Витта Ред
Останься после..

Глава 1

Правило первое: никогда не пропускать первую пару. Правило второе: не связываться с девчонками из своей группы. Третье – держать дистанцию с преподами. Я выстроил эти законы, как крепостную стену. И вот, в понедельник, в 8:15, она их всерьез поколебала.

Вошел в колледж с запахом уличного дыма и ночной скорости на коже. В голове гудело. И тут – тишина. Не обычная, а натянутая, как струна. И этот запах. Не духи. Прохлада. Как будто в спертом воздухе коридора треснуло окно в альпийское утро. Лаванда, мороз, чистота.

Она стояла у окна в учительской, видимой через стеклянную стену. Новая. Это понятно было с первого взгляда. Не наш замызганный контингент. Она. Хрупкая, будто из другого измерения, где люди сделаны из фарфора и тихого света. Светлые волосы убраны, но одна прядь вырвалась, касаясь щеки. Она что-то искала в папке, и ее брови были чуть сведены. Концентрация. Я остановился, будто врезался в невидимое стекло.

Потом вышел Семыкин, наш математик. Толстый, потный, вечно ноющий. Подошел к ней. Сказал что-то. Она подняла глаза. И улыбнулась.

Это была не та улыбка, что дарят знакомым. Вежливая, профессиональная. Но для меня она ударила, как нож под ребро. Ее губы. Белые, ровные зубы. Ярко-розовая помада на фоне бледной кожи. Моя рука сжалась в кулак так, что кости хрустнули.

Семыкин засмеялся, его живот затрясся. Он протянул руку, чтобы взять у нее какую-то бумагу. Его пальцы были в сантиметре от ее пальцев. Мышцы на моих плечах напряглись сами собой, готовые к броску. Отодвинь его. Сломай эту руку.

Она ловко переложила бумагу, избежав касания. Кивнула. Семыкин ушел, довольно хихикая. А она снова стала серьезной, но уголки ее губ еще хранили след улыбки. Мою улыбку. Ту, что он украл.

Я вошел в учительскую, не стуча. Дверь громко хлопнула. Она вздрогнула и обернулась.

Вблизи она была еще хрупче. И еще прекраснее. Глаза – серо-голубые, огромные. Над верхней губой – едва заметные светлые волоски, которые ловили свет. Я подошел близко, нарушив все нормы приличия. Вдохнул ее запах. Лаванда, мыло, женская кожа.

«Вы – новая?» – спросил я. Голос прозвучал ниже и грубее, чем я планировал.

Она отступила на полшага, спиной к подоконнику. Ее пальцы вцепились в папку.

«Я новый преподаватель истории искусств. А вы кто?»

«Витя. С вашей группы».

«Виктор, в учительской находятся только преподаватели. Вам нужно…»

«Мне нужно было это увидеть», – перебил я, делая еще шаг. Теперь между нами было не больше тридцати сантиметров. Я видел, как вздрогнула яремная ямка у основания ее горла. «Как вы ему улыбаетесь».

Она не опустила глаза. Не покраснела. Ее взгляд стал острым, ледяным.

«Это не ваше дело. И отойдите, пожалуйста. Вы нарушаете личное пространство».

«А он не нарушал?» – прошипел я. Ревность, едкая и незнакомая, скрутила желудок в тугой узел. «Этот жирный ублюдок?»

Ее щеки покрылись алым румянцем. Но не от смущения. От гнева.

«Вы немедленно извинитесь! И выйдете!»

«Или что?» – я наклонился еще чуть, мой рост навис над ней. Она была почти на голову ниже. «Пожалуетесь? На что? На то, что я спросил?»

Она замерла. Дышала часто, ровно. Ее грудь поднималась и опускалась под тонкой тканью блузки. Я смотрел туда, не скрывая этого. Мне хотелось прикоснуться. Проверить, реальна ли она. Зажать в ладонях ее тонкие запястья. Заставить ту улыбку появиться снова, но только для меня.

«Виктор, – произнесла она четко, отчеканивая каждый слог. – Вы находитесь в состоянии эмоционального возбуждения. Это не место для выяснения отношений. Вы сейчас развернетесь и уйдете. А я сделаю вид, что этого разговора не было. Единственный раз».

Ее спокойствие было оскорбительным. Оно дразнило. Кричало о том, что она меня не боится. Что она уверена в своей власти. И это заводило меня больше всего.

Я медленно, нагло оглядел ее с ног до головы. Задержался на изгибе бедер, на тонкой талии, на открытом вороте блузки.

«Хорошо, – сказал я. – Я уйду. Но знайте одно. Ваши улыбки теперь принадлежат мне. Все. Каждая. Я за ними слежу».

Я развернулся и пошел к выходу. Чувствовал ее взгляд на своей спине, жгучий, как прикосновение.

У порога обернулся.

«И, мисс…?»

«Анна Сергеевна», – выдавила она сквозь зубы.

«Анна Сергеевна. Первый урок у нас послезавтра. Жду с нетерпением».

Я вышел, оставив дверь открытой. В коридоре сердце колотилось, как после спринта. В горле стоял медный привкус адреналина и чего-то нового, всепоглощающего.

Я только что нарисовал линию. И уже знал – переступлю через нее первым. Она пока что думает, что держит ситуацию под контролем. Она не знает, что ее контроль – это единственное, что мне сейчас нужно сломать. Или завоевать. Разницы уже не было.

Глава 2

Ее первый урок был для меня хуже любой пытки. Я сидел на последней парте, вонзив взгляд ей в спину. Она писала на доске даты рождения художников Возрождения. Ее почерк был удивительно четким и размашистым для такой хрупкой женщины. Каждое движение руки заставляло ткань блузки натягиваться на ее плечах. Я представлял, как кладу свою ладонь туда, где начинается изгиб ее шеи. Как чувствую под кожей тепло и пульс.

– Таким образом, отход от канонов средневековья начинается не с большого взрыва, а с тихого шепота, – ее голос заставил меня вздрогнуть. Он был тихим, но в полной тишине класса звучал на удивление ясно. – С попытки изобразить не идеал, а человека. Со всеми его… изъянами.

Она обернулась и, скрестив руки на груди, медленно обвела взглядом аудиторию. Ее глаза скользнули по лицу рыжего Андрея, по перешептывающимся подружкам Кате и Лене. И наконец, наткнулись на меня. Задержались на долю секунды дольше, чем на других. В них не было страха. Было холодное, аналитическое любопытство, как будто она изучала трещину на античной вазе. Это бесило. Я хотел видеть в них смятение. Огонь. Все, что угодно, кроме этого спокойствия.

– Виктор, – сказала она, и все головы повернулись ко мне. – Вы, кажется, очень внимательно изучаете материал. Прокомментируйте, пожалуйста, тезис о «человеческом» в искусстве Проторенессанса.

Я медленно поднялся. Стул громко скрипнул. Я чувствовал, как подмышки отсыревают от адреналина, не от страха ответа, а от того, что все ее внимание теперь принадлежало мне.

– Я думаю, это было не про изъяны, – сказал я, и мой голос прозвучал глухо. – Это было про правду. Про то, что раньше было спрятано. Художники тогда как будто… трогали то, что было запретно. Не прикасаться. Смотреть.

В классе стало тихо. Анна Сергеевна не шелохнулась. Ее пальцы чуть сильнее впились в собственные локти.

– Интересная интерпретация, – произнесла она наконец. – Но «трогали» – это слишком буквально. Речь о взгляде. О попытке понять.

– Чтобы понять, иногда нужно коснуться, – парировал я, не отрываясь от нее. – Иначе как почувствовать фактуру? Холод мрамора. Теплоту кожи на холсте.

Кто-то сдержанно хихикнул. Она покраснела. Нежно, по самой кромке щек и кончикам ушей. Это была крошечная победа. Взрыв внутри меня.

– Спасибо, садитесь, – ее голос дрогнул. Она отвернулась к доске, сделав вид, что ищет следующую тему. Но я видел, как напряглась ее спина под тонкой тканью.

Я не сел. Стоял, пока она диктовала следующую дату. Пока все склонились над тетрадями. Она снова обернулась, и ее глаза расширились, увидев, что я все еще стою.

– Виктор, я сказала сесть.

– У меня вопрос, – я вышел из-за парты и пошел по проходу к доске. Ее дыхание участилось. – Без личных интерпретаций. Чисто по делу.

– Задавайте его с места.

Я уже был в двух шагах от нее. Остановился. Между нами был только пыльный луч света из окна, в котором танцевали миллионы пылинок.

– Я не расслышал имя следующего художника. Можно подойти к доске?

Это была наглая ложь. Тишина в классе стала гнетущей. Все замерли, чувствуя, что происходит что-то за гранью обычного урока.

Она сжала губы. Борьба читалась в каждом ее мускуле. Приказать сесть – спровоцировать скандал. Разрешить – проявить слабость. Ее пальцы выпустили локти, и она взяла тряпку, будто собираясь стереть с доски невидимую пыль.

– Хорошо. Подойдите. – Она сделала шаг в сторону, открывая доступ к доске, но увеличивая дистанцию между нами.

Я прошел мимо нее так близко, что рукав моего худи чиркнул по ее блузке. Она замерла. Я взял мел. Он был еще теплым от ее пальцев. Это ощущение – жаркое, интимное – ударило в мозг.

– Здесь, – ее голос прозвучал прямо у моего уха. Она указала на строчку на доске, не приближаясь. – Мазаччо.

Я наклонился, чтобы написать. Издалека это должно было выглядеть, как будто я просто выполняю указание. Но я писал медленно, чувствуя, как ее взгляд жжет мой затылок, шею, спину. Мне хотелось резко развернуться и поймать этот взгляд. Прижать ее к этой самой доске, засыпать меловой пылью, стереть с ее лица это ледяное спокойствие.

– Спасибо, – сказала она, когда я закончил. – Теперь вернитесь на место.

В этот момент в дверь кабинета постучали. В класс заглянул Семыкин, тот самый математик. Лицо у него было озабоченное.

– Анна Сергеевна, извините за вторжение. У вас не валяется мультимедийный проектор? Наш сгорел, а у меня через пять минут…

Она оторвала от меня взгляд, и на ее лицо снова легла эта ужасная, вежливая, профессиональная улыбка.

– Да, конечно, Игорь Викторович. Он в шкафу, я помогу вам донести.

Она сделала шаг к двери. К нему. Я бросил мел. Он упал и разлетелся на три части. Громкий, сухой звук заставил ее обернуться. Ее улыбка сползла с лица.

– Я помогу, – сказал я, перекрывая путь к шкафу. – Вы же ведете урок.

– Виктор, не надо, я сама…

Но я уже открыл шкаф и вытащил тяжелый проектор. Прошел мимо Семыкина, нарочно задев его плечом.

– Я донесу. Вам какой кабинет?

Семыкин, смущенный, пробормотал номер. Я вышел в коридор, не оглядываясь. Но я знал, что она смотрела мне вслед. Я нес этот дурацкий ящик, как трофей. Я отвоевал право нести его вместо нее. Маленькая, идиотская победа. Но когда я вернулся, урок уже заканчивался. Она собирала вещи, ее лицо было каменным.

– Виктор, останьтесь на минутку, – сказала она, когда класс начал шумно выходить.

Сердце ударило с новой силой. Я остался, прислонившись к косяку. Дверь закрылась.

Она подошла ко мне, остановившись на почтительном расстоянии. Ее запах снова ударил в нос.

– Это больше не повторится, – сказала она тихо, но четко. – Ваши выходки. Ваши… двусмысленные комментарии. Ваше поведение у доски. Я делаю скидку на первый раз. Но только на первый.

– Какая скидка? – спросил я, скрестив руки на груди, зеркаля ее позу. – Вы мне что-то задолжали?

– Я делаю вид, что закрываю глаза на хамство, – выпалила она, и в ее глазах вспыхнул-таки огонь. Гнев. Прекрасный, живой гнев. – Но мои глаза открыты. Я все вижу. И если вы думаете, что ваша наглая… подростковая бравада на меня действует, вы глубоко ошибаетесь.

Она повернулась, чтобы уйти. И тут я не выдержал. Моя рука сама потянулась и схватила ее за запястье.

Контакт.

Ее кожа оказалась неожиданно горячей и невероятно мягкой. Она вскрикнула от неожиданности и попыталась вырваться. Я не сжал сильно. Просто держал. Чувствовал, как под моими пальцами бешено стучит ее пульс.

– Отпустите, – ее голос стал низким, опасным. – Сию же секунду.

– Вы солгали, – прошептал я, глядя на то, как алеет кожа под моими пальцами. – Вы сказали, что это не действует. А ваш пульс… Он сейчас вырывается наружу. Как правда на той картине.

Она замерла. Перестала вырываться. Подняла на меня глаза. И в них теперь не было ни гнева, ни страха. Было что-то другое. Шок от собственной реакции. От того, что она позволила этому случиться. От того, что она не зовет на помощь.

Я медленно разжал пальцы. На ее запястье остались четкие белые отпечатки моих подушечек, которые тут же начали заполняться кровью и розоветь.

Она не потерла руку. Просто смотрела на меня.

– У вас до конца недели, чтобы сдать реферат по Джотто, – сказала она абсолютно ровным, ледяным голосом, будто ничего и не произошло. – Объем – двадцать страниц. Список литературы – не менее десяти источников. И, Виктор… – она сделала паузу, ее взгляд упал на мое запястье, потом снова поднялся на мое лицо. – Если вы еще раз посмотрите на меня так, как смотрели сегодня, или посмеете прикоснуться, этот реферат станет самой маленькой из ваших проблем. Я понятно объяснила?

Она развернулась и вышла, оставив меня одного в пустом классе с гулом в ушах и жаром от одного-единственного прикосновения.

Она говорила о проблемах. Но все, о чем я мог думать, – это как ее пульс бился у меня под пальцами. И как я уже знал – этого будет мало. Я хотел услышать, как этот пульс бьется в такт моему. И плевать на реферат, на проблемы, на все. Она бросила вызов. А я никогда не отступаю.

Глава 3

Библиотека пахла старым деревом, пылью и тишиной. Я пришел сюда не за книгами. Я пришел, потому что знал – она здесь. Ее машина стояла во дворе. Она засиживалась после пар, готовила материалы. Я видел свет в ее кабинете, но пошел не туда. В библиотеку. Ждать.

Она вошла беззвучно, но я почувствовал это – воздух снова стал чище, острее. Она несла папку с бумагами, прижимая ее к груди, как щит. Увидела меня – и чуть помедлила в дверях. Ее пальцы сжали папку.

– Виктор. Библиотека для занятий, не для того, чтобы кого-то караулить.

– Я занимаюсь, – я откинулся на спинку стула, положив ноги на соседний. – Реферат по Джотто. Вы же сами задали.

Она прошла мимо, к библиотекарше, чтобы сдать книги. Ее юбка – серая, строгая – облегала бедра, подчеркивая каждый шаг. Я смотрел, не скрывая этого. Пусть видит. Пусть чувствует тяжесть этого взгляда на своей коже.

Она закончила у стойки и направилась к выходу. Я встал и перегородил ей путь между стеллажами. В темном углу, куда не падал свет от главных ламп.

– Экскурсию по разделам искусствоведения проводить не буду, – сказала она сухо, пытаясь обойти меня слева. Я сделал шаг, блокируя путь. – Виктор. Отойдите.

– Я запутался в источниках, – сказал я, глядя на ее губы. Они были сегодня без помады, казались мягче, уязвимее. – Нужен совет. Вы же педагог.

– Мое педагогическое время истекло. Завтра. В рабочее время.

– Не могу ждать до завтра. Все мысли путаются.

Она попыталась обойти справа. Я снова встал на ее пути. Теперь мы были в тупике между полками с архитектурными альбомами. Тесно. Ее дыхание стало сильнее.

– Последний раз говорю. Пропустите меня.

– Объясните мне одну вещь, – я наклонился чуть ближе. Она отпрянула спиной к стеллажу, книги задребезжали. – Про «Троицу» того самого Рублева. Там три ангела. А какой из них – Бог-Отец? Говорят, искусствоведы до сих пор спорят.

Это был дурацкий, натянутый вопрос. Но он заставил ее задуматься на секунду. Сработал преподавательский инстинкт.

– Это символическое изображение… – начала она, но я перебил.

– Мне не нужно то, что в учебниках. Мне нужно ваше мнение. Личное. Какой ангел, по-вашему, главный? Тот, что посередине? Или тот, что слева?

Она смотрела на меня, и я видел, как в ее глазах борются два чувства: раздражение и непроизвольный интерес к вопросу.

– Тот, что в центре, – наконец сказала она, и в голосе прорвалась усталость. – Но суть не в иерархии. Суть – в единстве. В нерушимой связи. Их нельзя разделить.

– Как нас с вами? – вырвалось у меня.

Она замерла. Потом резко качнула головой.

– Это уже даже не смешно. Это патология. Дайте пройти.

– Я не могу, – честно сказал я, и голос мой сорвался. Вся накопившаяся за день ярость, ревность и желание вырвались наружу. – Не могу, когда вы проходите по коридору и смеетесь с тем идиотом-завучем. Не могу, когда вы смотрите в окно, а не на меня. Это сводит меня с ума. Вы свели.

Она не ожидала такой прямой атаки. Ее броня дала трещину. В глазах мелькнуло что-то похожее на испуг. Настоящий испуг.

– Вы не в себе… Вам нужна помощь.

– Мне нужны ВЫ. Только ВЫ. И я добьюсь своего.

Она попыталась резко проскользнуть под моей рукой, которую я упер в стеллаж. Ее плечо ткнулось мне в грудь. Тепло, упругость, шок от касания. Она вскрикнула, отшатнулась и уронила папку с бумагами. Листы рассыпались по полу.

Мы оба застыли, глядя на этот беспорядок. Потом я медленно, не спуская с нее глаз, опустился на корточки и начал собирать листы. Она не двигалась, стоя над моей согнутой спиной. Я чувствовал ее взгляд на затылке. Жгучий.

Среди бумаг лежал ее карандаш – простой, деревянный, с острым концом и крошечными следами зубов на нем. Она грызла карандаши. Эта маленькая, человеческая слабость ударила меня с невероятной силой. Я поднял его.

– Мой, – сказала она тихо, протягивая руку.

– Я знаю, – я встал, держа карандаш в пальцах. Потом медленно, не отрывая глаз от нее, поднес его к своим губам и провел тупым концом по нижней губе. Следую ее привычке. Нарушая еще одну границу. – Теперь и мой.

Она побледнела. Рука, протянутая за карандашом, опустилась.

– Вы закончили? – ее голос был беззвучным шепотом.

– Нет, – я положил карандаш в нагрудный карман своей рубашки, прямо у сердца. – Это только начало. Реферат я принесу. И он будет идеальным. А потом вы поставите мне пятерку. И посмотрите на меня. Только на меня.

Я наклонился, подобрал последний лист и протянул ей всю стопку. Наши пальцы не соприкоснулись. Она взяла бумаги так, будто они были из раскаленного металла.

– Вы не получите пятерку, – сказала она, и в ее голосе вернулась сталь. Но это была уже другая сталь. Не холодная и отстраненная, а раскаленная докрасна. – Вы получите то, что заслуживаете. По заслугам.

Она вышла из-за стеллажа и быстро пошла к выходу, не оглядываясь. Но ее шаги были сбивчивыми. А я стоял и трогал пальцами карандаш в кармане, чувствуя, как дикое ликование смешивается с яростью.

Она сказала «по заслугам». И я понял – она уже не отрицает, что между нами есть какая-то история. Она готова ее вести. На своих условиях. Своими методами.

Что ж. Я всегда был отличным учеником. Особенно когда предмет меня действительно увлекал.

Глава 4

Я писал реферат три ночи. Не из-за Джотто. Из-за нее. Каждое слово было кирпичиком в стене, которую я возводил между ней и ее равнодушием. Я вгрызался в искусствоведческие статьи, как в бетон, выискивая самые острые, небанальные формулировки. Это должен был быть не доклад, а манифест. Ее манифест, который она не осмелилась бы написать сама.

Я вошел в ее кабинет в пятницу, ровно за минуту до окончания ее консультаций. Она сидела за столом, проверяя работы, и не сразу подняла глаза. На ней были очки в тонкой металлической оправе. Они делали ее похожей на ученого эпохи Просвещения – хрупкого и безжалостного.

– Я закончил, – сказал я, положив папку с распечатанным рефератом на край стола. Толщиной в добрых тридцать страниц.

Она наконец взглянула на меня поверх очков, потом на папку. Ни один мускул не дрогнул на ее лице.

– Положите в общую стопку, – она кивнула на груду бумаг в углу стола.

– Нет. Я хочу, чтобы вы прочитали это сейчас.

– У меня нет на это времени.

– Отмените следующую встречу.

Она сняла очки, медленно сложила дужки. Этот жест был полон скрытой силы.

– Вы сейчас указываете мне, как распоряжаться моим рабочим временем?

– Я прошу. Как ученик, который вложил душу в работу. Разве вы не поощряете усердие?

Она посмотрела на папку, потом снова на меня. В ее взгляде читалась борьба. Любопытство против принципа. Любопытство победило. Она вздохнула, отодвинула текущие бумаги и потянула к себе мой реферат.

– Десять минут. Сидите. Молчите.

Я сел на стул для посетителей, но не напротив, а сбоку от стола, чтобы видеть ее профиль. Она начала читать. Сначала бегло, с легкой скептической гримасой. Потом медленнее. Один раз она остановилась, перечитала абзац. Ее бровь чуть приподнялась. Она взяла карандаш – не тот, что я украл, а новый – и что-то едва заметно подчеркнула на полях. Мое сердце упало. Критика? Но потом уголок ее рта дрогнул. Почти неуловимо. Она что-то записала на отдельном листочке. Быстро, сжато.

Прошло не десять, а все двадцать минут. Она дочитала последнюю страницу, закрыла папку и отложила ее в сторону. Потом подняла на меня глаза. В них не было восторга. Была сложная смесь уважения, досады и… осторожности.

– Это хорошая работа, Виктор. Глубокая. С неожиданными параллелями. Вы провели серьезное исследование.

– Это «пять»? – спросил я прямо, чувствуя, как сжимаются мышцы живота.

Она откинулась на спинку кресла, сложив руки. Поза судьи.

– Нет. Это «четыре».

– Почему? – голос сорвался, выдавая мое возмущение. – Вы же сами сказали – глубокая, серьезная…

– Потому что это не реферат по Джотто. Это эссе о тотальной власти взгляда в раннем Возрождении. Вы подменили тему. Блестяще, но подменили. Вы писали не о технике, а о подтексте. О том, что нельзя трогать. Это нарушение формальных критериев.

Я вскочил. Меня затрясло от несправедливости.

– Вы дали тему! «Джотто: новаторство и влияние». Я показал новаторство! Он первым осмелился смотреть! По-настоящему смотреть! Трогать взглядом!

– «Трогать взглядом» – это ваша субъективная интерпретация, не более! – она тоже повысила голос, вставая из-за стола. Мы стояли теперь друг против друга, разделенные лишь шириной столешницы. – Вы вложили в работу то, что волнует лично вас! Вашу одержимость! Это не объективный анализ, это… это крик!

– И что в этом плохого?! – я ударил кулаком по столу. Папка подпрыгнула. – Разве искусство не про это? Про крик? Про одержимость? Или вы хотите, чтобы я, как все, тупо пересказал учебник?!

– Я хочу, чтобы вы научились контролю! – выпалила она, и ее щеки запылали. – Чтобы отделяли личное от профессионального! Чтобы понимали границы!

– Какие границы?! – я наклонился к ней через стол. Наши лица были теперь в сантиметрах друг от друга. Я видел золотистые крапинки в ее радужках, мельчайшую сеточку капилляров у крыльев носа. Чувствовал ее прерывистое, горячее дыхание. – Границы между тем, что я чувствую, и тем, что пишу? Их нет! И вы это знаете! Вы прочитали и поняли! Поняли, что это про вас! Про нас!

Она отпрянула, будто от удара. Ее рука потянулась к телефону на столе.

– Если вы сейчас не успокоитесь и не покинете кабинет, я вызову охрану. И директора.

– Вызовите, – я выпрямился, и внезапная ледяная ярость заструилась по жилам, сменив горячий гнев. – Расскажите им. Что ученик написал блестящую работу. Что учительница ставит четверку, потому что работа ей слишком… близка. Потому что она боится той правды, которую там увидела.

Ее рука замерла над телефонной трубкой. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В них было паническое, животное понимание. Я попал в цель.

– Убирайтесь, – прошептала она. – Убирайтесь сейчас же.

– Поставьте пять.

– Нет.

– Поставьте. И я уйду. И… я оставлю вас в покое. На неделю. – я сказал это, сам не веря, что способен сдержать такое обещание.

Она засмеялась. Коротко, истерично.

– Шантаж? Серьезно?

– Торг, – поправил я. – Вы цените сделки, я помню. Ваши драгоценные границы. Оценка – в обмен на временное перемирие.

Она молчала, глядя на меня. Грудь тяжело вздымалась. Она оценивала риски. Ее репутацию. Скандал. Мое непредсказуемое поведение. И мою работу, которая, черт побери, действительно была на пятерку.

– Хорошо, – выдохнула она наконец. – «Пять». Но…

– Но? – я насторожился.

– Но вы принесете еще один реферат. По формальной, скучной, утвержденной Министерством теме. Без души. Без крика. Чистая техника. Чтобы доказать, что можете и так. И принесете его ровно через неделю. И тогда… – она сделала паузу, выбирая слова. – Тогда мы продолжим этот разговор. На академической почве.

Это был не отказ. Это было… продолжение. На ее условиях. Но продолжение.

Я медленно кивнул.

– Договорились.

Я развернулся и пошел к двери. Уже в дверях обернулся.

– Анна Сергеевна.

– Что? – она не смотрела на меня, снова надевая очки, но я видел, как дрожит ее рука.

– Карандаш… он все еще со мной. И он все еще пахнет вами.

Я вышел, закрыв дверь без звука. Оставшись в коридоре, я прислонился к стене и закрыл глаза, пытаясь заглушить бешеный стук сердца. Она пошла на сделку. Она в игре. И этот новый реферат… этот скучный, формальный реферат… он станет моим самым дерзким произведением. Потому что я вложу в него все, что чувствую, и спрячу так, что увидит только она.

Война продолжалась. Но правила только что изменились.

Глава 5

Свидание с Катей из параллельной группы было тактической глупостью. Я это знал. Но она сама напросилась в кино, а у меня была стратегия – нужно было показать ей, что у меня есть жизнь. Что она не единственная женщина на планете. Идиотский план, который взорвался в мою же сторону.

Мы возвращались в колледж за ее забытым планшетом. Катя болтала без умолку, цепляясь за мою руку. Ее пальцы были цепкими, как щупальца, а духи – сладкими и навязчивыми. Я почти не слушал, думая о другом запахе – лаванды и морозной чистоты.

И тогда я увидел ее. Анна Сергеевна выходила из главного корпуса с тем самым Игорем Викторовичем, завучем. Он что-то оживленно говорил, жестикулируя, а она слушала, склонив голову набок. Стояла слишком близко к нему. Слишком.

Белая ярость, знакомая и слепая, ударила в виски. Катя что-то щебетала, но я уже не слышал. Всё сузилось до них двоих. До того, как завуч коснулся ее локтя, указывая на что-то вдали. Она не отстранилась.

– Вить, ты меня слушаешь? – Катя потянула меня за рукав.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Я обнял Катю за плечи, резко и грубо, притянул к себе и наклонился, будто собираясь шепнуть что-то на ухо. Но мои глаза были прикованы к Анне Сергеевне.

И я попал в цель.

Она подняла голову. Взгляд скользнул по площади, нашел нас. И застыл. Сначала на моем лице. Потом на моей руке, лежащей на плече Кати. Потом на губах Кати, которые были в сантиметре от моей шеи.

Это длилось меньше двух секунд. Но я увидел всё. Как дрогнули ее ресницы. Как губы чуть-чуть, почти невидимо, разомкнулись. Как кровь отхлынула от ее лица, оставив кожу прозрачно-белой, как бумага. И главное – как в ее глазах, этих серо-голубых льдинах, пронеслась черная, мгновенная молния. Не гнева. Не отвращения. Ревности. Дикой, животной, неконтролируемой.

Потом она резко отвела глаза, сказала что-то завучу и быстро пошла в сторону парковки, почти не прощаясь. Ее шаги были резкими, отрывистыми.

– Ой, а это же наша новенькая преподша по искусству, да? – сказала Катя, наконец замечая, куда я смотрю. – Говорят, она стерва еще та. Холодная, как…

– Заткнись, – бросил я, убирая руку.

– Что? Вить, ты чего?

– Отстань. Забери свой планшет сама.

Я оставил ее открывшей рот посреди двора и пошел за Анной Сергеевной. Не бегом. Медленно, нагло, с пульсирующим чувством победы в каждой клетке. Она дошла до своей старенькой иномарки, судорожно копошилась в сумке, ища ключи. Руки у нее дрожали.

Я подошел вплотную, так что тень от меня упала на нее.

– Потеряли что-то? – спросил я тихо.

Она вздрогнула, но не обернулась. Достала ключи.

– Отойдите, Виктор.

– Вы чего такая бледная? Не по себе? Может, отвезти куда?

– Я сказала, отойдите. – ее голос был тонким, как лезвие бритвы, и так же опасен.

– А вот ваша коллега, Игорь Викторович… Он, кажется, очень внимательный человек. Заботится. Локоть вам поддерживает. Мне аж… тепло стало за вас.

Она резко обернулась. И впервые я увидел в ее глазах не лед, не гнев, а настоящую, неприкрытую ненависть. От этого удара у меня перехватило дыхание.

– Вы закончили свое дешевое представление? Выставили себя шутовским мачо при всей общаге? Поздравляю. Очень впечатляет.

– Представление? – я сделал шаг ближе, и она отступила, прижавшись спиной к машине. – Это была просто демонстрация. Вы же любите демонстрации. Вот я и показал, как это – когда кто-то трогает то, что тебе нравится.

Ее глаза снова метнули молнию. Она поняла. Поняла, что я видел ее взгляд. Видел эту вспышку.

– Вам померещилось, – прошипела она. – У меня к вам ровно одно чувство – брезгливость.

– Врете, – я уперся руками в крышу машины по обе стороны от ее головы, загородив ее собой. Ее дыхание стало частым, поверхностным. – Вы сгорали там. Я видел. Каждый ваш мускул кричал. Вы хотели, чтобы это была вы. На месте этой дуры.

Она попыталась выскользнуть в сторону. Я поймал ее за запястье. Нежно, но неотпускающе. Ее кожа была ледяной.

– Отпустите. Сейчас же. Или я закричу.

– Кричите. Позовите своего Игоря Викторовича. Расскажите ему, как студент вас домогается. А я расскажу всем, как вы на меня смотрели. Как ревновали. Устроим конкурс правд. Кто громче?

Она замолчала, сжав губы. Глаза блестели от унижения и ярости. И еще от чего-то… от стыда? От того, что ее раскусили?

– Ненавижу вас, – прошептала она, и в этом шепоте была такая концентрированная сила, что мне стало физически жарко.

– Это начало, – я наклонился, приблизив губы к ее уху. Она зажмурилась. – Ненависть – это хоть что-то. Это уже не равнодушие. Я готов это принять. В качестве аванса.

Я отпустил ее запястье, отступил на шаг. Она осталась прижатой к машине, как бабочка на булавке, дыша через силу.

– Реферат по формальной теме… я его пишу. Но теперь у меня есть новый источник вдохновения. Вы только что его мне предоставили.

– Убирайтесь к черту.

– Обязательно. Спокойной ночи, Анна Сергеевна. Сладких снов. Желательно… про меня.

Я развернулся и пошел, не оглядываясь. Спина горела от ее взгляда. В ушах звенело. Я закурил, и руки дрожали.

Это была не победа. Это был прорыв на минное поле. Она показала свое слабое место. И я нашел его. Она может ненавидеть меня, бояться, презирать. Но она чувствует. И теперь я знаю, как ее раскачать. Как довести до того самого края, где лед трескается и обнажается огонь.

Я шел и понимал, что игра только что перешла на новый, опасный и невероятно сладкий уровень. Она больше не неприступная крепость. У нее есть брешь. И имя этой бреши – ревность.

Теперь нужно было только понять, как использовать это оружие, не уничтожив всё окончательно. Или… уничтожить, чтобы собрать заново. Только уже по своим правилам.

Глава 6

Я написал самый скучный, самый бездушный реферат в своей жизни. Тридцать страниц сухих фактов, дат и общепринятых трактовок. Чистая техника. Безупречный формализм. Это было издевательство. И я знал, что она это поймет.

Когда я вошел в кабинет, она сидела не за своим столом, а у окна, проверяя работы. Солнце выжигало в ее светлых волосах серебряные блики. Она выглядела спокойной. Собранной. Как будто того взрыва у машины и не было. Это меня взбесило.

– Вы выполнили мое условие, – сказала она, не глядя на меня, когда я положил папку перед ней. – Оставляйте. Я проверю в течение недели.

– Я принес его лично, – я не уходил, упираясь руками в край стола. – Чтобы убедиться, что вы… оцените по достоинству.

Она медленно подняла глаза. В них был ледяной щит. Но я уже знал – где-то под ним тлеет уголь.

– Я оцениваю работу, а не исполнителя.

– Жаль. А я так старался.

Она взяла папку, открыла первую страницу. Ее взгляд скользнул по тексту. Я видел, как ее брови чуть-чуть, почти неощутимо, поползли вверх. Она поняла. Поняла весь масштаб моего сарказма. Этот идеальный, безжизненный текст был моим самым дерзким заявлением: Смотри, на что я способен. И все это – для тебя. Исключительно для тебя.

– Да, – пробормотала она. – Условие выполнено. Техника… безупречна.

– Как у вас, – вырвалось у меня.

Она закрыла папку и отодвинула ее, будто та была радиоактивной.

– Вы свободны, Виктор.

– Мне некуда спешить. Уроков больше нет.

И в этот момент дверь кабинета распахнулась. Вошла та самая Катя. Та, из кино. Взгляд ее был хищным и полным глупой надежды.

– Вить! Ты тут! Я тебя везде искала! – она влетела в кабинет, будто не замечая преподавателя. – Слушай, насчет субботы… ты же не передумал?

Я не смотрел на Катю. Я смотрел на нее. Анна Сергеевна застыла, ручка для проверки работ замерла в воздухе. Она смотрела на Катю, потом медленно перевела взгляд на меня. В ее глазах не было молнии ревности. Теперь там было что-то другое. Холодное, аналитическое. Оценка. Как будто она рассматривала два нелепых экспоната в музее.

– Извини, Кать, – сказал я, не отрываясь от лица Анны Сергеевны. – Не могу. Занят.

– Чем это? – Катя надула губы, подойдя ко мне и положив руку мне на предплечье. – Опять твой этот дурацкий спорт?

Я почувствовал, как под пальцами Кати напряглись мои мышцы. Но не из-за нее. Из-за того, как изменилось дыхание Анны Сергеевны. Оно стало чуть громче. Чуть резче.

– Да, – соврал я. – Тренировка.

– В субботу вечером? Да брось! Пойдем лучше…

– Катя, – перебила Анна Сергеевна. Ее голос прозвучал тихо, но с такой металлической властью, что Катя вздрогнула и наконец повернулась к ней. – У нас сейчас идет консультация. И кабинет – не место для обсуждения личных планов.

– Ой, извините, Анна Сергеевна, – засуетилась Катя, но ее рука так и не убралась с моей руки. – Мы быстро.

– Вы уже пробыли здесь достаточно долго, чтобы нарушить моё рабочее пространство, – продолжала она, поднимаясь из-за стола. Она была хрупкой, но в этот момент казалась выше нас обоих. – Виктор, ваша работа сдана. Можете идти. И… наслаждаться субботой.

В последней фразе была лезвийная тонкость. Наслаждайтесь. Как приговор.

Катя, почувствовав лед, наконец убрала руку.

– Ладно, Вить, тогда созвонимся. – И она выскочила из кабинета.

Дверь закрылась. Мы остались одни. Тишина была густой и колючей. Она стояла у стола, выпрямившись, глядя в окно.

– Ваш личный фон, Виктор, начинает мешать учебному процессу, – сказала она наконец, все еще не глядя на меня.

– Мой личный фон вам мешает? Или его свидетельницы?

– Не притворяйтесь глупым. Вы прекрасно понимаете, о чем я. Вы используете… посторонних людей. В наших… академических дебатах. Это низко.

Я подошел к ней. Она не отвернулась.

– Вы сказали «наших». Наших дебатов. Значит, вы признаете, что они есть.

– Признаю наличие проблемы, которую необходимо решить, – она резко повернулась ко мне. Ее глаза горели холодным огнем. – И я намерена ее решить. С завтрашнего дня все наши взаимодействия будут происходить только в присутствии третьих лиц. Коллеги или заведующего отделением. Или… – она сделала паузу, – родителей.

Это был удар ниже пояса. Чистой воды шантаж. Но в ее глазах я читал не злорадство, а отчаянную решимость. Она готова была идти на крайние меры.

– Вызовите, – я усмехнулся, чувствуя, как ярость пульсирует в висках. – Соберите комиссию. Расскажите им, как студент приносит идеальные рефераты и как это вас… беспокоит. Как он посмел заметить, что вы на него смотрите. Как вы сгорали от ревности при виде другой девушки.

Она побледнела, но не опустила глаз.

– У вас нет доказательств. Только ваши больные фантазии.

– А у вас? Только ваше слово против моего. Кому они поверят? Хрупкой учительнице, которая не смогла справиться с настойчивым учеником? Или мне, у которого вся группа в качестве свидетелей «академических» разговоров? Я ведь всегда был вежлив. Формально. Вы же сами это цените.

Мы смотрели друг на друга, как два дуэлянта, уже сделавших выстрел и ожидающих, кто рухнет первым. Воздух трещал от ненависти и чего-то невыразимо иного.

– Что вы хотите? – прошептала она наконец, и в этом шепоте была капитуляция. Не полная, нет. Но перемирие. – Чего вы добиваетесь, в конце концов?

– Я уже говорил. Хочу, чтобы вы смотрели на меня. Только на меня. И чтобы вы перестали притворяться, что это не так.

Она медленно покачала головой.

– Это невозможно.

– Все возможно. Вы сейчас дрожите. От ярости? От страха? Или от чего-то еще? Но вы дрожите. Из-за меня. И это уже что-то.

Я сделал шаг назад, разрывая напряженное поле между нами.

– Правила присутствия третьих лиц… я их принимаю. На время. Но знайте, Анна Сергеевна… – я потянулся к столу и взял тот самый, «скучный» реферат. – Даже при свидетелях… я найду способ сказать вам то, что хочу. Вы ведь учитель искусствоведения. Должны понимать – настоящее искусство всегда говорит на языке, понятном только тем, кто готов его услышать.

Я вышел, оставив ее одну в кабинете, залитом холодным светом. У меня не было плана. Но у меня было знание. Я нашел ее слабость. И я нашел ее страх. Теперь нужно было только соединить эти два провода. И наблюдать за взрывом, который, я знал, будет ослепительным.

Война перешла в стадию тонкой, изощренной осады. И это было в тысячу раз интереснее открытой атаки.

Глава 7

Правило «третьих лиц» она превратила в душную игру. Библиотекарша Мария Ивановна дремала в углу, но даже её сонное присутствие резало воздух, которым мы дышали. Я не мог коснуться её, не мог сказать ничего лишнего – только смотреть. И этого становилось слишком много.

И тогда я привел Макса. Не как прикрытие. Как искру.

Макс был моим другом, тихим и наблюдательным. Но в тот день в нём было что-то другое. Он вошёл, оглядел кабинет, и его взгляд надолго зацепился за Анну Сергеевну. Не так, как смотрит ученик. Иначе.

Его привычная рассеянность куда-то испарилась. Он сел и уставился на неё. Взгляд его был медленным, тяжёлым, как прикосновение. Он полз по её ногам, рукам, губам, останавливался на сгибе шеи. И она – она это почувствовала. Её голос, объяснявший что-то про пилястры, дал мелкую трещину. Она попыталась отвести глаза в конспект, но её взгляд сам срывался к нему, натыкался на его пристальное внимание и отскакивал, обожжённый. Она провела рукой по шее – быстрый, нервный жест.

Во мне что-то порвалось. Тихо, окончательно. Это была не ревность, а что-то более простое и уродливое. Право собственности, очерченное неделями этого немого напряжения. Он вошел на эту территорию и начал её обнюхивать.

– Макс, – голос прозвучал чужим, низким. – Ты здесь за искусством или ещё за чем?

Он медленно перевёл на меня глаза. В них светилось спокойное, наглое понимание.

– За всем сразу, Вить. Очень вдохновляющая атмосфера.

Он ухмыльнулся. Одним уголком рта. И снова посмотрел на неё. На этот раз уже открыто, оценивающе, задерживая взгляд там, где не следовало.

Я встал. Стул с грохотом опрокинулся назад. Она ахнула.

Я не стал ничего говорить. Просто шагнул к нему через весь кабинет. Он поднял брови, как бы спрашивая: «Серьёзно?» – и начал подниматься. Мой кулак врезался ему в лицо, не дав опомниться. Не в челюсть – прямо в переносицу. Раздался короткий, сочный звук. Он рухнул на пол, задев столик с репродукциями. Грохот. Звон стекла.

Я навалился на него сверху, бил уже не целясь – по лицу, по плечам, по прикрывавшей голову руке. Я не видел ничего, кроме этого белого пятна ярости перед глазами. Я слышал только свои хриплые выдохи и его приглушённые стоны. Мир сузился до этого пятна на линолеуме, до тупого удара кулаков о плоть.

– Виктор! Остановитесь! Немедленно! – Её голос. Он звучал не как крик, а как надтреснутый шёпот, полный чего-то кроме ужаса.

Я поднял голову. Она стояла в двух шагах, не пытаясь подойти ближе. Вся вытянулась, как струна. Лицо мертвенно-бледное, но на щеках горели два ярких пятна. Её серые глаза были огромными, тёмными. Она смотрела на меня. Не на Макса, избитого у её ног. На меня. Её грудь быстро вздымалась, губы были влажными, приоткрытыми. В её взгляде не было осуждения. Был шок. Было ошеломление. И была жадность. Животное, бездонное любопытство к этой силе, к этой потере контроля, к тому, что я сделал из-за неё.

Мария Ивановна металась у двери, бормоча что-то невнятное.

Макс откатился от меня, сел, прислонившись к шкафу. Из его носа текла кровь, губа распухла. Он смотрел на меня тупо, без мысли.

Я поднялся, тяжело дыша. Подошёл к ней вплотную. От меня пахло потом и железом. Она не отступила ни на шаг. Её взгляд медленно поднялся с моих окровавленных рук к моим глазам.

– Он смотрел на тебя, – прошипел я, и слова вырывались хрипло, с трудом. – Понимаешь? Смотрел. А ты… .

Она не отвечала. Просто стояла и смотрела. Дышала. В её молчании было больше признания, чем в любых словах.

Я развернулся, отшвырнул ногой упавшую книгу и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что стекло задребезжало.

Вечером телефон вибрировал один раз. СМС. С незнакомого номера.

«Завтра. Шесть. Кабинет.»

Ничего больше. Ни упрёков, ни страха, ни вопросов. Только время и место. Это было не предложение. Это был приказ. Или просьба. Или и то, и другое сразу.

Я улыбнулся в темноте. Правила умерли сегодня на полу, под нашими телами. Остались только она и я. И этот дикий, неоформленный голод, который она наконец перестала отрицать. Она увидела зверя и не убежала. Она назначила встречу.

Я пришёл. Кабинет был пуст, как она и обещала. Она стояла у окна, спиной ко мне, но по напряжению в её плечах я понял – она чувствовала каждый мой шаг с самого порога.

Я не стал ничего говорить. Просто закрыл дверь на ключ. Щелчок защелки прозвучал громко, как выстрел. Она вздрогнула, но не обернулась.

– Зачем вы это сделали? – её голос был глухим, она всё ещё смотрела в окно на темнеющий двор.

– Вы знаете зачем.

– Я не знаю ничего. Только то, что вы дикий, неконтролируемый…

– Животное? – я перебил её, делая шаг вперёд. – Да. Из-за тебя. Из-за того, как он на тебя смотрел. И из-за того, как ты на это отреагировала.

Она наконец повернулась. Её серые глаза в полумраке казались почти чёрными, в них не было страха. Было истощение. И вызов.

– Я ничего не делала.

– Ты позволила. Ты приняла его взгляд. Ты вся застыла, как мышь перед змеёй, и у тебя перехватило дыхание. Ты ему понравилась. И это свело меня с ума.

Мы стояли в нескольких шагах друг от друга, и пространство между нами гудело, как высоковольтный провод. Она сжала руки на груди в защитный жест, но её подбородок был высоко поднят.

– И что теперь? – спросила она тихо. – Вы пришли добить? Или получить награду за свою… ревность?

– Я пришёл посмотреть в глаза тому, что между нами есть. Без свидетелей. Без Макса. Без барокко. Только ты и я.

Я сделал ещё шаг. Она не отступила. Её взгляд упал на мои руки, сжатые в кулаки, будто в ожидании новой драки. Но драться было не с кем. Противник был внутри неё самой.

– Я боюсь тебя, – выдохнула она, и это была первая за все время чистая правда.

– Я знаю. И ты хочешь меня. Это одно и то же.

Она закрыла глаза, будто от боли. В этот момент она была невероятно красивой – сломанной и настоящей. Я почувствовал, как ярость во мне сменилась чем-то другим, более острым и опасным. Желанием не сломать, а взять. Не уничтожить, а заставить признать.

– Уходи, Витя, – прошептала она, не открывая глаз. – Пока ещё можно.

– Уже нельзя.

Я не тронул её. Просто стоял и смотрел, как она дышит, как дрожат её ресницы. Этого было достаточно. Мы оба это поняли. Битва была не за тело, а за право быть рядом с этим тёмным, общим знанием.

Я развернулся и ушёл, оставив ключ в двери. Ответа на СМС не было. Он был уже не нужен.

Глава 8

Всё началось с крови.

Это была не моя. Её. Я увидел, как она торопливо вышла из учительской, прижимая к пальцу бумажную салфетку. На белой целлюлозе расплывалось алое пятно. Порез от бумаги. Глупо. Нелепо. И для меня – сигнал.

Я перехватил её в коридоре, у выхода в гардеробную – узком, глухом, где редко кто бывал в это время.

– У вас кровь, – сказал я, блокируя путь. Не как вопрос. Как констатацию.

Она попыталась пройти, не глядя.

– Пустяк. Отстаньте.

Я не отстал. Я шагнул ближе, заставив её отступить в нишу у пожарного щита. Запах ударил в нос: лаванда, её пот, и едкий, металлический дух крови. Моё тело отозвалось на него немедленным, звериным напряжением.

– Дайте я посмотрю.

– Не нужно. Я сама.

Но я уже взял её руку. Не грубо. Твёрдо. Она вздрогнула, попыталась вырваться, но моя хватка была не для сопротивления. Её кисть оказалась невероятно маленькой и хрупкой в моей ладони. Кожа – тонкая, почти прозрачная, с голубыми прожилками. На указательном пальце зиял неглубокий, но злой порез. Капля крови медленно набегала по подушечке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.