Александр Михайленко
Десять писем, которые я не отправил

Глава 1 – Коробка

Я всегда думал, что человек привыкает ко всему – к одиночеству, к тишине в хрущёвке, к звуку батарей, о которые по ночам бьётся воздух, к собственной усталости, которая въедается в кости, как плесень в старые стены. Но есть вещи, к которым не готовишься. Которые падают на тебя внезапно, как ледяная вода, и ты не знаешь, чем дышать.

В тот вечер Питер был особенно мокрым. Казалось, что дождь идёт не сверху, а отовсюду: из тротуаров, из стен домов, из меня самого. Я возвращался с бессмысленного фриланс-заказа – очередная CRM для людей, которым не нужен ни код, ни жизнь, ни мысль – лишь бы работало. Квартиру на Василеостровской я снимал уже три года, и за это время она стала похожа на меня: тихая, усталая и почти пустая.

Перед подъездом я задержался на минуту. Привычка. Подумать, вздохнуть, стереть с себя дневную муть. Но эта минута почему-то тянулась дольше обычного. Будто что-то вокруг уже знало, что моя жизнь сейчас хрустнет по швам.

Почтовый ящик стоял грязный, перекошенный. Обычно там – реклама, счета, иногда письмо от налоговой. Но сегодня внутри лежало что-то чужое. Коробка. Маленькая, когда-то белая, теперь серо-желтая от времени. Завязанная бечевкой. Без обратного адреса.

Я взял её в руку – и меня будто ударило. Какая-то холодная дрожь пробежала по спине. На коробке лежала записка. Маленький квадратик бумаги, аккуратный, будто вырезанный из школьной тетради.

«Тебе это нужно больше, чем мне.

Катя.»

Я перечитал имя три раза. Катя. Ничего мне оно не говорило. Ни лица, ни образа, ни тени в памяти. Но почему-то почувствовал – это не ошибка. Коробку оставили именно для меня.

Поднялся в квартиру, не разуваясь. Захлопнул дверь. Поставил коробку на кухонный стол. В комнате было холодно, как бывает в старых квартирах, где батареи живут своей жизнью, а хозяин – своей. Я включил настольную лампу – единственный теплый свет в этом месте.

Коробка открылась с сухим звуком. Внутри лежали письма.

Десять конвертов. Старых, пожелтевших, с загнутыми углами. И каждый – подписан знакомым почерком. Почерком, который я не видел пятнадцать лет. Почерком, который помнил лучше собственного.

Почерком моей матери.

Воздух в комнате стал тяжёлым. Словно стены придвинулись ближе. Каждый конверт был датирован:

2000, 2002, 2004, 2006…

Десять писем. Десять лет её жизни. Десять лет её слов, которые никто не прочитал.

Сердце забилось странно – будто глубоко, издалека. Я взял первое письмо. Дата: 12 января 2000 года. Четыре дня после моего четвертого дня рождения.

Внутри дрогнуло что-то древнее и забытое. Я неосознанно уселся прямо на пол. Коробка дрожала в руках.

Я боялся открыть письмо.

Боялся услышать голос, которого нет.

Боялся почувствовать то, что так долго в себе убивал.

Но я разорвал конверт.

И мама заговорила со мной.

Строки были простые. Обычные. О самых бытовых вещах: как я сказал слово «папа», как побежал к фотографии отца, которого не видел месяцами. Как она боялась, что он снова уедет в командировку на полгода. Как ей тяжело одной. Как она хочет, чтобы мы были семьей – настоящей, живой.

Я читал и чувствовал, как пальцы становятся ледяными. Как горло сжимается. Как глаза наполняются болью, которой я не позволял жить много лет.

Я не плакал с четырнадцати.

С того дня, когда её не стало.

Но сейчас, в этой кухне, под тусклой лампочкой, я почувствовал, как по щеке скользнула первая тёплая капля. Потом вторая. Потом я уже не понимал – дышу ли, жив ли, или просто разваливаюсь.

Мама писала о любви. О страхах. О том, что я – её смысл.

И я понял, что всё это время жил с пустотой, которую сам же пытался не замечать.

Письмо дрожало в моих руках.

Я поднял взгляд – и увидел своё отражение в потемневшем оконном стекле.

Усталые серо-зелёные глаза.

Тот самый человек, который перестал чувствовать слишком рано.

Ночь тянулась вязко, но я не мог оторваться.

В груди росло что-то новое – или старое, возвращающееся.

Я не знал.

Но пока я сидел там, среди тишины и шёпота прошлого, я понимал одно:

эти письма изменят всё.

Я ещё не знал, как.

Не знал, зачем.

И уж точно не знал, кто такая Катя.

Но внутри меня впервые за многие годы возникло ощущение, будто кто-то зовет меня вперёд.

И я чувствовал – это только начало.

Глава 2 – Дорогой Серж…

Я почти не спал. После первого письма ночь превратилась в темное, вязкое пространство, в котором я сидел за кухонным столом, слушая, как холодильник сипло дышит, будто старик в больничной палате. Виниловый проигрыватель в соседней комнате молчал – я даже не включил его, хотя обычно ставил пластинку автоматически, сразу после работы. В ту ночь хотелось тишины. Или, может быть, я просто боялся, что любой звук разрушит fragile покой – то хрупкое состояние между слезами и онемением, в котором я застрял.

Первое письмо лежало передо мной, сглаженное ладонью. Я перечитывал его снова и снова, будто пытался прожить каждую строчку не четырехлетним мальчиком, а взрослым мужчиной, который наконец понимает, что такое любовь матери. И что такое её одиночество.

Было около четырех утра, когда я понял, что всё равно не усну.

Я встал, включил газовую плиту, поставил чайник. В старой кухне был запах железа, влаги и немного – старины. Как будто я живу не в двушке, а в музейном экспонате, который давно пора списать. Я привычно провел рукой по волосам – эта утренняя сутулость была во мне с подростковых лет. Программирование когда-то спасало меня от мира, но теперь превратилось в ещё один способ уставать.

Чайник зашипел. Я налил крепкий чай – без сахара, как всегда. И, пока пар поднимался в воздухе, потянулся за вторым письмом.

Датировано: 3 сентября 2000 года.

Тот же почерк. Тот же тёплый наклон букв, которым она подписывала записки на холодильнике.

«Дорогой Серж…»

Я глубоко вдохнул и разорвал конверт.

Письмо было длиннее первого – почти вдвое. И каждая фраза ударяла сильнее, чем предыдущая.

Мама писала о том, что отец снова собирался в командировку. Что он обещал быть на моём дне рождения, но опять не смог. Что я сказал «папа» и побежал к фотографии, стоящей на телевизоре. Как она улыбнулась, а потом расплакалась – тихо, чтобы я не понял.

Она писала, что любит его. Что ненавидит то, как он исчезает. Что боится быть ненужной. Что я расту слишком быстро. Что иногда она просыпается ночью, слушает моё детское дыхание и думает: «Если бы только он был рядом…»

Я почему-то сжал письмо так, что пальцы побелели.

Я помнил детство фрагментами – запахи, звуки, куски событий, будто обрывки старой плёнки. Помнил её тёплые руки, её голос. Помнил, как она сидела на ковре, рисовала со мной и смеялась. Но я не помнил её слёз.

И мысль о том, что она плакала по ночам, когда думала, что я сплю… эта мысль врезалась в меня острой костью.

Я продолжил читать.

Дальше – как будто случайная фраза, но именно она сломала меня.

«Илья сегодня заснул на моём плече и сказал тихо: “Папа придёт завтра?” Я сказала – да. Не знаю, правильно ли».

У меня перехватило горло.

Я вспомнил этот голос внутри себя – маленького меня, который ждал кого-то, кто так и не пришёл. Это ожидание, возможно, и стало той дырой, которую я носил в груди всю жизнь. Я-то думал, что просто вырос замкнутым. Но нет – меня просто недолюбили там, где было нужно.

Я не заметил, как теплый чай остыл.

Не заметил, что пальцы дрожат.

Когда я дочитал письмо, глаза снова защипало. Но в этот раз слёзы не потекли – они застряли внутри, превратившись в тяжёлый, плотный ком. Я сидел, сжимая бумагу, будто она могла дать ответы. Но ответы были только вопросы.

Почему она была одна?

Почему он не был с нами?

Почему я никогда не знал об этом?

Я уткнулся локтями в стол, закрыв глаза руками. Мир вокруг стал маленьким, как будто существовал только я, стол и десять писем, которые могли разрушить меня полностью.

Минут через двадцать я заставил себя открыть глаза. Второе письмо лежало теперь рядом с первым, как два ключа от двери, за которой хранилось то, что я всю жизнь боялся открыть.

Я не знал, зачем они понадобились Кате – той самой женщине, имя которой я видел на записке. Я не знал, почему она решила передать их мне именно сейчас, спустя годы. Но всё внутри говорило: *это не случайно.*

Я встал из-за стола, прошелся по кухне. Переложил письма обратно в коробку. Потом снова достал. Сел. Снова прочитал первое. Я чувствовал, что постепенно схожу с ума – но это безумие было… правильным. Как будто я наконец возвращался туда, откуда когда-то убежал.

Почти в пять утра я выключил лампу, но кухня осталась такой же серой. День вступал в свои права, но солнечного света в Петербурге не было – лишь тусклая дымка.

И тогда во мне начало рождаться решение, которое я никак не ожидал.

В груди была тяжесть, но вместе с ней появилось странное, едва ощутимое чувство: я должен найти ответы. Должен узнать правду не из писем, а из уст того, кто всё ещё был жив.

Отца.

Человека, которого я не видел пятнадцать лет.

Который никогда не звонил.

Никогда не писал.

Никогда не попытался стать частью моей жизни.

Но сейчас – сейчас он стал единственным человеком, который мог объяснить, что произошло. И почему мама писала эти письма в пустоту.

Я взял телефон.

Открыл сайт РЖД.

Нашёл ближайший билет на поезд до Краснодара – туда, где он вроде бы жил.

Палец завис над кнопкой «Купить».

Мне было страшно.

Но ещё страшнее – остаться здесь, в этой кухне, с этим письмом, и знать, что ответы где-то там.

Я нажал кнопку.

И понял: назад пути нет.

Глава 3 – Дорога на Юг

Я всегда считал, что поезда – это про уют. Про стук колёс, легкую бессонницу, чай в подстаканнике и случайные разговоры с людьми, которых ты больше никогда не увидишь. Но в тот день дорога на юг была не о комфорте. Она была – о неотвратимости.

Как будто кто-то давно поставил точку на этой траектории, а я только сейчас заметил её.

До отправления оставалось всего сорок минут. Я купил билет ночью, почти автоматически, как покупают что-то ненужное, но отчаянно желаемое. Сумку собрал за десять минут: пару футболок, зарядки, ноутбук. Как будто это просто очередной фриланс-переезд, а не попытка раскопать своё прошлое.

Вокзал встретил меня влажным питерским ветром и привычной сутолокой людей. Кто-то торопился, кто-то курил в стороне, кто-то ругался по телефону – обычный шум, который я обычно пропускаю мимо сознания. Но сегодня он раздражал. Был лишним. Ненужным.

Я сел на металлическую скамейку и открыл коробку. Письма лежали на самом дне, как четыре маленьких сердца, которые ещё бьются – несмотря на то, что сердце, их написавшее, остановилось много лет назад.

Я вытащил следующее письмо – третье.

Датировано: 14 февраля 2001 года.

И снова:

«Дорогой Серж…»

Я уже ненавидел это обращение.

И себя – за то, что продолжал читать.

«Сегодня День святого Валентина. Глупый праздник, конечно. Но всё равно вспомнила о тебе. Илья снова спрашивал, почему тебя нет. Я сказала – работа. Он сказал: “Папа, наверное, спасает кого-то”. И я подумала – а кто спасёт нас?»

Я прочитал эту строчку вслух, неосознанно. Голос прозвучал хрипло, будто чужой. Люди вокруг шли дальше, никто не обернулся. Мир не обязан замечать мое падение.

Внутри всё начало расползаться, как старый клей.

Я дочитал письмо. Мама писала о том, что устала. Что ей страшно. Что я часто болею – простуды, температура, кашель. Что она одна, и её больше никто не держит на плаву, кроме меня.

Записка заканчивалась словами:

«Если ты всё ещё любишь нас – вернись. Или хотя бы ответь».

Ответа не было.

И никогда не будет.

Я медленно сложил письмо назад.

Коробку закрыл.

Сунул в рюкзак.

И тут, будто в насмешку, над вокзалом прогремело объявление:

– Поезд № 422 «Петербург—Новороссийск» отправляется с третьего пути…

Это был мой поезд.

В вагоне было душно. Не от температуры – от людей. От запаха еды, духов, дешёвого кофе, влажных курток и чужих жизней, которые свалились в одно тесное пространство. Я сел у окна, поставил рюкзак под сиденье.

Поезд дернулся и тронулся.

И вместе с ним – что-то во мне.

Я смотрел на серые питерские дома, которые уходили назад, и пытался понять, что, собственно, я делаю. Я ехал к человеку, которого не видел пятнадцать лет. Который никогда не написал мне ни строчки. Который, возможно, даже не помнит, как я выгляжу.

Но я обязан был узнать правду.

Даже если она окажется грязнее, чем я могу представить.

Часы тянулись. Окно постепенно темнело – вечер догнал поезд. За столиком напротив сидела женщина лет сорока, читала книгу, не обращая внимания на меня. Хорошо. Я не хотел разговоров.

Спустя пару часов я достал ноутбук – попытался работать. Я открыл код одного из проектов, но буквы плясали перед глазами. Функции не имели смысла. Я закрыл ноутбук.

И только тогда понял, что вагон почти стих. Люди уже спали.

Я снова достал коробку.

Это было почти болезненное притяжение.

Письмо четвертое

Август 2002 года.

Едва я увидел дату – внутри что-то скрутилось.

Мне было шесть.

Я только пошел в школу.

Помнил ли я этот год?

Помнил. Но размыто – как под водой.

Разорвал конверт.

«Дорогой Серж, Илюша сегодня вернулся со школьной линейки очень серьёзный. Сказал, что другие дети пришли с папами. А где его папа? Я опять соврала. Сказала – тоже был, только стоял далеко, просто он не заметил. А сама потом долго сидела на кухне и смотрела на одну точку. Мне кажется, у меня больше нет сил».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.