# A Pause in The Gemini Dialogue

Илья Петрухин

Пекин, 2015. Гениальный, но асоциальный студент Лон Шаорань, способный читать людей как открытые книги, случайно раскрывает тайну, похороненную десять лет назад. Его расследование смерти друга втягивает его в опасную игру с бывшим наставником – харизматичным манипулятором Сато, который превращает человеческие жизни в пешки своего грандиозного эксперимента.

Теперь Шаорань должен объединить усилия с уставшим от цинизма инспектором полиции и загадочной воровкой-авантюристкой Марьяр Ли, чьи мотивы так же неочевидны, как и её прошлое. Вместе они пытаются остановить человека, предвосхищающего их каждый шаг, в мире, где правда – это роскошь, а ложь – валюта.

## Глава 1 Пекин

Вечерний свет, густой, как апельсиновый мармелад, медленно стекал с высоких окон особняка на улице Синьлэ, оставляя на полированном паркете длинные, томные прямоугольники. В воздухе гостиной второго этажа висела знакомая тишина – не пустая, а насыщенная, плотная, будто сотканная из мельчайших частиц пыли, танцующих в луче света, из запаха старого книжного переплета, воска для дерева и едва уловимого, прохладного аромата орхидеи, стоявшей в фарфоровой вазе на консоли.


Лон Шаорань сидел в своем привычном кресле у камина (камин был холоден, ибо стоял май). На коленях у него лежало открытое письмо. Бумага была плотная, с водяными знаками, а в левом углу красовалась строгая печать Университета Цинхуа. Он не читал уже в десятый раз – строки отпечатались в памяти. Он просто смотрел на иероглифы, словно пытаясь разглядеть за их официальной учтивостью истинный вес и очертания предстоящего пути.


Шелест шелкового халата нарушил тишину. В дверном проеме появилась мисс Яо. Она несла два фарфоровых пиала с чаем, движется бесшумно, как тень от облака.


– Опять погрузился в свои мысли, Шаорань? – её голос был низким, спокойным, точно звучал из самой сердцевины тишины дома. – Весь вечер на тебе лица нет. То ли прочитал дурные вести, то ли, наоборот, слишком хорошие.


Она поставила пиал на столик из черного дерева рядом с ним. Пар тонкой струйкой поднялся в прохладный воздух комнаты.


Лон Шаорань вздрогнул, оторвавшись от созерцания письма. Он аккуратно сложил лист, вложил его обратно в конверт и лишь потом поднял взгляд.


– Простите, мисс Яо. Я… получил сегодня письмо.


– Это видно, – она села напротив, поправив складки платья. Её взгляд, острый и в то же время мягкий, скользнул по официальному конверту. – Из Пекина. Чувствуется по стилю конверта. Официально и весомо. Не из Министерства ли?


– Хуже, – странная улыбка тронула уголки его губ. – Или лучше. Из Цинхуа.


В глазах мисс Яо вспыхнула искорка живого интереса, тут же погашенная привычной сдержанностью. Она кивнула, приглашая продолжить.


– Приглашают на консультационную работу. В проект, связанный с исторической урбанистикой. На полгода. Возможно, на год.


Он сделал паузу, ожидая её реакции. Этот дом, эта комната, эта тишина стали для него за два года не просто пристанищем, а своего рода коконом, позволившим залечить старые раны и вновь обрести почву под ногами. Мисс Яо была не просто хозяйкой. Она была хранительницей этого кокона.


– Цинхуа, – произнесла она, обдумывая. – Это большая честь, Шаорань. Твои исследования по Шанхаю 30-х годов произвели впечатление на нужных людей. Я всегда знала, что твоё место не только среди этих архивных полок.


– Вы… не против? – спросил он неожиданно прямолинейно, и в его голосе прозвучала несвойственная ему неуверенность. – Я имею в виду… наш договор. Аренда. Я могу…


– О, перестань, – мисс Яо отмахнулась изящным движением руки, и широкий рукав халата описал в воздухе плавную дугу. – Этот дом простоит и без тебя. А комнату на втором этаже я никому не отдам. Она твоя, пока ты захочешь. Вопрос в другом.


Она пристально посмотрела на него, и теперь в её взгляде не было ни тени хозяйки, только проницательность старого друга.


– Готов ли *ты* снова выйти в тот мир, Шаорань? Пекин – это не Шанхай. Там другой воздух. Другой ритм. Другие интриги. Цинхуа – это академический Олимп, но и гора, полная своих камнепадов. Ты бежал от суеты и… прошлых ошибок. Консультант в таком проекте – это снова быть на виду. На линии огня мнений.


Лон Шаорань взял пиал с чаем. Теплота фарфора проникла в ладони, согревая их.


– Я не бегу обратно в суету, – сказал он медленно, подбирая слова. – Я бежал от самого себя. От того, кем я стал. Эти два года здесь, в тишине вашего дома, с вашими книгами и вашими… молчаливыми уроками… – он сделал паузу, почтительно склонив голову, – они дали мне не просто крышу над головой. Они дали мне новую точку отсчета. Письмо из Цинхуа – это проверка. Приглашают не того сломленного человека, который приехал сюда, а того, кем я, возможно, снова стал. Или начинаю становиться.


Он отпил глоток чая. Аромат Лонцзина наполнил рот свежей горьковатой сладостью.


– Я боюсь, – признался он тихо, глядя на золотистую жидкость в пиале. – Боюсь снова ошибиться. Боюсь не оправдать доверия. Но больше я бощусь так и остаться человеком, который только и может, что прятаться в тихом особняке, боясь собственной тени.


Мисс Яо долго молчала, глядя на него. Потом её лицо озарила редкая, теплая, почти материнская улыбка.


– Тогда ты должен ехать. Страх – плохой советчик, но отличный индикатор. Он показывает, что дело стоит того. Твой страх сейчас – это не страх беглеца. Это страх человека, который снова что-то ценит. Свою репутацию, своё дело, свой дар.


Она поднялась.


– Пей чай. Он остывает. А завтра мы с тобой составим ответ. Вежливый, достойный, с благодарностью и четким согласием. И обсудим, что тебе взять с собой. В Пекине уже прохладно по вечерам, а воздух сухой. Тебе понадобятся другие вещи.


Она сделала шаг к двери, но обернулась на пороге, силуэт чётко вырисовываясь на фоне тёмного коридора.


– И помни, Шаорань, где бы ты ни был – в шумном Пекине или в забытой богом деревне – второй этаж этого дома останется твоим. Здесь всегда будет ждать твоё кресло, твои книги и чашка приличного чая. Не для того, чтобы ты бежал обратно. А для того, чтобы ты знал, что у тебя есть место, куда можно *вернуться*.


И, не дожидаясь ответа, она растворилась в полумраке коридора, оставив за собой лишь лёгкий шорох шелка и ощущение незыблемого покоя.


Лон Шаорань остался один. Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и впервые за весь вечер позволил себе не думать о страхах и сомнениях, а просто ощутить странное, щемящее чувство предвкушения новой дороги. За окном зажглись первые огни Шанхая, и тишина в комнате перестала быть просто отсутствием звука. Она стала полной, глубокой и, как никогда, живой.

Прошёл час. Прямоугольники вечернего света на паркете растворились, уступив место мягкому, бархатистому сумраку. Лон Шаоране зажёг лампу. Он сидел в темноте, и только тлеющая в пепельнице у его кресла сигарета отбрасывала на его неподвижное лицо призрачное, пульсирующее зарево. Мысли, сначала хаотичные, начали обретать форму плана: что взять, кому написать, как организовать работу на расстоянии. Тишина была теперь иного качества – заряженная, деятельная.


В дверь постучали. Стук был лёгкий, отточенный, но твёрдый – три чётких удара костяшками пальцев о полированное дерево. Мисс Яо никогда не входила без предупреждения.


– Войдите, – отозвался Шаорань, нащупывая в темноте выключатель настольной лампы.


Мягкий свет лампы с зелёным стеклянным абажуром залил угол комнаты, когда дверь открылась. На пороге стояла мисс Яо. Она успела переодеться. Вместо утреннего шелкового халата на ней было строгое платье из тёмно-синей камвольной шерсти, почти чёрное в этом свете, с высоким воротником и длинными рукавами. Её обычно свободно уложенные волосы были теперь собраны в тугой, безупречный узел на затылке, что резче очертило скулы и линию подбородка. Ни одной лишней детали, ни одной броши. Её лицо казалось высеченным из слоновой кости – спокойным, но лишённым той домашней мягкости, что была час назад. В руках она держала не чайный поднос, а небольшую визитную карточку.


– Извините, что беспокою, Шаорань, – её голос звучал ровно, но в нём появилась металлическая нотка, та самая, что появлялась лишь в случаях, касающихся не домашних, а внешних дел. – Тебя ждут внизу.


Она сделала небольшую паузу, оценивая его состояние в свете лампы.


– Это инспектор Ли. Он только что прибыл. Узнал, видимо, из своих каналов, о твоей поездке. Говорит, дело срочное и касается непосредственно Пекина.


Она протянула ему визитную карточку. Чистый, плотный картон. Иероглифы имени и должности отпечатаны строгим шрифтом.


– Он не просится наверх. Ждёт в приёмной. Но настойчиво просил тебя спуститься. Сказал… – она чуть заметно повертела карточку в пальцах, – что *вызывают*. И что он, как твой друг, рекомендует не откладывать. Более того, кажется, он собирается отправиться в Пекин вместе с тобой.


Слово «вызывают» повисло в воздухе тяжёлым, звенящим грузом, разбивая все только что выстроенные планы о консультациях и академических дискуссиях. Оно пахло не бумагой из Цинхуа, а чем-то другим – служебными кабинетами, холодным формализмом, неотложностью, которая не терпит вежливых отлагательств.


Лон Шаорань медленно поднялся с кресла. По его спине пробежал холодок, не имевший ничего общего с вечерней прохладой. Он взял карточку. Бумага была холодной.


– Вместе? В Пекин? – переспросил он, и его собственный голос показался ему чужим.


Мисс Яо лишь кивнула, её глаза в тени от лампы казались бездонными.


– Так он сказал. Похоже, твоё приглашение в Цинхуа, Шаорань, лишь вершина айсберга. Инспектор Ли, судя по всему, прибыл, чтобы показать тебе то, что скрыто под водой. И, боюсь, у тебя нет выбора, кроме как увидеть это собственными глазами.


Она отступила на шаг, давая ему пройти.


– Он ждёт внизу. Я распоряжусь, чтобы подали свежий чай. Но, думаю, вам обоим будет не до него.

Лон Шаорань кивнул, не говоря ни слова. Он быстро прошел в свою спальню, сбросил домашний халат и менее чем за пять минут облачился в темный костюм практичного кроя, белую рубашку без галстука и пальто. Вещи укладывать было некогда. Он лишь сунул в портфель паспорт, ноутбук и тот самый конверт из Цинхуа.


Спускаясь по широкой дубовой лестнице, он застегивал манжеты. Внизу, в холодноватой прихожей, освещенной лишь бра в виде стилизованных лотосов, его ждала мисс Яо. Она держала его шарф.


– Возьми. «В Пекине ночи холодные», —просто сказала она, протягивая ткань.


Он взял шарф, обмотал его вокруг шеи и на секунду задержал взгляд на ее невозмутимом лице. В ее глазах не было ни тревоги, ни любопытства, лишь глубокая, как колодец, внимательность.


– Мисс Яо, – сказал он, и голос его звучал неожиданно твердо. – Не ждите. И… выпейте за нас вечером чаю. Чтобы дорога была хорошей.


Она едва заметно улыбнулась уголками губ – скорее тенью улыбки.


– Обязательно. И ты передай, пожалуйста, инспектору Ли, чтобы он за тобой присматривал. Он знает, что я имею в виду.


Лон Шаорань кивнул, повернулся и решительно толкнул тяжелую дубовую дверь.


Ночной воздух Шанхая, влажный и пропахший речной водой, дальними выхлопами и ароматом цветущей жимолости из чьего-то сада, ударил ему в лицо. У тротуара, прямо под старинным фонарем, стояло то, что никак не вязалось с тишиной этого переулка: новенький, массивный черный «Гелик» (G-Class) угловатых форм, с темными стеклами. Мотор работал на холостых, издавая низкое, нетерпеливое урчание, похожее на рычание прикованного зверя.


Задняя дверь со стороны тротуара распахнулась, и из темного салона донесся знакомый, немного хрипловатый голос:


– Садись, Шаорань. Любуешься? Потом. Сейчас дорога каждая секунда.


Внутри, в слабом свете приборной панели, угадывалась коренастая фигура в простой куртке. Инспектор Ли.


Лон Шаорань бросил последний взгляд на освещенный парадный вход. В дверном проеме, как китайская кукла в витрине, все так же неподвижно и прямо стояла мисс Яо. Он махнул рукой, не в силах разобрать, увидела ли она этот жест, и нырнул в салон.


Дверь захлопнулась с глухим, герметичным щелчком, отрезав мир особняка с его тишиной, запахами и покоем. Машина рванула с места так резко, что Шаораня вдавило в кожаное сиденье. «Гелик» с рычанием вырвался из тихого переулка на освещенную набережную, его мощные фары рассекали ночную влажную дымку, устремляясь к сияющим огнями вокзала Хунцяо. В салоне пахло кожей, холодным металлом и слабым, тревожным запахом службы, который Лон Шаорань давно забыл.

Хонкьяоский вокзал встретил их оглушительной какофонией звуков. Казалось, весь Шанхай сбежался сюда, торопливый, потный, нагруженный чемоданами на колесиках, коробками, тюками. Голоса сливались в сплошной гул, в котором невозможно было разобрать слов – лишь вопли, призывы, плач детей, металлические объявления дикторов, заглушаемые ещё более громкой ответной реакцией толпы. Воздух был густым и тяжёлым – от пота, еды из ларьков, выхлопов с улицы и пыли, поднятой тысячами ног.


Лон Шаорань, привыкший к тишине кабинета, на секунду замер, оглушённый этим валом. Но крепкая рука инспектора Ли грубо взяла его под локоть и повела сквозь людской поток, как ледокол через торосы. Ли не пробивался, он *расчищал* себе дорогу – не силой, а какой-то неоспоримой, мрачной энергией, исходящей от его плотной фигуры. Люди невольно расступались.


У кассы была давка, но Ли, не церемонясь, прошёл прямо к окошку, коротко показав в щель между стеклом и турникетом своё удостоверение. Женщина-кассирша, взглянув на него, а затем на его спутника, мгновенно перестала возражать и, щёлкая клавишами, выдала два билета. Ближайший поезд на Пекин, отправление через сорок минут. С местами.


– Платформа восемь, – отрывисто бросил Ли, разворачиваясь, и снова поволок Шаораня за собой, теперь уже к эскалаторам, ведущим к длинным, как туннели, перронам.


На платформе было немногим тише. Шипение пневматики, гулкие шаги по бетону, переклички проводников. Они нашли свой вагон – не «шанхайский» скоростной поезд с мягкими креслами, а старый, сетечный, с купе. Именно такой подходил для разговора.


Забравшись в купе, которое, к счастью, оказалось на четверых, но кроме них было пустым, Ли бросил свой потертый рюкзак на нижнюю полку и щелкнул замком. Лон Шаорань молча поставил портфель.


– Чай? – спросил Ли, доставая из рюкзака металлическую флягу и два складных стаканчика.


– Позже. Сначала говори, – устало опускаясь на полку напротив, сказал Шаорань. Шум вокзала, теперь приглушённый, всё ещё стоял в ушах.


Инспектор Ли налил темного, крепкого чая, поставил стаканчик перед Шаоранем и сел, тяжело вздохнув. Его лицо при свете плафона в купе казалось ещё более изборождённым морщинами, чем раньше.


– Твоё приглашение в Цинхуа – не случайность, Шаорань, – начал он, не глядя на собеседника, а уставившись в стойку стаканчика. – Вернее, случайность для тебя. Для других – часть плана. Точнее, приманка.


Лон Шаорань почувствовал, как холодок у него внутри, появившийся в особняке, снова сжал ему горло.


– Какая приманка? Для кого?


– Для тебя самого, – резко поднял на него глаза Ли. – Ты нужен в Пекине. Но не как консультант по истории. А как свидетель. Как человек, который кое-что знает о старых связях между шанхайским капиталом тридцатых и некоторыми… структурами в столице. Структурами, которые сейчас очень активно пытаются переписать историю под себя. Твой академический доклад – лишь ширма. Им нужен ты. Твоё имя, твоя репутация человека, сбежавшего от системы, чтобы теперь его вернуть и показать: смотрите, он с нами работает.


– Кому «им»? – голос Шаораня звучал сдавленно.


– Людям из очень высоких кабинетов. Чьи фамилии не произносят вслух даже в таких купе, – отхлебнул чаю Ли. – Меня вызвали, потому что я знаю тебя. И знаю твоё дело. То самое, старое. Они думают, что могут надавить, пригрозить тебе тем прошлым, чтобы ты сейчас молчал и кивал. А я здесь для того, чтобы сказать тебе: у тебя есть выбор. Но чтобы его сделать, ты должен увидеть всё своими глазами. Поехать со мной не как учёный, а как… как ты сам, Лон Шаорань. Со всеми своими старыми грехами и новой, хрупкой, честностью.


За окном раздался протяжный, тоскливый гудок другого состава. Их поезд ещё стоял.


– Почему ты? – спросил Шаорань. – Почему ты рискуешь?


Ли усмехнулся, и это было похоже на скрип ржавой двери.


– Потому что два года назад, когда ты упал на самое дно, я мог бы тебя добить по приказу. Но не стал. Увидел в тебе не преступника, а сломленного человека. Я дал тебе шанс сбежать в тишину этого особняка. Теперь этот шанс кончается. И я пришёл, чтобы дать тебе другой – не бежать, а встретиться с этим лицом к лицу. С моей помощью. Или без неё. Решай сейчас.


Лон Шаорань взял свой стакан. Рука не дрожала. Он выпил чай залпом. Горький, обжигающий, он вернул его к реальности этого купе, этого поезда, этой неумолимой дороги.


– Я уже решил, когда сел в твой «Гелик», – тихо сказал он. – Я еду. Но не как их марионетка. И не как твой подопечный. Я еду как Лон Шаорань. И если моё прошлое – ключ, то я использую его, чтобы открыть не ту дверь, которую они ждут.


Инспектор Ли долго смотрел на него, потом медленно кивнул.


– Ладно. Тогда выпьем за дорогу. И договоримся об одном: в Пекине ты слушаешься меня. Не всегда, но когда я скажу «молчи» – ты молчишь. Когда скажу «беги» – ты бежишь. Договорились?


– Договорились, – сказал Шаорань.


Снаружи прозвучал final boarding call для их поезда. Двери с грохотом начали закрываться. Мир особняка мисс Яо, тихий и упорядоченный, остался там, в шумном, безумном Шанхае. Впереди был лишь гул колёс, тусклый свет вагона и тёмные поля за окном, уходящие на север, к столице.

Путешествие оказалось сном наяву, вырванным из ткани времени. Двухэтажный скоростной поезд, бело-синяя пуля, промчался через 1300 километров за считанные часы, превратив ландшафт за окном в смазанную акварель: сначала влажные рисовые поля и каналы Цзяннани, затем более жёлтые, плоские равнины, и, наконец, утром – чёткие, сухие линии предместий Северного Китая.


Ли спал урывками, сидя прямо и держа флягу с чаем на коленях, будто даже во сне не выпуская её из рук. Лон Шаоране сомкнул глаз. Он смотрел в тёмное стекло, где отражалось его собственное бледное лицо, накладывающееся на мелькающие огни, и думал о словах инспектора. «Приманка». «Свидетель». Его тихий кабинет в особняке мисс Яо казался теперь не просто укрытием, а иллюзией, которую кто-то терпеливо позволял ему строить, чтобы в нужный момент разрушить.


Когда поезд начал замедлять ход, объявив о приближении к Южному вокзалу Пекина, Ли встряхнулся, как медведь после спячки, и протёр лицо ладонями.


– Ну, встречай, – хрипло произнёс он, глядя в окно. – Столица.


Пекин вышел навстречу не шумом, а *масштабом*. Если Шанхай был вертикальным, тесным, лихорадочно бьющимся сердцем, то Пекин раскинулся горизонтально, величаво и спокойно под низким, бледно-голубым небом. Воздух здесь был другим – сухим, прозрачным, с едва уловимым привкусом пыли и далёкого угольного дыма. Он не обволакивал, а обнимал прохладой, даже сейчас, утром.


С вокзала они вышли не в хаотичную толчею, а на широкие, прямые как стрела проспекты, где движение было мощным, упорядоченным потоком. Ощущение было иное – не давление миллионов тел, как в Шанхае, а давление *истории* и *власти*. Оно витало в воздухе, исходило от массивных серых зданий сталинской архитектуры, от невероятной ширины тротуаров, от строгих, квадратных форм новых небоскрёбов вдали.


Над всем этим парило небо – огромное, не по-шанхайски высокое, кажущееся бесконечным. Солнце светило ярко, но без той влажной, душной ласки, что была на юге. Его свет был чётким, резким, отбрасывающим глубокие, чёрные тени.


– Сухой как в печи, – пробормотал Ли, закуривая сигарету и щурясь на солнце. – И ветер с запада нагонит ещё песка. Не Шанхай ваш, с его туманами.


Он поймал взгляд Шаораня, изучавшего панораму.

– Нравится? Величественно, да? – в его голосе прозвучала горькая ирония. – Здесь всё величественно. И расстояния, и здания, и замыслы. И ошибки, Шаорань. Ошибки здесь тоже становятся величественными. Потом их приходится расчищать таким, как мы.


Он отбросил окурок, раздавил его каблуком и кивнул в сторону очереди такси.

– Моя командировка на месяц. Твоя – пока неизвестно на сколько. Сегодня ты отдохнёшь в гостинице. Завтра – первая встреча в Цинхуа. Просто консультант. Ничего не знай, ни о чём не догадывайся. Смотри, слушай, кивай. А я буду рядом. Наблюдать. За тобой и за теми, кто будет наблюдать за тобой. Понял?


Лон Шаорань молча кивнул. Он вдохнул полной грудью этот сухой, холодный воздух Пекина. В нём не было запаха жасмина из сада мисс Яо. Здесь пахло будущим. И будущее это было огромным, безликим и абсолютно непредсказуемым. Он почувствовал себя песчинкой, занесённой ветром к подножию гигантской, древней стены. Стена молчала, но её тень уже легла на него длинной и холодной полосой. Путешествие кончилось. Начиналась игра.

Они не стали ловить такси. Инспектор Ли, ведомый каким-то внутренним чутьём, направился к остановке и практически втолкнул Шаораня в подошедший автобус № 331. Тот был битком набит людьми, пахнущими утренней спешкой, баоцзы и по́том. Их болтовня, резкие и звонкие пекинские акценты, оглушали после тишины купе. Лон Шаорань молча держался за поручень, наблюдая, как за окном проплывают циклопические развязки, стройки за синими заборами и вдруг – островки старого города с серыми стенами «сыхэюаней».


Отель оказался невысоким, современным зданием из стекла и бетона, затерявшимся в тени вековых платанов в переулке неподалёку от западных ворот кампуса Цинхуа. Место было тихое, почти незаметное, что, как понял Шаорань, вполне устраивало Ли.


В холле с холодным кондиционированным воздухом и безликой музыкой за стойкой ресепшена их встретила девушка. Ей на вид было лет двадцать, не больше. У неё было открытое, миловидное лицо с большими, будто удивлёнными глазами, аккуратно подстриженная чёлка и улыбка, которая казалась искренней и профессиональной одновременно. Она была одета в строгий тёмно-синий костюм, но на лацкане пиджака поблёскивала крошечная, стильная брошь в виде бабочки.


– Добро пожаловать, господин Лон, господин Ли, – сказала она, и голос у неё был звонкий, чистый, как колокольчик. – Ваши номера готовы. Всё оформлено согласно брони. Позвольте мне вас проводить.


Она вышла из-за стойки, и её движения были удивительно лёгкими и грациозными. Она провела их к лифту, нажала кнопку, и всё это время её улыбка не сходила с лица. Ли молча наблюдал за ней тяжёлым, оценивающим взглядом.


Номера были на одном этаже, через стенку. Стандартные, чистые, безликие: два кровати, рабочий стол, телевизор, мини-бар. Окна выходили во внутренний тихий дворик. Девушка вручила им карточки-ключи, ещё раз вежливо склонила голову.


– Если что-то потребуется, я всегда на ресепшене. Меня зовут Сяо Вэнь. Желаю вам приятного пребывания в Пекине.


И с тем же лёгким шорохом платья она исчезла.


Ли зашёл следом за Лон Шаоранем в его номер, прикрыл дверь и осмотрелся беглым, привычным взглядом, будто проверяя периметр.


– Удачненько устроились, – проворчал он, подходя к окну и чуть раздвинув жалюзи. – Институт в пяти минутах ходьбы. И тихо. Слишком тихо.


Он обернулся к Шаораню, и его лицо стало серьёзным.


– Ну что, учёный, удачи завтра. Иди в институт, знакомься, делай вид, что горишь своим консультационным проектом. Будь любезен, внимателен и немножко наивен. Идеальный приглашённый специалист.


Он сделал паузу, и его голос понизился, стал почти шепотом, но от этого – ещё более весомым.


– Но не забывай, что там, за этими стенами из красного кирпича и в этих библиотеках, тоже есть своя тайна. Не академическая. Та, из-за которой тебя сюда и заманили. Ты будешь на виду. Я буду рядом, чтобы прикрыть тебя, если начнётся… непредвиденное.


Ли кивнул в сторону окна, в направлении, противоположном кампусу.


– И к слову, районный отдел полиции – в двух кварталах отсюда. Совсем рядом. Это и хорошо, и… не очень. Помни об этом.


Он хлопнул Шаораня по плечу, жестко, по-солдатски.


– Отдыхай. Завтра – первый раунд.


Инспектор Ли вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Лон Шаорань остался один в центре безликой комнаты. Тишина здесь была иной, чем в особняке мисс Яо. Она была пустой, купленной, временной. Он подошёл к окну. Во дворике ни души. Где-то вдали гудел город. А где-то совсем рядом, за стенами, в тени вековых деревьев кампуса Цинхуа, ждала тайна, ради которой его выманили из шанхайского укрытия. И единственным якорем в этом незнакомом море был угрюмый инспектор в соседней комнате и холодное знание, что отдел полиции – «совсем рядом».

Оставшись один, Лон Шаоране сразу лёг. Он методично, почти автоматически распаковал необходимый минимум: бритву, зубную щётку, сменную рубашку. Повесил в шкаф пальто, поставил на стол портфель с письмом из Цинхуа. Безликая комната от этих действий не стала уютнее, но обрела призрачные черты временной территории, поля предстоящей битвы, где каждая вещь должна быть на своём месте.


Он принял душ. Горячая вода на мгновение смыла с кожи ощущение дорожной пыли и нервного напряжения, но не смогла проникнуть глубже, к тому холодному комку, что засел где-то под рёбрами. Вытеревшись жёстким, безликим полотенцем, он погасил верхний свет и лёг на слишком мягкую, чужую кровать.


Тишина отеля, в отличие от живой, дышащей тишины особняка мисс Яо, была искусственной, натянутой. Она не обволакивала, а давила. Из-за окна доносился лишь редкий, приглушённый шорох города – далёкий гул, похожий на дыхание спящего исполина. Свет уличного фонаря пробивался сквозь щели жалюзи, рисуя на потолке бледные полосы.


Он закрыл глаза, ожидая бессонницы, ожидая, что его мозг снова и снова будет проигрывать слова Ли, улыбку девушки на ресепшене, строгие иероглифы приглашения. Но усталость, накопленная за лихорадочные сутки – от шока письма до безумной гонки по вокзалу и сюрреалистического путешествия в скоростной стальной пуле, – оказалась сильнее тревоги. Его сознание, словно перегруженный корабль, начало тонуть в тёмных, густых водах небытия.


Сон накатил не сразу, а тяжёлыми, чёрными волнами. Он не видел снов в привычном смысле – лишь обрывки ощущений: гул колёс, всё ещё отдававшийся в костях, мерцающий экран с названиями станций, угрюмый профиль Ли в полумраке купе, и повсюду – карта. Большая, старая карта, где очертания Шанхая и Пекина расплывались и перетекали друг в друга, а по ним ползали тени без чётких форм.


Он спал глубоко и беспробудно, как человек, совершивший долгий переход и нашедший наконец временную, но хоть какую-то передышку. Его тело, забывшее о бдительности в безопасной тишине шанхайского особняка, здесь, в эпицентре неизвестности, отчаянно цеплялось за возможность восстановить силы. Ни один звук с коридора, ни далёкая сирена за окном не потревожили его. Даже собственные тревоги отступили, утонув в физическом истощении.


Он проспал до самого утра.


Его разбудил не будильник, а резкая, непривычная полоса солнечного света, пролезающая через неплотно сдвинутые жалюзи. Она легла ему прямо на лицо, как холодное лезвие. Он открыл глаза и на секунду не понял, где находится. Потом всё вернулось: стерильный потолок, шум кондиционера, ощущение чужой постели.


Он лежал неподвижно, глядя на пылинки, танцующие в солнечном луче. Ожидаемого страха или паники не было. Была странная, пустая ясность и холод в груди. Ночь, как чёрный фильтр, сняла всё лишнее. Остался лишь факт: он в Пекине. Через несколько часов он войдёт в ворота Цинхуа. Вокруг него – тени и тайны. А рядом – только один ненадёжный союзник в лице угрюмого инспектора.


Он медленно поднялся с кровати. Тело ныло, но разум был чист и остр. Сон, глубокий и без сновидений, сделал своё дело. Он не принёс ответов, но дал силы, чтобы искать их. Лон Шаорань подошёл к окну, резко дёрнул шнур, раздвинув жалюзи. Пекинское утро, чёткое и безжалостное, ворвалось в комнату, заливая всё ровным, бездушным светом.


Битва, о которой говорил Ли, ещё не началась. Но передышка кончилась. Он был готов. Или, по крайней мере, больше не мог позволить себе быть неготовым. Он глубоко вдохнул сухой, холодный воздух и повернулся, чтобы собраться. Впереди был день, когда приманка должна была встретиться с охотником. И ему предстояло решить, кем из них он станет.

## Глава 2 Нулевой день в Цинхуа

Утро в Пекине было ясным и резким, как лезвие. Лон Шаорань, облачённый в простые чёрные джинсы и такую же чёрную футболку без каких-либо опознавательных знаков, выглядел среди строгих академических фасадов Цинхуа скорее как заблудившийся айти-бродяга, чем как почётный консультант. У главных ворот, под тенью древней арки, его уже поджидал профессор Ли – седовласый, подтянутый, в безупречном костюме и очках в тонкой оправе. На его лице играла вежливая, но прохладная улыбка.

– Господин Лон, добро пожаловать в колыбель будущего, – произнёс профессор, пожимая ему руку без особого энтузиазма. – Надеюсь, дорога не слишком утомила? Пойдёмте, команда уже ждёт.

Он повёл Шаораня по широким аллеям кампуса, мимо стройных рядов платанов и величественных зданий в западном и традиционном китайском стиле, к новому, футуристического вида корпусу из стекла и стали. Лаборатория кибербезопасности на третьем этаже была воплощением высокотехнологичной мечты: стёкла от пола до потолка, за которыми клубился синеватый свет серверных стоек, повсюду интерактивные экраны с водопадами зелёного кода, тихий гул мощных систем охлаждения. За компьютерами, оснащёнными мониторами с изогнутыми экранами, сидели человек двадцать студентов. Их лица были сосредоточенны, позы – уверенны. Они обернулись на вход профессора, и их взгляды, полные любопытства и снобизма, уставились на невзрачную фигуру в чёрном.

– Коллеги, – голос профессора Ли прозвучал торжественно, – разрешите представить нашего специального консультанта на сегодня, господина Лон Шаораня. Он поможет нам провести стресс-тест нашей новейшей системы защиты «Великая стена 2.0». Ваша задача, – профессор обвёл взглядом комнату, – не дать ему проникнуть в изолированное ядро системы. У вас есть тридцать минут.

Уголки губ студентов дрогнули в лёгких, снисходительных улыбках. Тридцать минут против одного? Это было не испытание, а формальность. Они кивнули, полные уверенности в своём детище – тысячах строк кода, многоуровневом шифровании и алгоритмических ловушках.

Лон Шаорань молча кивнул на отдельный, заранее подготовленный для него терминал в углу. Он сел, и его пальцы легли на клавиатуру не с нервной готовностью хакера, а с холодной, почти медицинской точностью хирурга. Он не стал атаковать файервол или искать уязвимости в криптографии. Его взгляд скользнул по монитору, анализируя не код, а метаданные: логи сетевых маршрутизаторов, паттерны входящего и исходящего трафика, временные метки служебных запросов. Он искал не дыру в броне. Он искал тень человека, стоящего за ней.

Один из студентов, Чэнь Вэй, тихий парень с умными, внимательными глазами за толстыми стёклами очков, перестал смотреть на свой экран. Его взгляд был прикован к Шаораню. Он видел, как тот пренебрегает очевидными векторами атаки, и в его глазах росло не беспокойство, а холодное, щемящее понимание.

Прошло две минуты. В лаборатории стояла почти полная тишина, нарушаемая лишь стрекотом клавиатур и гудением вентиляторов. Внезапно Лон Шаорань заговорил, не отрывая взгляда от своего экрана, его голос был ровным и громким, резавшим тишину как стекло:

– Профессор Ли, вы пользуетесь одним и тем же паролем для корпоративной почты университета и для личного аккаунта в WeChat. Три дня назад ваша супруга отправила вам фотографию вашего спаниеля. Вы, не задумываясь, сохранили её в личное облако «Чжэньжу». Облачный клиент на вашем рабочем планшете, который имеет доверенный доступ к внутренней сети, имеет неисправленную уязвимость в протоколе синхронизации. Через неё я извлёк токен аутентификации сессии.

Он нажал последнюю клавишу.

На центральном, самом большом экране лаборатории, где гордо красовалась схема «Неприступной Великой стены», всплыло алое предупреждение: «ДОСТУП К ЯДРУ СИСТЕМЫ ПОЛУЧЕН. АДМИНИСТРАТИВНЫЕ ПРИВИЛЕГИИ АКТИВИРОВАНЫ. ВРЕМЯ: 2 МИНУТЫ 17 СЕКУНД.»

Тишина стала абсолютной, гробовой. Даже гул серверов казался приглушённым. Все студенты застыли, уставившись на экран с лицами, на которых было написано чистое, немое непонимание, сменившееся шоком, а затем – жгучим стыдом. Профессор Ли побледнел так, что его седые волосы казались на его лице единственным цветным пятном.

Лон Шаорань медленно поднялся. Он не смотрел ни на побеждённых студентов, ни на униженного профессора. Его взгляд был устремлён в пустоту перед собой.

– Ваша система надёжна, – произнёс он тем же ледяным, безэмоциональным тоном. – Ваши люди – нет. Безопасность – это не криптография и не железо. Это миф, который вы строите на иллюзии порядка и человеческой непогрешимости. Миф, который всегда разбивается о бытовую халатность.

И, не сказав больше ни слова, он развернулся и вышел из лаборатории. За его спиной так и не раздалось ни звука – лишь тяжёлое, давящее молчание всеобщего поражения.

Единственный, кто проводил его взглядом, был Чэнь Вэй. В его глазах не было ни ненависти, ни стыда. Там горел холодный, живой интерес, смешанный с тревожным уважением. Он смотрел на закрывающуюся дверь, за которой исчез человек, разгромивший их «крепость» не штурмом, а одним точным уколом в её незащищённую, человеческую суть.

Лон Шаорань шёл по аллеям кампуса Цинхуа, но не видел ни вековых деревьев, ни любопытных взглядов студентов. Его сознание было целиком поглощено холодным, методичным анализом.

Он закрыл дверь номера отеля, прислонился к ней спиной и закрыл глаза. В ушах всё ещё стояла та гробовая тишина, что воцарилась после его демонстрации. Но теперь её вытеснял настойчивый, тревожный вопрос, отстукивающий ритм в висках: Что от меня хотят на самом деле?

Мысли нанизывались, как чётки:

Слишком просто. Его «подвиг» в лаборатории был фарсом. Профессор Ли, человек такого уровня, не мог быть настолько беспечным. Использование одного пароля, синхронизация личного облака с рабочим устройством – это ловушка для первокурсника, а не для главы лаборатории. Значит, уязвимость была подставной. Её хотели, чтобы он её нашёл.

Цель демонстрации. Им было нужно не протестировать систему. Система была лишь декорацией. Им нужно было протестировать его. Увидеть его метод: не грубый взлом, а поиск слабого звена в человеческой цепи. Оценить его хладнокровие, точность, его циничный взгляд на безопасность как на иллюзию. Они проверяли инструмент, прежде чем им воспользоваться.

Роль инспектора Ли. Ли знал, куда и зачем он идёт. Его предупреждение о «тайне» было не абстрактным. Он, вероятно, ожидал именно такого исхода. Значит, «командировка» Ли – это прикрытие для наблюдения не только за ним, Шаоранем, но и за реакцией академического сообщества, за теми, кто стоит за профессором Ли.

Следующий шаг. Теперь, когда он «блестяще» справился с учебной задачей, его допустят к чему-то настоящему. Не к игрушечному ядру, а к чему-то ценному. Возможно, к данным, архивам, системе, которая является настоящей причиной его приглашения. Его будут использовать как канал, как «независимого эксперта», который «случайно» обнаружит что-то нужное им.

Опасность. Самое страшное – неясность финальной цели. Его могут подставить. Сделать «козлом отпущения», если что-то пойдёт не так. Или использовать его ум, чтобы совершить атаку, а затем свалить всё на него – сбежавшего от системы гения-одиночку с тёмным прошлым.

Он открыл глаза и посмотрел в безликое окно. В отражении видел своё бледное лицо. Он был не консультантом. Он был снарядом. Кем-то зарядил его в Шанхае, а здесь, в Пекине, только что прицелился. Оставалось понять – в какую именно цель они хотят выстрелить, и можно ли в последний момент изменить траекторию или хотя бы не разбиться самому.

Инспектор Ли был его единственной нитью в этом лабиринте, но мог ли он доверять человеку, который привёз его прямо в эпицентр этой игры? Лон Шаорань медленно провёл рукой по лицу. Усталость от бессонной ночи сменилась другой, более глубокой усталостью – от предчувствия.

Он подошёл к мини-бару, достал бутылку воды, но не открыл её. Просто держал в руке, ощущая холод стекла. Завтра начнётся настоящее. А сегодня ему нужно было решить, будет ли он играть роль пассивного инструмента или попытается сам стать игроком в этой опасной партии, где ставки были ему до сих пор неизвестны.

Вечер. Верхние этажи башни «Гомао». За окнами, на уровне облаков, пульсировал огнями ночной Пекин – не живой город, а абстрактная схема, карта чужих желаний и страхов.

Квартира Марья Ли была воплощением контролируемой эстетики. Минимализм, где каждая вещь стоила больше, чем годовая зарплата профессора из Цинхуа. Половина одной стены представляла собой гигантский, почти невидимый в темноте экран. Сейчас он был разделён на десятки окон. В одних – стоп-кадры с уличных камер, запечатлевшие лица в толпе. В других – перехваченные электронные письма, сводки финансовых операций, фрагменты приватных чатов. Это был не центр управления, а скорее личный зверинец, где обитали прирученные данные.

Сама Марья Ли полулежала на диване из мягчайшей белой кожи, закутавшись в тёмно-бордовый шёлковый халат. В её тонких пальцах покачивался бокал с рубиновым «Пино-Нуар». Взгляд её, обычно рассеянный и пресыщенный, методично скользил по окнам на экране.

Он остановился на одном из них – кадрах с внутренней камеры наблюдения лаборатории кибербезопасности Цинхуа. Качество было безупречным. Она увидела профессора Ли, его напыщенную речь, и… того парня в чёрном. Лон Шаорань.

Он перемотала запись вперёд, к самой сути. Пальцы Шаораня на клавиатуре, его абсолютно неподвижное тело, его голос, холодно констатирующий бытовые промахи профессора. Взлом. Тишина. Уход.

Марья Ли пригубила вино. На её лице, с его безупречными, почти кукольными чертами, сначала не было ничего, кроме ленивого интереса. Затем в уголках губ заплясали едва заметные морщинки – намёк на улыбку. Не одобрительную, а скорее… заинтригованную. Она жестом увеличила изображение, вырвав из общего плана лицо Шаораня в момент атаки.

Сосредоточенность. Полное отсутствие аффекта. Ни тени азарта, злорадства или нервозности. Глаза, смотревшие на экран, будто видели не код, а голый скелет системы, её скрытую нервную сеть.

Марья Ли (про себя, голос – тихий, бархатный, лишённый интонаций): Интересно… Смотрит на мир как на набор исполняемых инструкций. Не видит людей. Видит переменные и уязвимости. Редкость.

Она откинулась на подушки и ленивым движением пальца по тачпаду в подлокотнике дивана вызвала новое окно – досье на Лон Шаораня. Оно было вопиюще пустым для человека её возможностей. Фото. Имя. Краткая справка: одарённый студент Цинхуа, отчислен (причина скупа: «конфликт с администрацией»). Прошёл закрытые, почти мифические курсы у профессора Сато в Токио (здесь была пометка: Сато мертв. Архивы утеряны). Далее – тишина. Несколько лет белого шума. И внезапное появление в Шанхае, в странном симбиозе с пожилой аристократкой в старом особняке.

Ни связей. Ни следов в глубоком Darknet. Ни привычного цифрового смога. Чистота. Как у хирургического скальпеля.

Пустота досье раздражала и одновременно манила. Как чёрная дыра, оно притягивало. Кто-то очень умело стёр его прошлое. Или… у него не было прошлого, которое можно было бы стереть?

Её любопытство, холодное и безжалостное, было окончательно пробуждено. Она отложила бокал. На её экране лицо Шаораня всё ещё висело в центре, окружённое меньшими окнами с данными. Она сравнивала его с другими «инструментами» в её коллекции – продажными чиновниками, честолюбивыми генералами, голодными до славы учёными. Все они были понятны. В них кипели страсти, амбиции, страх. Этот… был другим. Пустым сосудом, идеальным для того, чтобы наполнить его своей целью.

Марья Ли улыбнулась уже по-настоящему. Сделав ещё один глоток вина, она проговорила вслух, обращаясь к гигантскому экрану:

– Добро пожаловать в игру, мистер Лон. Посмотрим, на чьи инструкции вы окажетесь запрограммированы. Моим… или вашими собственными призраками.

Окно с его лицом она отправила не в архив, а в отдельную, только что созданную папку. Она пометила её не названием, а одним иероглифом: 弈 – «игра», «партия». Внутри уже мерцали два других файла: досье на инспектора Ли и папка с грифом «Проект: Переписывание».

В номере было тихо. Лон Шаорань стоял у окна, наблюдая, как фары машин внизу рисуют бесконечные световые реки. Мысль о том, что за этим стеклом его тоже, возможно, кто-то наблюдает, уже не казалась паранойей, а была холодным, логичным допущением.

Три точных, негромких удара в дверь вывели его из раздумий. Не Ли – тот стучал бы иначе, тяжелее и настойчивее. Не горничная – та постучала бы вежливо и сразу использовала бы свою карточку.

Шаорань медленно подошёл к двери, не спросил «кто там». Он приложился глазом к глазку. В искажённой рыбьим глазом перспективе коридора стоял Чэнь Вэй. Тот самый студент из лаборатории. В обычной толстовке и джинсах, с рюкзаком за плечами. В руках он держал два бумажных стаканчика с чем-то горячим, от которых поднимался пар.

Лон Шаорань на секунду замер. Затем беззвучно отщёлкнул замок и открыл дверь ровно настолько, чтобы видеть лицо гостя.

Чэнь Вэй не улыбался. Его взгляд был таким же сосредоточенным, как за компьютером.

– Я не помешаю? – спросил он тихо. – Принёс улун. В отеле его не заваривают, только пыльные пакетики.

Шаорань отступил, пропуская его внутрь. Чэнь Вэй вошёл, поставил стаканчики на стол и огляделся взглядом, мгновенно оценившим обстановку: неприбранную кровать, портфель на столе, закрытый ноутбук.

– Как ты меня нашёл? – спросил Лон, оставаясь у закрытой двери.

– Ты зарегистрирован в гостинице под своим именем. Это было не сложно, – Чэнь Вэй пожал плечами, снял рюкзак. – И не бойся, я не из их лагеря. Если бы был, мы бы разговаривали в другом месте и не за чаем.

– Тогда из какого?


– Из лагеря тех, кто понял, что сегодня произошло, – Чэнь Вэй взял стаканчик, отпил. – Профессор Ли – не дурак. Его «ошибка» была приманкой. Они проверяли не систему. Они проверяли тебя. Твой подход. Твой… темперамент.

Лон Шаорань молча подошёл к столу, взял второй стаканчик. Теплота приятно обожгла ладони.

– Зачем тебе это? – спросил он, глядя прямо на Чэнь Вэя.

– Потому что я тоже проходил эту проверку год назад, – молодой человек говорил спокойно, но в его глазах вспыхнул жёсткий огонёк. – Только мое задание было другим: найти уязвимость в биллинговой системе университета. Я нашёл. И мне предложили «особую стажировку». Я отказался. С тех пор у меня… ограниченные возможности для карьеры в официальных структурах.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть.

– Сегодня я увидел, как ты работаешь. Ты не ищешь славы. Не играешь в их игры на публику. Ты видишь суть. Таким, как ты, они либо найдут применение, либо… устранят как неконтролируемый элемент. После того показательного выступления тебя уже не отпустят просто так.

– Что ты предлагаешь? – голос Шаораня был ровным, но внутри всё замерло.

– Информацию, – чётко сказал Чэнь Вэй. – И убежище, если понадобится. Не здесь. У меня есть… скромная квартира. Далеко от центра. Никаких камер, никаких умных домов. Только железный ящик с независимым интернет-каналом. У нас общий… научный руководитель, если можно так выразиться.

Лон Шаорань нахмурился.


– Профессор Ли?


– Нет, – Чэнь Вэй покачал головой. – Профессор Сато.

Имя прозвучало в тишине номера как щелчок взведённого курка. Лон Шаорань не дрогнул, но его пальцы чуть сильнее сжали бумажный стаканчик.

– Его методы узнаваемы, – продолжал Чэнь Вэй. – Холодный анализ человеческого фактора как главной уязвимости. Он учил не взламывать код, а взламывать шаблоны мышления. Его учеников в живых почти не осталось. Ты – один из них. Я – другой. Думаю, нам есть о чём поговорить. И, возможно, есть против кого объединиться.

Он допил свой чай, смял стаканчик и положил в карман.

– Я не прошу тебя доверять мне сейчас. Подумай. – Он вытащил из рюкзака простой, «голый» кнопочный телефон без бренда. – Чистый аппарат. Один номер в памяти. Мой. Без геолокации, без всего. Если поймёшь, что за тобой пришли, или если просто захочешь поговорить – позвони. Один раз. Я найду способ вывести тебя из-под наблюдения.

Чэнь Вэй направился к двери. На пороге обернулся.

– И ещё, Лон… Инспектор Ли, который привёз тебя. Он не твой враг. Но он тоже всего лишь инструмент в руках тех, кто стоит за профессором. И его возможности не безграничны. Помни об этом.

Он вышел, тихо закрыв дверь.

Лон Шаорань остался один с бумажным стаканчиком в руке и дешёвым телефоном на столе. Аромат улуна смешивался со стерильным воздухом кондиционера. Имя «Сато», произнесённое вслух, эхом отдавалось в его памяти, принося с собой обрывки образов: дождливый Токио, затемнённую аудиторию, старика с острым, как лезвие, взглядом, говорившего: «Настоящая стена – не из камня или кода. Она построена из человеческого доверия. И это делает её самой хрупкой и самой дорогой мишенью».

Теперь он был не просто снарядом. Он, возможно, нашёл другую пусковую установку. Или ловушку. Различить пока было невозможно. Он положил телефон в карман. Внешне ничего не изменилось. Но игровое поле только что стало сложнее, а фигуры на нём – опаснее.

«Сыхэюань», в который привёл Чэнь Вэй, был образцом дорогой реставрации. Подлинная старая кладка, резные деревянные перекрытия, внутренний дворик с миниатюрным садом камней и карпом в пруду. Но в тени под карнизами притаились мини-камеры, а антикварные ширмы скрывали сенсоры умного дома. Прошлое и настоящее здесь не сливались, а вели тихую войну за душу места.

Ужин подали в традиционном стиле, но на столе стояли устройства для беспроводной зарядки. Хозяин, мистер Чэнь, был мужчиной лет пятидесяти, с аккуратной сединой у висков и дорогими, но как будто неудобными на нём часами. Его улыбка была отработанной, а жесты – слишком широкими. Он источал нервозность, как перегретый процессор.

– Чэнь Вэй говорит, вы настоящий гений в компьютерных науках, – начал мистер Чэнь, наливая чай. Голос его звучал немного громче, чем нужно. – В наше время это самый ценный актив. Умение говорить на языке будущего!

Лон Шаорань, сидевший с прямой спиной и почти не притронувшийся к еде, медленно перевёл на него взгляд. Его глаза были нелюбопытными, сканирующими.

– Компьютеры не интересны, – произнёс он ровным, лишённым окраски голосом. – Интересны люди, которые за ними сидят. И те, кто заставляет их что-то делать.

Мистер Чэнь замер с чайником в руке, улыбка на миг сползла с его лица. Шаорань же продолжал изучать его, как сложную систему. Его взгляд фиксировал несоответствия:

Гаджет vs навык: Последняя модель iPhone лежала рядом, но мистер Чэнь, набирая сообщение, тыкал в экран двумя указательными пальцами, как человек, впервые севший за пишущую машинку сорок лет назад. Мышечная память не врёт.

Библиотека: На полке за его спиной – ряды новеньких книг по Agile-менеджменту и блокчейну. И одна, потрёпанная, с осыпающимся корешком: «Основы морской навигации и картографии», издание 80-х годов.

Рефлекс: С улицы донёсся далёкий, но пронзительный вой сирены скорой помощи. Мистер Чэнь вздрогнул не всем телом, а лишь левым плечом – мелкий, неконтролируемый тик. Его глаза на секунду метнулись к окну, не с тревогой, а с чем-то более глубоким – с узнаванием.

Лон Шаорань сложил пазл. Он поставил свою чашку на стол. Звук фарфора о дерево прозвучал неожиданно громко.

– Вы много лет жили за границей, – заговорил Шаорань, и его слова падали, как капли жидкого азота. – Но не в Европе и не в Америке. В портовом городе. Крупном хабе. Вы привыкли к другому шуму – к гудкам судов, скрипу кранов, крикам чаек. Вы до сих пор их слышите. И до сих пор их боитесь.

Мистер Чэнь застыл. Улыбка окончательно испарилась.

– Вы сменили имя. Не из-за полиции – с ними у вас, кажется, всё в порядке. Вы бежите от старых партнёров. От обязательств, которые должны были… утонуть. Много лет назад. Но они не тонут. Они всплывают. Как и ваша память.

Сначала на лице Чэня нём было лишь недоумение, затем щёлкивающее, леденящее понимание. Паника затопила его глаза, смывая маску успешного бизнесмена и обнажая первобытный, животный страх. Его пальцы разжались.

Фарфоровый бокал с чаем упал на пол, разбившись с хрустальным звоном. Лужа тёмной жидкости растеклась по старому дереву.

– Что… – его голос стал шепотом, хриплым и дрожащим. – Что ты знаешь о… о «Сумеречной Звезде»? Кто тебе сказал?!

Это было не отрицание. Это было признание. Он вскочил, сшибля стул, и почти побежал, спотыкаясь, вглубь дома, хлопнув дверью своего кабинета.

В наступившей тишине был слышен только тихий перезвон разбитой посуды. Чэнь Вэй сидел, окаменев, с лицом, выражавшим полный шок и непонимание. Он смотрел на Шаораня, как на пришельца.

Лон Шаорань спокойно отодвинул свою тарелку, чтобы чай не дошёл до его рукава. Его лицо было всё так же бесстрастно. Он посмотрел на Чэнь Вэя.

– Я ничего не знал, – произнёс он тихо и чётко. – Пока он сам мне всё не рассказал. Каждым жестом. Каждым взглядом. Каждым страхом.

Он поднялся из-за стола, не как гость, а как эксперт, закончивший вскрытие.

– «Сумеречная Звезда». Портовый город. Старые партнёры. – Шаорань повторил слова, как ключевые переменные в уравнении. – Твой отец не просто бизнесмен, Чэнь Вэй. Он – свидетель. И, судя по его реакции, свидетель очень ценный. И очень напуганный. Вопрос теперь в том… для кого именно.

Тишина в комнате была густой, звонкой, как после разбитого стекла. Чэнь Вэй смотрел то на дверь кабинета, за которой скрылся его отец, то на Лон Шаораня. Его лицо, обычно такое сдержанное, искривилось от смеси шока, гнева и страха.

– Что ты наделал? – его голос сорвался на шёпот, но в нём была сталь. – Я привёл тебя сюда, чтобы… чтобы предложить тебе союз! А ты… ты его разобрал на части, как вредоносную программу!

Лон Шаорань медленно перевёл на него взгляд. В его глазах не было ни злорадства, ни сожаления. Только та же холодная, аналитическая ясность.

– Я не разбирал. Я считал, – ответил он спокойно. – Его партнёры, от которых он бежит, уже знают о нём всё. Моя задача – узнать то же самое, но быстрее них. Сегодня я потренировался.

– Ты что, думаешь, это игра?! – Чэнь Вэй вскочил, сжимая кулаки. – Это мой отец! У него панические атаки из-за… из-за того прошлого! О котором я даже не знал!

– Теперь знаешь, – безжалостно констатировал Шаорань. – «Сумеречная Звезда». Это, вероятно, название судна. Или кодовое имя операции по контрабанде. Портовый город, где он жил… Циндао? Далянь? Тяньцзинь? Его страх конкретен. Значит, угроза – конкретна. Он не боится абстрактного «прошлого». Он боится конкретных людей, которые могут прийти за ним. Или за тем, что он знает.

Он подошёл к книжной полке, не обращая внимания на напряжение Чэнь Вэя, и провёл пальцем по корешку старого учебника по навигации.

– Он сохранил это. Ноутбуки меняют, телефоны выбрасывают. Бумажную книгу, по которой учился двадцать лет назад, держат на виду только по двум причинам: ностальгия или напоминание. У твоего отца – второе. Это его якорь в реальности. И его проклятие.

Чэнь Вэй тяжело дышал, борясь с эмоциями. Гнев медленно уступал место холодному, щемящему пониманию и тревоге.

– Зачем тебе это? – выдохнул он. – Что тебе с этого?

– Информация, – отозвался Шаорань, поворачиваясь к нему. – Всё, что происходит со мной с момента приезда в Пекин – звено в цепи. Приглашение в Цинхуа. Демонстрация в лаборатории. Инспектор Ли. Теперь – твой отец и его тайна. Слишком много совпадений. Значит, это не совпадения. Мне нужно понять логику системы, в которую меня поместили. Твой отец – одна из переменных. Возможно, ключевая.

Он сделал паузу, его взгляд стал ещё острее.

– Ты говорил, мы оба ученики Сато. Его первый урок: «Чтобы выжить в лабиринте, нужно составить его карту. А для этого нужно касаться стен». Я коснулся одной стены. И она отозвалась эхом старого корабля.

Из-за двери кабинета донёсся приглушённый, сдавленный звук – то ли стон, то ли рыдание. Чэнь Вэй вздрогнул.

– Я не хочу, чтобы он страдал, – прошептал он.

– Тогда спроси его, – сказал Шаорань, и в его голосе впервые прозвучала не расчетливость, а что-то похожее на беспощадную практичность. – Спроси о «Сумеречной Звезде». Только правда даёт шанс на защиту. Иллюзии – убивают. Если его старые партнёры ещё активны и они ищут его, то они уже в пути. А я… – он чуть заметно повернул голову, будто прислушиваясь к чему-то за окнами, за пределами двора, – я, кажется, начинаю понимать, почему моя «консультация» понадобилась именно сейчас. Возможно, чтобы найти кого-то вроде него. Или чтобы он нашёл меня.

Он подошёл к столу и взял со стола тот самый «чистый» телефон, который ему дал Чэнь Вэй.

– Я ухожу. Моё присутствие здесь только усиливает его панику. Твой отец – слабое звено. А слабые звенья в цепях, которыми опутан Пекин, имеют свойство… исчезать.

Чэнь Вэй быстро перегородил ему дорогу к выходу. Но не с угрозой, а с отчаянной решимостью.

– Подожди. Ты… ты можешь помочь? Не просто «проанализировать», а реально помочь?

Лон Шаорань остановился, глядя на него. В его глазах мелькнуло что-то вроде усталой искры.

– Я не телохранитель. Я не детектив. Я – наблюдатель. Но, – он взвесил телефон в руке, – если система, частью которой я стал, действительно хочет использовать таких, как твой отец… то, возможно, найдя способ защитить его, я найду и способ защитить себя. Или, по крайней мере, увижу лицо того, кто держит нитки. Это предложение обмена: его информация на мои… способности к анализу.

Чэнь Вэй медленно кивнул, его ум уже работал, отбросив эмоции.

– Я поговорю с ним. Узнаю, что смогу. Как с тобой связаться?

– Ты знаешь как, – Шаорань кивнул на телефон. – Один звонок. И помни: если за мной уже следят, то после сегодняшнего они, возможно, начнут следить и за вами. Будьте осторожны.

Он обошёл Чэнь Вэя и вышел во внутренний дворик. Ночной воздух был холодным и неподвижным. Прежде чем раствориться в тени ворот, он бросил последний взгляд на освещённое окно кабинета. Там, за шторой, металась испуганная душа, связанная с чем-то под названием «Сумеречная Звезда». Это было уже не просто имя. Это был ключ. И, возможно, приманка в той же опасной игре, в которую втянули его самого. Теперь у него появился не просто союзник. Появилась первая зацепка. И вместе с ней – дополнительный груз ответственности и риск.

Гигантский экран в пентхаусе Марьяр Ли был подобен живому, дышащему организму. В центре мозаики из окон с данными теперь пульсировало одно – чёрно-белое, но кристально чёткое изображение из гостиной «сыхэюаня» Чэней. Камера была скрыта в рамке старинной картины, и её угол захвата был безупречен.

На экране: мистер Чэнь, его лицо – маска чистого, животного ужаса. Он стоял посреди комнаты, обхватив себя руками, будто пытаясь сдержать дрожь. Рядом – разбитая чашка, тёмное пятно на полу. За столом – застывший в немом шоке Чэнь Вэй.

И затем, в кадр и из кадра, плавно, как тень, вошёл и вышел Лон Шаорань. Его появление и исчезновение были столь же бесшумны и неотвратимы, как запуск отлаженного скрипта.

Марьяр Ли, полулежа на диване, медленно подняла бровь. Бокал в её руке на мгновение застыл. Она видела не просто сцену – она видела последствия. Видела, как хрупкий баланс страха и контроля, годами выстраиваемый в этом доме, был взломан за один вечер. Не взломщиками с ломами, не кибер-атакой, а несколькими фразами, произнесёнными ледяным голосом.

Она провела пальцем по сенсорной панели. Изображение с домашней камеры сменилось видом с уличных камер наблюдения района. На экране, среди редких прохожих и машин, она уловила знакомую фигуру в чёрном. Шаорань шёл неторопливо, не оглядываясь, не пытаясь скрыться – он просто двигался, растворяясь в ритме ночного города, становясь его частью. Он знал, как не выделяться. Это был навык, отточенный не на тренировках, а самой жизнью.

Она переключала камеры, следя за его силуэтом, пока он не свернул в менее освещённый переулок и не слился с темнотой, словно его и не было.

Марьяр Ли откинулась на спинку дивана, задумчиво вращая ножку бокала между пальцами. На её губах играла уже не просто заинтригованная, а оценивающая, почти жадная улыбка. В её тёмных глазах отражались мириады данных на экране, но сосредоточены они были на одном, теперь уже совершенно особенном объекте.

Марьяр Ли (про себя, голос – тихий, насыщенный новым оттенком интереса): Не просто гений. Охотник. И не за багами в коде… Ты не взламываешь компьютеры, Лон Шаорань. Ты взламываешь души. Считываешь их пароли по дрожи в руках, по старым книгам на полках. А души… о, души куда интереснее фаерволов. В них можно найти не просто уязвимости, а целые вселенные страха и желания. И ими можно управлять.

Она сделала глоток вина, не сводя глаз с того места на карте, где он исчез. Затем одним чётким, отточенным движением пальца по интерфейсу она выделила досье Лон Шаораня. Но вместо того чтобы отправить его в общую базу или папку «Наблюдение», она перетащила его в отдельную, маленькую, личную директорию. Папка не имела названия, лишь значок – золотая звёздочка, помеченная как «Избранное».

Это был уже не просто объект наблюдения в большой игре. Это стало её личным любопытством. Её новым, самым сложным и многообещающим пазлом. Игрушка, которую захотелось не просто использовать, а понять, разобрать до винтика, а затем, возможно, собрать заново – по своему усмотрению.

Она улыбнулась уже не экрану, а самой себе, предвкушая новое, куда более увлекательное действо. «Сумеречная Звезда»… старый страх мистера Чэня… и холодный, безошибочный скальпель разума по имени Лон Шаорань. Всё это внезапно сложилось в картину, обещавшую не только пользу, но и редкое, почти эстетическое удовольствие. Охота только что перешла на качественно новый уровень. И охотница решила принять в ней более личное участие.

Утро пробивалось в кабинет мистера Чэня неласковыми, косыми лучами, выхватывая из полумрака пылинки, танцующие над массивным столом из красного дерева. Он сидел в кресле, не раздеваясь с прошлого вечера – дорогой костюм был помят, на рубашке засохло пятно от пролитого чая. Он не спал. Его лицо было серым, глаза, запавшие в тёмные круги, неподвижно уставлены в одну точку на столе.

Дрожь, начавшаяся вчера, не утихла. Она жила где-то глубоко внутри, мелкая, неконтролируемая, словно ток утечки в повреждённой системе. Он медленно, как человек под водой, протянул руку к боковой панели стола. Пальцы на ощупь нашли почти невидимую щель, надавили в определённой последовательности. Раздался тихий щелчок. Потайная панель отъехала, открыв небольшой, высокотехнологичный сейф с биометрическим замком.

Мистер Чэнь приложил к сканеру палец, затем пристально посмотрел в линзу распознавания радужки. Замок сдался беззвучно. Внутри не было пачек денег, акций или паспортов. Лежал один-единственный предмет: старый, потёртый по углам внешний жесткий диск. Ничем не примечательный, серийный, купленный лет десять назад в самой обычной компьютерной лавке. Он лежал на бархатном ложементе, как драгоценная реликвия или смертельный токсин.

Мистер Чэнь смотрел на диск не с тоской, а с чистым, немым ужасом. Это была его личная черная дыра. Всё, от чего он бежал, что пытался похоронить под слоями нового имени, легального бизнеса и показной роскоши, было упаковано в этот маленький пластиковый корпус. Он боялся не столько содержимого, сколько момента, когда кому-то другому придёт в голову этот диск найти.

В этот момент, в полной тишине кабинета, где был слышен лишь его собственный прерывистый вздох, зажужжали вентиляторы его компьютера.

Он вздрогнул, как от удара током, и медленно, с леденящим душу предчувствием, повернул голову к монитору, который был выключен.

Экран загорелся сам по себе. Не было загрузочной заставки, нет безупречного рабочего стола с упорядоченными ярлыками. Просто чёрный фон. И в центре, набранное простым, без засечек, белым шрифтом, словно обезличенная команда в терминале, одно слово:

ПРОСНИСЬ

Буквы горели в темноте с неумолимой, цифровой ясностью.

Весь воздух вырвался из лёгких мистера Чэня. Дрожь стала такой сильной, что ему пришлось вцепиться в подлокотники кресла, чтобы не свалиться. Это было не предупреждение. Это было констатация факта. Его цифровой склеп, его последнее иллюзорное убежище было взломано. Кто-то не просто следил за его домом. Кто-то был здесь, в святая святых, в его машине, в его памяти. И этот кто-то не просто наблюдал. Он будил его от долгого, трусливого сна, в котором тот прятался.

«Проснись». Значит, они знали, что он спит. Значит, они знали всё. «Сумеречную Звезду». Прошлое. Его страх.

Он отшатнулся от стола, вжавшись в спинку кресла, глаза застыли на этих роковых иероглифах. Паника вчерашнего вечера показалась теперь лишь лёгким предвестием. Это был полный, всепоглощающий крах. Он был не просто напуган. Он был загнан в угол, прижат к стене холодным, бездушным прикосновением той самой силы, от которой пытался убежать. И она настигла его не с грубым насилием, а с одним-единственным, всевидящим словом на экране.

Жесткий диск в сейфе вдруг показался ему не просто уликой, а его собственным надгробием. А эти два иероглифа – «ПРОСНИСЬ» – были эпитафией, написанной тем, кто уже держал его за горло.

## Глава 3 Сигнал тревоги

Кабинет был залит не теплом, а холодным, пронзительным светом раннего пекинского утра. Он не согревал, а выхватывал каждую деталь: пыль на книгах, морщины на лице мистера Чэня, ледяной блеск жёсткого диска на столе. Он сидел в той же позе, что и несколько часов назад, будто время для него остановилось в момент появления слова на экране. Он не спал. Не мог. Каждый скрип здания, каждый отдалённый звук с улицы заставлял его сердце бешено колотиться. Его лицо было землисто-серым, под глазами залегли фиолетовые, почти чёрные тени – печать безысходного ужаса.

В мёртвой тишине его пальцы судорожно сжимали смартфон. Холодный стеклянный корпус стал влажным от пота. И в этот момент гаджет завибрировал, издав короткий, стандартный звук уведомления.

Мистер Чэнь вздрогнул, уставился на экран. Уведомление всплыло поверх всего:


Новое письмо.


Отправитель: dawnbreaker@shadowserver.io (Сервер Рассветопрерывателя? Игра слов, указывающая на «Сумеречную Звезду»).


Тема: «Напоминание о 'Звезде Сумерек'».

Воздух в лёгких превратился в лёд. Он почти механически, пальцем, который дрожал так, что он трижды промахнулся, открыл письмо.

Тела не было. Ни приветствия, ни угроз, никакого текста. Только один элемент: встроенный в письмо минималистичный аудиоплеер. Чёрный квадрат. И одна-единственная кнопка в центре: PLAY ▶.

Он знал, что не должен. Знание кричало в нём где-то на остатках разума. Но страх, любопытство, роковое влечение жертвы к своей гибели были сильнее. Его палец, холодный и липкий, нажал на кнопку.

Из динамиков телефона, тихих и плоских для обычных разговоров, вырвался звук. Не просто звук – пронзительный, леденящий душу, долгий гудок корабельной сирены. Тот самый звук, который преследовал его в кошмарах двадцать лет. Звук, который он слышал тогда, в тумане, в ту последнюю ночь у причала, где решалась судьба «Сумеречной Звезды». Звук, ставший саундтреком к его бегству.

Его глаза расширились до предела, в них отразился не просто страх, а полное, тотальное уничтожение реальности. Зрачки сузились в точки. Дыхание захватило – не вздох, а хриплый, беззвучный стон, словно лёгкие отказались работать. Он попытался вскочить, отшвырнуть от себя этот кусок пластика, излучающий кошмар, но тело не слушалось. Одна рука инстинктивно впилась в грудь, в область сердца, которое колотилось теперь с такой бешеной, неритмичной силой, что боль пронзила его, острая и жгучая.

Смартфон выскользнул из ослабевших пальцев, описал в воздухе дугу и разбился об паркет с сухим, окончательным хрустом. Но сирена не умолкла. Она продолжала выть из осколков, искажённая, но всё та же – настойчивая, зовущая, приговор.

Мистер Чэнь сделал один неуклюжий, заплетающийся шаг от стола. Его взгляд был стеклянным, устремлённым в пустоту, где плясали лишь тени прошлого. Потом колени подкосились. Он рухнул на толстый персидский ковёр, не успев даже вытянуть руки для упора. Лёгкое, пыльное облачко поднялось вокруг него.

Тело дёрнулось один раз, потом замерло. Глаза остались открытыми, уставившись в потолок, но уже ничего не видя. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь слабым, затихающим шипением из разбитого телефона, пока и оно не прекратилось.

Жёсткий диск на столе молчал. На мониторе по-прежнему горело белое «ПРОСНИСЬ». А на полу лежал человек, которого разбудили лишь для того, чтобы показать бездну, а затем позволить в неё упасть. Его побег окончился. «Сумеречная Звезда» наконец настигла своего пассажира.

Лофт, который снял Лон Шаорань, был не жилым пространством, а продолжением его сознания: голые бетонные стены, стол-монолит из чёрного гранита, заставленный мониторами. На полках – не сувениры, а книги: криминалистика, труды по поведенческой психологии, продвинутая квантовая механика. В воздухе пахло озоном от электроники и кофе, сваренного до консистенции машинного масла.

На экранах – калейдоскоп данных по запросу «Сумеречная Звезда». В основном, это были скучные, цифровые обломки: отчёт о банкротстве малоизвестного хедж-фонда «Сумеречный капитал» (Dusk Capital) в 2005 году, пара упоминаний в финансовых сводках о проблемах с судоходной линией, носившей похожее название. Ничего явно криминального. Ничего, что объяснило бы панический страх мистера Чэня. Шаорань вглядывался в паттерны, искал связи между сухими строками, пытался вычислить тень, отбрасываемую этим исчезнувшим фондом.

В этот момент на его личный, зашифрованный телефон пришла смс. Отправитель – Чэнь Вэй. Текст был лаконичен, как выстрел: «Отец умер. Сердечный приступ. Врачи уже здесь.»

Лицо Шаораня не дрогнуло. Ни тени шока, сочувствия или удивления. Мышцы даже не напряглись. Просто его взгляд, и без того острый, стал подобен лазерному целеуказателю. Весь его разум в доли секунды переключился с исторического анализа на оперативное расследование.

Он отшвырнул телефон на стол и его пальцы уже летали по клавиатуре, вызывая на центральный монитор интерфейсы, чужие и незащищённые. Умный дом Чэней. Он получил доступ к нему вчера, просто «на всякий случай». Теперь он просматривал логи активности: включение света, потребление энергии, сигналы с датчиков.

И там: 06:17:23 – Устройство пользователя «Chen_Li» (личный смартфон) – получение входящего электронного письма. Клиент: стандартный почтовый клиент.

Сердечный приступ в 6:17? Или сразу после получения письма?

Лон Шаорань (про себя, голос – ровный, без интонации, как голос синтезатора речи): Сердечный приступ. Слишком удобно. Слишком вовремя. Не совпадение. Скоординированное действие. Ликвидация свидетеля. Или… активация протокола молчания.

Он не стал звонить Чэнь Вэю. Не стал выражать соболезнования. Он встал, сгрёб в рюкзак тонкий ноутбук, портативный анализатор сетевого трафика и несколько других неброских устройств. Надел чёрную ветровку.

Он ехал на место не как друг, не как соболезнующий. Он ехал как криминалист на цифровое место преступления. Смерть мистера Чэня была не трагедией, а новым, крайне информативным сигналом в системе. Сигналом, который говорил: то, что знал мистер Чэнь, было настолько опасно, что заслуживало немедленного и бесшумного устранения. А значит, Шаорань был на правильном пути. И теперь сам стал на шаг ближе к той же опасности – и к разгадке.

Воздух в гостиной «сыхэюаня» был густым и тяжёлым – от запаха лекарств, ладана, который уже успели зажечь, и немого, давящего горя. Комната была заполнена растерянными родственниками в чёрном и двумя бригадными врачами, тихо упаковывающими оборудование. В центре этого молчаливого хаоса стоял Чэнь Вэй. Его лицо было опухшим от слёз, глаза – два воспалённых пятна на сером лице. Он смотрел в пол, не видя ничего.

Рядом с ним, заполняя бланк протокола, стоял инспектор Ли. Его поза говорила о скучной рутине: чуть ссутулившись, с вечной сигаретой за ухом, которую он пока не решался закурить в доме покойного. Его голос был низким, усталым, лишённым всякой эмпатии.

– Острая сердечная недостаточность, – бормотал он, выводя иероглифы. – На фоне сильнейшего стресса, судя по всему. У вашего отца были диагностированные проблемы с сердцем? Гипертония?

– Нет… – голос Чэнь Вэя был хриплым, едва слышным. – Никогда не жаловался. Проходил медосмотр полгода назад… всё было в норме.

В этот момент дверь из внутреннего дворика открылась, и в комнату вошёл Лон Шаорань. Его чёрная одежда, бесшумная поступь и абсолютно чуждый этому месту анал холодного расчёта нарушили траурную атмосферу, как нож разрезает ткань. Все взгляды, полные укора и вопроса, устремились на него. Он их проигнорировал.

Он направился прямиком к инспектору Ли и остановился перед ним, не обращая внимания на остальных.

– Это не сердечный приступ, – заявил Шаорань ровным, громким в тишине комнаты голосом. – Это убийство.

Инспектор Ли медленно поднял на него глаза, не отрывая карандаша от бумаги. В его взгляде не было удивления, только глубокая, накопленная за годы усталость и раздражение.

– А ты кто такой? – спросил он, растягивая слова.

Чэнь Вэй вздрогнул и сделал шаг вперёд, его голос окреп от внезапного прилива адреналина:


– Это мой друг… Он… он помогал отцу с… с одним техническим вопросом вчера.

Лон Шаорань не стал поддерживать эту легенду. Он говорил дальше, обращаясь только к Ли, как если бы докладывал о сбое в системе:


– Сегодня в 06:17 он получил целевое фишинг-письмо на личный смартфон. В письме был встроен аудиотриггер – файл со звуком корабельной сирены. Для человека с его специфической фобией этот звук стал спусковым крючком для мгновенной, катастрофической панической атаки, которая и вызвала остановку сердца. Проверьте логи его устройства. Удаление письма, скорее всего, было запрограммировано, но следы должны остаться в кэше или логах сетевой активности.

Инспектор Ли отложил блокнот, тяжело вздохнул и засунул руки в карманы помятой куртки. Он смерил Шаораня долгим, оценивающим взглядом полным неподдельного скепсиса.

– Прослушивание аудиофайла вызвало сердечный приступ, – он произнёс это без интонации, как констатацию полного бреда. – Молодой человек. Я понимаю, друг семьи, шок, всё такое. Но не усложняй. Оставь это полиции. Пишут «сердечная недостаточность» – значит, сердечная недостаточность.

Лон Шаорань не моргнул. Его собственный взгляд был таким же холодным и плоским, как экран терминала.


– Вы правы, инспектор, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, отдаленно напоминающее презрение. – Вы сами всё усложняете, отказываясь видеть очевидное. Потому что очевидное ведёт к сложным делам. А сложные дела – к лишней работе и опасным вопросам.

Не дожидаясь ответа, он резко развернулся на каблуке и вышел тем же путём, каким пришёл, оставив за собой взрыв возмущённого шёпота среди родственников и тяжёлый, недовольный взгляд инспектора.

Но Чэнь Вэй уже не смотрел в пол. Он смотрел вслед удаляющейся чёрной фигуре. Слёзы на его глазах высохли. Вместо них горел новый огонь – не горя, а яростной, чёткой решимости. Слова Шаораня, как скальпель, вскрыли гнойник неопределённости. Его отец не просто умер. Его убили. И теперь у Чэнь Вэя появилась не только причина для скорби, но и мишень для мести. И единственный проводник в тёмный мир, где правила такие убийства, только что демонстративно покинул комнату, бросив вызов всей официальной системе.

Лон Шаорань не пошёл к выходу через переполненный дом. Он свернул в боковой коридор, ведущий в глубь «сыхэюана», и через чёрный ход, предназначенный для слуг, вышел в узкий, немощёный переулок. Воздух здесь пахл сыростью и помоями. Он не оглядывался. Каждый его шаг был отмерен, каждое движение – часть нового алгоритма, который только что запустился у него в голове. Алгоритма охоты. Официальная система отказалась видеть преступление. Значит, он будет действовать вне её. Он достал из кармана тот самый «чистый» телефон от Чэнь Вэя. Нажал единственный номер.

Лон Шаорань (говорит тихо, отрывисто): «Жёсткий диск. Где он?»

В тот же момент, в стеклянной высоте башни «Гомао», Марьяр Ли наблюдала за развитием событий через мозаику камер. Она видела, как Шаорань вошёл в дом, нарушив траурный покой, как он говорил с инспектором Ли, и как ушёл – не с опущенной головой побеждённого, а с осанкой человека, принявшего решение. На её губах не было улыбки. Была сосредоточенность шахматиста, увидевшего первый нестандартный ход противника.

Она поняла: игра, в которую её втянули, началась по-настоящему. И первая фигура уже сошла с предсказуемой клетки.

Она провела пальцем по гладкой поверхности стола, и перед ней материализовался интерфейс зашифрованного мессенджера. В списке контактов был только один, обозначенный иероглифом 師 – «Учитель».

Марьяр Ли (набирает сообщение, её пальцы летали над голографической клавиатурой беззвучно): «Шаорань в игре. Он не поверит в случайность. И уже не верит официальным структурам.»

Ответ пришёл почти мгновенно, без задержки на раздумье.

Учитель: «И предсказуемо. Наблюдай. Его следующее движение?»

Марьяр Ли не стала сразу отвечать. Она переключила вид на камеру в переулке, где бледный свет утра выхватывал из темноты удаляющуюся фигуру в чёрном. Он шёл с целеустремлённостью призрака.

Марьяр Ли: «Он пойдёт за цифровым призраком. Теми данными, которые старый Чэнь прятал. За “Сумеречной Звездой”. Он найдёт копию. Или попытается. Это приведёт его к следующему слою.»

Она откинулась на спинку кресла, и впервые за долгое время её идеально контролируемое выражение лица стало сложным. В нём смешались профессиональное, почти академическое любопытство к блестящему инструменту и… тень чего-то другого. Беспокойства? Нет, не такого простого. Скорее, холодного осознания. Она вдруг отчётливо поняла, что профессор Сато – этот «Учитель» – проверял в этой игре не только Шаораня. Он проверял её. Её решения, её интерес, её способность контролировать непредсказуемую переменную. Она была не просто пассивным наблюдателем или куратором. Она была фигурой на доске. И ход только что сделали.

Она закрыла интерфейс чата. На огромном экране перед ней теперь горела только одна карта – тепловая карта Пекина, на которой одна крошечная, холодная точка – сигнал с того «чистого» телефона – медленно двигалась прочь от дома Чэней, унося с собой ключ к старой тайне и становясь новой мишенью. Марьяр Ли обхватила себя за плечи, хотя в комнате было тепло. Игра усложнилась. Но она никогда не боялась сложностей. Она боялась только скуки. А скуки теперь не предвиделось.

Спустя несколько часов, после всех формальных процедур, опознания и уставших соболезнований родственников, Чэнь Вэй появился на пороге лофта Шаораня. Следы слёз высохли. Взгляд, обычно скрытый за стеклами очков, теперь был обнажённым и острым, как осколок. В нём не было ни растерянности, ни надежды – только холодная, отточенная решимость.

– Ты был прав, – сказал Чэнь Вэй, не двигаясь с порога. Его голос был низким, но твёрдым. – Отец что-то скрывал. Что-то, из-за чего его убили. Я хочу знать правду. Всю. Помоги мне.

Лон Шаорань, сидевший за монитором с картой сетевой активности дома Чэней, медленно повернулся к нему. Его лицо было бесстрастным экраном.


– Правда редко бывает приятной. Чаще – опасной, – констатировал он.


– Я готов, – ответил Чэнь Вэй без колебаний. – Готов на всё.

Шаорань кивнул, как будто приняв не эмоциональную клятву, а соглашение о параметрах задачи. Он жестом подозвал Чэнь Вэя к своему рабочему столу, где на главном экране светилась трёхмерная схема их семейного «сыхэюаня»: лабиринт из линий, обозначающих Wi-Fi, проводную сеть, датчики умного дома.

– Твой отец был параноиком, – начал Шаорань, указывая на схему. – Но умным параноиком. Он не доверял облачным хранилищам, шифрование считал уязвимым для агентств с достаточными ресурсами. Поэтому он хранил данные физически. Но не так, как ищут обыватели или полиция.

– Сейф? – спросил Чэнь Вэй. – Я уже проверял. Там только старые договоры, страховки, наши свидетельства о рождении.

– Не сейф, – Шаорань увеличил часть схемы, обозначающую подвал. Среди плотной сети подключений была одна слепая зона – небольшой узел, не отправлявший и не получавший данных, но потреблявший минимальный фантомный ток. – Он спрятал это на виду. В самом первом, самом примитивном слое цифровой инфраструктуры дома.

На схеме был подсвечен старый, давно списанный медиасервер. Его купили лет десять назад для хранения фильмов и музыки, потом заменили на облачное решение. Коробку считали нерабочей, но не выбросили – она стояла в подвале на полке среди других электронных реликвий.

– Этот сервер официально мёртв, – объяснил Шаорань. – Он не в сети. Но у него есть локальные порты. И, судя по фантомному энергопотреблению и едва уловимым всплескам активности в моменты, когда твой отец уходил в кабинет «поработать в тишине»… он его модифицировал. Это изолированная ячейка. Цифровой схрон. Если где и есть копия данных с того жёсткого диска или даже больше… то здесь.

Он отодвинулся от стола и поднялся. Его движения были лишены торжественности – лишь эффективностью.


– Пойдём.

Эти два слова прозвучали не как приглашение, а как команда к началу операции. Чэнь Вэй взглянул на схему, на слепую зону в подвале собственного дома, которую он никогда не замечал. Он кивнул. Они больше не искали утешения или объяснений. Они шли искать оружие – цифровые кости, из которых был сложен скелет «Сумеречной Звезды». И первый шаг вёл в подвал, в самую глубь прошлого, которое только что убило его отца.

Подвал пах сыростью, пылью и озоном от древней электроники. Свет от фонарика Чэнь Вэя выхватывал из мрака пыльные серверные стойки начала 2010-х, паутину и коробки с ёлочными игрушками. Лон Шаорань двигался без колебаний. Его взгляд упал на невзрачный чёрный ящик, засунутый на полку среди старых маршрутизаторов. Внешне – типичный устаревший роутер. Но к его задней панели был аккуратно, почти незаметно подключен тот самый потрёпанный жёсткий диск.