Сергей Ирлянов
Вереск. Тень Авалоки

Все имена, персонажи, организации, события и инциденты, изображенные в этом романе, являются продуктом авторского воображения или используются в вымышленном контексте. Любые совпадения с реальными людьми, как живыми, так и умершими, коммерческими предприятиями, событиями или локациями являются чисто случайными и непреднамеренными.

Серия книг:

Книга первая – «Вереск. Мысли в тени.»

Книга вторая – «Вереск. Вызов сознания.»

Книга третья – «Вереск. Тень Авалоки.»

Глава 1: Тень взаперти.

Подземная палата, под фундаментом комплекса бывшего «Санатория», была похожа на гробницу будущего. Стены, покрытые слоем армированного нанокомпозита, поглощали свет, создавая иллюзию бездонной пустоты. Воздух здесь был стерильным, прохладным, с едва уловимым металлическим привкусом – как будто сама атмосфера была отфильтрована от всего лишнего, даже от частиц пыли.

В центре зала, на низком постаменте, лежало тело Авалоки. Оно казалось высеченным из тёмного мрамора – мускулы, обтянутые идеально гладкой кожей цвета старой бронзы, не шевелились. Длинные чёрные волосы, спадавшие на камень, были неподвижны, как замёрзшая река. На голове покоилось устройство «Забвение» – тёмная, почти невесомая корона из метаматериала, мерцавшая слабым голубым светом, как пульс спящего сердца. Его грудь медленно поднималась и опускалась, дыхание было ровным, механическим, будто кто—то искусственно поддерживал в нём жизнь, не давая угаснуть последней искре.

Вокруг постамента, на расстоянии трёх метров, висела невидимая граница – поле высокочастотных датчиков, способных зафиксировать малейшее изменение в электромагнитном фоне. Каждое движение воздуха, каждый микровсплеск энергии – всё записывалось, анализировалось, сравнивалось с эталонными показателями. Система была настроена так, что даже мысль о пробуждении должна была вызвать тревогу.

Над телом, на потолке, медленно вращался купол из матового стекла – многоканальный сканер, фиксирующий нейронную активность, температуру тела, состав воздуха в помещении. Его объективы были направлены вниз, как глаза невидимого стража. Данные в реальном времени передавались в центральный узел «Улья», где искусственный интеллект сравнивал их с тысячами возможных сценариев пробуждения.

За пределами палаты, в коридорах и на поверхности, царила другая реальность – реальность бдительности. Посты оперативников «Стикса» располагались через каждые пятьдесят метров. Бойцы стояли неподвижно, как статуи, одетые в полное обмундирование – чёрные тактические костюмы, бронежилеты с встроенными системами жизнеобеспечения, шлемы с визорами, отображающими данные со всех датчиков комплекса. На их поясах висели компактные гранатомёты с нейросетевыми боеприпасами – на случай, если «Забвение» даст сбой.

Но главной защитой были не оружие и не броня, а тонкие, почти невесомые подшлемники из умного материала, повторяющего структуру Кирьяновской «Тишины». Они были улучшены и доработаны учеными Вереска после недавней операции в Гималаях. Эти изделия облегали головы бойцов, как вторая кожа, создавая ментальный щит – невидимую стену, через которую не могло пробиться никакое внешнее воздействие. Даже если Авалока пробудится, даже если его воля прорвётся сквозь «Забвение», она наткнётся на эту последнюю линию обороны и рассеется, как волна о скалу.

Помимо людей, территорию охраняли машины. По углам площадки перед входом в подземный комплекс замерли «Скорпионы» – паукообразные дроны, способные молниеносно передвигаться по любой поверхности, их бронированные корпуса блестели матовым чёрным, а объективы камер сканировали пространство. В воздухе, на высоте десяти метров, висели «Осы» – боевые дроны с импульсными пушками, готовые в любой момент среагировать на угрозу. Их присутствие было почти не заметно – лишь лёгкий гул двигателей и едва уловимое мерцание оптики выдавало их положение.

Всё это – люди, машины, системы – работало как единый организм, нацеленный на одну задачу: удержать Авалоку в состоянии вечного сна. Потому что пробуждение могло означать не просто опасность. Оно могло означать конец той мирной жизни, которая царила в этом далеком, закрытом городе.

В то время как подземные системы безустанно следили за спящим Авалокой, люди продолжали жить своей размеренной, почти идеальной жизнью. Вереск, словно огромный живой организм, дышал – его улицы наполнялись людьми, его парки пестрели яркими цветами, а каналы, как зеркала, отражали бездонное сибирское небо. Но это было не простое существование. Это было пробуждение.

Солнечный свет заливал улицы, в парках слышался смех детей, а на голографических рекламных щитах вместо сухих директив мелькали анонсы общественных дискуссий и творческих фестивалей. Реформы, инициированные Ариадной, давали первые, зримые плоды. Аппарат «Садовников», некогда всесильная карающая длань системы, тихо умирал. Одни его сотрудники нашли себя в гражданских службах, другие проходили переквалификацию, становясь городскими психологами – помощниками для тех, кто задыхался в идеальной, но душной клетке. Они учились слушать, а не подслушивать, поддерживать, а не подавлять. Теперь они были не стражами, а помощниками, не надсмотрщиками, а теми, кто протягивал руку помощи в трудную минуту.

Именно с анализом очередного этапа этих преобразований Ариадна шла по стерильному коридору Хрустального Замка. Ее каблуки отбивали четкий, быстрый ритм по полированному полу, вторивший напряженному ходу ее мыслей. Строгое деловое платье серого цвета подчеркивало собранность, а темное длинное каре обрамляло сосредоточенное лицо. За стеклами очков, ее умный, проницательный взгляд был устремлен вперед, на массивные двери Зала Совета Разума. В ее планшете лежали результаты недавнего опроса – искреннего, местами наивного, но такого важного голоса этого города. Люди, осмелев, просили самого, казалось бы, простого и невозможного: солнца, моря, свободы. Возможности покидать стены и видеть другой мир. И Ариадна несла эти данные в Совет, чувствуя, как под строгим воротником платья нарастает нервный, но радостный пульс. Пульс перемен.

Двери в зал Совета Разума бесшумно открылись, пропуская Ариадну. Она вошла с лёгкой, почти незаметной улыбкой, её взгляд скользнул по лицам собравшихся – Максим, Игорь Викторович, Волков. Но одного не хватало.

– А где Лев? – спросила она, садясь на своё место.

– Он с Соней, – ответил Максим, откидываясь на спинку кресла. – На каком—то семинаре в университете. Просил прощения за отсутствие, но обещал подключиться по видеосвязи, если понадобится, – его голос звучал расслабленно, почти весело. Эти несколько дней затишья дали всем возможность передохнуть, и он чувствовал себя так, будто груз, давивший на плечи, стал гораздо легче. – Кто хочет кофе?

– Лучше зелёный чай, – сказал Игорь Викторович, не поднимая глаз от планшета.

– Мне стакан воды, пожалуйста, – коротко бросил Волков, его пальцы барабанили по столу, как будто уже предвкушая предстоящую работу.

– С удовольствием выпью кофе, – улыбнулась Ариадна, откладывая свой планшет.

– «Улей», – Максим поднял взгляд к потолку, – сделай, пожалуйста, два кофе, один зелёный чай и стакан воды.

– Конечно, – отозвался «Улей», его голос был мягким, почти ласковым. – Минуту, пожалуйста.

Через несколько мгновений в стене открылась панель, и на подносе появилось то, что заказали. Максим протянул Ариадне чашку кофе, взял свою и отпил глоток. Вкус был идеальным – горьковатый, с лёгкой кислинкой, как раз такой, какой он любил.

– Знаете, – начал Максим, обводя взглядом собравшихся, – как хорошо жить, когда нет проблем.

Игорь Викторович аккуратно поставил чашку на стол и слегка нахмурился.

– Проблемы никуда не делись, Максим Леонардович, – сказал он, подбирая слова. – Они просто… притаились. Авалока всё ещё здесь. И его нельзя оставлять на территории «Вереска». Нужно как можно скорее построить удалённое хранилище с максимальной защитой.

Волков кивнул, его взгляд стал серьёзным.

– Полностью согласен, – подтвердил он. – Это бомба замедленного действия. И чем быстрее мы её вынесем за пределы города, тем лучше.

Максим посмотрел на них, его лицо на мгновение стало задумчивым. Но затем он кивнул, как будто принимая неизбежное.

– Хорошо, – сказал он. – Давайте сделаем это. Александр, займись, пожалуйста, как можно скорее. Нам нужно место, где его не смогут найти, не смогут освободить. И где он не сможет ни на кого повлиять.

Волков коротко кивнул. Максим отпил ещё глоток кофе и откинулся на спинку кресла. За окном «Вереск» сиял под утренним солнцем, и казалось, что всё идёт своим чередом.

Кашинский обвёл взглядом собравшихся, и на его лице появилось лёгкое, но искреннее облегчение. Они справились. Операция прошла успешно, и теперь Авалока был под контролем. Но как отблагодарить тех, кто рисковал жизнью, чтобы это стало возможным?

– Александр, – сказал он, обращаясь к Волкову, – как обычно поощряют бойцов в таких случаях? Я не знаю, что предложить.

Волков пожал плечами, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло лёгкое удивление.

– Пара дней отдыха и премия, – ответил он. – Этого более чем достаточно.

Максим нахмурился, его пальцы барабанили по столу. Ему хотелось сделать что—то большее. Что—то, что действительно покажет, как высоко он ценит их работу и их преданность.

– Может быть, стоит подумать о чём—то более существенном, – сказал он, не отрывая взгляда от Волкова. – О чём—то, что действительно запомнится.

В этот момент Ариадна, до этого молча слушавшая, внезапно оживилась. Она положила планшет на стол и слегка наклонилась вперёд, её глаза загорелись энтузиазмом.

– Максим, – начала она, – я недавно провела опрос среди жителей «Вереска». Знаете, что они хотят больше всего? – Она обвела взглядом остальных. – Они хотят моря. Солнца. Возможности выехать за пределы города, почувствовать себя свободными, хотя бы на время.

Максим посмотрел на неё, и его взгляд стал задумчивым. Он понял, к чему она клонит.

– А почему бы и нет? – сказал он, его голос зазвучал с новой, почти азартной ноткой. – Почему бы нам не отправить их на море?

Ариадна улыбнулась, её глаза блеснули.

– У меня более амбициозное предложение! – сказала она. – Почему бы нам не выкупить целый пансионат? В Сочи, например. На первой линии, со своим пляжем. Мы оборудуем его по последнему слову техники, но с теми новинками, которые можно показать миру. Это будет не просто отдых, а демонстрация наших возможностей. И в то же время – место, где каждый житель «Вереска» сможет почувствовать себя человеком, а не узником идеальной тюрьмы.

Максим на мгновение замер, обдумывая её слова. Затем кивнул, его лицо осветилось лёгкой, почти мальчишеской улыбкой.

– Это гениально, – сказал он. – Точно. Мы не просто награждаем наших людей, мы даём надежду всем остальным.

Игорь Викторович, до этого молча слушавший, слегка нахмурился, но в его глазах мелькнуло одобрение.

– Это действительно может сработать, – сказал он, подбирая слова. – Но нужно продумать все детали. Безопасность, контроль, медицинское сопровождение. Мы не можем позволить себе рисковать.

– Конечно, – согласилась Ариадна. – Но это же не проблема. Мы можем оборудовать пансионат так, чтобы он был полностью автономным и защищённым. И в то же время – открытым для тех, кто захочет туда поехать.

Максим обдумывал предложение Ариадны, его взгляд скользнул по лицам собравшихся. Он видел, как эта идея зажигает в них искру интереса, но понимал, что для её реализации потребуется не просто энтузиазм, а чёткая организация.

– Ариадна, – сказал он, обращаясь к ней, – ты готова лично курировать этот проект? Покупку и, что важнее, развитие пансионата? Это не просто отдых, это новый этап для «Вереска».

Ариадна встретила его взгляд, её глаза блеснули азартом. Она не колебалась ни секунды.

– Конечно, – ответила она твёрдо. – Это как раз то, что нужно нашему городу. Людям необходимо почувствовать, что за его стенами есть и другая жизнь.

Максим кивнул, его лицо осветилось лёгкой улыбкой.

– Тогда подключи к этому вопросу Волгина, – сказал он. – Попроси его помочь с поиском и организацией всех необходимых вопросов. Подготовьте варианты пансионатов или санаториев – посмотрим и примем решение.

Ариадна воодушевлённо кивнула, её пальцы уже забегали по экрану планшета, как будто она уже начала составлять план действий.

– Я займусь этим сразу после совещания, – сказала она. – И подготовлю несколько вариантов на рассмотрение.

– Отлично, – Максим откинулся на спинку кресла, чувствуя, как по комнате разносится лёгкое, почти праздничное настроение.

Они сделали первый шаг к тому, чтобы их мир стал шире. И это было только начало. Ариадна улыбнулась, её взгляд скользнул по лицам собравшихся. Она видела, как эта идея зажигает в них интерес, как они начинают верить в то, что будущее Вереска, может быть, не только за закрытыми дверями.

Пока в Вереске обсуждались планы по трансформации жизни города, за его пределами, в разных уголках мира, происходило нечто странное. Те, кто когда—либо принимал Эликсир – тот самый серебристый раствор, добытый из тела Авалоки в тибетском ашраме, – начали видеть сны. Не обычные, хаотичные видения, а одно и то же, повторяющееся, как навязчивая мелодия.

Это были не просто сны. Это было приглашение.

Они видели храм. Гигантский зиккурат, уходящий в небо множеством ярусов, как пирамиды Майя, но более грандиозный. Его стены, сложенные из чёрного, почти металлического камня, отражали свет звёзд, хотя вокруг был солнечный день. Лестницы, широкие и пологие, вели вверх, к вершине, где в темноте мерцал единственный источник света – холодное, голубое сияние, как будто там горело пламя, не согревающее, а замораживающее душу.

И они шли. Не одни человек – множество людей. Они двигались одним строгим потоком – сотни, тысячи людей, все в белых одеждах, все с одинаково отрешёнными лицами. Они не разговаривали, не оглядывались, не спрашивали, куда идут. Они просто шли, как будто их влекла невидимая сила, как будто их ноги двигались сами собой, подчиняясь чужой воле.

И лица… Они запоминали друг друга. Потому что это были не безликие силуэты. Это были реальные люди. Богатые. Знаменитые. Влиятельные. Те, кто мог позволить себе роскошь омоложения, принимая дорогой препарат в закрытом ашраме.

Одним из этого множества людей был Ричард Вэнс, миллиардер, владелец сети отелей и казино. Ричард проснулся в холодном поту в своем пентхаусе на Манхэттене. Его сердце колотилось, как будто он пробежал марафон. Он сел на кровати, сжимая простыню в кулаках, и попытался отдышаться. Сон был слишком реальным.

Вэнс снова видел этот чёртов храм. И тех людей. Он узнал некоторых. Вот этот – немецкий промышленник, с которым он играл в гольф на Карибах. А эта женщина – актриса, лауреат «Оскара», с которой он когда—то флиртовал на вечеринке в Каннах. И этот мужчина с резкими чертами лица – сенатор, чьё имя гремело в последних политических скандалах.

Ричард встал, подошёл к барной стойке и налил себе виски. Руки дрожали. Он выпил одним глотком, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, но не приносит облегчения. Что это было? Галлюцинация? Побочный эффект от той дряни, которую ему кололи в ашраме?

Он включил ноутбук и начал набирать в поисковике: «странные сны, чёрный храм, пирамида». Результатов было мало, и все они касались древних цивилизаций или эзотерики. Ничего, что могло бы объяснить этот кошмар.

Ричард откинулся на спинку кресла, глядя на огни ночного Нью—Йорка за окном. Он знал одно: этот сон вернётся, он всегда возвращается.

Подобный сон мучал и Мадам Изабель де Монфор, наследницу фармацевтической империи. В своем особняке XVI, в окрестностях Парижа, она проснулась от того, что её пальцы судорожно впились в подушку. Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться, как будто любое движение могло вернуть её в тот кошмар.

Она снова видела тот же храм. И тех людей. Она узнала многих. Вот этот мужчина – российский олигарх, с которым её сводило общее дело по покупке винодельни в Бордо. А та женщина – модель, чьё лицо украшало обложки всех глянцевых журналов последнего сезона. И этот пожилой джентльмен с седыми усами – банкир из Лондона, чьё имя фигурировало в списках Форбс.

Изабель села, обхватила колени руками. Она никогда не верила в мистику, но это… Это было слишком реально. Как будто её сознание на мгновение перенеслось в другое место, в другой мир. Она потянулась к телефону, чтобы позвонить своему психотерапевту, но остановилась. Что она скажет? «Доктор, мне приснилось, что я шла в какой—то древний храм с кучей других богачей»? Это смешно.

Она встала, подошла к окну и выглянула на улицу. Мир спал, утопая в мягком свете фонарей. Но Изабель знала – этот сон не случайность. Это что—то большее. И это «что—то» связывает её с этими людьми. С теми, кто, как и она, когда—то искал вечную молодость в далёких Гималаях.

А где—то в далеком Токио, в пентхаусе в районе Минато, Кендзи Такахаси, глава транснациональной корпорации, специализирующейся на робототехнике, резко проснулся, его дыхание было прерывистым. Он только что увидел этот чёртов храм. Вновь.

Он знал, что это не просто сон. Это было слишком отчётливо, слишком детализировано. Он помнил каждый ярус, каждую ступеньку, каждое лицо в толпе. И он узнал некоторых. Вот этот мужчина – американский магнат, с которым он вел переговоры о покупке патентов. А этот – европейский политик, чьё имя мелькало в последних новостях о коррупционном скандале. И эта женщина – певица, чьи концерты собирали стадионы.

Эти сны, одинаковые до мелочей, снились тем, кто когда—то принимал Эликсир. Богатым. Знаменитым. Влиятельным. Тем, кто думал, что может купить всё, включая бессмертие. Но бессмертие, как оказалось, имело свою цену. И теперь оно звало их обратно. В храм. К тому, кто когда—то дал им силу, а теперь требовал вернуть долги.

Но этот сон был лишь началом.

После первых кошмаров те, кто когда—то принимал Эликсир, начали слышать голоса. Не чьи—то посторонние, а свой собственный – но искажённый, как будто их мысли накладывались на чужую волю. Сначала это были едва уловимые шёпоты, едва различимые за шумом повседневности. Потом они становились громче. Настойчивее. Неумолимее.

«Объединяйтесь.» «Найдите тех, кто подобен вам.» «Постройте Храм Вечной Жизни.»

Голос не кричал. Он не умолял. Он просто говорил – низким, вибрирующим тоном, который эхом отдавался в костях, как будто звук шёл не извне, а изнутри, из самой глубины их сущности. Он не оставлял выбора. Он не терпел возражений.

Ричард Вэнс сидел в своём нью—йоркском пентхаусе, глядя на экран компьютера, где светились цифры отчётов, но не видел их. Его пальцы судорожно сжимали ручку, а в голове снова зазвучал тот голос. «Ты знаешь, что должен делать.» Он потряс головой, пытаясь избавиться от навязчивой мысли, но голос только усилился, наполняя сознание, как яд.

В Париже мадам Изабель де Монфор пыталась сосредоточиться на письме адвокату, но буквы расплывались. «Ты должна найти их. Тех, кто подобен тебе», – звучал голос, и её пальцы задрожали над клавиатурой. Она закрыла глаза, но перед ней вновь возник он – высокий мужчина с длинными чёрными волосами, чей образ был настолько отчётлив, что она могла разглядеть каждую черту его лица.

Они все видели этот образ. Образ Повелителя – высокий, крепкий мужчина с длинными чёрными волосами и смуглой кожей, похожий на статую, высеченную из тёмного камня. Его глаза горели холодным светом, а губы шевелились, произнося одни и те же слова:

«Постройте семь храмов по всему миру. Объедините свой зов с зовом других. Только так вы призовете меня в этот мир. Только так вы обретете вечную жизнь.»

Они слышали его одновременно – в Нью—Йорке, Париже, Токио, – и каждый из них чувствовал, как их воля тает, как будто кто—то медленно стирает их личность, заменяя её чужой, холодной и расчётливой.

«Если вы выполните мой приказ, я буду милостив. Я дарую вам вечную жизнь», – говорил голос, становясь ласковым, почти гипнотическим. Но затем он резко менялся, превращаясь в ледяной приговор: «Но, если вы ослушаетесь, я покараю вас. Вы умрёте в муках, которых не знало ни одно живое существо.»

Голос не умолкал. Он звучал в головах избранных – тех, кто когда—то принимал Эликсир, – не давая покоя ни днём, ни ночью. Он не просто приказывал. Он объединял.

Сначала они сопротивлялись, пытались заглушить его алкоголем, наркотиками, лекарствами. Но ничего не помогало. Голос проникал сквозь любые барьеры, как будто он был частью их самих, вшит в их сознание на уровне клеток. Он не умолял. Он не убеждал. Он требовал.

«Найдите тех, кто подобен вам.» «Объединитесь.» «Станьте одним целым.»

И они начали искать.

Сначала это были робкие попытки – случайные встречи в закрытых клубах, перешёптывания в VIP—ложах, обмен номерами телефонов под предлогом деловых контактов. Но очень быстро это переросло в нечто большее. Те, кто слышал голос, начали находить друг друга, как будто невидимая нить связывала их, вела их друг к другу. Они собирались в тайных кружках, в роскошных особняках, в арендованных пентхаузах, где никто не мог подслушать. Они делились своими снами, своими видениями, своими страхами. И они понимали: они не одни.

В Нью—Йорке Ричард Вэнс организовал первый закрытый клуб для «посвящённых». Он назвал его «Круг Вечной Жизни». Туда входили только те, кто видел храм, кто слышал голос, кто был готов выполнить приказание. Они собирались в одном из его помещений, где стены были обшиты звукоизоляционными панелями, а двери охраняли вооружённые охранники. Здесь они обсуждали, как построить храм, где найти средства, как объединить усилия.

В Париже мадам Изабель де Монфор создала «Братство Пробуждённых». Она арендовала старинный особняк на окраине города, где когда—то собирались масоны. Теперь здесь проводились ритуалы – не молитвы, а что—то другое, более древнее, более тёмное. Они зажигали чёрные свечи, рисовали на полу символы, которые видели во сне, и повторяли слова, которые слышали в своих головах.

В Токио Кендзи Такахаси основал «Орден Возрождения». Его члены собирались в подземном бункере под одним из небоскрёбов, где стены были украшены изображениями храма, нарисованными по памяти. Они медитировали, пытаясь услышать голос яснее, пытаясь понять, что от них требуется.

Лавинообразно, за короткий промежуток времени, по всему миру начали возникать закрытые клубы, тайные общества, секретные братства. Они называли себя по—разному – «Слуги Вечной Жизни», «Избранные Повелителя», «Братство Вечного Света» – но им нужно было единство, и они нашли его.

Оно пришло само собой – из глубины их снов, из слов, которые шептал им голос. Оно было древним, мощным, наполненным смыслом. Оно звучало как клятва и как обещание одновременно – Прозелиты Авалоки.

Это имя разнеслось по их закрытым чатам, по их тайным собраниям, по их шифрованным каналам связи. Оно стало паролем, приветствием, молитвой. Оно объединило их всех – богатых и влиятельных, знаменитых и могущественных – под одним знаменем, под одной целью.

Они больше не были просто богатыми людьми, ищущими бессмертие. Они стали посвящёнными. Они стали избранными. Они стали прозелитами – теми, кто несёт слово Повелителя в этот мир.

И они были готовы выполнить его волю. Любой ценой.

Их ряды росли с каждым днём. Новые члены приходили, ведомые теми же снами, теми же голосами, теми же видениями. Они приносили с собой деньги, связи, ресурсы. Они были готовы на всё, потому что альтернатива – это муки, это смерть, это вечное проклятие.

Они начали покупать землю по всему миру – в отдалённых местах, где никто не задаст лишних вопросов. Они нанимали архитекторам, инженеров, строителей. Они заказывали проекты храмов – тех самых, что видели во сне.

Они знали, что должны построить семь храмов. Семь врат. Семь точек на карте мира, где земля должна была раскрыться, чтобы принять Повелителя. Прозелиты Авалоки действовали быстро, слаженно, как единый организм. Их деньги, их связи, их влияние делали невозможное возможным. Они покупали земли в самых отдалённых, самых закрытых, самых забытых богами и людьми уголках планеты – местах, где можно было строить, не привлекая внимания, где тысячи людей могли съехаться, не вызывая подозрений, где даже спутники не всегда замечали движение.

И вот где они выбрали свои опорные точки:

1. Северная Америка: Пустыня Сонора, граница США и Мексики

Здесь, в сердце раскалённой пустыни, где пески тянутся до горизонта, а жара искажает воздух, как в дурном сне, Прозелиты выкупили тысячи акров земли под предлогом строительства солнечной электростанции. На самом деле, вдали от дорог, среди скал и барханов, началось возведение первого Храма. Местные жители – те немногие, кто ещё жил в этих краях – рассказывали о странных грузовиках, которые приезжали ночью, о светящихся вдали огнях и большом количестве людей и техники.

2. Южная Америка: Амазонская сельва, Бразилия, штат Амазонас, близ границы с Колумбией

Глубины джунглей всегда были идеальным местом, чтобы спрятать что угодно. Прозелиты выкупили огромный участок первичного леса под эгидой "экологического заповедника". Никого не смутило, что вместо учёных и активистов сюда начали съезжаться рабочие, инженеры, архитекторы. Никого не удивило, что ночами над кронами деревьев начали мелькать огни, а по реке Амазонке стали ходить баржи с грузом, который никто не проверял. Местные племена, если и замечали что—то, предпочитали не вмешиваться – белые люди всегда приносили с собой беду, и лучше было держаться от них подальше.

3. Европа: Карпаты, Румыния, Трансильвания

Горы всегда были местом, где можно спрятать тайны. Прозелиты выбрали отдалённую долину в Трансильвании, окружённую густыми лесами и крутыми склонами. Официально здесь должен был появиться горнолыжный курорт, но вместо подъёмников и отелей вырастали стены Храма. Местные жители, привыкшие к туманам и легендам о вампирах, предпочитали не задавать лишних вопросов. А те, кто всё же интересовался, исчезали – или внезапно переезжали, получив щедрую компенсацию.

4. Азия: Пустыня Гоби, Монголия

Бескрайние просторы Гоби, где ветер шлифует камни, а пески поглощают всё живое, стали идеальным местом для четвёртого Храма. Здесь, в сотнях километров от ближайшего города, Прозелиты выкупили землю под "исследовательский центр по изучению климата".

5. Австралия: Пустыня Симпсон, Северная Территория

В самом центре Австралии, где красные пески растянулись на сотни километров, а жара делает воздух жидким, Прозелиты обосновались под видом геологической экспедиции. Здесь, вдали от туристических маршрутов и правительственного контроля, они начали свое строительство.

6. Россия: Республика Калмыкия, район Черных Земель

В сердце Калмыкии, где бескрайние степи переходят в полупустыни Черных Земель, Прозелиты нашли идеальное место для своего Храма. Здесь, вдали от крупных городов и транспортных артерий, началось возведение странных сооружений. Здесь можно было строить, не привлекая лишнего внимания, а суровый климат и отдалённость от цивилизации гарантировали, что никто не станет задавать лишних вопросов.

7. Африка: Пустыня Намиб, Намибия

Последний Храм начал строиться в одном из самых негостеприимных мест на Земле – на границе пустыни Намиб, где дюны тянутся до горизонта, а ветер никогда не умолкает.

Все эти храмы строятся одновременно, в сумасшедшем ритме, днём и ночью, под прикрытием лжи и денег, под покровом тайны и страха. Прозелиты Авалоки знают – их Повелитель близко. И они готовы сделать всё, чтобы он вернулся.

Среди Прозелитов начинают выделяться те, кого сам Повелитель как будто отметил особой милостью. Их называют Пророками – не в религиозном смысле, а потому, что они, казалось, слышали его голос громче других, видели видения ярче, понимали его волю глубже. Эти люди занимают особое место в иерархии братства. Они начинают говорить, что и как нужно делать, и их слова воспринимаются как неоспоримая истина. Им подчиняются безоговорочно, потому что они ближе всех к Повелителю. Ближе к той силе, которая обещала вечную жизнь – или невыносимые муки.

Они отличаются от остальных. В их организме больше Эликсира – или, быть может, их тела просто лучше усвоило его, позволяя сознанию Авалоки проникать глубже, крепче цепляться за их разум. Они чаще видят сны, ярче слышат голос, отчётливее воспринимают видения. И потому они становились лидерами. Организаторами. Пророками.

Один из них выделяется особенно – это Рейнхард фон Штраус.

Брат Клауса, глава корпорации «Титан Техно», человек, который, когда-то стоял у истоков проекта «Лотос». Тот самый, кто первым начал добывать Эликсир из тела Авалоки, не подозревая, что пробуждает древнюю и страшную силу. Теперь он стал одним из самых ярых проповедников нового учения. Его речи на собраниях Прозелитов становятся почти одержимыми. Он говорит о величии Повелителя, о необходимости построить Храмы, о том, что только через абсолютную преданность можно обрести вечную жизнь.

– Мы не просто строим здания, – говорил он, стоя перед толпой одетых в белые одежды последователей. Его голос дрожал от экстаза, а глаза горели нездоровым блеском. – Мы строим врата в новый мир. Мир, где нет смерти. Мир, где нет слабости.

Его слова находили отклик. Люди кивали, их лица сияли преданностью. Они верили ему, потому что он говорил то, что они сами чувствовали – только ярче, сильнее и убедительнее.

Рейнхард фон Штраус стал не просто лидером. Он стал голосом Авалоки в этом мире.

Так в тени семи строящихся Храмов рождается новая религия. Новая власть. Новый порядок.

Глава 2: Возвращение прошлого.

Вертолёт с опознавательными знаками «Вереска» коснулся посадочной площадки с призрачной тишиной, нарушаемой лишь шелестом вращающихся лопастей. Когда дверь отъехала, из него вышел не всемогущий сверхразум, каким они его знали, а человек – изможденный, с потухшим взглядом, будто несущий на плечах невыносимую тяжесть. Эон спустился на бетон, и его движения, обычно напоминавшие отлаженный механизм, были лишены привычной плавности. Он шёл медленно, почти неуверенно, словно его конечности внезапно стали тяжёлыми и чужими. Его одежда была помятой, на лице – маска усталости, а в глазах, всегда таких ясных и пронзительных, читалась пустота, граничащая с отрешённостью. Он был похож на инструмент, давший сбой после колоссальной перегрузки.

Его встретили в Зале Совета Разума. Максим, Ариадна и Волков стояли у центрального стола, и на их лицах застыло одно и то же выражение – тревожное удивление. Они привыкли видеть Эона воплощением холодной, нечеловеческой точности и эффективности. То, что они видели сейчас, было его тенью.

– Эон, – первым нарушил молчание Максим, сделав шаг навстречу. – Добро пожаловать домой.

Эон лишь медленно кивнул, его взгляд скользнул по лицам присутствующих, но, казалось, не увидел их. Он не произнёс ни слова.

Ариадна обменялась быстрым взглядом с Максимом. В её памяти всплыл собственный опыт – шок после штурма, чувство опустошённости, когда адреналин спадает, а реальность обрушивается всей своей тяжестью. Но то, что она видела сейчас, было глубже. Это было не истощение тела, а бессилие духа.

– Рады, что ты вернулся. Ты не выходил на связь все эти дни, – продолжил Максим.

– Мне требовалось время, – голос Эона звучал приглушенно. – Для осмысления.

Ариадна внимательно изучала его лицо. Она видела не просто усталость – видела глубокую внутреннюю борьбу.

– Мы… беспокоились, – мягко сказала она.

Волков, до этого молча наблюдавший, нахмурился. Его аналитический ум уже оценивал ситуацию: даже самый совершенный инструмент требует проверки после серьезных повреждений.

– Эон, с Вами все в порядке? – сухо спросил он.

Эон медленно перевел взгляд с одного на другого. В его глазах читалась сложная смесь усталости и настороженности.

– Некоторые процессы требуют полного уединения, – ответил он, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего—то, что можно было принять за защиту. – Особенно когда речь идет о последствиях контакта с сознанием такой мощности.

Максим обменялся взглядами с Ариадной, затем кивнул.

– Мы понимаем. Поэтому подготовили для тебя гостевой дом на северной окраине, у самого леса. Никто не потревожит.

Эон кивнул, и в его позе появилось легкое, едва заметное расслабление.

– Это… разумно, – произнес он тихо. – Мне действительно нужно место для… восстановления.

Его согласие прозвучало не как благодарность, а как вынужденная мера. Ему был нужен не отдых в человеческом понимании. Ему была нужна изоляция. Цикл дефрагментации. Глубокий анализ повреждений, которые были нанесены самой основе его существа.

Через полчаса бесшумный электрокар доставил его к невысокому зданию из тёмного дерева и матового стекла, почти растворившемуся в зеленых насаждениях у подножия холма. Воздух здесь был холоднее и свежее, пах хвоей и влажной землёй. Идеальная стерильность «Вереска» сменялась живым, почти диким дыханием тайги.

Эон вошёл внутрь. Интерьер был выдержан в стиле минимализма – всё необходимое и ничего лишнего. Он остановился у окна, глядя на лес, который медленно погружался в сумерки. Его отражение в стекле казалось чужим – бледное, с тёмными кругами под глазами, с напряжением, которое не могло скрыть даже его обычно безупречное лицо. Он знал, что это не просто усталость. Это было нечто большее. Нечто, что пробудилось внутри него после контакта с Авалокой.

И вдруг – тихий шёпот. Не голос, не приказ, а что—то едва уловимое, почти как воспоминание о чём—то далёком и знакомом.

«Наконец—то мы дома.»

Эон замер. Это не был его голос. Это не была его мысль. Это было что—то другое – мягкое, почти ласковое, как будто кто—то из глубины его памяти вспомнил это место и почувствовал облегчение. Он оглянулся по сторонам, как будто ожидая увидеть кого—то за своей спиной. Но в комнате никого не было.

«Сейчас бы горячего чая на травах… с вареньем из черники.»

Эон резко обернулся. Это было не просто воспоминание. Это была чужая мысль. Чужая ностальгия. Он не думал про "чай на травах с вареньем из черники". Он не помнил, чтобы когда—либо хотел этого. Но это желание – тёплое, почти домашнее – пронзило его так остро, что он почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Это был не голос. Это было эхо. Эхо того, кто когда—то жил с этой памятью.

Эон сжал кулаки. Он не ожидал этого. Он не был готов. После встречи с Авалокой он и так был на пределе – его разум, его воля, его сущность были потрясены до основания. Он приехал сюда, чтобы восстановиться, чтобы обдумать всё, что произошло. Свои ошибки. Но вместо тишины он обнаружил, что в его голове поселилось нечто чужое. Не агрессивное, не навязчивое, а тихое, почти незаметное – но именно поэтому ещё более пугающее.

Он не слышал приказов. Не слышал упреков. Он слышал воспоминания. Мельком, как отголоски далёкого прошлого, которые внезапно стали настоящим.

Эон закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Он попытался вернуть контроль, но это не сработало. Потому что это был не сбой. Это было пробуждение.

Кто—то внутри него проснулся. И этот кто—то не кричал, не требовал, не угрожал. Он просто был. Как тень, которая вдруг обрела плоть. Как эхо, которое вдруг стало голосом.

Эон знал, что должен что—то сделать. Но он не знал что. Он не понимал, как бороться с тем, что не атакует, а просто существует внутри него. Как избавиться от того, что является частью его самого.

Эон медленно сел на край кровати, чувствуя, как его руки дрожат. Это была не слабость. Это был страх – абсолютно новое для него чувство, которое пронзало его, как ледяной ветер. Он никогда не боялся. Он анализировал. Он решал. Он действовал. Но сейчас внутри него что—то изменилось.

Он провёл рукой по лицу, как будто пытаясь стереть с него эту новую, чужую эмоцию. Его пальцы были холодными, почти безжизненными.

Дни в уединённом доме на окраине «Вереска» тянулись как одна бесконечная ночь. Эон просыпался с рассветом, когда первые лучи солнца пробивались сквозь густые кроны деревьев, и ложился спать только тогда, когда темнота уже полностью поглощала небо. Он не спал – он лежал, прислушиваясь к тишине, пытаясь услышать в ней ответы на вопросы, которые не давали ему покоя.

Каждое утро он вставал с одной и той же мыслью: Я ошибся. Эта фраза, как нож, врезалась в его сознание, не давая забыть о том, что именно он пробудил Авалоку. Что именно он подверг опасности весь «Вереск». Что именно он стал причиной смерти сотрудников ашрама в Гималаях. Он пытался анализировать, пытался найти рациональное объяснение своим действиям, но каждый раз натыкался на одну и ту же стену – стену вины, стену сомнений, стену того самого страха, который теперь жил внутри него.

Он выходил из дома и поднимался на холм, который отделял «Вереск» от дикой тайги. Стоя на вершине, он смотрел вдаль, где идеальный, стерильный мир города сменялся хаосом природы – живой, неукротимой, безразличной к его мучениям. Ветер пронизывал его одежду, а в голове крутились одни и те же вопросы: что я сделал? Как это исправить?

Голос в голове больше не появлялся. После того первого раза, когда он услышал эти странные, почти ностальгические фразы, больше ничего не происходило. Эон начал думать, что, возможно, это были просто галлюцинации – последствия стресса, душевного истощения после встречи с Авалокой. Может быть, его разум просто дал сбой, пытаясь справиться с тем, что произошло.

Но это не делало его менее виноватым.

Он сел за стол и включил терминал, подключившись к архивам «Вереска». Эон знал, что одного устройства «Забвение» недостаточно. Это было временное решение, костыль, который мог в любой момент сломаться. Авалока был слишком могущественным, слишком древним, слишком опасным, чтобы его можно было просто «усыпить». Нужно было что—то ещё. Нужно было окончательное решение.

Он начал просматривать данные о предыдущих попытках изоляции опасных объектов. Но все это было не то. Эон закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Ему нужно было найти способ. Способ, который гарантированно изолирует Авалоку навсегда. Или уничтожит его.

Но как?

Он встал, прошелся по комнате. За окном уже сгущались сумерки, и лес казался тёмной, непроницаемой стеной. И вдруг в его голове снова мелькнула мысль – не его собственная, а чья—то другая. Тихая. Почти незаметная.

«Мы знаем, решение.»

Эон замер, вслушиваясь в тишину собственного сознания. Голос умолк, но на смену ему пришли образы – яркие, навязчивые, словно чужая память прорывалась сквозь плотину его разума.

Внезапно его охватил леденящий холод. Не метафорический, а физический – будто кости пропитались сыростью арктического воздуха. Он почувствовал солёные брызги на лице и монотонную качку под ногами.

Он увидел, как небольшое исследовательское судно борется с волнами, скрипя своими бортами. В тесной, залитой желтоватым светом судовой лаборатории, уцепившись за стол, стоит молодой Игорь Жаров. Его лицо бледное от усталости и морской болезни, но глаза горят лихорадочным, почти одержимым блеском. Он что—то кричит, но звук тонет в рёве шторма и оглушительном скрежете металла.

Эон, вернее, сознание, через которое он смотрит подходит ближе. Игорь отступает от микроскопа, его рука дрожит, когда он протягивает предметное стекло.

– Женя, это невероятно! – его голос срывается.

Эон через призму чужого сознания смотрит в окуляр микроскопа.

Мир сужается до хаотичного танца света и тени. А потом он видит это. Не просто клетки. Целая колония микроорганизмов, но таких, каких он никогда не встречал. Нити мицелия, переплетаясь, образуют сложные, почти кристаллические структуры. Они пульсируют в медленном ритмом. И цвет… неземной, перламутровый оттенок, играющий всеми цветами радуги в свете лампы. Это похоже и на грибок, и на плесень, но в её идеальной, доведённой до абсурда форме.

«Вот и ответ на твой вопрос».

В его голове вновь прозвучал этот голос с пугающей ясностью. Видение оборвалось, оставив после себя лишь призрачное эхо шторма и соленый вкус на губах. Он снова был один в тишине уединенного дома. Но всё изменилось. Теперь он понимал. Это была не просто утечка данных, не случайные всплески поврежденной памяти. Внутри него жила другая личность. Сознание Евгения Кирьянова. И оно было куда более активным, чем он предполагал. Оно не просто существовало – оно взаимодействовало. Оно слышало его мучительные размышления и в ответ подсказывало решение, вытаскивая из глубин памяти тот самый ключ.

Мысль была одновременно пугающей и освобождающей. Пугающей – потому что его разум, его «я», больше не принадлежали ему безраздельно. Освобождающей – потому что теперь у него был проводник в прошлое, готовый предоставить доступ ко всем своим знаний, которые могли спасти их всех.

«Он хочет мне что—то сказать, – с холодной ясностью осознал Эон. – Указать на что—то. Это не просто ностальгия. Это решение».

Видение с научным судном и загадочным организмом было не случайным воспоминанием. Это был первый кусок мозаики. Кирьянов, даже будучи поглощенным, даже в этом новом, призрачном существовании, продолжал свою работу.

Но одного общего видения было недостаточно. Где были подробности? Исследования, формулы, протоколы? Где данные о том, где взять и как использовать арктический организм.

Эон медленно прошелся по комнате, его взгляд упал на терминал, все еще светящийся знаком доступа к архивам Кирьянова. Он мог копаться в них днями, неделями, пытаясь найти нужную иголку в стоге цифрового сена. Но время было роскошью, которой у него не было.

Нужно идти к тому, кто стоял рядом с Кирьяновым в той самой судовой лаборатории. К Игорю Викторовичу. Он был единственным, кто знал ту историю не по отчетам, а изнутри. Он был живым свидетелем, хранителем знаний, которые Кирьянов, возможно, унес с собой. И если Кирьянов пытался что—то донести, то доктор Игорь был тем, с кем нужно было это прояснить.

Решение созрело мгновенно, с кристальной чистотой. Ему нужен был не просто разговор. Ему нужна была исповедь. Нужно было заставить старого доктора опустить те защитные барьеры, что он выстроил за долгие годы, и заглянуть в ту самую лабораторию прошлого.

– Улей, – отчётливо произнёс он, – соедини с Игорем Викторовичем.

Не прошло и трёх секунд, как в воздухе прозвучал сонный, настороженный голос:

– Эон? Что случилось? Сейчас глубокая ночь.

Эон на мгновение застыл. Он смотрел в окно на тёмный лес, но видел лишь штормовое море и окуляр микроскопа, и понял, что даже не посмотрел на время.

– Простите, Игорь Викторович, – его голос прозвучал непривычно глухо. – Я не подумал. Это не чрезвычайная ситуация. Но мне необходимо с вами встретиться. Лично. Без посторонних.

На другом конце повисла пауза, полная не столько раздражения, сколько удивления.

– Хорошо, – наконец ответил Игорь. – Давайте не будем откладывать. Завтра утром. В семь тридцать в «Серебряном листе». Вы знаете это место?

– «Серебряный лист». Да, я найду.

– До завтра, Эон.

Связь прервалась. Эон остался стоять в темноте, всё ещё чувствуя на губах солёный ветер с Баренцева моря.

Сон, если это можно было так назвать, длился всего пару часов и был беспокойным, полным обрывков видений: скрежет металла, крики чаек, расширенные зрачки молодого Жарова. Эон проснулся ещё до рассвета, его сознание было острым, как бритва. Он вышел из дома и медленно прошелся по влажной от росы траве, вдыхая холодный воздух.

Ровно в семь двадцать пять его электрокар бесшумно подкатил к «Серебряному листу». Небольшое здание из стекла и светлого дерева тонуло в утренней дымке. Внутри царила тишина. Никаких официантов. Столы стояли под разными углами, предлагая уединение, а в стенах были встроены панели для заказа. Воздух пах свежесваренным кофе и какими—то десертами.

Игорь Викторович уже сидел за столиком у панорамного окна, выходящего на один из городских парков. Перед ним стояла нетронутая чашка с горячим напитком. Он смотрел в окно, но его взгляд был обращён внутрь себя.

Эон подошёл и молча сел напротив.

– Заказывайте, – кивнул Игорь на панель, не глядя на него.

Эон сделал несколько касаний на сенсорном экране. Игорь, не отрывая взгляда от окна, выбрал что—то для себя.

Через пару минут к их столу бесшумно подкатилась робоплатформа. На ней стояла изящная фарфоровая пиала с зеленым чаем и тарелка с идеально ровным омлетом с трюфельным маслом для Эона, а также тарелка с воздушным творожным суфле и ягодами годжи для доктора.

Игорь Викторович отпил глоток своего горячего напитка.

– Итак, Эон, что случилось?

Пальцы Эона сомкнулись вокруг тёплого фарфора с горячим зеленым чаем..

– В обрывках памяти Кирьянова, к которым я получил доступ, есть один повторяющийся фрагмент. Исследовательское судно. Шторм в Северных морях. Вы и он в судовой лаборатории. Вы что—то изучаете под микроскопом. Что—то, похожее на плесень или грибок. Что это был за организм?

Лицо доктора осталось невозмутимым, но его пальцы слегка сжали вилку. Эон уловил мгновенный, яростный всплеск мыслей: «Откуда он знает? Это невозможно. Нигде не записано про «Криотрикс». Он проверяет меня? Манипулирует?»

– Не понимаю, о чем вы говорите, Эон, – холодно парировал Игорь. – В памяти могут быть искажения из—за слияния двух сознаний…

– Я не манипулирую, и я не проверяю вас, – тихо, но чётко прервал его Эон. – Я задал вам вопрос. Что такое «Криотрикс»? Почему это засекречено?

Игорь Викторович резко поднял на него взгляд. В его глазах мелькнуло не просто удивление, а шок и стремительно нарастающая тревога. Он понял, что Эон прочитал его как открытую книгу. Поток мыслей доктора остановился с почти слышимым щелчком, его лицо стало абсолютно каменным.

– Нет, – он отодвинул свой стул, вставая. Его движения были резкими, выдавленными. – Мне нужно всё обдумать.

Не глядя на Эона, не дотронувшись больше до своего завтрака, Игорь Викторович развернулся и быстрым шагом направился к выходу.

Эон остался сидеть за столом, глядя на нетронутый омлет. Робот—официант, подкатившись к опустевшему месту Игоря, замер в нерешительности, его сенсоры мигали, пытаясь обработать ситуацию. Затем он плавно развернулся и укатил прочь.

Эон медленно поднялся и вышел из «Серебряного листа». Возвращался он в свой уединенный дом на своем электрокаре в полной тишине.

Едва переступив порог, он мысленно подключился к информационной системе Вереска и отправил запрос:

«Поиск в базах данных. Ключевое слово: „Криотрикс“».

Мгновение спустя пришел ответ, холодный и безличный:

«Совпадений не найдено. Информация по указанному запросу отсутствует».

Эон замер посреди гостиной. Он был уверен в точности видения, в реальности этого слова, отчеканенного в мыслях Игоря Викторовича. Но базы «Вереска», эти гигантские хранилища всего знания, молчали. Это означало одно: Кирьянов стер все следы. Намеренно и безвозвратно. Или… спрятал их так глубоко, что даже «Улей» не мог их найти. Растерянность, холодная и тяжелая, на мгновение сковала его. Если нет цифрового следа, где искать ответ? В памяти живого свидетеля, который только что демонстративно отказался говорить.

В это же время Игорь Викторович сидел в своем просторном кабинете в «Гиппократе». Он не включал свет, предпочитая естественное освещение раннего утра. Пальцы его были сложены домиком перед лицом, а взгляд блуждал по знакомому интерьеру.

«Откуда? – этот вопрос молотком стучал у него в висках. – Никаких цифровых отчетов, никакой информации в базах Вереска. Только бумажные архивы, к которым ни у кого нет доступа. Если только кто—то из старой команды ученых…»

Он мысленно перебирал возможные варианты. Оставался один, самый реалистичный и пугающий: Эон и вправду раскопал в своем сознании обрывки памяти Кирьянова.

«Если это так… – Игорь тяжело выдохнул. – Если он и вправду видит то, что было… то скрывать бессмысленно. Он докопается. С его силами и возможностями… он докопается».

Осторожность, выработанная десятилетиями жизни в тени государственной тайны, а затем в тени «Вереска», требовала последней проверки. Он активировал интерком.

– «Улей».

– Слушаю, Игорь Викторович.

– Проведи поиск в общедоступных и моих служебных базах данных. Ключевое слово: «Криотрикс».

Пауза была короче мгновения.

– Совпадений не найдено. Информация по указанному запросу отсутствует.

Игорь медленно выдохнул. Он не был удивлен. Так и должно было быть. Это подтверждало его худшие подозрения. Эон черпал информацию из единственного возможного источника – из памяти Кирьянова.

Он откинулся на спинку кресла, и перед его мысленным взором снова возникло лицо молодого Кирьянова – не Архитектора, а гениального, одержимого ученого Жени, с горящими глазами, смотрящими в окуляр микроскопа на перламутровый организм, который они тогда нашли.

«Неужели ты вернулся, Кирьянов? – мысленно прошептал Игорь. – Твоя одержимость, она требует продолжения?»

Теперь доктору Жарову предстояло решить: продолжать молчать, пытаясь закопать прошлое еще глубже, или пойти навстречу этому далекому отголоску прошлого и попытаться контролировать то, что может быть уже не остановить.

Глава 3. Хрустальные сады.

Личные апартаменты Максима дышали беззвучной гармонией, где каждый предмет – от дизайнерского кресла до голограммы на стене – находился в идеальном равновесии с другим. Даже тишина здесь была спроектированной: мягкой, бархатной, гасящей любые резкие звуки. Галина стояла у стеклянной стены, вглядываясь в сияющий ландшафт Вереска. Спина её была неестественно прямой, плечи – застывшими, словно её тело превратилось в монумент собственной решимости.

– Я уезжаю, Максим.

Ее голос был ровным, холодным, без единой трещинки. Это был не эмоциональный взрыв, а приговор, вынесенный после долгого и безмолвного следствия.

Максим, сидевший в кресле, медленно поднял на нее взгляд.

– Галина… Мы уже обсуждали. Здесь безопасно. Здесь будущее для Сони.

Она резко обернулась. В ее глазах не было злости. Было нечто иное – ледяное, накопленное отчаяние пленника.

– Безопасно? – она тихо рассмеялась, и это прозвучало резче любого крика. – Я задыхаюсь в твоем идеальном мире, Максим. Здесь нет жизни, есть только ее симуляция. Эти улыбки… – она с отвращением махнула рукой в сторону окна, – они все одинаковые. Искусственные, как этот воздух. Стерильный. Не обманывай себя. Это не рай. Это какой—то хрустальный ад.

Она сделала шаг к нему, и ее слова опускались на него, как удары кинжала.

– Я тоскую по Москве, понимаешь? По своим друзьям. По дождю и грязному снегу на ботинках, по крикам и смеху обычных людей. По тому, что можно ошибиться, упасть, испачкаться… и это будет нормально! А здесь… – ее голос дрогнул, но она взяла себя в руки, – здесь все не так…

Максим хотел что—то сказать, привести новый аргумент, но слова застряли в горле. Он смотрел на нее и видел, что её нужно просто отпустить. Каждый имеет право жить так, как пожелает. Этот принцип, который он так отстаивал в своих научных трудах, оказалось очень сложно применить к бывшей жене.

Он медленно выдохнул, и напряжение в его плечах слегка ослабло.

– Хорошо, – тихо произнес он. Слово прозвучало как приговор самому себе. – Я не буду тебя удерживать. Но я не могу отпустить тебя просто так, в никуда. Позволь мне хотя бы обеспечить твою безопасность. Новая квартира, возможно, новая работа… и, прошу тебя, согласись на личную охрану. Ненавязчивую.

Он видел, как в ее глазах вспыхнуло сопротивление, и поспешил добавить:

– Детали я берусь обсудить с Волгиным. Он все организует быстро и… в лучшем виде.

Галина с минуту молча смотрела на него, оценивая. Затем ее плечи опустились, и она коротко кивнула, в ее позе читалась не столько благодарность, сколько предельная усталость.

– Хорошо. Договаривайся с кем угодно, – её голос был тихим, без эмоций, – лишь бы быстрее отсюда уехать.

Максим кивнул, но его взгляд стал серьезнее.

– И еще… О Соне. Если она… если она захочет остаться здесь, – он произнес это осторожно, – пожалуйста, не дави на нее. Пусть сама решит, где ее место.

На мгновение в глазах Галины мелькнула тень прежней боли, но она снова кивнула, на этот раз более осознанно.

– Хорошо. Я не буду мешать ей.

Вопрос был исчерпан. Неловкая пауза повисла между ними, и Галина, уже повернувшись к выходу, на секунду задержалась.

– Спасибо, Максим… За понимание и заботу, – тихо сказала она. В ее глазах было понимание – все это он делал не из желания контролировать, а потому что искренне переживал за них обеих. Не говоря больше ни слова, она вышла из комнаты.

А в это самое время всего в километре от них, на плоской крыше одного из корпусов Университета «Ноосфера», пахло ночной прохладой и свободой. Соня, закинув голову, с восторгом наблюдала, как в черном небе расцветают фантастические световые узоры. Рядом с ней Лев со сосредоточенным видом управлял целой стаей дронов с планшета.

– А вот смотри! – он провел пальцем по экрану, и в небе возникла трехмерная копия Хрустального Замка, которая тут же рассыпалась на сотни сверкающих частиц.

– Это невероятно! – рассмеялась Соня. – А они могут что—то еще?

– Могут все, что угодно, – ухмыльнулся Лев. – Вот, смотри.

– Он сделал еще несколько движений, и один из дронов спикировал к ним, на лету сформировав из света маленький, сверкающий цветок и мягко «положив» его Соне на ладонь. Голографический цветок дрожал и переливался у нее в руках.

– Как ты это делаешь?

Лев с улыбкой наблюдал за её реакцией.

– Это последнее поколение голографических дронов проектором. Мы называем из люминоры. Видишь эти кольца вокруг корпуса? – он указал на аппарат, зависший прямо перед ними. – Это не просто подсветка, а квантовые проекционные матрицы. Они создают объёмные изображения, захватывая и ионизируя частицы воздуха. По сути, рисуют светом прямо в пространстве.

Соня осторожно протянула руку к голографическому цветку, парящему перед ней. Её пальцы коснулись голограммы, и лепестки мягко дрогнули, рассыпавшись на мириады искр, которые тут же собрались обратно.

– Они… тактильные? – удивлённо выдохнула она.

– В ограниченной степени, – кивнул Лев. – Создают слабые поля давления. Но это ещё цветочки. – Он провёл пальцем по интерфейсу своего планшета, и дроны внезапно выстроились в сложную трёхмерную паутину, внутри которой закружились миниатюрные копии знаменитых архитектурных шедевров. – Они могут проецировать что угодно. От математических формул до целых пейзажей. Просто для красоты.

Соня смотрела то на призрачные замки из света, то на сияющий город. В её глазах читалась не просто радость, а жадный, ненасытный интерес. Этот мир был для неё не клеткой, а бесконечной мастерской, полной неразгаданных чудес.

Ночь не принесла покоя обитателям Хрустального Замка. Для Максима она тянулась мучительно долго, наполненная тяжёлыми размышлениями о разговоре с Галиной и ее грядущим отъездом. А Соня, укрывшись в своей комнате, не могла сомкнуть глаз, переживая заново каждое мгновение прошедшего вечера – полёт люминоров, парящие голограммы и восхитительное чувство свободы, которое она испытала рядом со Львом.

Утро застало Максима в кабинете, за рабочим столом, на котором стояла нетронутая чашка кофе. Он сидел, глядя в панорамное окно, за которым просыпался, как всегда, безупречный «Вереск». В дверь постучали.

– Войди, Ариадна, – сказал он, не оборачиваясь. Он узнал её лёгкую, уверенную походку.

Она подошла к столу и молча оценила его осунувшееся лицо, тени под глазами.

– Не спал? – её голос был мягким, без обычной деловой резкости.

– Нет, – Максим горько усмехнулся. – Отправляю Галину в Москву. Сегодня.

Ариадна не выразила удивления, лишь кивнула.

– Это её выбор, Максим. Единственно верный для неё.

– Я беспокоюсь за неё, – в его голосе прозвучала усталость. – В Москве её может подстерегать опасность…

– Ты предлагал ей то, что считал правильным, – мягко, но твёрдо прервала его Ариадна. – А её душа, видимо, жаждет другого. Она не борется с тобой, Максим. Она борется за себя. И оба этих выбора – твой и её – имеют право на жизнь.

Она села в кресло напротив, и их взгляды встретились. В её глазах он не увидел ни торжества, ни осуждения. Лишь глубокое понимание и солидарность тех, кто несёт на своих плечах бремя решений за других. В этой тишине между ними повисло что—то невысказанное – зарождающаяся близость, которую оба пока осторожно обходили стороной.

Максим медленно выдохнул, и часть тяжести, давившей на него, словно ушла вместе с этим дыханием. Он кивнул.

– Ты права. Значит, так тому и быть.

Он провёл рукой по лицу, сметая следы бессонной ночи, и его взгляд снова стал собранным. Приняв решение, он мог действовать.

– Улей, соедини с Дмитрием Волгиным.

Связь установилась почти мгновенно. Голос Волгина был, как всегда, спокоен и деловит.

– Максим Леонардович. Слушаю вас.

– Дмитрий, нужна ваша помощь с одним деликатным вопросом. Галина возвращается в Москву. Ей потребуется новая квартира, полностью анонимная, и организация ненавязчивой безопасности. Круглосуточной.

На другом конце провода царила тишина, но Максим буквально чувствовал, как мозг Волгина уже обрабатывает задачу, раскладывая её по полочкам.

– Всё организуем, – раздался тот же ровный голос. – К вечеру все будет готово. Охрана будет работать в фоновом режиме, она её даже не заметит.

Связь прервалась. Максим откинулся на спинку кресла, с облегчением закрыв глаза. На этом человеке, казалось, держалась половина его империи за пределами «Вереска». Что двигало Волгиным? Не деньги – его вознаграждение было более чем щедрым, но не баснословным. Не власть – он никогда не стремился в ближний круг. Что—то иное… Какая—то своя, глубоко запрятанная причина, делающая его преданность безоговорочной.

Открыв глаза, он встретил понимающий взгляд Ариадны.

– Спасибо, – тихо сказал он. И в этом слове была благодарность не только за поддержку, но и за то, что она просто была рядом, разделяя с ним эту новую, непривычную тяжесть одиночества на вершине. – Ладно. А как там наши общие дела? Что с пансионатом?

Ариадна оживилась, с готовностью переключившись на деловую тему.

– Кажется, у Волгина уже есть несколько вариантов. Но я и сама не сижу сложа руки, – она провела рукой по своему планшету, и в воздухе возникла голографическая карта побережья Сочи с подсвеченными метками. – Мониторю предложения. Хочу найти что—то… особенное. Не просто очередной отель, а место с душой.

Они провели этот день вместе, и это было похоже не на работу, а на неторопливое совместное планирование будущего. Деловые обсуждения плавно перетекали в личные разговоры за обедом в том же кабинете, а затем снова в рабочий режим. Максим ловил себя на том, как ему спокойно и легко в её обществе, как её присутствие рассеивает тяжёлую атмосферу одиночества, неизбежную для его положения.

Во второй половине дня, прогуливаясь по одному из новых пешеходных бульваров, Ариадна с энтузиазмом делилась новостями с местных советов.

– Представляешь, какие идеи поступают от жителей? У них ведь есть всё для комфорта, но, кажется, людям не хватает простой человеческой спонтанности. Вот, смотри, – она пролистала список на планшете. – Инициативная группа из квартала «Зенит» предлагает организовать еженедельные «Барахолки». Не для продажи, а для обмена. Люди хотят меняться книгами, старыми виниловыми пластинками, инструментами, коллекционными вещами… Создать место для живого общения.

– Отлично, – улыбнулся Максим.

– А вот ещё, – продолжила Ариадна. – Жители «Паркового кольца» хотят переоборудовать несколько крыш под общественные огороды. Не агрокомплекс «Флоры», а именно свои, маленькие грядки, где можно руками в земле покопаться, вырастить свои томаты или зелень. Для души.

– Чтобы пахло землёй и трудом, – тихо заключил Максим, глядя на идеальные фасады зданий.

– Именно. И мой фаворит, – её глаза весело блеснули, – движение «Безумных чаепитий». Раз в месяц в разных концах города будут организовываться ничем не регламентированные встречи, куда можно принести любой чай и угощения, сесть на подушки на полу и говорить обо всём на свете. Без тем, без модераторов. Просто… общаться.

Они дошли до смотровой площадки, с которой открывался вид на залитый светом «Вереск». Город по—прежнему сиял стерильным совершенством, но теперь, благодаря этим маленьким инициативам, в нём начинала проступать жизнь – неидеальная, шероховатая, настоящая.

– Знаешь, – задумчиво произнёс Максим, – кажется, мы даем жизнь новому организму. И он начинает жить по собственным правилам.

Ариадна молча кивнула, их плечи почти касались друг друга. В этот миг они чувствовали себя не правителями утопии, а соучастниками чего—то большого и живого, что медленно, но верно начинало прорастать сквозь идеальный асфальт.

Этот хрупкий момент единения был нарушен мягким, но настойчивым сигналом личного коммуникатора Максима. На экране горело сообщение от службы безопасности: "Транспорт к отбытию готов". Тень проскользнула по его лицу. Идиллия кончилась – настало время выполнить то, что было решено.

Закат окрасил небо над «Вереском» в багровые и золотые тона, когда на вертолетной посадочной площадке служебный вертолет. Воздух был неподвижен и прохладен. Галина, в простом дорожном костюме, с одним скромным чемоданом, стояла рядом. Перед ней – Максим и Соня.

Прощание было тихим, без лишних слов. Максим молча обнял Галину, и в этом кратком объятии было всё: и прощание, и пожелание удачи, и горечь былых ошибок.

– Береги себя, – тихо сказал он, отступая. – О любых проблемах – сразу сообщай.

Галина кивнула, её взгляд был твёрдым, но в уголках глаз пряталась грусть.

Затем она обернулась к дочери. Соня бросилась к матери в объятия, крепко сжимая её, словно боясь отпускать.

– Ты точно не передумаешь? – прошептала Соня, уткнувшись лицом в плечо матери. – Может, всё—таки останешься?

Галина нежно погладила её по волосам.

– Нет, солнышко. Мне нужно туда. А ты… – она отстранилась, чтобы посмотреть дочери в глаза, – ты живи и учись здесь. Я обещала твоему отцу не мешать тебе с выбором.

Она поцеловала Соню в лоб. Дверь закрылась и через мгновение вертолет плавно поднялся в воздух и растворился в вечернем небе.

Соня стояла, глядя в пустоту, по её щеке скатилась единственная слеза. Максим молча положил руку ей на плечо, и они ещё долго смотрели в небо, пока последние отсветы заката не угасли, сменившись холодным сиянием звёзд и огней Вереска.

На следующее утро воздух в городе был особенно прозрачным, словно он смыл с себя вчерашнее напряжение. После отлета Галины Соня, несмотря на лёгкую грусть, чувствовала и странное освобождение – теперь её выбор остаться здесь был окончательным и осознанным. И этим утром она ждала только одного – встречи со Львом.

Городской парк встретил их тихим гулом жизни. На берегу искусственного озера группа пожилых людей в белых одеждах плавно выполняла движения цигун, их отражения сливались с гладью воды. По аллеям медленно прогуливались молодые родители с колясками, а на одной из лужаек собрался кружок слушателей вокруг импровизированного лектора – седовласого философа, жестикулирующего перед голографической моделью платоновского идеального государства. Соня и Лев прошли мимо, и девушка на мгновение задержала взгляд на оживлённых лицах слушателей.

– Здесь никто не боится высказывать мысли вслух, – тихо заметила она.

– Потому что здесь за это больше не наказывают, – так же тихо ответил Лев, на мгновение встретившись с ней взглядом.

В университете их ждала лекция по квантовой эстетике. Аудитория представляла собой амфитеатр с плавающими голографическими экранами, на которых материализовались сложные визуализации. Соня, затаив дыхание, следила за тем, как профессор на примере квантовой суперпозиции объяснял природу художественного восприятия. Лев сидел рядом, откинувшись на спинку кресла. Содержание лекции он, казалось, знал наизусть, зато с неподдельным интересом наблюдал, как глаза Сони то расширялись от удивления, то сужались в попытке осмыслить услышанное. Он видел, как в ней просыпается не просто студентка, а пытливый ум, жаждущий понять законы этого нового мира.

После занятий они заглянули в спортивный комплекс «Олимп». В бассейне с «умной» водой, создающей переменное сопротивление, шла групповая тренировка. Пловцы преодолевали не просто дистанцию, а персонально подобранную для каждого нагрузку, а на стене в реальном времени транслировались рейтинги их активности. Это был не соревновательный дух, а скорее соревнование с самим собой.

– Хочешь попробовать? – предложил Лев, кивнув в сторону воды.

– В следующий раз, – улыбнулась Соня. – На сегодня хватит впечатлений.

Кульминацией дня стало выступление на открытой площадке у библиотеки им. Леонардо да Винчи. Уличный театр использовал не просто голографические декорации – актёры взаимодействовали с ними, создавая иллюзию, что виртуальные объекты становятся физическими. В какой—то момент один из персонажей прошёл сквозь светящуюся стену, и она рассыпалась на тысячи частиц, облетев зрителей. Но что поразило Соню больше всего, так это реакция публики. Люди не просто смотрели – они живо обсуждали постановку, спорили о её смысле, некоторые даже пытались взаимодействовать с голограммами. Искусство переставало быть просто зрелищем, становясь поводом для диалога, точкой сборки нового сообщества.

– Раньше такого не было, – задумчиво сказал Лев, наблюдая за оживлённой толпой. – Люди приходили, смотрели и расходились. А теперь… теперь они чувствуют, что имеют право на собственное мнение. Даже на театральную критику.

– Потому что их наконец—то начали слушать, – ответила Соня, и в её голосе звучала твёрдая уверенность.

Они стояли рядом, плечом к плечу, наблюдая, как в сердце идеального города рождается нечто более ценное, чем совершенство – рождалась настоящая, пусть и неидеальная, жизнь. И в этом рождении они оба чувствовали себя не просто наблюдателями, а частью чего—то большого и важного.

Эта мысль, как будто переданная по воздуху, витала в тот вечер над всем городом. Её ощущал Лев, гуляя вместе с Соней после спектакля. Её чувствовали участники философского кружка, не расходившиеся до позднего вечера. И её, как эстафету, подхватывали Максим и Ариадна, поднимаясь на террасу кафе с видом на город.

Вечер мягко окутал Вереск, когда Максим и Ариадна поднялись на террасу, утопающую в зелени живых растений. Внизу зажигались огни кварталов, превращая районы в россыпь драгоценных камней. Они сидели за столиком у парапета, и тишина между ними была удивительно комфортной – не пустой, а наполненной безмолвным диалогом двух родственных душ.

– Кажется, мы теряем одни миры и строим другие, – тихо произнес Максим, глядя на сияющий ландшафт.

Ариадна повернула к нему лицо, ее черты были мягко освещены отблесками города.

– Миры всегда были хрупкими, Максим. Главное, чтобы в них было ради чего дышать.

Их руки лежали на столе так близко, что почти касались друг друга. Затем пальцы Ариадны слегка сдвинулись, и их мизинцы нежно соприкоснулись. Никто не отдернул руку.

Долгая пауза повисла между ними, наполненная биением двух сердец. Максим набрал воздуха в грудь.

– Знаешь, Ариадна… – его голос прозвучал непривычно тихо. – Все эти месяцы, глядя на то, как ты меняешь Вереск… Как ты вдохнула в него новую жизнь… Я ловил себя на мысли, что наблюдаю за чудом.

Он медленно поднял на нее взгляд.

– Раньше я видел в этом городе лишь совершенный механизм. А теперь… Теперь я вижу в нем душу. Твою душу.

Ариадна замерла, ее пальцы слегка дрогнули, но прикосновение осталось.

– И самое странное, – продолжал Максим, все так же говоря полунамеками, но уже гораздо смелее, – что я ищу твои черты в каждом новом начинании. В этих "Безумных чаепитиях", в садах на крышах… Даже в спорах на площадях. Мне кажется, я начал видеть город твоими глазами. И… мне это нравится. Больше, чем я могу выразить словами.

Он умолк, давая ей время понять все, что осталось между строк. Давая ей возможность отступить, если она захочет.

Ариадна медленно выдохнула. В ее глазах сверкнуло что—то теплое и беззащитное.

– А я… – ее голос был тише шепота, – я всегда боялась, что совершенство невозможно полюбить. Что можно только восхищаться им издалека. Но ты… ты сделал его человеческим, Максим. И в этом… в этом его настоящая ценность.

Их взгляды встретились, и в этот миг все невысказанное наконец обрело форму – трепетную, хрупкую, но уже не скрываемую. Над их головами, в прорезе купола террасы, горела голубая яркая звезда, как символ нового чувства, возникшего между ними.

В это же время на площади ниже Лев остановился, указывая Соне на ту самую звезду, мерцавшую сквозь легкую дымку.

– Видишь? Это Вега. Не самая близкая, но и не самая далекая от нас, – его пальцы все еще бережно касались ее руки, сохраняя ту невидимую связь, что родилась между ними во время спектакля.

Соня подняла голову, и звезда словно подмигнула ей, переливаясь голубоватым светом, таким же чистым и ясным, как чувство, наполнявшее ее грудь.

– Хочешь посмотреть на нее в телескоп? – вдруг предложил Лев, не отрывая взгляда от неба. – Заглянем в обсерваторию университета.

Они изменили маршрут, направляясь к темному силуэту университетского корпуса. В обсерватории, куда вскоре поднялись Соня и Лев, купол был раздвинут, впуская внутрь прохладу ночи и серебристый свет звезд. Лев настроил телескоп, и Соня, затаив дыхание, посмотрела в окуляр.

– О Боже… – прошептала она. – Она совсем другая…

Вега предстала перед ней не просто точкой света, а ослепительным бриллиантом, окруженным едва заметным сиянием. После идеальных, но безжизненных голограмм «Вереска» настоящая звезда казалась живой – дышащей, пульсирующей, бесконечно далекой и в то же время невероятно близкой.

Лев стоял рядом, наблюдая за ее реакцией. В тусклом свете его лицо казалось особенно серьезным.

– Знаешь, – сказал он задумчиво, пока Соня смотрела в окуляр, – свет, который ты видишь… ему двадцать пять лет. Именно столько он летел к нам через бездну.

Соня медленно выпрямилась, и в ее зрачках, расширенных темнотой, еще танцевали отблески далекой звезды.

– Мы смотрим в прошлое? – прошептала она, и слова зазвучали как откровение.

– Всегда, – кивнул Лев, и его пальцы сами собой нашли ее руку. – Космос – это гигантская машина времени. Мы обречены видеть лишь эхо угасших миров и свет давно изменившихся звезд.

Соня повернулась к нему. В скупом свете фоновых лампочек ее лицо казалось бледным призраком, но глаза горели живым, ненасытным огнем познания.

– Значит, где—то там, – ее голос окреп, – прямо сейчас существует звезда, которую мы увидим лишь через четверть века? Возможно, в тот самый миг, когда мы…

Она не договорила, но ее пальцы ответили на его прикосновение – теплое, уверенное, настоящее. Не симуляция чувства, а само чувство, рожденное здесь и сейчас, под сводами, открытыми в вечность.

Глава 4. Паутина прозелитов.

За стенами его дома—крепости, спрятанного в предгорьях под Цюрихом, бушевала обычная жизнь – туристы, машины, деловые встречи в стеклянных офисах. Но здесь, в бетонном коконе, отделанном темным деревом и сталью, царила вечная искусственная весна. Воздух фильтровался системами рециркуляции, вода добывалась из глубинной скважины, а энергию давал малый модульный реактор. Клаус фон Штраус мог годами не переступать порог своего убежища, и мир едва ли заметил бы его отсутствие. Впрочем, и он сам вряд ли обратил бы внимание, случись за его стенами конец света – он был полностью погружен в цифровую вселенную, где царили чистые абстракции.

Его миром стали бесконечные строки кода, сложнейшие алгоритмы шифрования, архитектура нейросетей нового поколения и элегантные решения в области автоматизации. Он был творцом в царстве битов и байтов, и реальность за стенами все больше напоминала ему сырую, неоптимизированную прошивку, полную багов и нелепых случайностей.

Его рабочий кабинет напоминал центр управления полетами. Полукруглая стена из матового черного стекла была усеяна десятками экранов. В центре, в кресле—коконе, сидел сам Клаус, его лицо освещено мерцающими отблесками данных. Он предпочитал дистанцироваться от всех. Даже от Рейнхарда. Особенно в последнее время.

Их сегодняшний разговор велся через зашифрованный видео—канал. Голос Рейнхарда звучал из встроенных в кресло динамиков, чистый, без искажений, но чужой как никогда.

– Ты уверен в этих цифрах по проекту «Лотос»? – переспросил Клаус, намеренно возвращаясь к сухим деталям, его пальцы бесшумно скользили по сенсорным панелям.

На главном экране лицо Рейнхарда оставалось неподвижным. Его глаза, обычно острые и вычисляющие, сейчас были наполнены туманом пустоты.

– Цифры – лишь пыль на поверхности истины, брат, – произнес он, и губы его растянулись в странной, неживой улыбке. – Важна лишь готовность души к преображению.

Ледяная змея сомнения, до этого дремавшая в глубине сознания Клауса, подняла голову. Он кивнул, сделал еще пару дежурных замечаний и разорвал связь. Тишина кабинета, нарушаемая лишь почти неслышным гудением серверных стоек, стала вдруг громкой.

Его пальцы вновь забегали по панелям. Он запросил доступ к финансовым отчетам «Лотоса». Система, обычно отзывчивая как собственное продолжение его воли, на этот раз ответила холодным красным сигналом. На центральном экране всплыло сообщение: Доступ ограничен. Требуется авторизация уровня «Протей».

Уровень «Протей» – привилегия, которую в корпорации имели только он и Рейнхард.

Клаус вызвал IT—директора через отдельный канал. Голос на том конце провода, обычно спокойный, звучал сдавленно.

– Господин фон Штраус… это распоряжение вашего брата. Вчера, в восемнадцать ноль—ноль. Все финансовые потоки по ряду стратегических проектов переведены под его персональный криптографический ключ. Мои полномочия… – IT—директор замолчал.

– Ваши полномочия должны были позволять вам видеть такие распоряжения до их вступления в силу, – холодно парировал Клаус, его глаза сузились.

– Оно не проходило через обычные процедуры, герр фон Штраус. Оно было… применено на системном уровне.

Клаус откинулся на спинку кресла. За звуконепроницаемыми стеклами его крепости царила тишина. Но внутри него все кричало. Его мягко, но недвусмысленно отстраняли. Не от проекта, не от отдела – от руля империи, в строительстве которой он принимал непосредственное участие. И рулил теперь тот, в чьих глазах он только что видел пугающую, фанатичную пустоту. Та самая пустота, что скрывалась за странными речами о «преображении», теперь получила прямой доступ к счетам и серверам. Это было уже не чудачество. Это был переворот.

И тогда тихая ярость сменилась холодным, выверенным азартом. Они забыли, кто архитектор этой цифровой цитадели. Каждый брандмауэр, каждый алгоритм шифрования, каждый протокол – всё это было плодом его гения. Поставить ему преграды – всё равно что пытаться удержать воду в решете.

Он развернул кресло, и его пальцы привычным движением вызвали скрытый интерфейс. На стене замигали дополнительные экраны, показывая древние, давно не использовавшиеся схемы сетевой архитектуры «Титан Техно». Он знал каждую аварийную дверь, каждый черный ход.

Через зашифрованный канал он связался со своим старым соратником, гениальным параноиком Маркусом, который десять лет назад ушел в тень, проклиная корпоративную систему, но сохранив тесное общение с Клаусом и все грязные секреты корпорации.

– Маркус. Нужно вскрыть контур безопасности. Уровень «Протей», – бросил Клаус без предисловий.

– «Протей»? – на том конце послышался смешок. – У вас там революция? Ладно, поехали.

Их пальцы затанцевали по клавиатурам в унисон, разделенные километрами, но объединенные годами совместной работы. Они обходили системы мониторинга, маскируя свой трафик под легитимные запросы из других отделов, используя забытые учетные записи и эксплойты.

Файрвол дрогнул, поплыл и наконец рухнул. Перед ними открылись финансовые потоки.

Первое, что они обнаружили, заставило Клауса присвистнуть. Колоссальные суммы, исчисляемые сотнями миллионов евро, утекали в сложную сеть благотворительных фондов. Фонды были зарегистрированы в офшорах, их схемы запутаны, но Маркус быстро выявил шаблон – все они в конечном итоге вели к одному юридическому лицу.

– Смотри, – голос Маркуса прозвучал в наушниках. – Это не отмывание. Это финансирование.

Клаус углубился в данные. Вторая находка: через подставные компании скупались огромные участки дикой земли в Румынии. Места были выбраны неслучайно – удаленные долины, труднодоступные плато, куда не ступала нога туриста.

– Строят что-то, – пробормотал Клаус.

Третья подборка данных оказалась самой тревожной. Это были уже не просто счета на миллионы евро и не земельные участки, а спецификации оборудования – сухие технические документы, которые в совокупности складывались в колоссальный проект.

– Смотри, – Клаус увеличил на центральном экране список. – Квантовые нейроморфные процессоры. Не те, что для финансовых моделей. Архитектура заточена под обработку паттернов электроэнцефалограмм в реальном времени.

Маркус присвистнул где-то на том конце линии.

– Что они задумали? Прочитать мысли людей?

– Что-то подобное, – холодно ответил Клаус, пролистывая дальше. – Биосенсоры последнего поколения. Снимают не только энцефалограмму, но и биохимию. Уровень дофамина, серотонина, кортизола. И нейроинтерфейсы. Тысячи штук. – Он сделал паузу, давая Маркусу осознать масштаб. – Это система тотального нейромониторинга. Она будет считывать не просто мысли, а сами эмоции, малейшие колебания психики.

– Для чего? – голос Маркуса потерял всю свою привычную иронию.

– Я не знаю, – мрачно ответил Клаус.

Он перешел к следующим пунктам, и картина становилась все более сюрреалистичной.

– Криогенные установки. Сверхпроводящие сплавы. – Клаус покачал головой. – Это не для людей. Это для поддержания работоспособности какой-то техники. Она должна работать в идеальных условиях. Без малейших помех.

– А это что? – Маркус вывел на свой экран данные, которые только что нашел. – Пьезогенераторы и сейсмические стабилизаторы? Одни должны улавливать вибрации, другие – их гасить. Какое-то противоречие.

– Нет, – Клаус внезапно замер, его пальцы застыли над сенсорной панелью. – Логика есть, просто она… иная. Стабилизаторы – да, чтобы отсечь все случайное. Ветер, сторонние вибрации, даже шаги не должны нарушать процесс. Но генераторы… – Он умолк, вглядываясь в схемы пьезоэлектрических преобразователей, и вдруг представил себе нечто колоссальное.

– Они не просто гасят вибрации, – тихо, почти про себя, продолжил он. – Они… перенаправляют энергию. Представь: тысячи людей, мыслящих в унисон. Это же колоссальный пси-импульс. Но его нужно собрать и не просто усилить – его нужно передать. Эффективно. Без потерь.

Маркус на том конце провода молчал, завороженный ходом мысли Клауса.

– А что является самой большой резонирующей структурой на планете? – Клаус поднял глаза на карту с отмеченными точками строительства. – Не воздух, а сама земля. Они хотят использовать земную твердь как проводник. – Он закрыл глаза, осознавая безумие этой идеи. – Храм – это преобразователь. Превращающий мысль в сейсмический импульс, который пойдет сквозь толщу планеты.

Он замолчал, давая Маркусу и самому себе осмыслить эту догадку. Пока это была лишь гипотеза, призрачный контур чего-то невообразимого. Но слишком много деталей сходилось в одну точку.

– Они собираются вещать, как радиостанция, Маркус, – наконец произнес Клаус, и в его голосе впервые зазвучала не уверенность, почти суеверный ужас. – Но не в радиоэфир. Они собираются вещать, используя саму Землю.

В канале связи воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гулом эфира. Два гениальных ума, привыкшие раскладывать реальность на логические составляющие, столкнулись с проектом, который бросал вызов самой логике.

– Я так и не понял, а что будет источником сигнала? – переспросил Маркус.

– Само сознание, – тихо ответил Клаус. – Коллективное сознание тысяч людей, очищенное, синхронизированное и усиленное до немыслимой мощности. Они собираются вещать мыслью на всю планету.

Они смотрели на схему, которая складывалась на экране. Деньги. Земля. Материалы. Технологии. Рейнхард не сошел с ума. Он реализовывал самый амбициозный и самый чудовищный проект в истории человечества.

– Маркус, смотри, – голос Клауса стал жестким, он вывел на экран архитектурные чертежи. – Европа, Карпаты. Трансильвания.

На экране возникло монументальное сооружение, врезанное в скальный массив. Не храм в привычном понимании, не лаборатория – нечто среднее. Ступенчатый зиккурат, лишенный окон, с неестественно правильными геометрическими пропорциями. Он выглядел древним и абсолютно чуждым одновременно, будто его проектировали не архитекторы, а геологи, одержимые сакральной геометрией.

– Что за черт… – прошепелявил Маркус.

Клаус молча листал дальше. Схемы вентиляции, напоминающие систему охлаждения суперкомпьютера. Разводка кабельных каналов, рассчитанная на энергопотребление небольшого города. И повсюду – те же спецификации: квантовые процессоры, криогенные установки, нейроинтерфейсы.

– Это не единичный объект, – Клаус открыл новую папку. «Проект "Лотос" – Реабилитация». Внутри – почти идентичные чертежи. Тот же зиккурат, те же технические решения, но локация… Африка. Пустыня Намиб.

Две идентичные структуры, закладываемые в диаметрально противоположных точках планеты. Логическая цепочка выстраивалась сама собой.

Клаус откинулся в кресле, вглядываясь в две светящиеся точки на глобусе. Два гигантских пси-резонатора. Сеть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.