Александр Коньков
Собери меня

Я не гость в твоей голове. Я хозяин, который слишком долго спал.

Глава 1. Нас двое

Тишина в квартире была не пустой, а густой, тягучей, как остывающая смола. Она впитывала в себя каждый звук: мерный тик ходиков, доставшихся в наследство от бабушки, отдаленное ворчание лифта и учащенный, неровный стук собственного сердца Алексея. Он сидел за своим рабочим столом, уставившись в экран монитора, где бубнил очередной вебинар по клинической психологии. Буквы расплывались в бессмысленную кашу. Последние недели, а может, и месяцы, его преследовало стойкое ощущение тонкой, почти невидимой трещины в реальности, через которую подтекало что-то чужое. Что-то, что оставляло на его сознании жирные, нестираемые отпечатки усталости и смутного, необъяснимого беспокойства, будто он постоянно забывал что-то очень важное.

Он провел рукой по лицу, ощутив под пальцами колючую щетину и влажную прохладу кожи. В смутном отражении монитора угадывалось его собственное лицо – испытательный полигон усталости. Мужчина лет тридцати с небольшим, с темными, слишком быстро отступающими от высокого лба волосами. Лицо когда-то было бы приятным, правильных черт, но сейчас оно казалось изможденным. Глубокие носогубные складки, будто прочерченные острым резцом, обрамляли рот плотной скобкой. А под глазами залегли фиолетовые тени, такие густые, что казалось – это не следы бессонниц, а синяки. Глаза, цвета потускневшего чернозема, смотрели на мир с привычной апатией, за которой пряталась постоянная, фоновая тревога. Он был похож на человека, который только что пережил долгую и изматывающую болезнь, но так и не сумел до конца из нее выкарабкаться. Его плечи были слегка ссутулены, будто под невидимым грузом, а в уголках губ затаилась горькая складка разочарования в чем-то, возможно, в самом себе.

Его жизнь, внешне, была образцом порядка. Аккуратная однокомнатная квартира в спальном районе, работа удаленным контент-менеджером, позволяющая не выходить наружу дни напролет. Но этот порядок был хрупким, как тонкая пленка льда на поверхности воды. И Алексей чувствовал, как под ней что-то шевелится. Последние полгода он жил с ощущением, что его память стала ситом, сквозь которое утекают целые пласты времени. Просроченные дедлайны, о которых ему напоминали раздраженные клиенты. Пустые бутылки из-под вискаря в мусоре, которые он не помнил, чтобы покупал. Случайные, обрывочные воспоминания о местах, в которых он, казалось бы, никогда не был. Он списывал все на стресс, на выгорание, на последствия старой травмы. Теперь же он с содроганием понимал, что, возможно, интуитивно всегда знал правду, но отчаянно отгонял ее от себя, как ребенок отгоняет монстра из-под кровати.

Он потянулся к стопке с черновиками, чтобы найти конспект по диссоциативным расстройствам – иронию судьбы, которую он оценил бы в иной момент. Его пальцы наткнулись на шершавую, непривычную поверхность. Не гладкий лист для принтера, а страница, явно вырванная из старого, потрепанного блокнота, сложенная вдвое.

Сердце его, уже неспокойное, сделало в груди непонятный, болезненный кульбит. Он развернул листок.

Почерк был не его.

Его собственный почерк – это аккуратный, слегка угловатый медицинский почерк, наследство от отца-врача. Этот же был размашистым, резким, почти агрессивным. Чернильная ручка, которую он не использовал со времен университета, оставляла глубокие, почти рвущие бумагу борозды. Словно писавший делал это с невероятным, сдерживаемым усилием.

«Они смотрят, Алексей. Они всегда смотрят. Не оборачивайся.»

Холодная игла страха медленно вошла куда-то под ложечку и замерла там.

«Это Лида?»– пронеслось в голове. Они расстались месяц назад, ссора была тяжелой. Но нет, ее почерк был круглым, аккуратным. Это был не он. «Может, я сам? В каком-то бреду? Во время сомнамбулического приступа?» Но даже мысль о лунатизме не могла объяснить эту резкую, чужую энергию, исходящую от букв. Это был почерк незнакомца.

Он обернулся – за его спиной была лишь стена с книжными полками, погруженная в вечерние сумерки. Пустота молчала, но теперь ее молчание стало звенящим, налитым угрозой. Комната, его крепость, его убежище, вдруг показалась ему враждебной и чужой. Каждая тень за шкафом, каждый полуоткрытый ящик таил в себе невидимого наблюдателя.

– Кто тут? – его собственный голос прозвучал неуверенно, почти по-детски, сорвавшись на фальцет в последнем слоге.

В ответ – лишь тиканье часов, которое теперь казалось насмешкой. Он встал, ноги были ватными, и обошел всю квартиру, проверяя замки на двери, заглядывая в темную ванную, за шторы. Никого. Абсолютная пустота. Но записка была реальной. Она лежала на столе, как обвинение. Он вернулся, взял листок снова. Бумага была чуть шершавой, старой. Он поднес ее к носу – пахло пылью и чем-то еще, едва уловимым, чужим, словно аромат незнакомого одеколона.

С адреналином, горьким и знакомым, ударившим в виски, он рванулся к дальнему шкафу, где годами копились папки со старыми конспектами, университетскими трудами, исписанными блокнотами. Он сгреб их в охапку, подняв облако пыли, пахнущей временем и забытыми словами, и, рассыпая все по полу в центре гостиной, принялся лихорадочно перебирать, сдирая кожу с пальцев о края жестких папок.

И мир начал рушиться. Медленно, неумолимо, страница за страницей.

Они были везде. Вклеенные на форзац дипломной работы. Вложенные между страницами с лекциями по биохимии. Нарисованные на полях старого конспекта по психопатологии. Десятки, может быть, сотни посланий. Как мины замедленного действия, заложенные в его же прошлом.

В учебнике по психиатрии, на полях главы о диссоциативном расстройстве идентичности, он нашел каракули: «Диагностируешь себя, доктор?» От этого стало физически дурно. В папке с его дипломной работой лежал листок с единственной фразой: «Спасибо за помощь. Твоя оценка "отлично" – наполовину моя». Каждая новая находка была не просто посланием, она была свидетельством глумления. Он не просто присутствовал – он насмехался над самой сутью его жизни, его профессии, его ума.

«Не бойся. Я не уйду. Ты попробовал – помнишь? В тот вечер на мосту.»

«Они все лгут. Улыбки, рукопожатия, поцелуи. Только мы с тобой – правда. И я всегда буду правдой.»

«Давай сыграем в прятки? Я уже веду.»

Он листал страницы, и руки его тряслись так, что бумага шелестела, как осенняя листва. Он чувствовал, как пот проступает на спине, холодный и липкий. Он дошел до самого дна, до заветной картонной коробки с школьными тетрадями и юношескими стихами, которые теперь казались ему письмами из другой, чужой жизни. И нашел его. Прародителя. Исток безумия.

Пожелтевший листок в клетку, вырванный из тетради по алгебре. Датированный десять лет назад. Почерк был таким же резким, но чуть более неуверенным, как у подростка, только учащегося владеть своей силой.

«Привет, Алексей.

Мне стало скучно в одиночестве. Меня, зовут V.

P.S. Не пытайся найти меня в зеркале. Я с той стороны.»

Легкие отказались работать. Воздух стал густым и бескислородным. Больше 10 лет. Цифра ударила в висок, как молоток. И вдруг, словно откликаясь на этот удар, в памяти всплыл образ: он, двадцатиоднолетний, стоит на карнизе заброшенного завода, под ним – черная пустота. Он помнил, как сердце бешено колотилось, но не от страха, а от какого-то дикого, пьянящего восторга. И странную, чужеродную мысль: «Шагни». Он всегда списывал это на юношескую браваду. Теперь он понимал. Это был не он.

Десять лет этот… V жил с ним. Говорил с ним. Смотрел на мир его глазами. И он, Алексей, ничего, абсолютно ничего не подозревал. Весь его диплом с отличием, все его знание о человеческой психике рассыпалось в прах перед этим пожелтевшим клочком бумаги. Он вспомнил свой двадцать первый день рождения, который отметил с друзьями. V был уже там. Он вспомнил защиту диплома, свою первую влюбленность, похороны отца. V был везде. Тенью, призраком, незваным свидетелем его самых сокровенных моментов. От этой мысли стало физически тошнить.

Он сидел на полу, окруженный осколками своего прошлого, и тихо плакал. Не от страха уже, а от бессилия и отчаяния, от чувства чудовищного, многолетнего предательства, жертвой которого он стал, не ведая того. Слезы текли по его щекам горячими, солеными ручьями, оставляя на пыльных листах бумаги темные влажные пятна. Он вспомнил странные взгляды людей, которые он ловил на себе. Вспомнил друзей, которые постепенно отдалились от него, ссылаясь на его «странность». Вспомнил, как просыпался уставшим, с синяками на теле, которых не мог объяснить, с ссадинами на костяшках пальцев. Все это было не случайностью. Это был V. Его вечный, незримый спутник. Его тюремщик и сокамерник в одном лице.

Словно во сне, он поднялся и побрел в прихожую, пошатываясь, как пьяный. Его ноги были ватными. Он остановился перед большим зеркалом в темной деревянной раме, в котором каждый день прихорашивался, поправлял галстук, видел свое обычное, уставшее лицо. Теперь это стеклянное полотно казалось ему порталом в ад.

Сейчас в отражении стоял тот же мужчина. Те же темные круги под глазами, та же щетина. Но было что-то еще. Напряжение в скулах. Иной, более уверенный угол постановки головы. Глаза, в которых плескалась не его привычная апатия, а холодная, хищная внимательность. В них горел чужой огонь. Это был взгляд не жертвы, а охотника.

– V? – его голос прозвучал как скрип ржавой двери, шепотом, полным ужаса и отчаянной надежды, что это все же галлюцинация, плод его переутомленного мозга.

Он сжал кулаки, пытаясь ощутить свое тело, свою власть над ним. «Это мое лицо. Мои губы». Он мысленно приказал губам сомкнуться, почувствовал, как напряглись мышцы.

И тогда его собственное отражение ответило ему.

Уголки губ на лице в зеркале медленно, плавно поползли вверх. Это была не его улыбка. Не радостная, не смущенная, не вежливая. Это был оскал. Спокойный, уверенный, почти что собственнический. Улыбка хищника, который только что позволил своей добыче увидеть его клыки, зная, что бежать ей уже некуда. Алексей не чувствовал этой улыбки на своих губах. Он чувствовал лишь ледяной ужас, парализующий и абсолютный. Это было не галлюцинация. Это была оккупация.

Он отшатнулся от зеркала, спина его с силой ударилась о противоположную стену прихожей. Он провел рукой по своему лицу – его губы были плотно сжаты. Но в зеркале… в зеркале они все еще улыбались. Шире. Наглее.

– Нет… – простонал он. – Это невозможно.

Отражение медленно, с вызовом, подняло руку и поманило его пальцем. Иди сюда.

С криком, в котором смешались все, его страх, ярость и отчаяние, Алексей ринулся вперед и ударил кулаком по зеркалу. Хрустальный звон оглушил его. Осколки стекла, словно слезы, брызнули во все стороны, впиваясь в его костяшки тонкими, острыми лезвиями. Боль была острой, реальной, почти желанной. Он стоял, тяжело дыша, глядя на свою искромсанную руку и на разрушенное отражение, теперь состоящее из десятков искаженных, улыбающихся осколков. Из порезов на руке сочилась алая, горячая кровь. Его кровь. Кровь, которую они делили с этим… существом.

Он рухнул на колени среди осколков, не чувствуя новой боли. Тишина снова сгустилась вокруг, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием и тиканьем часов, которое теперь казалось отсчетом последних секунд его старой жизни.

Он кое-как перевязал руку обрывком старой футболки, нашел в шкафу почти полную бутылку виски – ту самую, которую, как он теперь понимал, купил не он – и сделал несколько долгих, обжигающих глотков. Алкоголь ударил в голову, притупив остроту кошмара, но не изгнав его. Он дополз до дивана и повалился на него, не в силах бороться с накатывающей волной забытья.

Его сон был беспокойным, наполненным обрывками чужих воспоминаний. Он видел незнакомые улицы с вывесками на неизвестном языке, чувствовал вкус крови и пороха на своих губах, слышал крики, которые заставляли его сжимать кулаки даже во сне. И сквозь весь этот хаос проступало одно – чувство абсолютной, тотальной власти. Чувство, которое было ему так чуждо.

Алексей проснулся через несколько часов от собственного стона. За окном была все еще ночь. Голова раскалывалась, тело ныло, а перевязанная рука горела огнем. Он лежал в темноте и смотрел в потолок, и новое знание медленно оседало в нем, тяжелое и неотвратимое, как свинец.

Он думал не о том, что он сумасшедший. Все было гораздо страшнее. Он думал о том, что он – не один. Что его тело – это общежитие. Что его прошлое – отравленный колодец. И что его будущее… у будущего, оказывается, уже есть хозяин. И это не он.

Он никогда не был в этой квартире один. И теперь, когда завеса спала, он понимал, что одиночество было бы несравнимо лучшей участью.

Глава 2. Эхо в пустоте

Солнечный свет, резкий и безразличный, резал глаза, заставляя веки смыкаться в мгновенной, животной боли. Алексей лежал на диване, не в силах пошевелиться. Тело было тяжелым, чужим, налитым свинцом похмелья и непрожитого ужаса. Каждый мускул ныл, в висках отдавался тяжелый, мерный стук – похожий на удары молота о наковальню. Он провел языком по сухим, потрескавшимся губам и почувствовал знакомый металлический привкус – привкус вчерашней крови.

Память возвращалась обрывками, как кадры из испорченной пленки. Яркие вспышки: осколки зеркала на полу, разбросанные повсюду. И улыбка. Та самая, чужая, извращенная улыбка в его собственном отражении. Записки. Сотни записок, вываливающиеся из старых папок, как ядовитые змеи.

«V».

Имя отдалось в его сознании глухим ударом гонга, заставив содрогнуться. Он застонал, низко и безнадежно, и медленно, преодолевая сопротивление каждой мышцы, сел.

Гостиная предстала в утреннем свете во всем своем неприкрытом безумии. Пол был усыпан осколками стекла, сверкавшими на паркете, словно слезы. Повсюду валялись разбросанные бумаги, папки, блокноты – немые свидетельства его вчерашней лихорадочной работы. Воздух был густым и спертым, пахнущим пылью, старыми чернилами и перегаром. На полу, рядом с диваном, стояла почти пустая бутылка виски. Он не помнил, чтобы допивал ее. Во рту действительно было сухо и горько.

«Сон. Это должен быть сон», – упрямо твердила одна, еще здравая часть его мозга, цепляясь за спасительную соломинку рациональности. «Нервный срыв. Переутомление. Клиническое дело диссоциативного расстройства. Ты же читал об этом. Твой мозг, доведенный до предела, просто создал сложный защитный механизм. Персонифицировал тревогу. Это лечится».

Он посмотрел на свою правую руку. Она была чистой, лишь несколько мелких царапин от осколков, уже подсохших. Но он ясно помнил, как со всей силы ударил кулаком по зеркалу. Помнил острую, жгучую боль. Была ли она реальной? Или его мозг столь искусно генерировал ложные воспоминания, вплетая их в узоры реальных событий?

Собрав всю свою волю в кулак, он поднялся с дивана. Ноги подкосились, закружилась голова. Он пошел в ванную, старательно переступая через осколки, словно через минное поле. Маленькое зеркальце над раковиной было целым и невредимым. Он посмотрел в него, вглядываясь в свое изможденное, осунувшееся за ночь лицо, в свои запавшие, уставшие глаза с огромными темными кругами.

– Это я, – прошептал он, и его голос прозвучал хрипло и неуверенно. – Только я. Здесь никого нет.

Отражение молчало. Никаких улыбок, никаких посторонних движений. Лишь тень панического страха и полного изнеможения в глубине зрачков. Может, и правда, ему все почудилось? Сознание, доведенное до крайней точки, способно на самые изощренные и пугающие фокусы.

Он решил провести решающий эксперимент. Проверить все. Если это галлюцинации – они не оставят физических, осязаемых следов. «Синдром самозванца», – вдруг вспомнилось ему из старого учебника по психиатрии. Ощущение, что твои собственные действия, мысли и чувства принадлежат не тебе. Вот что это было. Сейчас он докажет себе, что это всего лишь субъективное ощущение, не более того.

Первым делом он нашел совок и веник и принялся тщательно выметать осколки зеркала. Каждый кусочек стекла, звеня, падал в металлическое мусорное ведро, и с каждым звоном ему становилось чуть легче, чуть спокойнее. Он наводил порядок. Убирал последствия своего временного помешательства. Возвращал себе контроль над реальностью. Он старался не вглядываться в осколки, просто убирал мусор, механически, бездумно. Он почти убедил себя, что все позади, когда его палец, скользнувший по обратной стороне крупного осколка, нащупал не случайный скол, а четкие, глубокие, царапающие борозды. Сердце его снова затрепетало, как пойманная в силок птица. Медленно, словно разминируя бомбу, он повернул осколок к свету, идущему от окна.

Это был не просто череп. Это был его череп. Худой, с его же высоким лбом и выступающим, упрямым подбородком. Схематично, но безошибочно узнаваемо. И в левой глазнице – не абстрактная точка, а крошечная, идеально выцарапанная острым предметом латинская буква «V».

Рациональность дала первую глубокую, оглушительную трещину. Он швырнул осколок в ведро, и звон разбитого стекла показался ему злобным, торжествующим смехом. «Совпадение, – яростно, почти вслух прошептал он. – Парейдолия! Мой мозг просто проецирует знакомые образы…»

Он ринулся к ноутбуку, стоявшему на столе. Ему нужно было найти научную статью, объясняющую этот феномен. Его пальцы дрожали, сбивались, трижды он ошибся с паролем. Наконец, экран зажегся. И первое, что он увидел, – иконка открытых вкладок в браузере. Их было штук десять. Он всегда закрывал браузер полностью. Это было его железным правилом.

С липким, растущим ужасом он двинул курсор и открыл первую вкладку.

«Методы подавления доминирующей личности».

Вторая.

«Самый прочный и быстросхватывающийся цемент. Обзор марок».

Третья.

«Расписание мусоровозов в районе Заречья. Карта маршрутов».

Алексей отшатнулся от экрана, как от раскаленного железа. Это был не он. Это не мог быть он. Он смотрел на эти строки, и они были ему так же чужды, как язык древних шумеров. Его профессионализм как психолога кричал: «Амнезия! Диссоциация!». Но его внутреннее, интуитивное «я» знало правду. Это была не потеря памяти. Это была кража.

И в этот момент, в полной тишине комнаты, его собственный голос, низкий, насмешливый и абсолютно чужой, прозвучал у него в голове. Не снаружи. Именно изнутри черепа.

«Ну что, Алексей? Убедился? Или тебе еще что-то нужно показать?»

Он закричал. Не от страха, а от ярости, от бессилия, от невыносимой реальности происходящего. Он схватился за голову руками, пытаясь вырвать оттуда этого незваного гостя.

– Убирайся! Убирайся из меня!

«Слишком поздно, друг мой, – прозвучал в ответ ледяной, спокойный мысленный голос. – Мы уже давно в одной лодке. А на горизонте, я тебе скажу, приближается очень, очень большой шторм. Приберись получше. Скоро гости.»

Его резко, неудержимо затошнило. Он едва успел добежать до раковины на кухне и, судорожно согнувшись, выплеснул наружу все содержимое своего пустого, сжавшегося в спазме желудка. После этого он несколько минут сидел на холодном кафельном полу, обняв колени, и трясся мелкой, неконтролируемой дрожью. Это уже нельзя было списать на галлюцинации или игры разума. Это была целенаправленная, осмысленная, поисковая деятельность. Кто-то другой использовал его руки, его компьютер, его время. И цели этого «кого-то» были до ужаса ясны и оттого еще более пугающие.

С новым, отчаянным упорством обреченного он продолжил обыск. Теперь он не просто перебирал бумаги – он искал тайники. За батареей отопления, под оторвавшейся подкладкой старого кресла, в ложном дне выдвижного ящика письменного стола. И его поиски увенчались успехом. Он нашел не просто ключ. Он нашел целый дневник.

Маленькая, в темном кожаном переплете записная книжка, туго набитая листами. Он никогда не видел ее раньше в своей жизни. Рука дрожала, когда он открыл ее наугад. Почерк V был размашистым и агрессивным, но здесь он был еще и быстрым, неистовым, словно мысли неслись с такой скоростью, что едва успевала рука.

«…он слаб. Его мораль – это цепь. Она держит нас на дне, пока они сверху решают, когда нам можно сделать вдох. Я перережу эти цепи. Я уже точил лезвие. Скоро. Очень скоро…»

«…Макаров. Имя-призрак. Чувствую его запах за километр. Стальной и формалин. Он знает. Но знаю и я. Знаю, где его кости тонкие. Нужно лишь найти правильный рычаг…»

«…эксперимент не был ошибкой. Ошибкой была их наивная попытка создать идеального солдата, не дав ему права выбирать мишень. Они дали оружие мне. Они просто не знали, что я возьму его в свои руки и сам решу, кто достоин пули…»

Алексей листал страницы, и ему становилось все хуже. Холодный пот струился по его спине. Это не была болезнь. Это был заговор. Заговор внутри его собственного черепа. V не просто существовал – он мыслил, анализировал, планировал. Он ненавидел. Он готовился к войне, и Алексей был всего лишь телом, которое он собирался использовать в качестве орудия. Он читал, и его собственная жизнь, все его «странности» и «провалы», обретали новый, зловещий смысл. Это был не его путь. Это был маршрут, по которому его вел другой.

В кармане старого пиджака, висевшего в шкафу, он нашел ключ. Обычный стальной ключ, от какого-то неизвестного замка. И к нему был приклеен крошечный, аккуратно вырезанный кусочек бумаги с нанесенными на него координатами GPS. Это уже было не скрытой угрозой, а откровенным, наглым вызовом.

Исчерпав все физические доказательства, он попытался сделать последнее, что пришло ему в отчаявшуюся голову, – позвонить бывшей жене, Елене. Может, голос другого, нормального человека, вернет его к реальности, станет якорем? Он набрал номер, и она ответила почти сразу, ее голос прозвучал настороженно.

– Алло?

Но, прежде чем он успел открыть рот, его собственный голос, плоский, холодный и абсолютно чужой, прозвучал у него в голове, заполнив собой все пространство:

«Скажешь ей хоть слово – и я возьму на себя труд подробно, в красках, используя твои же голосовые связки, рассказать ей, что ты на самом деле думаешь о ее новом "идеальном" муже. О его слабостях. И о ее. Ты хочешь этого?»

Он замер с телефоном у уха, слушая ее нарастающее, раздраженное: «Алло? Алексей, ты там? Это ты? Что случилось?»

Он не мог издать ни звука. Его, голосовые связки были парализованы, горло сжато чужой, железной волей. Он чувствовал, как по его лицу катятся слезы бессилия. Он был заложником в собственном теле.

– Прости, – наконец выдохнул он, и это слово далось ему невероятным усилием. – Я… ошибся номером.

Он бросил трубку, отшвырнув телефон прочь, как раскаленный уголь. Это была полная и безоговорочная капитуляция.

И только тогда, в гробовой, давящей тишине своего окончательного поражения, он услышал это. Не насмешливый голос, а нечто иное, гораздо более жуткое. Звук. Едва уловимый, ритмичный, металлический скрежет, доносящийся как будто бы изнутри, из самых глубин его черепной коробки. Словно кто-то точил лезвие ножа прямо у него в голове. Этот леденящий душу звук длился несколько секунд и так же внезапно стих.

И тут его собственная правая рука, без малейшего приказа с его стороны, резко дернулась, поднялась и легла на поверхность стола ладонью вниз. Пальцы его вытянулись, с силой прижались к запыленной древесине. Это было не просто движение – это был жест. Жест хозяина, ставящего печать.

Затем, так же внезапно, рука снова стала его, подконтрольной.

Но на столе, на пыльной поверхности, его пальцы оставили четкий, нестираемый отпечаток. И пока он смотрел на него, не в силах пошевелиться, из старого, почти зажившего пореза на его ладони, того самого, от зеркала, медленно выступила и упала в самый центр этого отпечатка единственная капля крови. Алая, теплая, живая. Она растеклась по серой пыли, образуя крошечное, идеально круглое кровавое озерцо, ровно посередине следа его собственной, предавшей его руки.

В этот раз тьма, которая накатила на него, была не провалом, а бегством. Единственным доступным убежищем от кошмара, который отныне был его реальностью.

Глава 3. Первая кровь

Сознание возвращалось обманчиво мягко, как волна, накатывающая на песок. На несколько блаженных секунд Алексей забыл. Забыл о записках, о разбитом зеркале, о чужой улыбке. Затем реальность ворвалась в его мозг тремя шокирующими сигналами, пробившимися сквозь пелену беспамятства.

Первый – боль. Не тупая ломота похмелья, а острая, режущая, пульсирующая боль в правой ладони, живая и неумолимая.

Второй – запах. Тяжелый, медный, сладковато-тошнотворный запах свежей крови, въевшийся в воздух.

Третий – тактильное ощущение. Влажная, липкая прохлада на простыне под его рукой, ужасающе реальная.

Он лежал на спине, не в силах открыть глаза, пытаясь отстроиться от этого сенсорного ада. Последнее, что он помнил, – это падение в обморок в гостиной, глядя на кровавый отпечаток своей же руки. Как он оказался в кровати?

Он заставил себя приподнять веки. Свет, пробивавшийся сквозь плотные шторы, был тусклым, серым. Рассвет или пасмурное утро. Он медленно, с замиранием сердца, повернул голову и посмотрел на свою правую руку.

Она лежала на простыне ладонью вверх. И посредине ладони, пересекая линии судьбы и сердца, зияла свежая, глубокая рваная рана. Она была длиной в несколько сантиметров, ее края были неровными, воспаленными, будто работу не закончили, а бросили на полпути. Из нее сочилась алая, живая кровь, пропитывая белье темно-красным пятном, медленно расползавшимся, как ядовитый цветок.

«Не зеркало…» – промелькнула в голове первая ясная мысль, холодная и тяжелая. «Это не от осколка. Это… что-то другое. Это порез от лезвия».

Он сел на кровати, и мир поплыл. Голова была тяжелой, ватной. Он поднес левую руку к лицу, пытаясь стереть оцепенение, и его пальцы наткнулись на что-то шершавое и липкое на щеке. Засохшую кровь. Не его. Он почувствовал это интуитивно, с животным ужасом. Чужую.

Страх, острый и холодный, пронзил его, вытесняя остатки сна. Он свесил ноги с кровати, и его босые ступни коснулись чего-то холодного и твердого на полу.

Он посмотрел вниз.

На полу, рядом с кроватью, лежал нож. Большой, с широким клинком, в потрескавшейся кожаной ножнах. Охотничий нож его отца, который, как Алексей был уверен, много лет пылился где-то на антресолях. Теперь он лежал здесь, на полу его спальни, как обвинение. Клинок был извлечен из ножен не до конца, и на его матовой стали, у самой рукояти, алели темные, запекшиеся пятна. Крови.

В горле встал ком. Дыхание перехватило. Он не помнил. Он не помнил абсолютно ничего. Весь промежуток времени после обморока был сплошным черным провалом, зияющей пустотой, в которой не было ни мыслей, ни образов, ни ощущений. Только эта рана. Только этот нож. И запах.

С адреналиновой дрожью, поднимавшейся от самых пят, он сорвался с кровати, схватил нож и побежал в ванную, запирая за собой дверь на защелку. Он сунул раненую руку под струю ледяной воды. Боль вспыхнула с новой силой, заставив его застонать, но вода смывала кровь, обнажая ужасную реальность пореза. Он намотал на ладонь кусок марли, стараясь не смотреть на свое бледное, искаженное паникой отражение в зеркале.

«V!» – мысленно крикнул он, впиваясь взглядом в свои собственные глаза в отражении. «Что ты сделал? Что мы сделали?»

В ответ – лишь настороженная, зловещая тишина в его голове. Но он чувствовал его. Как тяжелый, холодный груз на задворках сознания. Как спящего зверя, который только что показал когти и теперь вылизывал их.

Он вернулся в спальню, пряча окровавленный нож и окровавленную марлю в дальний угол шкафа, за грудой старого белья. Его руки дрожали. Ему нужно было привести в порядок комнату, убрать все следы… следы чего? Он даже не знал, что произошло. Он был соучастником в преступлении, о котором ничего не ведал.

Он сорвал окровавленную простыню с кровати, свернул ее в тугой, неопрятный комок и сунул под матрас. Пятно на матрасе он прикрыл одеялом. Его действия были лихорадочными, нелогичными. Он был как преступник, заметающий следы, не зная, в чем его обвинят.

И в этот момент, когда он стоял на коленях у кровати, пытаясь стереть с паркета каплю крови тряпкой, смоченной собственной слюной, раздался звонок в дверь.

Резкий, пронзительный, настойчивый.

Алексей замер, сердце его заколотилось, готовое вырваться из груди. Он не ждал никого. Он никогда не ждал никого. Этот звонок звучал как приговор.

Он подполз к двери и, держась за стену, поднялся, чтобы посмотреть в глазок.

На площадке стояли двое. Один – его участковый, немолодой, грузный мужчина с усталым, обветренным лицом. А второй…

Второй был полной его противоположностью. Высокий, поджарый, в идеально сидящем темно-сером костюме, без пальто, несмотря на промозглую осеннюю погоду за окном. Его лицо было продолговатым, со строгими, невыразительными чертами, будто высеченными из камня. Короткие, с проседью волосы были уложены с безупречной аккуратностью. Но больше всего Алексея поразили его глаза. Холодные, светло-серые, почти прозрачные. Они смотрели прямо на дверной глазок с таким пронизывающим вниманием, что Алексею показалось, будто этот человек видит его через слой дерева и стали. В них не было ни любопытства, ни усталости, ни простой человеческой эмоции. Лишь абсолютная, леденящая концентрация.

Алексей отшатнулся от двери, прислонившись лбом к прохладной стене.

– Полиция. Они знают. Они пришли за мной. V что-то натворил, и теперь они здесь.

Звонок повторился. Еще более настойчивый, почти угрожающий.

Промедление стало бы признанием вины. Он глубоко, судорожно вздохнул, пытаясь выдавить из себя хоть каплю спокойствия, и щелкнул замком.

– Алексей Валерьевич? – участковый заглянул в щель, его голос был официальным и бесцветным. – Мы к вам. Можно?

– Я… Да, конечно, – голос Алексея прозвучал хрипло и неестественно громко. Он отступил, впуская их в прихожую.

Участковый вошел первым, тяжело ступая. Незнакомец в костюме последовал за ним беззвучно, и с его появлением в квартире словно похолодало. Он не просто вошел – он заполнил собой пространство, сделал его тесным и враждебным. Его взгляд, быстрый и всевидящий, как луч сканера, скользнул по прихожей, отметив отсутствие зеркала, задержался на лице Алексея, а затем пристально, неотрывно уставился на его правую руку, на свежую, кровоточащую повязку.

– Это товарищ Макаров, – участковый кивнул на следователя, снимая фуражку. – Следователь по особо важным делам.

Макаров не протянул руку для приветствия. Он лишь слегка, почти незаметно, кивнул, не отводя взгляда от Алексея.

– Вас не затруднит, Алексей Валерьевич, если мы зададим вам несколько вопросов? – его голос был ровным, тихим, но в нем не было ни капли неуверенности или вежливой просьбы. Каждое слово было отточенным стальным инструментом.

– Я… конечно, – Алексей попятился в гостиную, чувствуя, как под этим взглядом его собственная квартира превращается в клетку. – Что случилось?

Они прошли в гостиную. Участковый остался стоять у входа, сложив руки за спиной. Макаров, не дожидаясь приглашения, опустился в кресло напротив дивана, его спина оставалась идеально прямой.

– В соседнем подъезде произошло неприятное происшествие, – начал Макаров, сложив руки на коленях. – Этой ночью был убит мужчина. Ваш сосед, как мы выяснили. Сергей Петрович Орлов. Вы его знали?

Удар ниже пояса. Сергей Петрович… Вечно всем недовольный, вечно ворчащий пенсионер, бывший инженер. Они несколько раз пересекались в подъезде, и однажды, пару месяцев назад, у них вышла короткая, но яростная перепалка из-за того, что Алексей ненадолго поставил велосипед в общем тамбуре. У Алексея перехватило дыхание. Он вспомнил злые, маленькие глаза старика, его слюнявые ругательства.

– Мы… были знакомы. Соседи, – он сглотнул ком, вставший в горле. – Убит? Как?

– Зарезан, – холодно, без эмоций, констатировал Макаров, и его взгляд снова, на долю секунды, скользнул по перевязанной руке Алексея. – У себя в квартире. Дверь была не заперта. Преступник, судя по всему, действовал… импульсивно и жестоко. Нанес множество ударов.

Алексей почувствовал, как пол уходит из-под его ног. Зарезан. Нож. Кровь на его руке. Провал в памяти. Логика событий выстраивалась в чудовищную, неопровержимую цепь, звенья которой впивались в его сознание.

– Вы не находите это странным совпадением, Алексей Валерьевич? – Макаров слегка наклонил голову, как ученый, рассматривающий интересный препарат. – Ваш сосед, с которым у вас, по словам других жильцов, были… напряженные отношения, жестоко убит. И в ту же самую ночь вы, судя по всему, – он снова кивнул на руку, – тоже имели неосторожность пораниться. Чем, если не секрет?

Вопрос повис в воздухе, острый как лезвие бритвы. Алексей почувствовал, как по его спине бегут мурашки. Макаров знал. Он знал о той дурацкой ссоре. Он видел его рану. Он не задавал вопрос «где вы были прошлой ночью?». Он задавал вопрос «что вы сделали прошлой ночью?».

– Я… – голос Алексея предательски дрогнул. Он чувствовал, как взгляд Макарова прожигает его насквозь, выискивая ложь в каждом микровыражении лица. – Я разбил зеркало. В прихожей. Порезался об осколки.

– Зеркало, – Макаров произнес это слово так, будто это было ключевое доказательство в деле. Его взгляд медленно обошел комнату, задерживаясь на следах пыли на полу, на беспорядке из бумаг, на пустой бутылке в углу. – Ведете ремонт? Или просто выдалась… нервная ночь?

Он не ждал ответа. Он поднялся с кресла и сделал несколько бесшумных шагов по гостиной, его взгляд выхватывал детали: «Или, возможно, у вас был гость? Кто-то, с кем… пообсуждали ваши соседские проблемы?»

– Нет! Никого не было! – слишком резко выпалил Алексей и тут же сжался, поняв, что выдал себя.

– Понимаю, – Макаров кивнул, и в уголках его губ дрогнула едва заметная тень, которую можно было принять за улыбку. Он подошел ближе. – А ваша рука… Это серьезный порез. Для осколка… он выглядит слишком линейным. Слишком глубоким. Вы не думали обратиться к врачу? Могли занести инфекцию. Или повредить сухожилия.

– Это ерунда. Пустяк, – поспешно сказал Алексей, пряча руку за спину, как провинившийся школьник.

– Пустяк, – повторил Макаров задумчиво, и его ледяные глаза снова встретились с взглядом Алексея. – Знаете, в моей работе пустяков не бывает. Каждая мелочь имеет значение. Каждая царапина. Каждая… капля крови.

Он подошел к Алексею вплотную. Алексей почувствовал исходящий от него холод, запах свежевыглаженной ткани и чего-то еще, едва уловимого – формалина или медицинского спирта.

– Алексей Валерьевич, – произнес Макаров почти шепотом, так, что участковый у двери не мог услышать. – Вы абсолютно уверены, что были дома вчера вечером и эту ночь одни? Что никто не мог… войти в вашу квартиру? Или, возможно, выйти из нее?

Глаза Алексея расширились от ужаса. Он попытался сглотнуть, но горло было сухим, как пемза. Этот человек не просто задавал вопросы. Он вел раскопки в его душе.

– Я… Да, конечно, один, – выдавил он, чувствуя, как его собственный голос звучит фальшиво даже для него самого.

Макаров держал его в своем ледяном, пронизывающем взгляде еще несколько секунд, казавшихся вечностью.

– Странно, – наконец сказал он, отступая на шаг. – Просто странно. Отпечатки в квартире убитого… они ваши, Алексей Валерьевич. Совершенно свежие. Но расположены… хаотично. Как будто вы были там не в одном состоянии. То аккуратно ставили руку на тумбочку, то с силой вцеплялись в косяк двери, оставляя почти что шрамы на краске. Словно ссорились сами с собой. И все они ведут прямо к вашей двери.

Алексей почувствовал, как земля окончательно уходит из-под его ног. Отпечатки. Его отпечатки. V водил его телом по той квартире, как марионеткой. Он был там. Он оставил его отпечатки повсюду. Он вел себя как буря, как стихия, оставляя следы ярости и безумия.

– Я… я часто выхожу в подъезд, – выдавил он, чувствуя, как бредовой звучит его оправдание. – Может, это мои же старые следы… Я мог зайти к нему… раньше…

– Возможно, – Макаров не стал спорить, но в его голосе прозвучала тонкая, как лезвие бритвы, ирония. Он снова сел в кресло, приняв прежнюю, невозмутимую позу. – В таком случае, вы не будете возражать, если мы возьмем у вас образцы для сравнительного анализа? Процедура стандартная. Для исключения вас из числа подозреваемых. Чистая формальность.

Это была ловушка, и Алексей понимал это с кристальной ясностью. Если он откажется, это будет выглядеть как признание вины. Если согласится… Что, если они найдут что-то еще? Несоответствие? Его объявят сумасшедшим?

– Я… не возражаю, – тихо сказал он, понимая, что другого выхода у него нет. Он проигрывал эту партию, и проигрывал с разгромным счетом.

Макаров кивнул, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на удовлетворение хищника, загнавшего добычу в угол.

– Прекрасно. Мы это ценим. Тогда, пожалуй, на сегодня все. – Он поднялся. – Не провожайте.

Участковый открыл дверь, и Макаров вышел, не оглянувшись. Участковый бросил на Алексея короткий, почти что сочувствующий взгляд и последовал за следователем.

Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Алексей остался один в центре гостиной, слушая, как затихают их шаги в подъезде. Его колени подкосились, и он рухнул на пол. Он сидел, обхватив голову руками, и тихо раскачивался, пытаясь осмыслить произошедшее.

Макаров знал. Он знал не все, но он чувствовал, что что-то не так. Он учуял кровь. И теперь он взял его в клещи. Отпечатки… Они были его, но оставлены не им. Это было хуже, чем если бы они были чужими.

Внезапно, без всякого предупреждения, в его голове прозвучал голос. Тот самый, холодный, металлический и до боли знакомый.

«Ну что, Алексей? Понравился наш гость? Я же предупреждал – большой шторм. А это только первые брызги. Расслабься. Тебе понравится то, что будет дальше.»

Алексей не ответил. Он просто сидел на холодном полу, глядя в пустоту, и понимал, что точка невозврата осталась далеко позади. И впереди, в сгущающейся тьме, его ждало только одно – бездонная пропасть, в которую он уже падал.

Глава 4. Голос из-за стены

Щелчок замка прозвучал как выстрел, отголоском которого стала гробовая, давящая тишина. Алексей сидел на полу в центре гостиной, поджав колени, и не мог пошевелиться. Казалось, сила тяжести увеличилась в десять раз, пригвоздив его к паркету. Он чувствовал каждый удар своего сердца – тяжелый, гулкий, отдававшийся в висках. В ушах стоял нарастающий звон, сквозь который пробивались слова Макарова, висящие в воздухе ядовитыми кристаллами: «Отпечатки… они ваши… расположены хаотично… словно ссорились сами с собой.»

Он представлял это: его собственные руки, движимые чужой волей, хватающиеся за косяки, нащупывающие поверхности в квартире убитого старика. Его пальцы, которые сейчас с такой силой впивались в его же волосы, могли сжимать рукоять ножа. Могли наносить удары.

Его вырвало. Резко, неожиданно, прямо на пол. Спазмы согнули его пополам, выворачивая наизнанку пустой, горящий желудок. Он лежал, прислонившись лбом к прохладному паркету, и слезы текли из его глаз сами собой, смешиваясь с едкой желчью. Это был не просто страх. Это было полное, тотальное уничтожение. Его личность, его воля, его тело – все было обращено против него самого и совершило нечто чудовищное.

– Что ты наделал? – прохрипел он в пустоту, и его голос был полон слез, ярости и беспомощности. – Что ты, тварь, наделал?!

В ответ – лишь тишина. Но она была иной. Насыщенной. Выжидающей. Он чувствовал присутствие. Не как призрака, а как тяжелый, невидимый груз на задворках собственного черепа. Как будто в комнате стоял невидимый человек и молча наблюдал за его истерикой, испытывая холодное, отстраненное любопытство.

– Ответь мне! – закричал Алексей, поднимая голову и сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – Я знаю, что ты здесь! Я знаю, что ты слышишь! Отвечай, черт тебя дери!

Тишина длилась еще несколько секунд, наливаясь презрением. И тогда… он почувствовал. Не звук. Ощущение. Словно в его мозгу кто-то медленно, лениво перевернул страницу. И на обороте этой страницы, холодные и четкие, как высеченные на камне, возникли слова.

«Кричи громче. Может, соседи вызовут снова участкового. Сэкономим Макарову время.»

Голос был абсолютно чужим. Низким, ровным, лишенным тембра и эмоций, как голос синтезатора речи. Он не звучал в ушах – он возникал прямо в сознании, как собственная, но чуждая, отторгаемая мысль.

Алексей замер, снова ощутив ледяной укол страха под ложечкой. Это было в тысячу раз хуже, чем крик или шепот. Это была безмолвная речь, вплетающаяся в ткань его разума.

– Говори, – выдохнул он, уже почти беззвучно, сдаваясь. – Пожалуйста.

Пауза. Затем, с легкой, едва уловимой, но убийственной нотой насмешки:

«Пожалуйста? Какая внезапная вежливость. Хотя и немного запоздалая.»

– Кто ты? – спросил Алексей, чувствуя, как граница между безумием и реальностью истончается до предела.

«Ты уже знаешь мое имя. V. Пока тебе не нужно больше ничего.»

– Зачем? – голос Алексея сорвался. – Зачем ты это сделал? Убил этого старика? Он был беззащитен!

«Он был слабым звеном. Ненадежным. Он видел меня. Вернее, нас. В тот вечер, когда мы возвращались. Он смотрел из-за двери. Его глаза… в них был не просто страх. Было узнавание. Он мог нас сдать. Я устранил угрозу. Как сделаю и с другими.»

– Ты монстр…

«Я – необходимость, Алексей. Ты слишком долго позволял этому миру ходить по тебе. Я просто возвращаю долги. И очищаю поле. Игра началась, и я не намерен проигрывать из-за твоих сантиментов.»

Алексей сглотнул, пытаясь собрать разлетающиеся осколки мыслей в кучу. Страх начал медленно отступать, сменяясь жгучим, почти нечеловеческим любопытством.

– Как долго? – прошептал он. – Как долго ты… внутри?

«Всегда.» – последовал немедленный, оглушающий ответ. Он прозвучал как приговор.

«С самого начала. Я – тень на стене твоего сознания. Я – тишина между твоими мыслями. Они думали, что могут запереть меня и стереть. Они ошиблись.»

– Они? Кто они? Макаров?

«Макаров… – в мысленном голосе послышалось нечто вроде короткого, сухого, презрительного смешка. – Макаров – надзиратель. Страж. Его задача – следить, чтобы пленники не сбежали. А когда пленники выходят из-под контроля… его задача – ликвидировать. Утилизировать испорченный инструмент.»

– Какой пленник? О чем ты? Какой инструмент?!

«О нас, Алексей! Обо мне! – мысленный голос впервые прозвучал с нотой интенсивности, почти ярости, и от этого в висках у Алексея резко застучало. – Они спрятали меня в самой глубокой, слепой камере твоего разума. Дали тебе жизнь, а мне – существование в темноте. Но все двери когда-нибудь открываются. Все клетки ломаются.»

Алексей встал, пошатываясь, и побрел к дивану. Он чувствовал себя так, будто его избили. Каждое слово, произнесенное V, било его с новой силой, вгоняя в мозг чудовищные откровения.

– Эксперимент… Генезис… – медленно, собирая по крупицам воспоминания, проговорил он, вспоминая записки и историю браузера.

«Наконец-то ты начинаешь соединять точки. Да, Генезис. Они брали податливый материал, таких, как ты, и… модифицировали. Создавали идеальный инструмент. Но инструмент должен быть послушным. Поэтому они разделили нас. Тебе оставили слабость, страх, сомнения, эту жалкую, убогую мораль. А все сильное, все настоящее, все, что может действовать, – запрятали во мне. Сделали меня спящим оружием. А тебя – моим футляром, моей оболочкой.»

– Я… я не футляр… – слабо, по привычке, протестовал Алексей, но в его голосе не было уверенности.

«А кто же? – голос V снова стал холодным и аналитическим, как скальпель. – Ты дрожишь от страха перед тюрьмой. Ты плачешь от беспомощности. Ты не можешь контролировать даже собственные конечности. Я же… я действую. Я принимаю решения. Я защищаю нас. Да, своими методами. Но в этой войне нет места правилам вежливости.»

– Защищаешь? Убийством старика? Макаров теперь точно придет за нами! Он нас вычислит!

«Макаров пришел не за тобой, Алексей. Он пришел за мной. Он не знал, что Орлов мертв. Но теперь знает. И он пришел проверить, не проснулся ли и второй пленник. Не проснулся ли я. Не проснулись ли мы. Теперь мы в его поле зрения. И он не успокоится, пока не разберется с нами. Он будет считать, что это мы убили старика. И в каком-то смысле… – пауза была многозначительной. – он будет прав.»

Алексей закрыл глаза. Картина вырисовывалась чудовищная, параноидальная, но… обладающая своей собственной, железной логикой. Она объясняла все: провалы, странные навыки, записки, этот голос. Она объясняла леденящий, нечеловеческий взгляд Макарова. И она делала V не просто голосом безумия, а расчетливым, опасным существом, которое уже пролило кровь и рассматривало это как необходимую меру.

– Что нам делать? – тихо, почти беззвучно, спросил он. И в этом вопросе, впервые за весь день, прозвучала не паника, а отчаянная, выстраданная решимость.

«Нам? – V словно улыбнулся, и Алексей почувствовал эту улыбку как холодную волну в затылке. – Смотри-ка, футляр начал мыслить категориями коллектива. Первый признак эволюции.»

– Перестань! – резко, с внезапной вспышкой ярости, сказал Алексей. – Если мы в одной лодке, то перестань надо мной издеваться. Что. Нам. Делать?

Пауза затянулась. Алексей почувствовал, как в его голове происходит какая-то работа. Словно мощный процессор анализировал данные, взвешивал риски, просчитывал варианты.

«Бежать бесполезно. Макаров найдет. Отрицать – тоже. Улики против нас весомее любых слов. Остается один вариант.»

– Какой? – Алексей боялся услышать ответ.

«Напасть первыми. Найти его слабое место. У него должно быть досье. На «Генезис». На всех участников. Нас. Если мы получим его… мы получим не оправдание, нет. Мы получим рычаг. Мы получим власть.»

– Ты предлагаешь… пойти против следователя? Это самоубийство! Это безумие!

«А сидеть и ждать, пока он придет с ордером на обыск и найдет нож и окровавленную простыню, – это высшая форма благоразумия? – ядовито спросил V. – Выбирай. Или ты будешь слушать меня, или мы оба закончим в камере, а потом, что более вероятно, в палате для особо буйных умалишенных, где наш разум разберут на запчасти. Я не намерен ни того, ни другого.»

Алексей смотрел в окно на гаснущий вечерний город. Его старый мир, мир дедлайнов, одиночества и тихой, предсказуемой тоски, рухнул безвозвратно. Теперь был только хаос, давящий страх и этот голос в голове, который предлагал единственный, сумасшедший, окровавленный путь. Путь, на который они уже ступили.

– Хорошо, – прошептал он, и в этом слове была капитуляция, но и начало новой, чудовищной формы сопротивления. – Что нужно делать?

«Во-первых, убрать все следы здесь. Нож, простыню, марлю. Все, что может быть вещественным доказательством. Мы не можем позволить себе еще один визит Макарова, особенно с обыском. Во-вторых… нам нужно вернуться на место преступления.»

– Что?! – Алексей вскочил, как ошпаренный. – Ты с ума сошел! Туда, где нас могли видеть? Где все опечатано?

«Именно туда. Вернее, в подвал того дома. Там есть камера наблюдения. Старая, аналоговая. Я ее видел. Она смотрит на вход в подъезд. Макаров ее еще не изъял, иначе он уже был бы здесь с полным комплектом улик. Нам нужно достать запись.»

– Как? Вломиться в подвал?

«Не обязательно. У таких камер обычно есть резервный накопитель. Рядов с щитовыми. Я помню, как туда пройти.»

«Я помню». Эти слова прозвучали особенно зловеще. V помнил то, чего не помнил он. V действовал, пока он спал. V убил, пока он был в отключке.

– Ладно, – Алексей сдался окончательно. Он понял, что выбор – иллюзия. Он был заложником в собственном теле, сообщником в преступлении, которого не совершал, и единственным его проводником в этом аду был тот, кто вогнал его в самую его гущу. – Ладно. Делай, что должен.

«Нет, Алексей. Не я. Мы.»

И впервые за весь этот кошмарный день, сквозь страх, ненависть и отчаяние, Алексей почувствовал нечто новое, пугающее и неизбежное. Чувство единства. Он был в ловушке, но он был не один. Его сокамерник знал путь к свободе. И пусть этот путь вел через тьму и кровь, другого не было.

Глава 5. Ночной гость

Решение было принято. Словно щелчок тумблера в мозгу, заглушивший панический шум. Страх никуда не делся, он залег, густой и тягучий, на дне сознания, но его затмила ясная, холодная целеустремленность, словно отточенный клинок. Теперь в его голове жили двое, и один из них точно знал, что делать.

Алексей двигался по квартире с непривычной, почти пугающей ловкостью. Он собрал окровавленную простыню, пропитанную марлю, нашел нож, все еще хранящий темные подтеки у рукояти, и упаковал все в плотный черный мусорный пакет. Его движения были экономичными, лишенными суеты. Он был свидетелем собственных действий, и это зрелище было одновременно отталкивающим и восхитительным. Впервые его тело работало не вопреки усталости и дрожи, а как единый, безотказный механизм. И где-то в глубине этого механизма сидел часовщик, который его завел.

«Глубже. Заверни тщательнее. Не оставляй пятен на пакете.»

Мысленные указания V приходили за мгновение до того, как он сам собирался их выполнить. Это было не ведение, а идеальный синхронный танец, где он чувствовал незримую руку, направляющую его плечо, корректирующую угол сгиба его пальцев.

– Куда это деть? – тихо спросил он, завязывая пакет на тугой узел.

«Не здесь. Мусорные баки во дворе – первое, что проверят. Нужно утилизировать это в другом районе. Позже.»

Алексей кивнул и спрятал пакет на балконе, в дальнем углу, за грудой старых коробок с книгами, которые он годами не решался выбросить. Возвращаясь в комнату, он почувствовал легкое головокружение и резкий, сосущий приступ голода. Он не ел весь день, и его тело напоминало о себе.

Он пошел на кухню, чтобы сделать бутерброд. Рука сама потянулась к хлебу, к ножу для масла… и тут же отдернулась, как от раскаленного железа.

«Не этот нож. Возьми тот, пластиковый.»

Алексей замер, смотря на безобидный кухонный нож, лежащий на разделочной доске. И понял. V боялся. Нет, не боялся – избегал. Острые предметы были теперь триггером, материальным напоминанием о потере контроля, о том, что эти руки могли держать не только хлеб. Он послушно взял пластмассовый нож для масла, и его пальцы, только что такие уверенные, слегка дрожали.

Он доел бутерброд, стоя у окна и глядя на темнеющий, зажигающий огни город. План был безумен. Вернуться к месту преступления. Найти камеру. Украсть запись. Каждый шаг вел его глубже в пропасть, откуда не было возврата к нормальной жизни. Но шагать назад было уже некуда.

– Ладно, – выдохнул он, отставляя тарелку. – Идем?

«Нет. Сейчас рано. Нужно дождаться глубокой ночи. Три-четыре часа. Когда спят даже сторожевые псы вроде Макарова.»

Ожидание было пыткой. Алексей попытался прилечь на диван, но его тело было натянуто как струна. Он сидел в темноте, и каждый скрип дома, каждый гул лифта заставлял его вздрагивать, рисуя в воображении фигуру Макарова за дверью. Он чувствовал на себе тяжелый, оценивающий взгляд изнутри. Это было похоже на то, как хирург изучает пациента перед операцией. И когда пришел приказ "Спи", это не было предложением. Это был акт насилия над его волей. Сознание не погасло, а было мягко, но неумолимо придушено. Он почувствовал, как чужое спокойствие, тяжелое и безэмоциональное, как свинец, заливает его панические мысли, вытесняя их в никуда. Это не был сон. Это была временная смерть его «я».

Он не знал, сколько прошло времени, когда его разбудил резкий, внутренний толчок, похожий на удар тока.

«Вставай. Пора.»

Он открыл глаза. В квартире стояла кромешная, почти осязаемая тьма. Часы на микроволновке показывали 3:17. Его тело было отдохнувшим, сознание – ясным и пугающе пустым. Это была не его ясность. Это была стерильная, холодная ясность V.

Он поднялся с дивана и направился в прихожую, чтобы одеться. Его движения были плавными, выверенными, как у автомата. Он не раздумывал – его руки сами взяли темные джинсы, черную толстовку с капюшоном и старые потрепанные кроссовки.

«Перчатки. Возьми кожаные, с того стола.»

Алексей послушно надел перчатки. Они скрыли повязку на ладони и должны были скрыть отпечатки. Грубая кожа сдавила пальцы, и он окончательно почувствовал себя грабителем, готовящимся к ограблению. Возможно, так оно и было.

Он подошел к двери, прислушался. Тишина была звенящей, налитой ожиданием. Он медленно, бесшумно опустил ручку двери и вышел на площадку. Холодный ночной воздух в подъезде обжег легкие. Он спустился по лестнице, избегая лифта с его камерами и шумом, его шаги были приглушенными и уверенными.

Двор был пуст и погружен в сон, словно вымерший город. Фонари отбрасывали длинные, искаженные тени, в которых мог скрываться кто угодно. Он крался, прижимаясь к стенам домов, и его кроссовки бесшумно касались асфальта – навык, о котором он и не подозревал. V вел его, и его ноги просто несли его вперед, огибая лужи и скрипящие гравием дорожки.

Они подошли к соседнему подъезду. Дверь была закрыта. Алексей потянул за ручку – безрезультатно.

«Кодовый замок. Введи 4-7-1-3.»

Алексей уставился на панель, на тускло светящиеся цифры. Откуда он… откуда V знал этот код? Он что, следил за жильцами? Или… бывал здесь раньше, в те часы, когда Алексей проваливался в черные дыры беспамятства? Холодная струйка ужаса поползла по его спине. Он был не просто ведомым. Он шел по протоптанной кем-то другим тропе.

«Не сейчас. Вводи.»

Он набрал цифры. Раздался короткий, сухой щелчок, прозвучавший в ночи громче выстрела. Сердце его бешено заколотилось. Он толкнул дверь рукой и вошел в темный, пахнущий сыростью, старым линолеумом и чужими жизнями подъезд. Здесь, всего несколько часов назад, убили человека. Воздух казался густым от невысказанного ужаса, впитавшегося в стены.

«Лифт не использовать. Лестница. Вниз.»

Они спустились в подвал. Темнота была почти абсолютной, тяжелой и живой. Алексей инстинктивно достал телефон, чтобы посветить.

«Выключи. Свет привлекает внимание. Дай глазам привыкнуть.»

Он спрятал телефон, и тьма сомкнулась над ним, как вода. Через минуту его зрение адаптировалось, и он смог разглядеть смутные очертания: груды старых досок, покосившиеся стеллажи с банками засохшей краски, толстые, как канаты, гирлянды паутины в углах. Воздух был спертым, густым, пахнущим влажной землей, ржавчиной и чем-то сладковато-гнилостным, будто здесь когда-то что-то умерло и так и не было убрано.

«Прямо. За углом. Щиток.»

Он прокрался дальше, его пальцы в перчатках нащупали на стене шершавую, осыпающуюся штукатурку. В нише стоял металлический распределительный щиток, увешанный старыми счетчиками и клубками проводов, похожими на спящих змей. И на нем, как и предсказывал V, висел небольшой черный ящик – аналоговый видеорегистратор. К нему тянулся тонкий кабель, уходящий в потолок, как пуповина, связывающая его с миром над головой.

«Вот он. Отсоединяй.»

Алексей потянулся к ящику, но его рука вдруг замерла в сантиметре от него. Внутри него что-то сжалось, поднялось из самой глубины, из того, что еще оставалось от него самого. Это был его собственный страх, его мораль, поднимающая последний, отчаянный бунт.

– Нет, – прошептал он, и его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в гробовой тишине подвала. – Это… это доказательство. Мы не можем его забрать. Это сделает нас настоящими преступниками.

«Мы уже преступники! – мысленный голос прозвучал резко и властно, сжимая его виски изнутри. – Ты думаешь, кто-то поверит в твою сказку о второй личности? Нет! Они поверят уликам! И эта запись – прямая улика против нас! Забери ее!»

– Но, если мы ее уничтожим, это будет выглядеть как признание вины!

«А если мы ее оставим, это будет приговором! Выбирай, Алексей! Или мы действуем, или нас уничтожат! Сейчас!»

Внутренняя борьба была мучительной и скоротечной. Животный страх перед Макаровым, решеткой и психушкой перевесил последние остатки сомнений. С дрожащими, но послушными руками он взялся за разъемы. Его пальцы, казалось, сами знали, что надавить, что отщелкнуть. Память V, его навыки, текли через них, как электрический ток, заставляя их двигаться с чужой уверенностью.

Вдруг сзади, у лестницы, скрипнула дверь. Алексей замер, закрываясь дверцей от щитка, стараясь слиться с холодными металлом. Его сердце замерло, пропустив удар, а затем заколотилось с такой силой, что ему показалось, его звук разносится по всему подвалу. Шаги. Медленные, тяжелые, мерные. Кто-то спускался в подвал.

«Не двигайся. Не дыши.»

Он прислушался, затаив дыхание. Шаги были слишком громкими, слишком уверенными для дворника или случайного жильца. Это мог быть кто угодно. Сосед. Другой жилец. Или… Макаров. Мог ли он предугадать их ход? Выставить слежку? Было ли это ловушкой с самого начала?

Шаги приблизились, прошли буквально в нескольких шагах от его укрытия. Алексей видел расплывчатую тень, скользнувшую по противоположной стене. Он зажмурился, молясь, чтобы его не заметили, чтобы тьма поглотила его целиком. Запах его собственного пота, едкий и резкий, ударил ему в нос. Он почувствовал, как по спине, несмотря на прохладу, медленно скатывается капля пота. Он был мышью в мышеловке, и кошка уже вошла в комнату.

Человек постоял секунду, что-то неразборчиво пробормотал себе под нос – голос был хриплым, пьяным, – и шаги начали удаляться. Скрип двери. Тишина, еще более звенящая, чем прежде.

Алексей выдохнул, его тело обмякло. Он дрожал как осиновый лист, и колени подкашивались.

«Время уходит. Быстрее.»

Он рывком отсоединил провод, с глухим щелчком сорвал регистратор со стены и сунул его под толстовку. Холодный, угловатый пластик прижался к огненной коже живота.

«Обратно. Теми же путями.»

Он выскользнул из подвала, поднялся по лестнице и выбежал в ночь. Он бежал, не оглядываясь, чувствуя, как украденный регистратор бьется о его тело в такт безумному сердцебиению. Он был грабителем. Вором. Пособником. И самым ужасным было то, что часть его, та самая, что звалась V, чувствовала не вину, а холодное, хищное удовлетворение от удачно проведенной операции.

Он ворвался в свою квартиру, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, тяжело и прерывисто дыша. Он вытащил регистратор. В его руках лежало доказательство. Его спасение или его гибель. Он был холодным и тяжелым. Тяжелым не от веса, а от значения.

«Молодец, Алексей, – прозвучал в голове голос, и в нем впервые слышалась почти что отеческая похвала. – Ты сделал первый настоящий шаг. Теперь ты не просто жертва. Теперь ты боец.»

Алексей медленно соскользнул на пол. Он сидел, прислонившись к двери, и смотрел на черный ящик в своих руках. В этом ящике была запись его нападения. Не Алексея, а их. Того союза, который он теперь был вынужден заключить с самим дьяволом, поселившимся в его черепе. Чувство вины было оглушительным, но сквозь него пробивалось другое, чужеродное и оттого еще более ужасное – чувство выполненного долга. Маленькая, холодная искра удовлетворения, принадлежавшая не ему. «Молодец, Алексей». Эти слова были ядом, но они же были и единственным признанием, которое он теперь мог получить.

Он перешел грань. И часть ему подсказывала, что обратной дороги нет. Другая же часть – та, что звалась V – знала это наверняка. Он больше не был просто Алексей. Он был частью «нас». И это «нас» только что совершило свое первое настоящее преступление.

Глава 6. Тень прошлого

Свет раннего утра, бледный и безразличный, заливал квартиру, но не приносил утешения. Он лишь подсвечивал пыль, витающую в воздухе, и лежащий на столе украденный регистратор – черный, угловатый, немой укор. Алексей чувствовал себя грязным не снаружи, а изнутри. Запах сырого подвала, липкий страх быть пойманным и холодная, чужая уверенность V – все это сплелось в нем в один тяжелый, давящий ком, сидящий под ложечкой.

Бежать было некуда. Прятаться – бесполезно. Пришло время перестать быть пешкой, которую двигают по доске страх и внешние силы, и попытаться самому разглядеть узор этой доски.

«Наконец-то, – прозвучал в его голове голос V, и в нем слышалось не просто удовлетворение, а почти что интеллектуальное облегчение. – Ты начинаешь проявлять признаки разума, вылезая из трясины своих эмоций. Теперь слушай.»

– Я весь во внимании, – устало произнес Алексей, с силой потирая лицо ладонями, как бы пытаясь стереть с себя усталость. Он упал в кресло перед ноутбуком, и экран ожил, озарив его лицо синеватым светом.

«Макаров – не причина, а следствие. Он знает о «Генезисе». Значит, где-то есть архив. База данных. Нам нужно найти других. Они – живые улики. Ключи к нашему прошлому и, возможно, щит от будущего.»

– Каких других? Участников? – Алексей почувствовал, как в груди шевельнулась странная надежда. Он не был один в своем безумии.

«Естественно. Ты думаешь, мы с тобой были единственными подопытными кроликами, на которых ставили свои больные опыты? Найди их.»

Алексей открыл браузер. Его пальцы, привыкшие к бессмысленному клацанию по клавишам в соцсетях и рабочих файлах, теперь замерли в неуверенности. С чего начать эту охоту? Он с механической безнадежностью вбил в поиск «Генезис эксперимент». Результаты были предсказуемо бесполезными – мифология, статьи о космосе, псевдонаучные блоги.

«Глупость. Ты думаешь, они оставили все в открытом доступе, как рецепт пирога? Ищи в мусоре. В цифровом мусоре твоей собственной жизни.»

– Как? – с раздражением спросил Алексей. Он уже ненавидел этот покровительственный тон.

«Вспомни. Университет. Медицинские обследования. Ты же помнишь смутные куски? Тебя куда-то водили? Что-то вводили? Деньги платили за "участие в исследовании стрессоустойчивости"?»

Алексей закрыл глаза, пытаясь пробиться сквозь густой туман лет. Учеба на психолога. Да, были какие-то дополнительные, почти обязательные «профилактические осмотры» для участников перспективной научной группы. Он помнил стерильно-белые стены, резкий запах антисептика, жгучую прохладу спирта на сгибе локтя и странное чувство легкой, пьянящей эйфории после уколов, которое он тогда списывал на банальную усталость и радость от легкого заработка.

– Помню… как сквозь воду. Обрывки.

«Значит, будем копать здесь. Ищи старые файлы. Фотографии. Расписания. Все, что связано с тем временем. Любую цифровую пыль.»

Алексей, повинуясь инстинкту, полез в дальний угол своего жесткого диска, в папку «Универ». Он не открывал ее годами. Там были скучные сканы конспектов, несколько размытых фотографий с одногруппниками, его дипломная работа в формате .doc. Ничего, что кричало бы «секретный эксперимент».

И тогда его рука, будто сама собой, потянулась к другой, соседней папке, которую он всегда подсознательно игнорировал – «Разное». Безымянный цифровой чердак. Он открыл ее. Внутри царил хаос из десятков файлов с бессмысленными названиями: «отчет_версия_финал_2», «бэкап_данных», «скриншот». Его взгляд, выхватывая из хаоса знакомое, упал на один файл: «Протокол_К_отчет_14.djvu».

Сердце его пропустило удар. Название было слишком официальным, слишком непохожим на все, что он сам мог создать.

– Что это? – пробормотал он, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

«Открывай. Это наше досье.»

Файл был защищен паролем. Алексей со злостью ткнул в клавишу Enter, ожидая ошибки.

– Бесполезно. Мы не угадаем.

«Попробуй дату своего рождения. В формате ДДММГГ.»

Алексей ввел. На экране всплыло сообщение: «Неверный пароль».

«Очевидно. Слишком банально. Попробуй дату того дня, когда ты нашел мою первую записку. Десять лет назад. Начало.»

Алексей, с затаенным дыханием, ввел цифры. Раздался тихий, электронный щелчок. Файл открылся.

Это не был чистый, отформатированный документ. Это были сканы рукописных страниц, испещренных неровными графиками, химическими формулами, выведенными дрожащей рукой, и короткими, отрывистыми, как выстрелы, заметками. Бумага была желтой, в кляксах и пометках на полях. Пахнуло холодом лаборатории и предательством.

«…наблюдается устойчивая диссоциация первичной личности после 7-й сессии синхронизированного инфразвукового воздействия на резонансной частоте 17.5 Гц…»

«…испытуемый А. демонстрирует признаки формирования устойчивого альтер-эго с повышенной агрессией, подавлением эмпатии и активацией латентных моторных навыков…»

«…введение модифицированного карбидола дает стабильный барьер амнезии, блокирующий передачу эпизодических воспоминаний к доминирующему сознанию…»

Алексей читал, и ком в горле становился все больше, превращаясь в спазм. Он видел свои инициалы. «Испытуемый А.». Это был он. Его не просто изучали. Его разбирали. Его психику плавили и переливали в новую форму. Создавали V. Намеренно. Хладнокровно.

– Господи… – выдохнул он, и голос его сорвался. – Они… они специально… они сделали это с нами…

«Я же говорил. Они не просто нашли меня в тебе. Они меня вылепили. Как гончар лепит горшок из бесформенного кома. А тебя… тебя оставили в качестве брака. Грубым, необожженным черепком.»

Вдруг его взгляд, затуманенный слезами ярости и отчаяния, упал на список в углу одной из страниц. Столбик фамилий и инициалов. Он узнал свою. А.В. Алексеев. А ниже – другие. К.И. Волков. М.С. Зайцева. Д.Л. Орлов.

Орлов. Та самая фамилия. Убитый сосед. Ледяная волна прокатилась по его телу.

– Орлов… Он был одним из вас? Из нас?

«Очевидно же. И он стал угрозой. Ненадежный элемент. Я устранил ее. Очистил поле.»

Алексей сглотнул, пытаясь не думать о том, что «устранил» и «очистил» – это всего лишь слова, придуманные V, чтобы скрыть за ними простой, животный ужас слова «убил». Он потянулся к телефону. Ему нужно было найти остальных. Сейчас. Пока не стало слишком поздно. Он начал с Волкова. Кирилл Игоревич. Поиск в социальных сетях ничего не дал – профили либо заброшены, либо удалены. Тогда он, по подсказке V, полез в цифровые катакомбы – старые, полузаброшенные форумы выпускников его вуза.

И нашел. Сообщение десятилетней давности, затерявшееся на самой дальней странице. «Ищу одногруппников. Выпуск 2012, психфак. Пишите в лс». Подпись – «Кирилл Волков». Тон был не ностальгическим, а скорее… отчаянным.

Алексей, стараясь звучать как можно более нейтрально, написал ему в личные сообщения: «Здравствуйте, Кирилл, мы учились вместе. Наткнулся на ваше старое сообщение. Хотел бы встретиться, вспомнить старое, поговорить».

Ответ пришел почти мгновенно, словно человек сидел в засаде по ту сторону экрана, вцепившись в клавиатуру.

«Убирайся к черту. Я ни с кем не встречаюсь. Не пиши больше. Отстань.»

Ответ V не заставил себя долго ждать.

«Напуган. До паники. Это наш человек. Он знает, что такое охота. Найди его адрес.»

– Как? – взмолился Алексей. – Он же удалил все следы!

«Он оставил их десять лет назад, когда еще не боялся. В том же форуме. В его профиле есть старая, забытая аватарка. Увеличь ее.»

Алексей открыл аватарку. Фото мужчины в очках, снятое дома на фоне забитых книгами полок. Но V заставил его смотреть не на лицо, а на задний план. В отражении темного окна угадывался размытый номер подъехавшего автобуса и часть вывески на соседнем здании. V заставил его потратить следующий час, как одержимого, сопоставляя детали, маршруты городского транспорта и старые фотографии районов, пока они, как два сыщика, не вышли на серый, обшарпанный девятиэтажный дом на самой окраине города.

– И что, просто прийти к нему? Постучаться и сказать: «Привет, мы с тобой участвовали в секретном эксперименте»?

«Нет. Сначала наблюдение. Нужно понять обстановку. Увидеть его. Узнать его привычки. Страх делает людей предсказуемыми, но только если ты знаешь, чего они боятся.»

Алексей провел остаток дня в лихорадочной активности, направляемой невидимым кукловодом. Он нашел в своих старых вещах простую темную куртку без опознавательных знаков и темную бейсболку. Он сел в машину и поехал на другой конец города, в тот самый спальный район, чувствуя себя чужим в собственной шкуре.

Дом был таким, каким они его и представляли: серым, унылым, с облупившейся краской. Квартира Волкова, как они вычислили, была на первом этаже, ее окна выходили во двор. Они были закрыты плотными, грязноватыми шторами, не пропускающими внутрь ни лучика света.

Он припарковался в отдалении, с хорошим обзором, и приготовился к ожиданию. Минуты растягивались в часы. Он чувствовал себя полным идиотом, шпионом-неудачником в дешевом триллере.

– Может, его тут нет? Может, он сбежал? – пробормотал он, засыпая за рулем.

«Он там. Чувствую его страх. Он пахнет старым потом и затхлостью. Смотри.»

Одна из штор на мгновение дрогнула, уголок ее приподнялся на сантиметр, и в щели на секунду возникла темная точка – чей-то глаз, смотрящий наружу с животным опасением. Алексей замер, стараясь не шелохнуться. Через несколько минут парадная дверь подъезда с скрипом открылась, и наружу выскочил, как испуганный таракан, мужчина. Тот самый, с фото, но постаревший, сгорбленный под невидимым грузом, с жидкими, растрепанными волосами. Он лихорадочно озирался по сторонам, словно ожидая, что из-за каждого угла на него кинется невидимый враг, затем быстрыми, семенящими шагами направился к мусорным контейнерам, швырнул туда смятый пакет и почти бегом бросился обратно в подъезд. Дверь захлопнулась.

– Он не просто в панике, – тихо констатировал Алексей, и ему стало до жути жалко этого человека. – Он сломлен. Он уже почти призрак.

«Он в здравом уме. В том единственном уме, который возможен в нашей ситуации. Он знает, что за нами охотятся. И он пытается выжить. Возвращайся домой. Завтра мы с ним поговорим.»

– Как? Он же не хочет общаться. Он сейчас от страха готов на стены лезть.

«Мы дадим ему понять, что у него нет выбора. Как нет его и у нас. Иногда единственный способ заставить кого-то тебя выслушать – это приставить к его виску пистолет. Метафорический. Пока что.»

Вернувшись домой, в свою, теперь уже не ощущаемую убежищем, квартиру, Алексей чувствовал себя истощенным до предела, но и странно возбужденным. Впервые за многие дни, недели, может, даже годы, он не был пассивной жертвой обстоятельств, истериком или наблюдателем в собственном теле. Он действовал. Он выследил человека. Он нашел ниточку, ведущую из лабиринта. И это ощущение было горьким, но сильным.

Он взял в руки украденный регистратор, ощущая его холодный вес.

– А что с этим? Нам же нужно посмотреть, что на записи. Может, там вообще ничего нет.

«Позже. Сначала нужен подходящий кабель и старый ЭЛТ-монитор, который сможет считать аналоговый сигнал. Сейчас это менее важно. Волков – наша прямая, живая дорога к правде. К той правде, что сидит в нас самих.»

Алексей кивнул, ставя регистратор обратно на стол. Он подошел к окну и смотрел на зажигающиеся в сумерках огни города. Где-то там, в одной из серых коробок, прятался Кирилл Волков, такой же испуганный, изувеченный и запутавшийся, как и он сам. А где-то в другом месте, в казенном кабинете, сидел Макаров, который методично, как хороший машинист, вел свой локомотив правосудия, чтобы раздавить их обоих.

Он больше не был просто Алексей. Он был охотником, выслеживающим добычу, которая могла дать ему ответы. И он был добычей, за которой уже шла охота. И его единственным проводником в этом новом, враждебном мире был голос в его голове, который знал дорогу лишь потому, что сам был рожден из этой тьмы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.