Хотелось бросить бокал, распахнуть дверь, упасть рядом, прижать её к себе и прошептать, что он выдержал ради неё и готов выдержать ещё.

Но он не сделал ни шага. Страх держал его цепко. Страх, что всё это сон, что стоит коснуться её и она исчезнет снова. Что тогда он не переживёт повторения.

Он отступил и прислонился к холодной стене. Грудь сдавило так, будто на неё навалили каменную плиту. Он пытался вдохнуть, но воздух был густым, вязким, будто кто-то сжал его лёгкие изнутри.

Он любил её отчаянно. Любил до боли, до дрожи в руках, до удушья. Но именно эта любовь превращалась в тиски: она удерживала его на расстоянии, не давала подойти ближе. Потому что если он снова потеряет её, то потеряет и себя окончательно.

Он прикрыл глаза. Между ними была всего одна дверь, но казалось, что это пропасть. Илья стоял, слушая её тихие, надрывные всхлипы, и понимал: никогда в жизни он не был так близко к ней и так мучительно далёк одновременно.


## Глава 8

XXI век, 2 мая 2019 года

Москва

20:51

Мила упала не сразу. Сначала пошатнулась и вдохнула резко, коротко, словно прострел в груди перехватил лёгкие. Потом, как будто время сдвинулось, спиной коснулась земли. Нож всё ещё торчал из её груди, тёмная рукоять подрагивала в такт биению сердца. Пальцы, сжимающие плечи Ильи, бессильно соскользнули. Он ушёл, не глядя и не оборачиваясь, оставив её лежать на границе между жизнью и пустотой.

Она смотрела в небо. Медленно. С усилием.

Небо над Лосиным островом, загустевшее к вечеру, дрогнуло. Над верхушками деревьев разлилась волна, не видимая глазом, но ощутимая для тех, кто умел чувствовать. Сила древнейшей ведьмы Москвы покинула сосуд.

В четырёх километрах отсюда, в старом кабинете на верхнем этаже серого здания, Алекс поднял голову. Он ощутил это кожей, дыханием, чем-то, что не поддавалось словам. В груди что-то кольнуло и оборвалось, словно чужое, но всё же откликнувшееся в нём. Воздух дрогнул. По позвоночнику прошёл поток, тёплый и вибрирующий, как перегретый провод.

Сила.

Он поднялся медленно, будто боялся нарушить то, что уже пошло и теперь не остановится. Он знал без слов и без подтверждения: древнейшая ведьма Москвы сделала последний выдох.

А в старом доме на Маросейке, который пережил революцию, пожар, десятки реконструкций и столько же хозяев, за толстой дубовой дверью собрались пятеро. Безымянный ковен, о котором предпочитали не говорить. Не потому что не знали, а потому что не хотели. Их сторонились и недолюбливали. В московской эзотерической среде было проще обойти их стороной. Слишком много слухов и слишком мало подтверждений.

Женщина у окна казалась старшей не возрастом, ей было едва за сорок, а взглядом. В этом взгляде было всё: контроль, расчёт, холод. Густые чёрные волосы с синеватым отливом были стянуты в тугой хвост, подчеркивая резкость скул. Руки сцеплены за спиной, пальцы подрагивали не от волнения, а от нетерпения.

С ней в комнате находились трое учениц. Разные по возрасту, но одинаково преданные. Каждая умела хранить молчание. Каждая уже прошла испытания. Только одна, новенькая, держалась чуть поодаль, стараясь ловить каждый взгляд, каждое движение, каждую интонацию. На её пальце блестело серебряное кольцо, которое она крутила снова и снова. Её взгляд был острым, настороженным, с голодным блеском. Журналистка. Про неё пока никто не знал наверняка, но уже чувствовалось: у неё были собственные планы.

Когда сила начала вытекать из тела Милы, не вспышкой и не ударом, а словно пропитывая собой всё пространство, женщины почувствовали это почти одновременно.

Главная ведьма резко обернулась к комнате. Её глаза вспыхнули.

– Она уходит, – сказала она. – Почувствовали?

Ученицы молча кивнули. В комнате стало душно. Воздух налился, как перед грозой.

– Теперь можно забрать силу, – произнесла ведьма. В её голосе прозвучало «я», а не «мы». Лишь через мгновение она поправилась: – Нам. Конечно, нам.

В центре круга на полу уже стояла чаша с дымящимся ладаном. Серый пепел оседал на белый воск, медленно покрывая его тонкой коркой. Они были готовы.

Поздним вечером следующего дня, когда над городом начал накрапывать тёплый дождь, ведьма одна села в машину. Ученицам она бросила коротко:

– Ждите. Если всё сработало, сегодня мы перепишем порядок.

Чёрный внедорожник свернул с дороги в лес. Холодный майский воздух просачивался сквозь сосны, цеплялся за ветви, тянул за собой запах хвои и сырой земли. Низкий туман стелился по земле, поднимался клубами, будто сам выдыхал холод.

Машина остановилась у края узкой просёлочной тропы. Тишина легла на лес тяжёлым куполом.

Дверь мягко хлопнула. Женщина вышла. Лицо усталое, но жёсткое. Волосы тёмные, собранные в хвост, несколько прядей прилипли к щеке. Капюшон плаща скрывал половину лица. Она шла уверенно, босыми ногами по влажной траве, и лес будто узнавал её.

Полицейские ленты, натянутые между деревьев, слегка шелохнулись от ветра. Она прошла сквозь них, не замедлив шаг. Место, где умерла Мила, ещё не успели засыпать. Земля хранила след её крови.

Ведьма остановилась. Пальцы дрогнули, словно уловили токи силы под ногами. Она закрыла глаза. На вдохе лицо стало почти мягким, но уже в следующую секунду застыло, как камень.

– Встань. Поднимись. Сила, откликнись. Кровь к крови. Жизнь к жизни. Я призываю. Я требую. Я велю.

Слова расходились волнами, плотными и тяжёлыми. Воздух налился, лес притих, даже листья перестали шевелиться. Всё вокруг затаилось.

Она открыла глаза, опустила руки и пошла обратно.

В доме на Маросейке её ждали. Три ученицы и та, новенькая, что умела сидеть тихо, но слушала слишком внимательно. Она никогда не перебивала, но глаза её выдавали: острые, оценивающие, с голодным блеском.

– Ну? – первой спросила одна из девушек, едва женщина переступила порог.

– Всё прошло, – ведьма сняла капюшон. – Как и должно было.

– А теперь? – голос новенькой дрогнул, но в нём была жадность. – Сила уже идёт?

– Придёт, – спокойно ответила ведьма.

Они ждали. День, потом ещё один. Прошла неделя.

Карта за картой, свеча за свечой. Воскуренный ладан оставлял черные прожилки на стенах. В комнате стало душно, будто воздух застаивался. Каждое утро они надеялись, что именно сегодня почувствуют зов силы. Каждую ночь ложились с пустыми руками.

Однажды старшая ученица резко повернулась к новенькой.

– А ты? Что бы сделала с этой силой?

Журналистка откинула волосы за плечо. Улыбка тонкая, острая, как лезвие.

– Добилась бы своего. Работы, влияния, власти. Всего.

В комнате повисла тишина. Кто-то вскинул брови, кто-то усмехнулся.

– За силу платят, – сухо заметила старшая. – И не купюрами.

Журналистка чуть склонила голову, всё с той же узкой улыбкой. Она не спорила. Но по глазам было видно: цену она готова назвать сама и назвать чужую.

Прошёл почти месяц. Пятеро ждали, гадали, вслушивались в тишину. Но все знаки упрямо указывали на одно: сила вернулась. Только не к ним.

Их злость росла. Ожидание становилось ядом.

Сила услышала зов. Но не откликнулась тем, кто взывал к ней с жадностью, окружив себя жертвами и ритуалами. Она пошла другим путём. Вернулась туда, где её никто не взывал, но где её помнили и ждали. Словно сама судьба решила напомнить, что дар принадлежит не рукам, тянущимся к нему, а сердцу, которое знало ее до самой глубины.

Она вернулась туда, где не было ни ритуалов, ни алтарей, только урна на каминной полке, тишина и голос мужчины, каждый вечер касающегося прохладного металла и шепчущего, как ему не хватает её.

Они хотели призвать силу, и заклятие сработало, только не так, как ожидали. Слова не позвали магию, они позвали хозяйку магии. И судьба, словно играя с их надеждами, сделала свой выбор.

И теперь, под тонкой крышкой урны, бессмертная ведьма медленно возвращалась к жизни.


## Глава 9

XXI век, май 2021 года

Москва

На следующее утро Маринка пришла за ней, как и обещала. Она была собранной, в светлой футболке и с привычным пучком. В руках объемный пакет с одеждой. Она сразу прошла в спальню, поставила пакет на комод и только махнула рукой:

– Разбирай, там твоё.

Мила достала свёртки. На самом верху оказался её старый бежевый тренч, мягкий, с чуть потёртой подкладкой. Она провела ладонью по ткани и крепче сжала пальцами, словно проверяла, не мираж ли это. Было очевидно, что Маринка забрала его ещё до того, как Илья избавился от её вещей.

На кухне Илья протянул ей тёмное портмоне. Внутри лежали карты.

– Здесь всё, что было привязано к твоим счетам. Я ничего не трогал, кроме ремонта, – сказал он спокойно. – Пин-коды на бумажке. Если что, звоните.

Мила только кивнула.

Они ушли почти сразу.

Почти весь день Маринка таскала её по магазинам, от одной примерочной к другой. Сначала бельё, потом домашние вещи и обувь. Когда пакетов становилось слишком много, она звонила Серёге, и тот приезжал, чтобы отвезти покупки на Знаменку.

Мила всё время придиралась: то ткань слишком синтетическая, то швы грубые, то цвет резал глаз. Она крутила в руках каждую вещь, мяла, подносила к лицу, проверяла, как ложится свет.

– Ты не на ярмарке четырнадцатого века, – смеялась Маринка. – Сейчас все так носят.

– Пусть все носят, – отвечала Мила, качая головой. – Но не я.

Иногда Маринка не выдерживала и фотографировала её на телефон. Особенно, когда Мила неожиданно согласилась примерить джинсы. Та стояла перед зеркалом, нахмурив брови и аккуратно оттягивая ткань на коленях.

– Ну и? – спросила она сухо.

– Ну и отлично. Теперь ты похожа на человека, а не на музейный экспонат, – рассмеялась Маринка.

Мила закатила глаза, но джинсы всё-таки взяла.

Позже, когда они перешли к выбору белья и лёгкой одежды для дома, Мила задержалась с ночной сорочкой в руках. Тонкая ткань мягко стекала по пальцам, но она всё время тянула её выше, к груди, проверяя, насколько глубоким окажется вырез. Она посмотрела на себя в зеркало и прижала ладонь к ребру, где под тканью угадывался шрам.

Маринка заметила это и тихо спросила, уже без смеха:

– Это… от него?

Мила встретила её взгляд и едва заметно кивнула. Губы дрогнули, но слов не последовало.

Маринка шагнула ближе, поправила лямку сорочки на её плече и шепнула:

– Значит, будем брать ту, где не видно.

Мила снова посмотрела в зеркало. На неё смотрела женщина, в чьём взгляде было больше тяжести, чем раньше. Она выдохнула и наконец кивнула.

На обед они зашли в кафе, куда её потянула Маринка. За маленьким столиком у окна она рассказывала Миле про весенние коллекции, свадебные тенденции и новые бренды. Мила кивала и вскоре отодвинула тарелку. Ей уже было достаточно: ни платьев, ни разговоров, ни суеты она больше не хотела.

Когда они выходили из торгового центра, Маринка вдруг толкнула её в бок и кивнула на витрину книжного. Мила замерла.

За стеклом стояла полка с книгами. Десятки одинаковых обложек, одно и то же имя на каждой. Она подошла ближе, взяла одну и провела пальцами по обложке. Ощущение было странным, почти как прикосновение к чему-то, что не принадлежит настоящему.

Книгу она не стала листать. Просто взяла и направилась к кассе.

Дома в прихожей ее ждали пакеты. Много пакетов. И два чемодана. Она сразу поняла: Маринка решила совместить поход по магазинам с доставкой вещей из кладовки.

Она отнесла всё в гардеробную и оставила не разобранным. Открыла его половину шкафа. Там висели рубашки, свитера, костюмы. Всё было так же, как прежде. Мила облегченно выдохнула.

Она переоделась в новые пижамные штаны и простую хлопковую майку. На секунду задержалась у зеркала. Ничего не изменилось: те же темные глаза, длинные волосы, то же тело. Только один шрам в области солнечного сплетения теперь тянулся тонкой светлой линией от груди вниз. Тот самый, что остался после её смерти.

Какое-то время она разбирала вещи. Делала это не аккуратно, по-хозяйски: раскидывала по полу то, что нравилось, и отодвигала в сторону то, что уже не было её. В одном из чемоданов оказались её старые вещи. Рубашки, блузки, пара свитеров. Маринка сохранила многое, но только то, что точно подходило по размеру и настроению.

В какой-то момент Мила накинула поверх майки рубашку Ильи. Клетчатая, немного плотная, выстиранная до мягкости, она всё ещё хранила его запах.

Она устроилась на диване, закинула ноги на спинку, подложила под голову диванную подушку и раскрыла книгу. Читать было странно: каждое слово отзывалось в ней то тёплым воспоминанием, то острой болью. Она не представляла, насколько сильно он всё это запомнил. Иногда даже казалось, что если бы кто-то читал книгу вслух, он решил бы, что они были вместе годами, а не каких-то семь месяцев.

Он вернулся, когда она уже читала. Не сразу вошёл, задержался в прихожей. Она услышала, как сработал замок и как ключи легли в керамическую чашу у двери.

Он заметил её, когда зашёл в гостиную. Она лежала, вытянувшись, в его рубашке, с книгой в руках. Их взгляды встретились, и тишина между ними стала еще плотнее.

– Голодная? – спросил он. Просто, без интонаций.

– Нет, – она покачала головой. Потом всё же посмотрела на него. – Но я приготовила ужин. Он в духовке.

Он кивнул, перевел взгляд на обложку книги и молча прошёл мимо, скрывшись на кухне.

Мила снова опустила глаза на страницу. Читать стало труднее, буквы расплывались перед глазами, но она не отложила книгу.

Тишина между ними была почти осязаемой. В ней уже не было прежней отчужденности, но появилось что-то иное: недосказанные слова, осторожные взгляды и неуверенные шаги навстречу, от которых обоим становилось только тяжелее.

Следующие несколько дней прошли в тихой, почти домашней суете. Мила проводила много времени в своём кабинете: вытирала пыль, раскладывала книги по полкам, перебирала старые папки и заметки, выносила хлам, который зачем-то оставила ещё тогда, в прежней жизни. Вещи постепенно возвращались на свои места, словно вспоминали, где им быть.

Квартира тоже оттаивала, возвращаясь к той версии себя, что осталась в 2019 году. На кухне снова пахло не просто кофе, а каким-то привычным теплом. По утрам по коридору тянулся аромат её духов – свежий, с травяной горечью и лёгкой древесной ноткой. Гальбанум, самшит, мастиковое дерево, немного ладана, кедра, чуть жасмина – всё это смешивалось с запахом выпечки, чая и тушёных овощей, которые она готовила то ли по памяти, то ли по наитию. Воздух снова наполнялся уютом, таким, каким он был до её смерти.

Их общение тоже постепенно оживало. Просто разговоры. Иногда неловкие, иногда короткие, но настоящие. И всё же между словами оставалась лёгкая натянутость, будто невидимая преграда мешала приблизиться.

Илья поначалу почти не прикасался к ней. Если случайно задевал плечо или руку, замолкал на секунду, словно проверял, не исчезнет ли она от одного касания. Иногда вздрагивал, когда она оказывалась слишком близко. Он злился на себя за это, но ничего не мог поделать. Словно внутри него жила тревога, что она снова исчезнет, растворится, перестанет быть.

Он не говорил об этом вслух. Просто следил за ней взглядом. Слушал её голос, отмечал, как она перебирает специи, как смотрит в окно, как морщит нос, когда пробует недосоленный суп. Он словно учился её существованию заново. Самое трудное оказалось не принять чудо, а научиться жить дальше, когда оно уже произошло, а сердце всё ещё сомневается.

Длинные выходные позволили им притереться друг к другу. Они снова начали смотреть сериал, тот самый, который бросили ещё в марте девятнадцатого. Смеялись в одних местах, зевали в других. Она запоминала, на какой минуте он заснул. Он приносил ей бокал вина, и они болтали до поздней ночи о вещах, не связанных ни с прошлым, ни с магией, ни со смертью. Просто о жизни. Но всегда оставалась тонкая трещина, мешавшая шагнуть ближе.

Однажды вечером, когда сериал шёл фоном, а бокалы были наполовину пустыми, он вдруг неловко спросил, не глядя прямо:

– А ты… ну, вообще. Что дальше думаешь делать?

Вопрос повис в воздухе.

Она подняла на него глаза спокойно, будто знала, что рано или поздно это прозвучит.

– Умирать я точно больше не собираюсь, – сказала она.

Он ничего не ответил сразу. Просто смотрел на неё, ждал подтверждения. И, наверное, услышал именно то, что должен был услышать. Что-то в нём отпустило. Ещё один страх, ещё одна граница, ещё один рубеж, мешавший сделать шаг ближе.

Он всё чаще задерживал на ней взгляд. Уже не с тревогой, а с нежностью. Позволял себе не прятать чувства, не играть в спокойствие. Но всё равно оставалась тонкая грань, которую никто из них пока не решался переступить.

Мила тем временем пыталась решить вопрос со своим возвращением. Было бы проще, как всегда, начать всё сначала: новое имя, новые документы, новый адрес. Она делала это каждые десять–двадцать лет. Но сейчас не хотелось терять то, что стало своим: имя, биографию, место. Возможно, впервые за долгие века она хотела остаться той, кем была.

Пока она разговаривала по телефону с нужными людьми, уточняла детали, записывала имена, она часто проходила мимо Ильи. И почти всегда, по инерции, касалась его плеча. Легкое движение пальцами, иногда тыльной стороной ладони, между прочим. Он сначала вздрагивал, как от холода. Потом нет. Просто позволял себе поверить, что она рядом.

В один из вечеров, ближе к концу праздничных дней, Мила лежала на диване, свернувшись калачиком, и читала его книгу. Ноги босые, поджатые под себя, под спиной диванная подушка, а поверх тонкой майки всё та же клетчатая рубашка Ильи, уже ставшая чем-то вроде домашнего ритуала. Книга лежала на груди, чуть смещённая в сторону.

Илья мельком взглянул на неё из кухни. Он не мешал, но каждый раз, когда она бралась за его роман, внутри что-то сжималось. Не то чтобы он стеснялся, скорее, испытывал странное ощущение уязвимости. Это был поток. Его поток. Его попытка хоть как-то удержать её, переплавить в бумагу то, что нельзя было пережить словами. Он вообще не собирался издавать рукопись. Она почти год лежала в ящике, пока Маринка не украла флешку и не отнесла Наташке в редакцию. И вот – тираж, обложка, подписи, фанатки.

Мила хихикала, перелистывая страницы. Иногда замирала с закрытой книгой на животе, глаза прикрыты, губы чуть изогнуты в улыбке. Он знал это выражение. Она либо вспоминала, либо сравнивала с реальностью и, судя по её реакции, сравнение пока не раздражало.

– Что он сделал?.. – вдруг воскликнула она, резко садясь, не веря прочитанному.

Илья повернулся через арку, глядя на неё с кухни. Она сидела босая, в той же рубашке, волосы чуть растрёпаны, книга раскрыта на коленях. Он знал, на каком месте она. Страница восемьдесят девять. Там, где герой книги опускается ниже поцелуем, чем это было принято в её тогдашней реальности. В жизни она всегда останавливала его раньше, притягивала ближе, к себе, к глазам, к шее, никогда не давая уйти слишком далеко. А в книге… В книге он позволил себе больше. Это была его история. Его боль. Его фантазия.

Мила прищурилась, перевернулась на живот и уставилась на него с лукавой полуулыбкой:

– Не хорошо, Илья Андреевич. Не хорошо…

Он только рассмеялся, отложил ложку и прислонился к дверному косяку. Было странно легко, словно их снова отмотали назад, но только с другим знанием, с другим воздухом. Без той тягучей боли. С лёгкой неловкостью, но уже без отчуждения.

Так прошёл почти весь май, в полусонном, растянутом темпе. Он вернулся в университет. Скучал по кабинету, по распорядку, по усталости в голосах студентов перед экзаменами.

Коллеги замечали, что он изменился. Будто что-то внутри стало мягче, сгладилось. В нём снова появился тот, прежний Илья, с тихим голосом и чуть ленивыми интонациями, но уже без вечной тени под глазами.

Студентки всё ещё приносили книги на подпись. Делали это как будто невзначай: «Пожалуйста, распишитесь, у меня мама ваша фанатка», «Вы не представляете, как я плакала в конце», «Это же про вас, да?». Он подписывал машинально, не поднимая глаз. Иногда писал имя, иногда просто «удачи в сессии».

Однажды девушка с третьего курса, блондинка с ярким маникюром, сказала подруге вслух, думая, что он не услышит:

– Главное зажечь в нём искру. Остальное само пойдёт. Он же писатель. Красивый, молчаливый, немного страдающий. Надо просто нажать на нужное.

Он ничего не сказал, но усмехнулся про себя. Потому что его искра уже была дома. Та, что в его рубашке бродила по кухне, пыталась готовить ужин по сомнительному рецепту из интернета и вечно забывала, где стоят специи. Та, что оставляла в ванной волосы и шумно пела, думая, что он её не слышит. Та, что теперь бегала на пункты выдачи маркетплейсов с азартом, потому что он однажды сдуру показал ей, как они работают. Та, что по привычке проводила рукой по его плечу, проходя мимо.

Она входила в его жизнь заново, шаг за шагом. Не как буря, а как что-то естественное и привычное, что вернулось на своё место. И он не мешал. Только позволял этому происходить.

Через пару недель Миле удалось решить вопрос со своей «официальной смертью». Помог всё тот же следователь, который занимался делом два года назад. Всё оказалось на грани, почти абсурдным. Илья дал показания, что тело, найденное на Лосином острове, было опознано ошибочно. Психоэмоциональное состояние, стресс, внешнее сходство – он повторял это вслух, убеждая не только следователя, но и самого себя.

Мила придумала историю о путешествии по Европе, совпавшем с началом пандемии. Без связи, без документов, которые она якобы потеряла. Слишком надуманно, слишком вяло. Но это сработало. Это и еще одна спортивная сумка. Илья не одобрял методы Милы, но ничего не говорил. Главное, что она вернулась к нему.

История, конечно, попала в газеты. Несколько строчек в жёлтой колонке: «Женщина, признанная погибшей, вернулась домой спустя два года». Фамилия была другой, но журналисты быстро нашли нужные связи. Его книга взлетела ещё выше. Теперь фанаты с пеной у рта обсуждали, знал он или не знал, что она жива. В университете у него спрашивали, как так. Илья только пожимал плечами и говорил, что не может об этом говорить. И это было правдой.

Он прошёл с ней весь бюрократический ад. Очереди, справки, архивы, бесконечное восстановление записей. Иногда он смотрел, как она держит в руках новенький паспорт с прежним именем и фамилией, и не мог понять, что она при этом чувствует. Казалось, для неё это ничего не значило.

Иногда по вечерам, когда он устраивался на диване, она появлялась в коридоре – в пижаме, с полотенцем в руках, чуть усталая, но с ироничной улыбкой:

– Может, поменяемся? Я – на диван, ты – в спальню?

Он качал головой. Не резко, просто: нет.

Однажды она подошла ближе, чем обычно. Стояла босиком, в тонком шелковом халате и ночной рубашке, как ходила прежде по дому. Наклонилась и почти шёпотом сказала:

– Ты не обязан спать на диване.

Он поднял на неё взгляд, задержал его, будто проверяя, действительно ли она это произнесла. И так же тихо ответил:

– Я знаю.

А в следующий вечер, лёжа на диване, всё ещё в его рубашке, она перевернула последнюю страницу. Книга медленно опустилась ей на грудь. Она не плакала. Просто лежала, глядя в потолок, и в голове у неё звучали его слова – те, что он не говорил вслух.

«Она написала мне: живи. Живи за нас обоих. Но как я мог жить за нас обоих, если половина меня умерла в тот день, когда её не стало».

Мила поднялась, прошла через комнату, подошла к нему и обняла сзади, прижавшись лбом к его плечам. Он замер, но не отстранился.

Она ничего не сказала. И не нужно было. Всё, что важно, он уже написал. Всё, что было страшно, закончилось.


## Глава 10

XXI век, 4-5 июня 2021 года

Владимирская область, Доброград

Маринка не поскупилась. Совсем. Устроить свадьбу на родине, да ещё и так, чтобы её вспоминали годами, было идеей, в которой она расцвела всей душой. Мила удивилась, когда узнала, что торжество будет в Доброграде, городе, куда она когда-то собиралась перебраться, когда тот только строился. Тогда не сложилось. Теперь она возвращалась сюда не одна и уже не в том состоянии, чтобы что-то планировать.

Они с Ильёй ехали в машине вдвоём, следом за основной колонной гостей. Маринка всё продумала заранее: трансфер, заселение, досуг, даже напоминания разослала. Всё было рассчитано.

Их поселили в обычный уютный номер с видом на лес. Ничего лишнего. Но без сюрпризов не обошлось: в центре стояла двуспальная кровать. Оба замерли у порога, переглянулись, пожали плечами и начали раскладывать вещи.

Вечером Мила ушла на девичник, а Илья на мальчишник. Девушки устроили вечер в термальном комплексе: бассейн, парилки, шампанское, лёгкий шум разговоров. Их было немного: Маринка, Мила, Вика, Наташка, сестра Маринки Настя и ещё пара подруг. Вопросов оказалось больше, чем бокалов.

– Слушай, ну правда. Ты же была… ну…

– Умершей? – спокойно уточнила Мила. – Да, была. А потом нет. Ковид, закрытые границы, потерянные документы. Всё как в той статье.

– Ну ты даёшь, – тихо сказала Вика. – Я бы точно с ума сошла.

Маринка быстро осадила всех:

– Девочки, это девичник, а не пресс-конференция. Расслабьтесь.

У парней всё было проще. Серёга отвёл их в баню с вениками, пивом и шашлыком. Друзей собралось немного, в основном общие знакомые Ильи. Разговоры всё равно сводились к одному:

– Так это та самая?

– Ну да.

– И ты всё это время знал?

Илья только отмахивался. Ему надоело объяснять.

Свадебная церемония прошла на открытом воздухе, в широкой зелёной долине. Белые стулья стояли в два ряда, а ковровая дорожка между ними была выложена лепестками цветов. Под лёгкую инструментальную музыку появилась Маринка. На ней было лаконичное, но элегантное платье: открытые плечи, мягкий вырез, тонкий пояс подчёркивал талию, а лёгкая ткань струилась при каждом шаге. Всё было продумано до мельчайших деталей – от заколки с жемчугом до накидки, которую перед выходом заботливо поправила сестра.

Серёга выглядел проще, но по-своему стильно. Тёмный костюм, белая рубашка, спокойный взгляд. Он стоял под аркой и ждал её, не отрывая глаз, так же, как в тот самый первый раз.

Мила сидела в первом ряду и наблюдала. Красно-бордовое платье мягко обтекало её фигуру, мерцая при свете подвесных фонарей. Ткань двигалась плавно, подчёркивая линию талии и открытые лопатки. Глубокий цвет оттенял её аристократическую бледность и густые тёмные волосы, собранные в низкий пучок. На шее не было ничего, кроме тонкой родинки чуть выше ключицы и ощущения недосказанности, которое она сама приносила с собой в любое пространство.