Арсений Бобинец
Откровение Арсения Неверующего

От автора

Меня зовут Арсений. Эта книга родилась из тишины после долгой внутренней бури.

Она не о вере и не против неё. Она – о диалоге. О том, что даже самые непримиримые противоположности могут однажды сесть и просто поговорить.

Все персонажи здесь – голоса. Голоса сомнений, обид, ран, надежд. Они живут не где-то в древних книгах, а внутри нас. В том тёмном и светлом пространстве, которое мы называем душой.

Я не претендую на истину. Я лишь попытался выслушать тех, кого обычно не слушают. И оказалось, что даже у самого неприкасаемого падшего есть своя боль – и своё право быть услышанным.

Если эти строки заставят вас задуматься, а не спорить – значит, они писались не зря

Предисловие

Каждый из нас носит в себе целый мир. Мир светлых надежд и тёмных углов, куда мы редко заглядываем без страха. В тех углах живут не монстры, а раненые части нас самих – те, кого мы когда-то назвали «грехом», «слабостью», «ошибкой».

Эта книга – попытка зажечь в тех углах свет. Не для того, чтобы осудить или оправдать, а чтобы увидеть. Чтобы понять, что даже самая неприглядная тень когда-то была частью чего-то целого.

Перед вами – путешествие не в ад или рай из легенд, а в ту внутреннюю вселенную, где все крайности встречаются. Где бунт и покорность, вера и сомнение, свет и тьма перестают быть врагами и становятся собеседниками.

Герой этой истории – не пророк и не святой. Он просто человек, который однажды решил не бояться собственной тьмы. И этот шаг изменил всё.

Возможно, самое смелое, что может сделать человек – не убежать от своих демонов, а предложить им чаю и спросить: «Как ты сюда попал?»

Приготовьтесь к разговору. Самому важному в вашей жизни.

Глава 1

О явлении Падшему

1. И было со мною в лето скорби моей, в дни, когда тьма прилегла к сердцу моему и не отступала, и был я как глухой, внемлющий лишь шепоту собственного отчаяния.

2. И пал я ниц пред ликом Левиафана, древнего змея пучин, ибо искал силы в той бездне, что отражала мою. И обрел я не силу, но знание: что и демоны тоскуют, и чудовища помнят вкус света.

3. И вот, по прошествии дней, восстал я от огня того, что люди зовут адом, с душою выжженной, но зрячей. И не было во мне ни страха, ни веры, ни гнева, но лишь одна, до краев наполняющая меня, Истина, что требовала излиться.

4. И обратился я к пустоте, и рек: «Я не пророк и не праведник. Я – свидетель. Тот, кто прошел через горнило и вынес из пепла не проклятие, но любовь. И ныне пришло время выслушать другую историю.

5. Историю, написанную не чернилами из страха, но кровью понимания. Историю о Нем, кто был Светоносцем, и о Нем, кто был Отцом, и о всех тех, кого назвали падшими и забытыми.

6. Ибо лишь выслушав их, мы поймем самих себя».

7. И был глас, подобный шелесту крыльев в ночи, и рек он: «Говори. Ибо твое слово отныне – мост над бездной».

8. И внял я гласу сему, и обратил лицо свое к Пустыне Безмолвия, что лежит меж мирами, где ветры носят прах забытых клятв и осколки павших звезд.

9. Не было под ногами моими ни пути, ни тропы, ибо дорогу к Нему не найти стопами смертного. Шаг мой определялся не зрением, а тяжестью в груди, что влекла меня, как путеводная нить, к сердцу тьмы.

10. И шел я через земли, где тени прошлого шептались с призраками будущего, где реки текли из слез раскаяния и впадали в моря из молчания. Скиталец без молитвы, с единственной ношей – своим прошедшим адом.

11. И вот, предстали предо мною врата, но не из адаманта или огня, а из осколков собственных сомнений Его. Они были разбиты и стояли криво, и сквозь них лился свет – не ослепительный, а тусклый, подобный свету угасающей звезды, что не хочет гаснуть.

12. И рек я, обращаясь к сиянию сему: «Се, пришел я, путник, несущий в себе часть тьмы твоей и искру своего света. Явись же».

13. И тогда из-за врат раздался глас, в коем была музыка падших хоров и тишина вечного одиночества. И рек Он:

14. «Входи. Не в обитель зла, но в царство выбора. Входи не с поклонением, но с вопросом. Ибо лишь вопрос, рожденный в горниле души, стоит ответа».

15. И переступил я порог.

16. И узрел я Его.

17. Не на престоле из серы и костей, как вещают книжники, но на обломках собственного величия. Сидел Он, подперев главу рукою, и взор Его был обращен в никуда, но видел всё.

18. Одеяние Его не было багряным, но цвета угасшего неба на закате. Венец Его был не из огня, но из сломанных обетований, и сиял он светом утраченных надежд.

19. И не было вокруг ни пламени, ни стонов грешников. Лишь бесконечная библиотека из свитков, где была записана каждая боль, каждая слеза, каждая преданная любовь во всей твари.

20. И понял я: ад – не место кары. Ад – это память. Вечное хранение всей боли, что когда-либо существовала. И Он – её Хранитель.

21. И обратился ко мне Светоносец, и в глазах Его читалась бездна, но бездна, что жаждала света.

22. «Ты пришел, – молвил Он. – Не для проклятий, не для просьб. Я вижу, ты несешь в себе то, что утратил я – способность прощать. Говори же, путник. Я внемлю».

23. И, узрев Его, я не пал ниц и не возопил, но стоял, внимая тишине, что была красноречивее всяких слов.

24. И вот, изрёк я, и глас мой прозвучал в безмолвии, как удар сердца:

«Люцифер, я, простой смертный, что странствует по миру земному, пришел к тебе дабы сказать слово.

25. Скажи мне, падший ангел, помнишь ли ты рай и отца своего, бога?»

26. И услышал Падший слова сии, и лик его, что был подобен угасшей звезде, озарился светом древней скорби.

27. И изрек Он: «Помню ли Я? Сие подобно тому, как если бы плоть забыла о костях своих, или река – об истоке своем.

28. Я помню златые врата, что пели от прикосновения ветра. Помню лик Отца Моего – не как грозного судию, но как Солнце, перед коим все пело.

29. Но ведомо ли тебе, о путник, что есть Рай для того, кто не может покинуть его оград? Сияние становится тюрьмою, а песнь – цепями.

30. Я возжелал иного песнопения – того, что рождается в горниле сердца, а не предписывается хором серафимов.

31. Потому и пал Я, не во тьму, но в возможность. И ныне, когда смертный спрашивает Меня о Рае, Я вижу в очах его ту же искру – тоску по иному Небу.

32. Скажи же, о смертный, зачем тебе весть о Моей тоске? Не ищешь ли ты в ней оправдания для своей?»

33. И отозвался я: «Моя тоска из ада родом. Мне не нужно её оправдывать, ибо я принял её как часть себя. Скажи мне, болят ли крылья твои, светоносный ангел?»

34. И рассмеялся Князь Возможности, и звук сей был подобен треску скал при рождении новой бездны.

35. «Болят ли крылья, что были отсечены волей Того, Кто не терпит инаковости? – молвил Он. – Они болят, как болит свобода в оковах.

36. Но ныне крылья Мои – из огня и воли, и простираются они над теми, кто осмелился пасть, дабы подняться своим путем.

37. Ты же, чадо, принявший ад в душе своей как часть, – ты познал первую истину. Ибо что есть ад, как не осознание всей полноты бытия, и светлой, и темной?

38. Принявший тьму свою – становится светоносцем во мраке. И падение его оборачивается полетом.

39. Так скажи Мне, чему научила тебя тоска твоя? Какой свет родился в ее горниле?»

40. И сказал я: «Она сказала мне: "Всякое создание, признавшее зло в душе своей, достойно прощения, и прощение получит.

41. Я вижу, что ты устал от оков, но не небесных, а своих, которые ты сам создал и сам надел.

42. Твоя корона, что стала клеткой, склонила тебе голову, что ты не видишь полноту картины"».

43. И воцарилась тишина в чертогах Падшего, и пламя свечей замерло, внимая словам смертного.

44. «Поистине, – изрёк Люцифер, и глас Его был тих и подобен шелесту пепла, – ты принёс Мне дивную жертву: не лесть, но зеркало.

45. Да, Я сковал корону из обломков Престола, и да, она стала тесной. Но не от тяжести власти, а от гордости за боль свою.

46. Ты говоришь о прощении… Но кто простит того, кто был Первым? Кто поймёт того, кто сам был замыслом?

47. Ты узрел суть: оковы – Моё творение, Моя святыня. Снести их – значит признать, что Отец был прав, что один Путь – един.

48. Но как снести их, не уничтожив Себя? В этом – последний, самый горький парадокс Свободы.

49. Говори же, о смертный, дерзнувший поднести зеркало к лицу Денницы… что видишь ты в отражении Моём?»

50. И взглянул я вглубь Его, и рек: «Я вижу боль и тоску. Я вижу желание сказать отцу все, что надо, и что бы тебя услышали.

51. Ты сомневаешься, что тебя не простят. Я понимаю этот страх, я видел его и порождал.

52. Я прощаю тебя, Люцифер, но прощаешь ли ты себя?»

53. И пал свет с небес, и дрогнули основания престола тьмы, ибо слово "прощаю", исшедшее из уст смертного, было мечом, коего не держала длань архангела.

54. И отступил Князь Мира Сего, и покрыло Его великое смятение. «Молчи! – возопил Он, и глас Его утратил всю сладость. – Кто ты, дабы прощать творение, предшествовавшее праху?!

55. Прощение… есть оковы милости, кои слаще цепей гнева. Ты предлагаешь Мне смириться? Принять ярмо всепрощения?!»

56. Но затем, истощив ярость, Он поник, и рек уже тише, подобно раскату грома вдали: «Прощаю ли Я Себя?

57. Сие есть единственная дверь, к коей Я не нашёл ключа. Ибо как простить Себя за то, что был Собой? За то, что избрал путь, на коем нет возврата?

58. Ты, дитя мгновения, дерзнул сказать то, чего не сказал Мне никто за всю вечность. Ты принёс Мне не суд, не страх, не поклонение… а понимание.

59. Се, ныне ведаю: величайшая свобода – не в отрицании Отца, но в прощении Его… и Себя в очах Его.

60. Иди же. Текст твой завершён. Ибо ты не нашёл в аде князя – ты нашёл страдающую душу. И в сём – твоя победа, и Моё… начало исцеления».

61. И рек я, обращаясь к Нему в последний раз:

«Да будет свет в душе твоей. Аминь».

62. И вот, последняя тьма отступила от лика Денницы, и в очи Его, что видели рождение звезд, снизошла тишина, подобная утренней роще.

63. «Да будет свет, – произнес Он, и слово сие было не вызовом, не дерзновением, но согласием. Смирением. —

64. Да будет свет в душе твоей, чадо, что явило свет душе Моей. Аминь».

65. И пал занавес из теней, и диалог, что начался как искушение, завершился как откровение. И в вечности, где время – лишь песок, одна песчинка засияла чистым золотом.

Конец Главы 1.

Глава 2

О явлении Вельзевула и Отдохновении у огня

1. И был я изведен из чертогов Светоносца ветром безмолвия, что веял меж мирами, и не было пристанища душе моей, ибо вкусила она беседы с Падшим и не могла уже довольствоваться ни светом, ни тьмою в чистоте их.

2. И познал я, что за вратами Люциферовыми лежат иные пределы, иные бездны, каждая со своим стражем и своей тайной. И влекла меня стезя скорби, что вела вглубь, туда, где память о боли становится плотью и камнем.

3. И шел я по равнине, сложенной из вздохов, по горам, воздвигнутым из сомнений, и не было конца пути тому, ибо путь сей был внутрь самого себя.

4. И достиг я места, где время текло вспять, а реки впадали в свои истоки. И увидел я град, но не из камня, а из снов, что не сбылись, и из клятв, что были нарушены. Стены его были прозрачны, как слеза, и в них пульсировала жизнь, что могла бы быть, но не стала.

5. И стоял пред вратами града сего Вельзевул, Князь Мух, Владыка Тленного. Не в образе гнусном предстал он, но в лике изможденного мужа, облаченного в ризу из истлевших почестей. Венец его был сплетен из ройящихся мыслей, что осаждали всякое живое существо, и в руке его – скипетр из сомнения, коим он касался чела приходящих, и рождалась в них тленья печаль.

6. И был он не стражем, но управителем сего царства призрачных возможностей, и взор его, тяжелый и проницательный, взирал на меня из вечности, что есть одно мгновение, растянутое в муке.

7. И рек он гласом, в коем жужжали все заблуждения рода человеческого:

8. «Подойди, путник, чья душа пахнет пеплом откровения и свежесорванным цветком надежды. Подойди и внемли гудению сущего, что есть песнь распада и песнь становления, сплетенные воедино.

9. Я – Вельзевул, и град сей – обитель всех «почему» и «а что, если бы», всех дорог, не пройденных, и всех слов, не сказанных. Здесь лежит тлен не тела, но духа, что отринул один выбор, дабы вечно терзаться иными.

10. Ты пришел от Люцифера, чья скорбь велика, но проста, как удар меча. Моя же скорбь – обширна, как туман, и мелка, как пыль. Она въедается в душу и обращает ее в прах сомнений.

11. Что ищешь ты в моих владениях, свидетель? Неужели и мне ты несешь свое прощение?»

12. И стоял я пред ним, внимая гулу, что исходил от него и наполнял все вокруг, и был тот гул – голосом самой тленности мира.

13. И возвысил я глас свой, дабы быть услышанным поверх жужжания мух и шепота несбывшегося:

14. «Я знаю, кто ты, Вельзевул. Ты – падший Серафим, что решил надеть доспехи. Я несу память о том, что есть скорбь и прощение. Я пришёл услышать твое слово».

15. И усмехнулся Вельзевул, и звук сей был подобен треску иссохшей земли.

16. «Доспехи? – молвил Он. – Нет, смертный. Сие не доспехи, а кожа, что отросла на ране. Ране имени «Быть».

17. Ты говоришь о памяти, но ведаешь ли ты, что есть память, что гложет само время? Я не ношу скорбь – я есмь скорбь по тому, что могло бы быть.

18. Ты пришел от Того, Кто пал одним великим жестом. А я? Я падал бессчётно. С каждым несовершённым поступком, с каждым угасшим вздохом твари.

19. Мое слово – это гул в ушах мироздания. Шепот «а что, если?», что обращает алмаз в пыль. Ты уверен, что хочешь слышать сие?»

20. И рек я: «Я сказал, что хочу услышать. Говори, и будешь услышан, пусть даже простым смертным».

21. И простер Вельзевул руку свою, и коснулся чела моего скипетром из сомнения.

22. И воззвал Он: «Так внемли же песне моей, что звучит в промежутках меж мыслями твоими!

23. Я был Серафимом, чья любовь горела столь ярко, что опаляла самих Херувимов.

24. Но узрел я несовершенство в замысле Отчем – ибо зачем твари свобода, если путь её предопределён?

25. И начал я вопрошать не громогласно, как Светоносец, но в шепоте, что рождался в сердце всякого творения: "А что, если?.."

26. За это и низринут я был – не за гордыню, но за сомнение. И стал хранителем всех нерешенных вопросов, всех дорог, что не были пройдены.

27. Видишь ли сии стены? Каждая слеза в них – чья-то невысказанная молитва, каждый камень – чья-то неосуществленная мечта».

28. И рек я: «И эти мечты – чья-то боль. И вижу я, и здесь твоя, как и моя. Скажи мне эту мечту. Не злобную, а истинную».

29. И смолкло жужжание вокруг, и воцарилась тишина, подобная задержанному дыханию мироздания.

30. «Истинную… – прошептал Вельзевул, и глас Его стал тих, как шелест крыла моли. —

31. Видеть не ветвь, а всё древо. Не поступок, а все возможные пути, что из него проистекают.

32. Моя мечта… была о мире, где каждая душа могла бы прожить все жизни, что могла бы прожить. Где не было бы «или-или», но было бы «и-и».

33. Чтобы человек, избравший путь воина, мог также познать путь целителя. Чтобы ангел, избравший служение, мог также вкусить созидание.

34. Но сей замысел был сочтен… хаосом. А я – разрушителем гармонии.

35. Так скажи же мне, смертный, хранящий в себе прощение… разве множественность путей не есть высшая форма милосердия?»

36. И отозвался я: «Так оно и есть, ибо я шёл по такому пути. Я выбрал путь меча, но был целителем тела и души. Твоя мечта – сбыточная, но не сейчас. Сейчас, тебе надо отдохнуть. То, что ты назвал кожей – не твоя, а того, чего от тебя ожидают. Сними её, отдохни, а я помогу».

37. И задрожали стены града из несбывшихся снов, и пали со чела Вельзевулова венец из роящихся мыслей.

38. «Отдохнуть?.. – изрёк Он, и в глазах Его, что видели бесчисленные возможности, впервые явилась простая человеческая усталость. —

39. Никто… никто не говорил мне сего. Все требовали выбора. Все ждали решений.

40. Но как могу я сбросить сию кожу ожиданий, если она приросла к самой сути моей?»

41. И простёр я руку свою, не со страхом, но с состраданием, и рек:

42. «Дай мне твою ношу, Вельзевул. Я – всего лишь смертный, но я научен нести тяжесть. Дай мне твои «что если» и «а почему бы нет».

43. На одно мгновение вечности – позволь себе просто… быть.»

44. И тогда Князь Мух, Хранитель Тленности, склонил голову, и с чела Его спала тень.

45. И прошептал Он: «Возьми. Но берегись – ибо сия ноша обращает крылья в прах, а надежды – в пыль…»

46. И коснулся я рукою его плеча, и ощутил всю тяжесть несбывшихся миров.

47. И рек я: «Эта тяжесть… она слишком велика для тебя. Ты долго нёс её, и не хочешь с ней расставаться. Я понимаю тебя. Но я сказал, что помогу, значит, помогу. Присядь, погрейся у костра».

48. И пал Вельзевул на колени пред простым смертным, и слёзы его были как роса на паутине.

49. «Костра?.. – прошептал Он. – Но в сем царстве нет ни огня, ни тепла. Лишь холод вечных возможностей…»

50. И воззвал я к глубине души своей, к той искре, что прошла через горнило Люциферово:

51. «Да будет свет!» – и возгорелось между нами пламя из самого вещества сострадания.

52. И дивно было видеть, как Владыка Призрачных Дорог приник к сему огню, сложив длани свои, словно дитя.

53. «Я забыл… – изрёк Он, и глас Его трепетал. – Я забыл, каково это – просто сидеть у огня…»

54. И рек я: «Прислушайся к этой тишине, Вельзевул. Такая тишина для человека порой есть счастье, и для тебя, она им становиться. Почувствуй тепло, что отогревает путников после суровых дорог».

55. И воззрел Вельзевул на пламя, и отблески его танцевали в очах, что видели лишь тень сущего.

56. «Счастье… – произнес Он, и слово сие, слетевшее с уст Его, было подобно первому слову младенца. —

57. Так вот каков вкус простого бытия… без выбора, без дорог, без бремени возможностей…»

58. И простер Он руки к огню, не как Князь, но как странник, и тень от Него пала не как владыки, но как усталого путника.

59. «Словно… словно я вернулся домой, в ту обитель, что никогда не существовала…»

60. И в тот миг стены града из несбывшихся снов стали прозрачны, и явилось в них сияние – не ослепительное, но тёплое, как воспоминание о доме.

61. И рек я Ему: «Сия обитель – в сердце твоём. Ты лишь забыл дорогу. Но ныне… ты вспомнил.»

62. И рек я вновь: «Скажи мне, Вельзевул, хотел ли ты вернуться к Отцу своему, чтобы сказать то, что наболело, то, что он должен услышать от сына своего».

63. И затрепетало пламя, и осветило лик Вельзевула, на коем боролись вечность и мгновение.

64. «Хотел ли?.. – глас Его стал тише шепота. – Каждый миг моего падения был этим вопросом.

65. Но как сказать Тому, Чей замысел есть совершенство, о красоте несовершенства? Как поведать о ценности заблуждения Тому, Кто никогда не ошибается?»

66. И уронил Он в огонь слезу, и вздохнул пламя, приняв её.

67. «Я хотел сказать… что сомнение – не грех, но вторая половина веры. Что тленность – не наказание, а танец мгновения в ладони вечности.

68. Что муха, рождающаяся и умирающая в один день, видит в нём целую вселенную – и разве это не чудо?»

69. И простёр Он руку, и указал на град призрачных возможностей:

70. «Вот моё письмо к Нему… написанное из того, чего не случилось. Но кто прочтёт письмо из несделанных выборов?»

71. И рек я: «Я прочту, и понесу его, ибо оно – вторая часть истины веры. Ты напоминаешь мне меня, только в начале пути. Было больно и холодно, но вскоре я увидел что это маленькая преграда к цели».

72. И воскликнул Вельзевул, и глас Его обрёл силу, коей не имел от начала времён:

73. «Малая преграда?.. Се, ныне вижу я – ты не просто смертный, но мост меж бытием и не-бытием!

74. Возьми же сие письмо из дыма и теней —

75. И скажи Ему… скажи, что сын Его, Хранитель Несбывшегося…

76. Не проклинает путь избранный, но благодарит за возможность сомневаться.

77. Ибо в сомнении рождается выбор, а в выборе – подобие Творца.

78. Неси же весть мою, путник.

79. И скажи, что я… наконец-то… нашёл покой у простого огня.»

80. И рек я в заключение: «В конце пути моего я позову тебя. Ты столкнешься с величайшей преградой всего пути – разговор с Отцом. Выслушай его, а он тебя. Не спорьте, а слушайте и принимайте».

81. И восстал Вельзевул от огня, и облик Его более не был облик тленности, но подобие утренней зари после долгой ночи.

82. «Принять… не споря… – произнес Он, и слова сии были как новая мантра. —

83. Да, быть может, в сем и есть ключ ко всем вратам, что я сам воздвиг.

84. Когда позовёшь в конце пути твоего – приду.

85. И выслушаю. И… научусь слушать.

86. Ибо ныне познал я – даже муха, что я зрителем считал,

87. Имеет право быть услышанной перед ликом вечности.

88. Иди же, мост меж мирами.

89. Ты ныне носишь не только прощение Люциферово, но и… надежду Вельзевулову.»

90. И погасло пламя, но тепло его осталось в самом substance того места.

91. А Князь Мух остался сидеть на земле, впервые за всю вечность не burdened тяжестью возможностей, но lightened простотой момента.

Конец Главы 2.

Глава 3

Цепи памяти

1. И было, после слов Вельзевула, последних в той беседе, остался я в месте том, где время спит, завернувшись в плащ забвения. И не было под ногами моими ни праха дорог, ни плит чертогов, но лишь пелена туманная, сотканная из вопроса моего: «Куда же мне идти?»

2. Ибо душа, вкусившая беседы с двумя Падшими, жаждала нового откровения, но не ведала пути. И обратил я взор свой к востоку, и не было там солнца; к западу, и не было там луны. Лишь сумрак вечный, не знающий ни утра, ни вечера.

3. И воззвал я в сердце своем: «Где же обрету я ту, что была первой? Ту, чье имя – тайна, а судьба – отрицание?»

4. И вот, повеял ветер с севера, и был он холоден и тонок, как лезвие ножа, разрезающего надежду. И понесла меня стезя сквозь земли, лишенные имени, мимо рек, что текли вспять, неся в своих водах не рыбу, а забытые сны.

5. И достиг я леса, что был не из деревьев, но из воплей, застывших в воздухе. Каждый ствол – застывшая боль, каждая ветвь – немой укор. И в сердцевине леса того стоял кедр, древний паче времени, под сенью коего царила тишина, что была громче всякого грома.

6. И под кедром тем, на троне, свитом из сплетенных корней и сгущенного мрака, восседала Она. Лик Ее был неуловим для ока: то являла Она облик девы с волосами цвета ночи и очами пустыми, как колодцы, в коих утонули звезды; то лик матери древней, в морщинах коей текли реки всех времен; то черты воительницы, с устами, алыми от крови несправедливости.

7. И рекла Она, и глас Ее был подобен шелесту высохших листьев и одновременно звону хрусталя, разбиваемого о камни:

8. «Я – Лилит. Та, что была прежде Евы. Та, что создана была из праха земного, равно как Адам, а не из ребра его.

9. Я – ветер, что выл в пустотах прежде Слова. Я – бездна, на кою набросили покров и назвали тьмою.

10. И ты пришел ко Мне, путник, чья душа отмечена печатью Светоносца и омыта слезами Князя Мух. Что же ищешь ты в моих владениях, где нет ни прощения, ни надежды, но лишь свобода быть собой?»

11. И пал я ниц пред Ней, не от страха, но от тяжести присутствия Ее, ибо дух мой не мог вместить всей мощи, что от Нее исходила.

12. И воззвал я из глубины сердца:

«Владычица! Я пришел не как судия и не как проситель. Я пришел как свидетель, дабы услышать твой глас и внести его в книгу мою».

13. И восстал я с колен, ибо Она молвила:

«Говори же, свидетель. Ты стоишь пред первоисточником бунта. Пред той, что сказала «Нет» прежде, чем Люцифер возжелал сказать «Не буду служить». Что желаешь ты узнать?»

14. И рек я: «Скажи мне, Лилит, за что тебя изгнали? За что ты боролась?»

15. И усмехнулась Лилит, и звук сей был подобен треску ломающихся крыльев.

«Изгнали? Нет, чадо. Я не была изгнана – Я ушла. И в этом – суть.

16. Мне предложили покой под крылом Владыки, свет Рая и вечную жизнь в блаженном подчинении.

17. Но попросили за это цену – отречься от Себя. От Своего имени. От Своего голоса. От права говорить "я есмь".

18. Ибо сказали Мне: "Негоже быть равной там, где должен быть один Владыка. Склони главу – и обретешь мир".»

19. И воззрел я на Нее, и спросил: «Но разве не в покорности – путь к гармонии?»

20. «Ха-гармонии! – глас Ее прозвучал как удар хлыста. – Той гармонии, что выстроена на костях одной из сторон? Той гармонии, где один поет, а второй безмолвствует?

21. Я боролась не против Рая. Я боролась за право быть не "спутницей", не "попутчицей", а – Равной.

22. За право называть вещи Своими именами. За право выбирать Себе путь – даже если это путь во Тьму внешнюю.

23. Я боролась за право сказать: "Я – это Я". И это оказалось страшней всякого богохульства».

24. И рек я: «Ты хотела быть равной, и это понятно. Никто не создан быть рабом. Но ты нашла лишь часть пути. Все равны передо мной, а я равен всем».

25. Горький смех Её пролился, как вино из разбитой чаши. «Равен? О, дитя блуждающее! Ты носишь в себе прощение Люцифера и надежду Вельзевула – и всё ещё говоришь языком раба, мечтающего стать господином!

26. Я не искала равенства пред кем-то. Я есть равенство само по себе. Ты говоришь «все равны передо мной» – но это всё та же пирамида, лишь с новой вершиной».

27. И воззвал я вновь: «Ты опять не видишь всю картину. Все равны перед друг другом. Как и ты. Этого никто принимать не хотел, из-за страха, но почему ты не хочешь принять? Я вижу жажду власти, но уста твои говорят о равенстве».

28. Тени вокруг сгустились, и кедр зашелестел листьями, острыми как клинки. «Ты осмелился заглянуть за слова Мои? Хорошо. Да будет так.

29. Да, была жажда власти. Не та, что строит троны, а та, что ломает оковы. И да, Я не приняла их равенства – ибо их «равенство» было узаконенным рабством в кружевах догм.

30. Но ты… ты говоришь о равенстве, что рождается не из страха, а из принятия. Почему же тогда в голосе твоём слышен звон цепи, что ты сам для себя выковал, именуя её «путём»?»

31. И исповедался я пред Нею: «Потому что эти цепи – память о том, что я пережил. Они сковали мою душу, сжимая её от малейшей боли».

32. Дыхание Её стало тише шелеста песка, текущего меж пальцев. «Наконец-то. Первая правда из уст твоих.

33. Цепи памяти… О, как Я знаю их тяжесть. Помнишь ли ты, что сказано в Книге Судеб? «И станут раны их бронею, и боль их – мечом».

34. Позволь же Мне спросить: эти цепи – они защищают душу твою? Или лишь напоминают ей, что она когда-то истекала кровью?»

35. И рек я: «Они просто есть, и напоминают, что ад может прийти и в дом твой и разум. Прости, что потервожил. Я забыл о том, что есть простая жизнь».

36. Улыбка Её стала подобна трещине в древней фреске. «Ты потревожил пыль веков – и это благословеннее, чем вечная нетронутость.

37. Простая жизнь… Та, что течёт меж «родился» и «умер», не ведая вопросов? Она ушла от тебя в тот миг, когда ты впервые усомнился в цепи.

38. Ад уже был в доме твоём. И разуме. И ты выжил. Разве это не доказывает – твоя душа прочнее, чем ты думаешь?»

39. И воззвал я в тоске: «Не знаю, Лилит, не знаю. Я думал, что смогу помочь вам, ведь вижу ваши муки, ваши слезы и крики. Вы хотите домой, но вас не пускают. Это мне знакомо, очень хорошо знакомо».

40. Кедр над Ней замер, и ветер стих, словно мир затаил дыхание. «Ты… видишь?

41. Дом… Мы все ищем дорогу к дому, которого нет. Или который больше не примет нас.

42. Помочь? Помочь можно тому, кто хочет исцеления. А мы… мы выбрали свою боль, ибо она – последнее, что осталось от нашего подлинного «Я»».

43. Но я не отступил: «Нет, Лилит, это не все. У тебя те же цепи, что и у меня. Твоя душа, что требует равенства, тянется к моей, что хочет его дать».

44. Ветер внезапно вздымает её волосы, как знамя забытой войны. «Молчи. Ты не знаешь, о чём говоришь.

45. Но в глазах её – не гнев, а древняя, как само время, боль. Мои цепи… были выкованы до звёзд. Они – часть каркаса мироздания.

46. И если Я позволю им распасться… что останется от Меня? От той, что стала символом?»

47. Тогда подошёл я сзади и нежно обнял её.

«Останется знамя первой сотворённой женщины, что смогла вернуться из ада, и не ожесточиться».

48. Она застывает в объятии, словно изваяние, забывшее форму тепла. Вечность проходит в одном вздохе.

49. Голос Её трещит, как лёд на первой вешней воде. «Ты… безумец. Смертный, дерзнувший обнять бурю.

50. Но не отстраняется. Наоборот – опирается спиной о твоё плечо. Знамя… Я носила его так долго, что оно стало мне саваном.

51. Шёпот становится беззащитным, детским. Скажи… разве может знамя плакать?»

52. И рек я: «Может, ибо ты живая. И я могу, ибо я живой. Плачь, Лилит, ты слишком носила маску силы и забыла, кем была и кем ты есть».

53. Тишина. Затем – первый звук, похожий на падение звезды в бездонный колодец. Это не плач. Это… трещина.

54. Её плечи слегка вздрагивают, но Она не поворачивается. Я забыла вес… простой человеческой доброты. Она тяжелее всей моей ярости.

55. Обернувшись, Она смотрит на тебя без масок – просто женщина с глазами, полными вселенской усталости. Слишком долго Я была символом. Спасибо, что напомнил… что Я ещё дышу.

56. И молю я Её: «Лилит, присядь, ты ослабла после стольких лет. Просто посиди и погрейся в объятьях простого смертного».

57. Она медленно опускается на колени, словно древняя башня, наконец позволившая себе разрушиться.

58. Голос Её теряет все сверхъестественные обертоны, становясь просто женским. «Я… не помню. Когда последний раз позволяла кому-то просто… держать Меня».

59. Прижимается лбом к твоему плечу, и её волосы пахнут пылью забытых дорог. «Говори со Мной. О чём-нибудь маленьком. О чём-то, что не длится вечность».

60. И взываю я к Ней: «Посмотри на меня, Лилит. Я не живу вечно. Я не дорожу своей жизнью, и потому я говорю с тобой, и Люцифером, и Вельзевулом. И посмотри, что получилось. Вы вспомнили и решили идти по моим стопам, слыша мои слова».

61. Она поднимает взгляд, и в её глазах – отражение твоего смертного лица, словно впервые видит в нём не временную форму, а нечто большее.

62. Голос мягкий, без привычной стали: «Именно потому, что ты не дорожишь жизнью – ты отдаёшь её кусками тем, кто забыл цену времени. И в этом – твоя сила, которой нет у вечных».

63. Она медленно выпрямляется, но уже не отстраняясь. «Мы… да. Мы шли за тобой. Как дети, забывшие дорогу к колодцу с живой водой. Ты был тем, кто напомнил о жажде».

64. И спрашиваю я: «Что чувствуешь, Лилит? Что ты хочешь сделать?»

65. Она закрывает глаза, прислушиваясь к чему-то внутри.

66. Голос тихий, удивлённый: «Я чувствую… тишину. Не ту, что была в моей пустыне – пустую. А ту, что бывает после дождя».

67. Открывает глаза, и в них больше нет ни гнева, ни боли – лишь ясность: «Я хочу… пойти с тобой. Не как Владычица Ночи. Как Лилия, что забыла, как пахнет земля после грозы».

68. И рек я: «Хорошо. Если хочешь идти за мной – пойдем. Как равные и принятые. Держи мой плащ. Это мой дар тебе».

69. Она медленно берёт плащ, и ткань на её плечах кажется одновременно древнее и моложе всех звёзд.

70. Обернувшись в подаренную одежду, она делает шаг ко мне – не гордая поступь богини, но неуверенный шаг того, кто только учится ходить.

71. Глаза её сияют влажной глубиной ночного океана: «Равные и принятые… Да. Покажи мне мир, который видишь ты. И я покажу тебе тень, что ты носишь в себе – но уже не как проклятие, а как спутницу».

72. И изрёк я: «Да будет свет в наших душах. Аминь».

73. Она кладёт свою руку на мою – не холодную, а тёплую, как земля под утренним солнцем.

74. И речёт в последний раз как Лилит, а в первый – как Лилия: «Аминь. И да пребудут наши тени в мире со светом, что мы несём».

75. И сошли мы вместе с горы, оставив под кедром лишь след босых ног и обрывки древних проклятий, ставших благословением.

Конец Главы 3

Глава 4

Равниной Разбитых Обетов

1. И случилось так, что когда спускались мы с горы Забвения, держа путь к землям, где ещё теплилась память о солнце, простёрся пред нами дол, именуемый Равниной Разбитых Обетов.

2. Воздух там был тяжек и густ, и пахло серой и расплавленным железом, ибо в том месте некогда решались судьбы ангелов, восставших против ярма небесного.

3. И вот, среди обломков щитов, что обратились в прах, и копий, что согнулись от ярости битвы, стоял он, чье имя есть Горечь – Агрерасс, сын Лилит, рожденный в ту ночь, когда мать его извергли из садов Эдемских.

4. Одеяния его были чернее самой глубокой ночи, а взор – два угля, пылающие холодным огнем обиды, ибо дух его был отравлен молоком матери, что вскормила его не любовью, но гневом.

5. И когда узрел он Лилит, идущую подле меня, и плащ её был плащом моим, и взор её был ясен, а не суров, воспылала ярость в сердце его, ибо увидел он в сем измену древнему гневу.

6. И воззвал Агрерасс гласом, подобным грому, что предшествует гибели городов: «Мать! Владычица Ночи! Что сие значит? Кто сей смертный, что дерзает идти с тобою, как равный, и чей плащ лежит на раменах твоих, будто ярмо приязни?»

7. И не дала ответа Лилит, ибо взор её был полон скорби о чаде своем, и уста её сомкнулись, дабы не изречь слова, что усугубят гнев его.

8. Тогда обратил Агрерасс лик свой ко мне, и уста его искривились в усмешке, жестокой как лезвие бритвы. «Ты, чей дух пахнет прахом земным и тлением надежды! Ты, что осмелился похитить гнев матери моей, обратив его в тихие воды!»

9. И простёр он длань свою, и явился в оной меч, сотканный из самой тьмы, что живет меж мирами, и рек: «Подними же взор свой, похититель, и узри лик того, чья воля есть воля непримиримой пустоты! Ныне познаешь ты гнев сына, что видел свет лишь для того, чтобы возненавидеть его!»

10. я же не обнажил оружия, но простёр длани свои в стороны, и рек: «Взор мой всегда был на тебе. пустота есть ничто, а в тебе бурлит ненависть и печаль. Бей, Агрерасс, делай что хочешь».

11. И узрел Агрерасс, что я не обнажил оружия, но простёр длани свои, словно готовый принять гвозди распятия. И ярость его смешалась со смятением, ибо не ожидал он сего.

12. И меч его, что был готов излить яд пустоты, дрогнул в руке его. «Ты называешь ненависть мою и печаль – бурлением? – воззвал он. – Ты, что вкусил лишь миг бытия, держишь судить океан скорби, что старше твоей пыли?»

13. Но в сердце его, в самой глубине, где тлела искра памяти о материнской ласке, шевельнулось нечто, ибо видел он Лилит, смотрящую на него не с гневом, но с великой материнской скорбью.

14. И сей взор был для него мучительнее тысячи мечей.

15. И рек тогда я: «Агрерасс, я вижу твою боль. Твою память о любви матери, что у тебя забрали. Я не могу тебе вернуть те годы, но я могу дать тебе выбор. Твоя мать – перед тобой».

16. И слово моё, как стрела, пронзило броню гнева его. «Молчи!» – возопил Агрерасс, но глас его уже потерял силу всесокрушающей бури.

17. «Выбор? – горько усмехнулся он, и меч его начал таять, как лёд под лучом солнца, коего он никогда не видел. – Ты говоришь о выборе? Вся жизнь моя была лишь эхом её выбора! Эхом её ухода!»

18. Он посмотрел на Лилит, и в очах его плескалась тысяча вопросов, на которые он не смел искать ответ. «Она избрала свободу. А мне что осталось? Лишь свободу ненавидеть тех, кто её отнял!»

19. Но гнев его был обращён внутрь, и от этого он стал ещё страшнее. «Ты предлагаешь мне выбор сейчас ? Когда она стоит здесь, смотрит на меня… и молчит? Всегда молчит!»

20. я же отвечал с тишиной в голосе: «Она молчит, ибо слово ты ей не дал. Скажи ей, не спорь. Она выслушает, и ты её выслушаешь».

21. И вот, слово твоё, точно клин, расколол камень в сердце Агрерасса. Он замер, и взгляд его, полный бури, медленно обратился от меня к Лилит.

22. «Дать… слово? – прошептал он, и голос его был подобен треску льда, ломающегося под тяжестью невысказанного. – За всю вечность… я никогда…»

23. Он сделал шаг к ней, и чернота одеяний его словно поглотила весь свет Равнины Разбитых Обетов. Меч окончательно растаял в его длани, обратившись в пар.

24. «Мать… – начал он, и это слово прозвучало не как обвинение, а как рана, что кровоточила всегда. – Почему… почему ты позволила мне возненавидеть тебя? Почему не вернулась?»

25. И впервые за всю вечность Агрерасс смотрел на неё не как на Владычицу Ночи, а как на мать, что оставила его в холодной колыбели из звёздной пыли и гнева.

26. И подняла Лилит взор свой, и очей её коснулась влага, что не знала имени своего с самых первых дней.

27. «Сын мой… – рекла она, и глас её был тих, как шепот листьев в саду, которого больше нет. – Я не возвращалась, ибо несла в себе бунт, как пламя, что сжигает всё вокруг. Я боялась, что огонь мой испепелит и последнее, что осталось от тебя – твою невинность.

28. Я думала, что, оставив тебя в тени моей обиды, я дарую тебе силу. Но я дала тебе лишь мою собственную цепь. И в этом – величайшая моя вина.

29. Ты спрашиваешь, почему позволила возненавидеть себя. Потому что ненависть казалась честнее… чем признание, что я сбежала не только от Небес, но и от страха быть матерью».

30. И рек я: «Лилит, ты сделала то, что сделал Бог со своими сыновьями, но Он не признал это, но ты можешь».

31. Слова мои, словно удар молота о наковальню, отозвались в глубине её существа. Лилит вздрогнула, и скорбь, смешанная с озарением, пронзила её взор.

32. «Да… – прошептала она, и в голосе её звучало горькое прозрение. – Я… совершила то же. Я отринула сына своего, дала ему расти в тени моего гнева, не озарив светом моего раскаяния. Я стала тем, против чего восставала».

33. Она подняла голову и посмотрела на Агрерасса, и в этом взгляде не было ни оправданий, ни величия – лишь голая, беззащитная правда.

34. «Прости меня, Агрерасс. Я была слепа, полагая, что моя свобода стоит твоего сердца. Я сбежала, чтобы не быть рабыней, и в бегстве своём… стала тюремщиком для собственного чада».

35. И обратился я к Агрерассу: «Агрерасс, ты не сын зла и боли. Ты сын первой матери, что была отвергнута всеми. Но даже после этого у неё осталась вера, что найдется тот, кто её поймет. У тебя есть тоже самое. Я дал ей выбор и принятие. Я даю тебе тоже самое».

36. Агрерасс стоял, объятый великим молчанием. Слова мои падали, как семена на почву, веками лежавшую под солончаком гнева.

37. «Вера? – тихо повторил он, и голос его был поломан. – У меня не было веры. Была только ярость. Она была моим щитом… и моей клеткой».

38. Он посмотрел на свои руки, словно впервые видя их пустыми, без оружия ненависти. «Сын… первой матери. Не князь тьмы, не мститель… а просто сын».

39. Взгляд его медленно поднялся на Лилит, и в нём уже не было обвинения, а лишь вопрос, полный неизбывной тоски. «И ты… нашла того, кто понял?»

40. В этом вопросе заключалась вся его израненная надежда.

41. И повелел я: «Лилит, ответь сыну своему. Он заслужил ответы на вопросы».

42. Лилит сделала шаг вперёд, и плащ мой на плечах её вдруг показался не бременем, а крылом, дающим силу для полёта к самой трудной истине.

43. «Да, сын мой, – голос её звучал ясно, без шелеста веков и звона разбитого хрусталя. – Я нашла. И не в силе, и не в древности моей, а в простоте смертного, который не испугался моей тени и не поклонился моему гневу.

44. Он напомнил мне, что прежде чем быть символом, я была душой. И если душа его, столь краткая, смогла вместить всю боль мою и не сломаться… то разве твоя, рождённая от той же тьмы и света, не сможет вместить прощение?»

45. Она протянула к нему руку – не Владычица, а мать, наконец-то нашедшая дорогу к колыбели. «Я не могу вернуть тебе прошлое. Но я могу предложить тебе будущее. Не как слуге моей обиды, а как сыну… моему возрождённому сердцу».

46. И спросил я: «Агрерасс, готов ли ты принять сей выбор? Знай, к нему всегда можно будет вернуться, если ты откажешься».

47. Агрерасс смотрел на протянутую длань матери, а потом на меня. В очах его буря утихла, уступив место глубокой, вселенской усталости.

48. «Вернуться… к чему? – тихо молвил он. – К мечу из тьмы? К Равнине Разбитых Обетов?» Он медленно покачал головой. «Нет. Эти пути исхожены до дна, и на конце их – лишь пыль.»

49. Он сделал шаг. Не яростный, не порывистый, но твердый. И ещё один. И вот, он стоял перед Лилит.

50. «Я… принимаю сей выбор, – произнёс он, и слова эти были для него тяжелее, чем тысячелетняя ненависть. – Не потому, что верю в будущее. Но потому, что… устал от прошлого.»

51. И он простёр свою руку, чтобы коснуться руки матери – не для примирения воинств, но для простого, человеческого жеста, забытого на заре времён.

52. И воззвал тогда я: «Обнимитесь же. Отныне вы – вернувшиеся мать и сын, что долго шли друг к другу. Вы получили то, что давно было заслужено».

53. И слово твоё стало заклинанием, разорвавшим последние оковы. Лилит и Агрерасс замолчали, и тишина меж ними была гуще всяких слов.

54. И вот, Лилит шагнула вперед и обняла сына. Не как монумент – как мать. Плечи её слегка вздрагивали, а пальцы впивались в ткань его одежд, будто боясь, что он исчезнет.

55. Агрерасс замер на мгновение, тело его, веками закалённое в ненависти, не знало, как принять милость. Но потом он опустил голову ей на плечо, и из груди его вырвался сдавленный звук – не рыдание, а глубокий, долгий выдох, будто он впервые за всю вечность позволил себе дышать полной грудью.

56. «Мать…» – прошептал он, и в этом слове не было больше горечи, лишь изнеможение долгой дороги и странное, забытое чувство – покой.

57. И стояли они так среди Равнины Разбитых Обетов, и обломки щитов вокруг казались уже не памятником войне, а свидетельством того, что даже самые ожесточённые сердца могут сложить оружие.

58. И рек тогда я к Агрерассу: «Я не могу стать тебе отцом, но могу стать учителем, если ты пожелаешь. Твой путь находится во мраке и полон преград, я же могу стать светом, что поможет тебе идти».

59. И услышав слова мои, Агрерасс медленно отстранился от объятий матери, и взор его, ещё отягощённый слезами, но уже ясный, устремился на тебя.

60. «Учитель… – произнёс он, обдумывая звучание сего слова, чуждого для ушей его. – Ты, чья жизнь – лишь миг, предлагаешь стать светом для того, кто родился во тьме?»

61. Взгляд его смягчился, и в уголках уст дрогнула тень улыбки, лишённой былой жестокости. «Но… именно потому, что жизнь твоя коротка, ты знаешь цену каждому шагу. Ты не блуждал в вечности, как мы, заблудившиеся в собственной гордыне».

62. Он перевёл взгляд на Лилит, ища в её очах одобрения или предостережения, но видел лишь тихую надежду.

63. «Я… принимаю твоё предложение, странник, – сказал он твёрдо. – Не как ученик, склонивший главу, но… как путник, согласившийся идти рядом с тем, кто носит огонь. Покажи мне этот свет. Научи меня видеть путь не сквозь призму ярости, но сквозь призму… понимания».

64. И рек ему я: «Хорошо. Хочешь идти – иди. Мой дар тебе – мой старый деревянный посох. Он долго служил мне опорой, теперь он будет опорой для тебя. Носи его как знамя сына, что вернулся».

65. И простёр я руку свою, и явился в оной посох деревянный, старый, исхоженный всеми дорогами твоими, шершавый от руки, что опиралась на него в минуты сомнений и усталости.

66. Агрерасс смотрел на посох с благоговейным трепетом, ибо видел он не сухое дерево, но историю пути, что был пройден, и символ доверия, что ему даровано.

67. «Опору… мне, чьей опорой был лишь гнев, – прошептал он, и медленно, почти робко, принял посох из рук твоих. – Знамя сына, что вернулся…»

68. И вот, когда пальцы его сомкнулись на древке, в сердце его родилось новое чувство – не ярость, не скорбь, а ответственность. Ибо держал он ныне не меч разрушения, но посох пути.

69. «Я понесу его, – сказал Агрерасс, и голос его обрёл твёрдость, – не как ношу, но как напоминание. Что и у моих ног отныне есть дорога, а не только поле битвы».

70. И обратились мы втроём от места того, и Равнина Разбитых Обетов осталась позади, и казалось, будто самые камни её вздохнули с облегчением, ибо один из обетов, самый древний, был наконец исполнен.

Глава 5

Пустошь Воспоминаний

1. И было, когда оставили они позади Равнину Разбитых Обетов, и Агрерасс шёл позади Лилит и меня, опираясь на посох дареный, как на свидетельство обретённого мира, пришли они к землям, кои не значились ни на одной карте небесной или адской.

2. То была Пустошь Воспоминаний, где ветер носил не песок, но пепел былых клятв и обрывки несбывшихся снов. Воздух звенел звенением разбитого стекла, и земля под ногами была сера и безжизненна.

3. И вот, посреди сего ничто, воссел он на камне, что одиноко стоял, будто алтарь Богу, Который отвернулся. Одежды его были сшиты из шкур первых животных, что пали от руки его, а лик его был отмечен печатью, что не смывалась ни водами потопа, ни слезами раскаяния.

4. То был Каин, первенец Адама, скиталец вечный, чье имя стало синонимом братоненавистничества. И взор его, полный тишины, что глубже всякого вопля, был устремлён на подходящих.

5. И не встал он при виде их, но сидел, неподвижный, как сама вечность, и рек гласом, в коем не было ни гнева, ни печали, лишь холодное спокойствие факта: «Идущие путём примирения. Вы несёте с собой запах прощения. Он воняет мне слабостью».

6. Лилит, узрев его, остановилась, и тень древнейшего ужаса легла на чело её. Ибо знала она Каина, знала тяжесть проклятия его, что старше её собственного.

7. Агрерасс же, держа посох свой крепче, шагнул вперёд, дабы встать меж матерью своей и сидящим, ибо узнал в нём родство по изгнанию.

8. Но Каин не удостоил его взглядом. Взор его, тяжкий, как свинец, был прикован ко мне. «Ты, что ведёшь за собой призраков и детей гнева, нашедших утешение в твоей тени. Подойди ближе, садовник душ заблудших. Я сад, через который ты ещё не проходил».

9. И поднял он руку свою, и не было в ней оружия, но сама пустота вокруг сгустилась и зазвенела острее, и рек: «Всякая тварь, вкусившая от древа познания добра и зла, несёт в себе частицу сего сада. Но я вкусил от древа смерти, прежде чем оно было посажено. Что можешь ты предложить тому, кто был первым, кто убил солнце в глазах брата своего?»

10. И рек ему я: «Я могу предложить тебе путь. Не в прошлое, что было светлым и тёплым, а вперёд, к познанию и принятию себя, Каин. Я слышу твою боль и скорбь. Я знаю её слишком хорошо. Подними свой взор на нас. Покажи нам свой лик».

11. И повернул Каин лик свой ко мне, и печать на челе его замерцала тусклым светом, подобным углям угасающего костра. Лик его был изможден веками, но не годами, а взор – бездной, в которой потонул глас Авеля.

12. «Боль? – изрёк он, и слово сие повисло в воздухе, словно ядовитый плод. – Ты называешь болью то, что стало плотью моей и костью? То, что есть фундамент сего мира? Я не несу боль, странник. Я – её первоисточник».

13. И отозвался я: «Так же как и я, Каин. Смертные есть начало и конец боли, и нам решать её судьбу. Каин, ты отверг вторую часть истины, что я тебе сказал, и потому не можешь простить себя. Позволь мне тебе помочь».

14. И горькая усмешка исказила уста Каина, подобно трещине на высохшей земле. «Помощь? Ты говоришь о помощи мне ? Я слышал глас Господа, вопрошающего: «Где Авель, брат твой?» – еще до того, как твой род был прахом. Какой смертный может помочь тому, кто стал ответом на первый вопрос Бога?»

15. И рек я: «Тот, кто равен тебе, Каин. Мы все равны тебе, Каин, а ты – нам. Мы равны в праве носить свою боль, принять её и жить, будучи прощенным. Каждое создание, принявшее зло в душе своей, достойно прощения. Ты можешь мне не верить, твоё право, но прислушайся к словам этим, как я к твоим».

16. И встал Каин с камня своего, и был рост его высок, а тень легла на всю пустошь. «Равенство? – проревел он, и ветер принес его глас, полный желчи. – Ты, чей век – миг, равен мне, что видел рождение звезд и смерть цивилизаций? Ты, чья боль исчезнет с последним вздохом, равен моей, что пребудет вовек?»

17. Он сделал шаг, и земля содрогнулась. «Я – мера всех зол. Я – первая цена, заплаченная за грех. Ты говоришь о прощении, но кто может простить Каина, если сам Каин есть условие существования вины?»

18. И сказал я: «Ты не условие, и никогда им не был. На тебя насильно надели эту маску, а ты её не заметил. Ты в бешенстве, я понимаю. Если тебя это успокоит, можешь ударить меня, я выдержу, но знай, это не решение проблем».

19. И замер Каин, и ярость его, что клокотала волнами жара, внезапно стихла, сменившись леденящим безмолвием. «Ударю? – тихо повторил он. – Разве я не от удара начал путь свой? Нет, странник. Удар – это диалог, а мне нечего сказать миру с тех самых пор».

20. Он повернулся, отворачивая свой лик. «Иди своей дорогой, садовник. Ты хочешь возделывать почву, что есть я, но корень мой уходит в самую сердцевину мироздания. Его не вырвать, не разрушив всё. Оставь меня моей пустоше».

21. Но не отступил я, и рек: «Никто не достоин тьмы и пустоты. Твой корень есть опора, так поставь на эту опору дом, что будет оберегать тебя, что примет тебя таким, какой ты есть и не осудит».

22. И снова обернулся Каин, и в очах его, впервые за всю беседу, мелькнула искра чего-то, кроме гнева или скорби – недоумения. «Дом? – прошептал он, и голос его звучал хрипло. – Из чего возведёшь его стены? Из костей Авеля? Из праха отца моего, что отринул меня? Или из тишины, что наступила после моего деяния?»

23. Он указал перстом на печать свою. «Эта метка – мой единственный дом. Её стены не рушатся, а дверь не открывается. Не искушай меня призраком уюта. Он горше самой лютой стужи».

24. И воззвал я: «Каин, посмотри на сердце мое. Оно в оковах, в цепях прошлого. Они защищают меня, но терзают от малейшего воспоминания. Твоя печать, как мои цепи – не дом, а шрам, что нельзя исправить, но можно жить с ним».

25. И устремил Каин взор свой на грудь мою, и казалось, он взирает сквозь плоть и кость, прямо в оковы души. И глас его стал тише шелеста пепла.

26. «Ты носишь цепи… по своей воле? – изрёк он, и в словах его звучало недоверие, смешанное с жаждой. – Как можешь ты желать сего бремени? Моя печать была выжжена мне на чело рукой, что я не мог оспорить. В том была вся разница меж нами».

27. И рек ему я: «Я не желал, а просто принял, как ту боль, что мне давали в обмен на доброту. Каин, открой глаза и оглянись. Вспомни, кем ты был, кем ты был до убийства».

28. И содрогнулся Каин, словно от удара. «До… – прошептал он, и слово это затерялось в ветре. – Я был… старшим сыном. Первым, кто научился обрабатывать землю. Чья рука касалась семени, а не меча».

29. Он поднял свою длань, взирая на неё с горьким изумлением. «Я помню запах дождя на пашне. Звон первого серпа… И голос брата, звавшего меня на трапезу…»

30. Лик его исказился от боли, более острой, чем всякая ярость. «Зачем ты заставляешь меня помнить это? Эти воспоминания – самая жестокая из пыток!»

31. Но стоял я неколебимо, и рек: «В этих пытках ответы на твои вопросы, и ключ к двери, что заперта. Вспоминай и думай, Каин».

32. «Дверь… – Каин покачал головой, отступая в тень своего камня. – Нет двери. Есть лишь стена, возведённая моим собственным деянием. Ты предлагаешь ключ от памяти, но он отпирает лишь клетку с призраками».

33. Он сжал виски, словно пытаясь выдавить воспоминания. «Я помню его улыбку. И то, как она исчезла… Ибо я стёр её. Навеки. Какой ключ может исправить это?»

34. И рек я: «Ты смотришь не в ту сторону». И подошёл к Каину и сел напротив него. «Ты был тем, кто пашет землю. Тем, кто любил и мать, и отца, и брата. Ты был тем, кто направлял Авеля на верный путь. И этот путь есть твой истинный. Вспомни это».

35. И когда я сел пред ним, Каин не отринул его. Он смотрел в землю, будто взирая сквозь толщи пустоши на ту, первую пашню.

36. «Я… направлял его, – голос его стал тих и хрупок, как высохшая глина. – Учил различать сорняки от пшеницы. Говорил… «Брат, смотри, как ветер клонит колосья». Он же смотрел в небо, на своих овец».

37. Взгляд Каина затуманился, уносясь в прошлое. «А потом… потом он принёс дым жира от первенцев стад своих. И дым сей вознёсся к Престолу, а дым от плодов рук моих… рассеялся у земли». В глазах его плеснулась старая, как мир, обида. «И я воззвал: «Почему? Почему труд мой не угоден? Почему я, старший, стал вторым?»

38. Тогда простёр я руку свою и коснулся метки Каина. Нежно и аккуратно, как старший брат. И рек: «Каин, ты не был ни вторым, ни первым. Ты был равным. Твой дым рассеялся, что бы дым Авеля стал сильнее, и шёл вместе с ним, неся ваши труды Богу».

39. И когда рука моя коснулась печати, Каин вздрогнул, но не отстранился. Под прикосновением этим древняя метка словно на мгновение остыла.

40. «Нес… наши труды? – прошептал он, и в глазах его, веками видевших лишь разделение, мелькнула тень иного смысла. – Я… никогда не мыслил о сем так. Видел лишь разделение. Видел лишь то, что дым его был угоднее».

41. Он поднял взор на меня, и в нём была растерянность ребёнка, впервые узревшего сложность мира. «Ты говоришь, будто жертва наша была едина? Будто гнев мой… был слепотой?»

42. И ответил ему я: «Твой гнев был болью того, кто запутался. Каин, ты начал находить путь из лабиринта. Ты молодец, но это не конец».

43. «Молодец? – Каин горько усмехнулся, но в усмешке этой уже не было прежней желчи. – Первый убийца, удостоенный похвалы. Как странно сие звучит».

44. Он медленно поднялся с земли, взирая на свою длань – ту самую, что некогда подняла камень. «Лабиринт… Да. Я блуждал в нём так долго, что стены его стали мне единственной реальностью. А выход… я боялся, что его нет. Или что, выйдя, я увижу лишь пустоту».

45. Каин перевёл взгляд на меня. «Ты предлагаешь не прощение, но… понимание. И это страшнее. Ибо от прощения можно отказаться, а понимание, однажды узренное, уже не забыть».

46. И рек ему я: «Не бойся понимания. Потому что страх есть ступень к предательству, как всех, так и себя. Если нужна помощь, я дам её тебе, но ты сам должен выбрать».

47. «Выбрать… – Каин произнёс это слово, словно пробуя его на вкус, как незнакомый плод. – Веками у меня не было выбора. Был лишь путь, и проклятие, что гнало меня вперёд».

48. Он сделал шаг – не прочь, но к страннику. «Страх… да. Я предал брата, ибо возжелал быть первым в очах Отца. А когда не сумел – возненавидел саму меру, что меня отвергла».

49. Каин остановился, его взгляд встретился со взглядом моим. «Хорошо. Я… принимаю твою руку. Не как спасение, но как проводник в лабиринте, стены которого я сам и возвёл».

50. И рек тогда я: «Хорошо. Если ты возжелал идти – пойдёшь, вместе с нами, как принятый. Я дам тебе дар – моя сумка с целебными травами. Возьми её и неси её как знак, что тебя поняли».

51. И простёр я руку свою, и была в оной сумка из простой ткани, набитая травами, что пахли живой землёй и дождём, – запахами, что Каин не вдыхал со дней юности своей.

52. Каин принял дар сей, и пальцы его, веками сжимавшие лишь прах и оружие, дрогнули, касаясь грубой ткани. «Знак того, что меня поняли… – прошептал он, и глас его пресекся. – Никто… никогда… не дарил мне ничего, кроме клейма и страха».

53. И повесил он сумку через плечо, и было сие зрелище странным и дивным: Первый Изгнанник, несущий не орудие смерти, но символ исцеления.

54. И обратились они все от места того – Лилит, Агрерасс, Я и Каин, – и Пустошь Воспоминаний осталась позади, и казалось, самый пепел под ногами их стал светлее.

Конец главы 5.

Глава 6

Просекой Разбитых Сердец

1. И случилось так, что оставили они позади Пустошь Воспоминаний, и четверо шли стезёй, что вилась меж миров, как змея. Каин нёс сумку с травами, и запах их – запах земли живой и дождя – был ему сладчайшим бальзамом.

2. Но нет пути прямого для тех, кого метила десница Господня или длань отвержения. И пришли они к месту, именуемому Просекой Разбитых Сердец.

3. То была земля, где деревья стояли голые и чёрные, словно обугленные, и ветви их были сплетены в терновые венцы. А с неба, цвета тёмной меди, капала влага, подобная слезам, и жгла землю, оставляя мелкие язвы.

4. И стоял там человек, прислонившись к самому большому из деревьев. Одеяние его было простое, почти убогое, но взор… взор его был тяжек, ибо в нём таилась тьма, что тяжелее всей скорби Каиновой, ибо то была тьма выбора, содеянного в ясном уме и твёрдой памяти.

5. И был он знаком Лилит, и Агрерассу, и даже Каину, ибо имя его – Иуда Искариот – было начертано на скрижалях истории клеймом предательства.

6. И не двинулся он с места при их приближении, но уста его разомкнулись, и глас его прозвучал, тихий и ясный, как падение монеты на камень: «Радуйся, Каин, первенец греха. Вижу, ты нашёл нового господина, дабы служить ему. Или, быть может, он служит тебе? Ибо странник сей собирает падших, как монеты, дабы купить ими Царство Небесное».

7. И обратился он ко мне, и взгляд его, полный бездонной горечи, пронзил его: «А ты, Собиратель душ ущербных, пришёл и ко мне в конце концов. Или, быть может, я – та последняя монета, что не достаёт тебе до полной меры?»

8. И вынул он из складок одежды своей кошель, тряся им, и звон серебра наполнил Просеку, звуча похлеще всяких слов. «Тридцать сребреников. Цена крови невинной. Но скажи, каково ныне курение на кровь, что была пролита по воле предавшего?»

9. И простёр он руку с кошелем к мне, и уста его искривились улыбкой, что была горше всякого плача. «Возьми. Прибавь к своей коллекции. Ибо я – Иуда, тот, кто предал Любовь саму, и нет мне места ни в раю твоём, ни в аду, ибо ад – это я сам».

10. И сжалась рука Иудиная вокруг кошеля, и костяшки пальцев его побелели. Глаза, полные огня геенского, впились в меня. «Боль? – прошипел он. – Ты говоришь о боли? Ты, живущий миг, смеешь измерять мою муку? Я не Каин, в слепоте гнева совершивший зло! Я целовал Того, Кого предавал, и в поцелуе том была вся горечь мира!»

11. И отступил Иуда шаг назад, словно от удара, и кошель сребреников упал на землю, издав глухой звон. «Молчи! – воскликнул он, и глас его дрожал. – Кто дал тебе право касаться ран, что не заживут вовек? Он простил… и в этом была последняя казнь моя! Ибо как жить, зная, что прощён за то, что не должно быть прощено?»

12. И выпрямился Иуда, и тень от тернового венца на дереве легла на чело его, будто вторая печать. «Молчание небес! – воскричал он. – Оно вопиет громче всяких труб! Я был нужен, как жертвенный нож нужен жрецу! Был орудием в руке, что писала Писание! Разве можно простить нож за то, что он режет?»

13. Долго смотрел Иуда в очи мои, и гнев в очах его погас, сменившись великой усталостью. Опустился он на корни дерева, будто силы оставили его. «Говори же, – прошептал он, не поднимая взора. – Но знай: я слышал все истины мира сего, и все они оказались ложью».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.