# Возвратный рейс

Алексей Небоходов

Максим Николаев, известный архитектор и лауреат, внезапно сталкивается с тем, что никакие расчёты мира не предусматривают: его невеста, погибшая сорок лет назад, возвращается – живая, растерянная и абсолютно пустая, как стертый чертёж. Она не помнит ни его, ни собственную смерть. А вот мир вокруг прекрасно помнит всё, что предпочитал скрывать сам Максим. Их встреча запускает лавину – тайники вскрываются, тени лезут из-под бетонных плит, а любовь, похороненная под толщей десятилетий, снова требует ответа. «Возвратный рейс» – история о том, что некоторые двери между мирами открываются не по расписанию, и билет назад всегда выдается с клеймом судьбы.

## Глава 1

Кабину ИЛ-86 освещал приглушённый янтарный свет приборных панелей. За толстым стеклом иллюминаторов простиралась бескрайняя чернота ночного неба 17 ноября 1985 года, прошитая редкими искрами далёких звёзд. Огромный лайнер нёс в своём чреве три сотни пассажиров по маршруту Владивосток – Москва. Монотонное гудение двигателей проникало в каждый уголок салона, сливаясь с приглушёнными разговорами. Большинство путешественников постепенно погружалось в дремоту под умиротворяющую вибрацию корпуса.

Бортпроводница Елизавета Минина двигалась по узкому проходу с той особой грацией, которую вырабатывают за годы службы в тесных пространствах воздушных судов. Тёмно-синяя униформа с ярко-красным шейным платком выглядела безупречно отутюженной даже после шести часов полёта. Тонкую талию подчёркивал строгий пояс, а юбка спускалась ровно до середины колена – ни миллиметром выше или ниже, как предписывал дресс-код Аэрофлота. Русые волосы были собраны в аккуратный пучок, не позволяющий ни одной пряди выбиться. Макияж оставался свежим, как в начале рейса – достаточно заметным, чтобы подчеркнуть естественную красоту, но достаточно сдержанным для советского делового облика.

В каждом движении стюардессы чувствовалась выверенная годами методичность. Минина подходила к пассажирам с левой стороны, наклонялась ровно на тридцать градусов, говорила тихо и чётко, с неизменной полуулыбкой. Эта полуулыбка не выдавала ни усталости, ни раздражения, ни личных переживаний. Была такой же частью униформы, как красный платок или значок Аэрофлота на лацкане пиджака.

– Что желаете? Чай, кофе, минеральную воду? – произносила Елизавета эту фразу в сотый раз за полёт, но каждый пассажир слышал её без малейшего оттенка механичности.

Пожилая женщина в кресле у прохода просительно посмотрела на стюардессу:

– Доченька, а можно мне чайку погорячее? Что-то холодно стало.

– Конечно, сейчас принесу, – кивнула Минина с прежней полуулыбкой. – И плед дополнительный, если хотите.

Выполнив просьбу, стюардесса продолжила движение по салону, подсознательно избегая смотреть в сторону кабины пилотов. Там, за массивной дверью с табличкой «Только для экипажа», находился командир корабля Павел Семёнович Любимов. Человек, чей взгляд Минина ощущала спиной каждый раз, когда он выходил из кабины якобы для проверки ситуации.

Елизавета знала расписание этих «проверок» наизусть. Каждые полтора часа дверь кабины открывалась, и в проёме появлялась крепкая фигура командира в тёмно-синей форме с четырьмя золотыми полосками на погонах. Любимов никогда не задерживался надолго, обводил взглядом салон, кивал бортпроводникам и неизменно находил глазами Минину – единственную, кто старательно смотрел в другую сторону.

После пятого часа полёта дверь кабины снова открылась. Елизавета как раз находилась в хвостовой части самолёта, готовя чай для пассажиров. Она услышала знакомые тяжёлые шаги и почувствовала, как напряглась спина. Неосознанно выпрямившись, девушка сосредоточилась на равномерном размешивании сахара в чашках, методично считая обороты ложечки.

Шаги приближались. Остановились.

– Как обстановка в салоне, Елизавета Андреевна? – голос Павла Семёновича звучал ровно и по-деловому, но Минина слышала в нём те нотки, которые предназначались только для неё – чуть более низкие, чуть более интимные.

– Всё в порядке, Павел Семёнович, – отвечала Елизавета, не поднимая глаз от подноса с чашками. – Пассажиры постепенно засыпают. Через полчаса будем гасить основное освещение.

– Смотрите на меня, когда я с вами разговариваю, – в голосе Любимова появился металл, едва заметный для посторонних, но очевидный для Мининой.

Елизавета медленно подняла взгляд, встретившись с тёмными, почти чёрными глазами командира. Любимов смотрел, слегка наклонив голову, с выражением, которое можно было бы принять за профессиональный интерес, если бы не едва заметная складка в уголках губ, не напряжённые желваки на скулах, не чуть расширенные зрачки.

В этот момент между ними возникло напряжение. В памяти Елизаветы вспыхнули события недельной давности…

Это был вечер после рейса Москва – Владивосток. Экипаж размещался в гостинице «Амур» – стандартном советском отеле с унылыми коридорами, пахнущими хлоркой, и унифицированными номерами с видом на серые многоэтажки. Елизавета уже переоделась в гражданское – простое тёмно-синее платье с белым воротничком – и собиралась спуститься в гостиничное кафе, когда в дверь постучали.

На пороге стоял Павел Семёнович, всё ещё в форме, но без фуражки. В руке он держал бутылку армянского коньяка и два хрустальных бокала.

– Елизавета Андреевна, позволите войти? – Любимов улыбался так, как никогда не улыбался на борту – мягко, почти по-мальчишески, что странно контрастировало с сединой на висках и властным обликом.

Минина помедлила, инстинктивно ощутив опасность, но отказать прямо командиру экипажа показалось невозможным.

– Павел Семёнович, уже поздно…

– Всего лишь дружеский разговор, – Любимов сделал шаг вперёд, мягко вынуждая Минину отступить в глубь комнаты. – У нас напряжённая работа, иногда нужно расслабиться, поговорить по душам.

Дверь закрылась за спиной командира. Елизавета отступила к окну, создавая между ними безопасное расстояние.

– Я бы предпочла отдохнуть, у нас завтра ранний вылет.

Любимов, не слыша её слов, прошёл к столу и начал открывать бутылку.

– Знаете, Лиза – можно я буду называть вас Лизой? – я давно наблюдаю за вами. Вы выделяетесь среди остальных бортпроводниц. В вас есть… особая грация, интеллигентность. Вы не такая, как все.

Елизавета почувствовала, как неприятный холодок пробежал по спине. Эти слова она слышала уже не раз от разных мужчин, и всегда они предваряли одно и то же.

– Павел Семёнович, я ценю ваше… внимание, но боюсь, что не смогу ответить взаимностью. У меня есть жених.

Это не было ложью – жених Максим действительно ждал Елизавету в Москве. Она не носила кольцо во время полётов, но его фотография всегда лежала в сумке рядом с расчёской и помадой. Максим. Одно это имя давало силы.

Любимов усмехнулся, разливая коньяк по бокалам.

– Жених – это не муж, Лиза. Жизнь непредсказуема. Особенно наша, авиационная. Сегодня мы здесь, завтра – за тысячи километров, – командир протянул бокал. – Выпейте со мной. За нас.

– Нет никаких «нас», Павел Семёнович, – произнесла Елизавета это тихо, но твёрдо, не принимая бокал. – Я не люблю вас. И никогда не полюблю.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Любимов медленно опустил руку с бокалом. Лицо оставалось внешне спокойным, но челюсти сжались так, что на скулах проступили желваки, а свободная рука непроизвольно сжалась в кулак.

– Вы отказываете мне? – спросил он тихо, почти шёпотом.

– Да, – просто ответила Елизавета.

– Зря. Очень зря, Елизавета Андреевна, – Любимов поставил оба бокала на стол, улыбнулся вежливой, ничего не выражающей улыбкой, развернулся и вышел из номера, аккуратно закрыв за собой дверь.

Только тогда Елизавета позволила себе выдохнуть и опуститься на край кровати, чувствуя, как дрожат колени…

Вспышка воспоминания длилась всего мгновение, но она знала, что Любимов тоже помнит. Помнит каждое слово, каждый взгляд, каждый жест. Видела это в его глазах – смесь желания, унижения и затаённой ярости.

– Всё в полном порядке, командир, – произнесла Елизавета ровным голосом, встречая взгляд с профессиональной вежливостью, за которой скрывался страх.

Любимов еле заметно кивнул, глаза на секунду сузились.

– Хорошо. Продолжайте работу.

Он развернулся и направился обратно к кабине пилотов, а Елизавета позволила себе едва заметно выдохнуть. С того вечера в гостинице прошла неделя, но напряжение между ними только росло. Каждый рейс, каждая смена, каждая встреча в коридорах аэропорта превращались в молчаливое противостояние.

Она вернулась к прерванному занятию, разливая чай по чашкам и расставляя на их поднос. Руки слегка дрожали, и Елизавета сердилась на себя за эту слабость. «Ничего он мне не сделает, – убеждала себя, – не посмеет. Отработаю ещё пару месяцев и попрошу перевод на другое направление».

Мысль о переводе принесла некоторое облегчение. Действительно, стоит только пережить этот сложный период, и всё наладится. В конце концов, Аэрофлот – огромная организация, легко затеряться среди тысяч рейсов и сотен экипажей.

Она взяла поднос и вышла в салон, где большинство пассажиров уже дремало в своих креслах. Тихо и методично раздала чай тем, кто ещё бодрствовал, улыбаясь дежурной улыбкой и обмениваясь короткими фразами.

– Спасибо, милочка, – пробормотала пожилая женщина, принимая чашку.

– Можно мне ещё сахару? – попросил средних лет мужчина в очках.

– Долго нам ещё лететь? – поинтересовался подросток, листающий потрёпанный «Техника – молодёжи».

Елизавета отвечала на все вопросы спокойно и приветливо, выполняла просьбы, проходила дальше, чувствуя, как наваливается усталость. Ночные рейсы всегда были изматывающими – организм протестовал против нарушения естественных ритмов, а монотонное гудение двигателей действовало убаюкивающе даже на бортпроводников. Но годы работы научили справляться с этим состоянием, переходить на своеобразный «автопилот», когда тело продолжало выполнять необходимые действия, а разум отстранялся, погружаясь в полудрёму.

В такие моменты она часто смотрела на свои руки – тонкие пальцы, которые когда-то держали кисть, а теперь разносили подносы в металлической трубе, несущейся над ночной тайгой. Отец-учитель литературы из Рязани до сих пор не мог простить поступление в художественное училище. «Что за блажь, Лиза? Кому нужны твои картины?» Елизавета помнила запах скипидара, свет из высоких окон мастерской, радость от первых удачных пейзажей. И горечь, когда пришлось сдать дипломную работу и на следующий день пойти на курсы бортпроводников – единственное, что обещало стабильный заработок.

Тогда ей было двадцать, этюдник пылился в кладовке московской коммуналки, а альбом для набросков всегда был с ней в сумке, но открывался всё реже. Сотни рейсов, тысячи одинаковых улыбок. Иногда, в редкие выходные, она всё ещё рисовала – виды из окон отелей в разных городах, но чаще просто спала, восстанавливая силы перед следующим полётом.

В хвостовой части самолёта Елизавета начала готовиться к переходу на ночной режим полёта. Вместе с напарницей, молоденькой Ниной, только-только пришедшей в Аэрофлот, проверили, все ли пассажиры получили пледы, убрали подносы с остатками ужина, протёрли столики.

– Как думаешь, сегодня турбулентности не будет? – шёпотом спросила Нина, наклонившись к уху Елизаветы.

– Над Уралом может потрясти, – так же тихо ответила она. – Но несильно, не переживай.

Нина кивнула с видимым облегчением. Всё ещё боялась турбулентности, хотя и пыталась это скрывать от более опытных коллег.

– А командир у нас… строгий, да? – снова спросила Нина, косясь в сторону кабины пилотов.

Елизавета почувствовала, как напрягаются плечи.

– Нормальный командир. Профессионал. Главное – делай свою работу хорошо, и проблем не будет.

Нина, кажется, хотела спросить что-то ещё, но Елизавета мягко прервала разговор:

– Пора объявлять отбой. Проверь, пожалуйста, туалеты, а я пройдусь по салону в последний раз.

Пройдя между рядами кресел, она убедилась, что большинство пассажиров уже спит или готовится ко сну. Некоторые читали при тусклом свете индивидуальных ламп, кто-то тихо беседовал с соседом, но в целом салон погружался в ночную дремоту.

Подойдя к пульту управления освещением, Елизавета нажала несколько кнопок, и основной свет в салоне медленно погас, оставив лишь приглушённую подсветку проходов и аварийных выходов. Самолёт погрузился в полутьму, прорезаемую лишь редкими лампами для чтения и янтарным светом, пробивающимся из-под двери кабины пилотов.

В этом приглушённом свете, среди сотен спящих пассажиров, Елизавета вдруг почувствовала себя необычайно одинокой. Единственная бодрствующая душа в огромном металлическом коконе, несущемся через ночь. Руки непроизвольно коснулись серебряного медальона, висевшего на шее под форменной блузкой – единственной личной вещи, которую она позволяла себе носить во время полётов.

Внутри медальона хранилась выцветшая фотография бабушки – единственного человека, который всегда верил в Елизавету и поддерживал. Прикосновение к медальону обычно успокаивало, но сегодня вызвало странное, тревожное чувство, предчувствие чего-то неотвратимого.

Она тряхнула головой, отгоняя эти мысли. «Усталость, просто усталость», – сказала себе и направилась в служебный отсек для бортпроводников, где можно было немного отдохнуть, пока пассажиры спали.

Ночная вахта только начиналась, а до Москвы оставалось ещё долгих четыре часа полёта.

Кухонный отсек самолёта, спрятанный от пассажиров за плотной шторкой, освещался призрачным голубоватым светом. Металлические поверхности отражали тусклые блики. Елизавета вошла в это убежище с ощущением временного облегчения – здесь, в окружении знакомых предметов и процедур, можно было ненадолго отпустить напряжение, сковывающее плечи. Неизменный гул двигателей проникал сквозь обшивку самолёта, создавая фоновую вибрацию, к которой уже давно притерпелись все бортпроводники, воспринимая как естественную часть своего мира.

Движения её были выверены до автоматизма. Она достала из шкафчика электрический чайник, наполнила водой из специального крана, включила в розетку. Пока вода закипала, расставила на маленьком металлическом столике чашки – белые, фарфоровые, с синей эмблемой Аэрофлота на боку. Каждая операция выполнялась с безупречной эффективностью, выработанной сотнями таких же ночных рейсов.

В эти минуты относительного уединения Елизавета позволяла себе маленькую роскошь – перестать улыбаться. Лицевые мышцы, державшие дежурную полуулыбку часами, благодарно расслаблялись. Она чувствовала, как усталость постепенно наползает, размывая чёткость мыслей. До конца смены оставалось ещё не меньше четырёх часов, и нужно было сберечь силы.

«Через две недели отпуск», – напомнила себе, расставляя пакетики с чаем рядом с каждой чашкой. Две недели, и будет сидеть в своей московской коммуналке, закутавшись в старый плед, с альбомом для рисования на коленях. А потом… потом нужно подать заявление о переводе на другое направление. Желательно такое, где не летает Павел Семёнович Любимов.

При мысли о командире корабля руки на секунду замерли над подносом. Елизавета заставила себя продолжить работу, но внутренний покой уже нарушился. Она бросила взгляд через плечо на занавеску, отделяющую кухню от коридора, ожидая, что вот-вот отодвинется, и в проёме появится массивная фигура Любимова.

Чайник щёлкнул, отключаясь. Пар поднимался над носиком, затуманивая ближайшие поверхности. Елизавета привычно потянулась за прихваткой, чтобы не обжечь руки. Мысль о Максиме, как всегда, принесла успокоение. Жених не был героем романтических романов – обычный инженер из проектного бюро, с вечным увлечением фотографией и походами, с тихим голосом и внимательным взглядом. Но в нём была надёжность, которой так не хватало в летающей жизни. Он был точкой стабильности в постоянно меняющемся мире аэропортов, отелей и часовых поясов.

Она вспомнила их последний разговор перед вылетом. Стояли у входа в служебную часть аэропорта Шереметьево, и Максим держал за руку, боясь отпустить.

– Я дождусь, – сказал тогда. – Обещаю, что буду ждать тебя, сколько нужно.

Максим говорил о свадьбе – приходилось постоянно откладывать из-за графика полётов. Но Елизавета знала, что в словах был и более глубокий смысл. Он чувствовал нерешительность, страх перед новой жизнью, в которой пришлось бы оставить небо.

Заливая кипятком чайные пакетики, она поймала своё отражение в хромированной поверхности кофейника. Тёмно-синий костюм всё ещё казался чужим. Всего полгода назад впервые надела форму бортпроводницы, и пуговицы жакета ещё поблёскивали новизной. Тогда, в своей комнате в коммуналке, девушка крутилась перед зеркалом, не веря отражению. Пальцы всё ещё помнили текстуру холста и шероховатость кистей, а теперь разносили напитки и демонстрировали правила безопасности.

Полгода – ничтожный срок, а Елизавета уже научилась улыбаться, не двигая глазами, запоминать лица и имена пассажиров первого класса, балансировать на высоких каблуках при любой турбулентности.

Вчера впервые забыла купить новые краски, хотя прошла мимо художественного магазина. Вместо этого зашла в парфюмерный отдел ГУМа – нужно было соответствовать новому статусу. А сегодня поймала себя на мысли, что разглядывает в журнале не репродукции картин, а расписание рейсов на следующий месяц.

Добавляя сахар в чашки и размешивая крохотными пластиковыми ложечками, Елизавета почти не замечала собственных движений. Руки работали сами по себе, пока мысли блуждали между прошлым и будущим. Эти минуты механической работы дарили редкую возможность отключиться, позволить усталому разуму отдохнуть.

Она не слышала, как отодвинулась занавеска. Не почувствовала постороннего присутствия. Погружённая в свои мысли, повернулась к шкафчику, чтобы достать ещё пакетики с чаем – и не заметила тёмную фигуру, застывшую в дверном проёме.

Павел Семёнович Любимов стоял совершенно неподвижно, наблюдая за стюардессой с выражением, которое трудно было расшифровать в полумраке. Глаза командира, привыкшие различать показания приборов в темноте кабины, легко следили за каждым движением. Он отметил, как Елизавета поправила выбившуюся прядь волос, заправляя за ухо жестом, который показался удивительно интимным. Как наклонилась к чашкам, проверяя цвет настоявшегося чая, и профиль на мгновение вырисовался в голубоватом свете.

Желание, смешанное с раздражением, натянулось в груди Любимова. Он не привык к отказам. За двадцать лет в авиации усвоил простую истину: власть над воздушным судном часто распространялась и на людей внутри. Командиры кораблей были властителями, чьё слово становилось законом на высоте десяти тысяч метров. И женщины – особенно молодые бортпроводницы – обычно понимали это без лишних объяснений.

Но Елизавета Минина оказалась другой. В вежливом отказе не было ни страха, ни заигрывания, ни обещания «может быть, позже». Только спокойное, твёрдое «нет», которое задело его больше, чем командир готов был признать даже самому себе.

«Жених», – с презрением подумал Любимов, наблюдая, как она аккуратно расставляет чашки на подносе. «Какой-нибудь очкарик с зарплатой сто двадцать рублей. И ради него отказывается от всего, что я мог бы дать? От возможности летать в лучших экипажах, получать лучшие рейсы, от связей в министерстве, от отдыха в закрытых санаториях?»

Он почти физически ощущал неприязнь Елизаветы, желание держаться подальше. И это распаляло ещё сильнее – не только желание обладать, но и стремление сломить это сопротивление, заставить пожалеть о своём отказе.

Елизавета тем временем повернулась, чтобы достать из шкафчика еще пакетики с чаем, и на секунду замерла, почувствовав смутное беспокойство. Интуиция подсказывала, что она не одна, но в полумраке кухни никого не было видно. Лёгкий озноб пробежал по спине, но стюардесса отмахнулась от этого ощущения – усталость и напряжение последних дней играли злые шутки.

В этот момент Любимов бесшумно отступил на шаг назад и негромко кашлянул, будто только что подошёл.

– Елизавета Андреевна, – голос прозвучал спокойно и буднично, – я проверю кабину пилотов и схожу посмотреть, как там наш второй пилот. Он что-то бледно выглядел перед вылетом.

Она резко обернулась, едва не уронив пакетики с чаем. На лице мелькнула тень испуга, тут же сменившаяся профессиональным выражением.

– Хорошо, командир, – ответила Елизавета, автоматически выпрямившись. – У нас всё в порядке. Пассажиры спят, ситуация стабильная.

Любимов кивнул с видом человека, полностью погружённого в рабочие мысли.

– Продолжайте работу. Если понадобится помощь в салоне, сообщите.

Он развернулся и исчез за занавеской так же бесшумно, как появился, оставив после себя лишь лёгкий аромат дорогого одеколона, который Елизавета с неудовольствием втянула носом.

Она постояла несколько секунд, глядя на занавеску, за которой скрылся Любимов, затем медленно выдохнула. Появление командира было неожиданным, но, по крайней мере, вёл себя сугубо официально. Возможно, понял позицию Елизаветы и решил оставить в покое? Она не слишком верила в такой счастливый поворот, но допускала мысль, что Любимов не захочет осложнений на работе. В конце концов, у него была репутация безупречного профессионала, и любой скандал мог этой репутации навредить.

Вернувшись к своим обязанностям, Елизавета закончила приготовление чая для пассажиров, которые ещё не спали. Затем налила чашку и для себя – крепкий, почти чёрный чай с двумя ложками сахара. Какой любила с детства. Мама всегда говорила, что сладкий чай помогает от усталости лучше любых лекарств.

Добавив сахар и размешав, она поднесла чашку к лицу, вдыхая ароматный пар. В этот момент, окружённая знакомыми запахами, звуками и ощущениями, почувствовала себя почти в безопасности. Самолёт мерно гудел, унося их всех через ночь, сквозь километры холодного воздуха, домой – в Москву.

Ещё четыре часа, и сойдёт по трапу на родную землю, увидит Максима, который обязательно встретит, несмотря на ранний час. Будет завтрак в маленьком кафе возле аэропорта, тихий голос жениха, рассказывающий о прошедшей неделе, тёплые руки, сжимающие озябшие пальцы.

Елизавета сделала глоток чая. Сладкая, горячая жидкость согрела горло, придавая сил. Она поставила чашку на стол и начала готовить поднос, чтобы отнести чай пассажирам, которые ещё не спали. Усталость на время отступила, сменившись привычным рабочим ритмом.

Закончив с подносом, взяла свою чашку и направилась в хвостовую часть самолёта, где находился крошечный закуток для отдыха бортпроводников – два откидных сиденья и крохотный столик, прикреплённый к стене. Там можно было присесть на несколько минут, позволив ногам отдохнуть.

По дороге Елизавета машинально коснулась серебряного медальона под блузкой – жест, ставший почти суеверным ритуалом. Бабушкино благословение, как называла. Но сегодня прикосновение к тёплому металлу не принесло обычного успокоения. Где-то в глубине сознания продолжала пульсировать тревожная мысль, предупреждение.

Хвостовая часть самолёта, отделённая от основного салона узким проходом и шторкой, погружалась в особую тишину – здесь звуки двигателей сливались в монотонный, почти убаюкивающий гул, а тусклое аварийное освещение создавало синеватый свет среди глубоких теней. Елизавета опустилась на узкое откидное сиденье, с удовольствием вытянув гудящие от усталости ноги, и позволила себе короткий вздох облегчения – маленькая, почти незаметная роскошь в мире постоянного самоконтроля и безупречной выправки.

В этом закутке, предназначенном для короткого отдыха бортпроводников, никто не требовал от неё улыбки, никто не нуждался во внимании. Прямо перед ней тянулись последние ряды пассажирских кресел, сейчас почти все пустые – мало кто любил лететь в хвосте, где турбулентность ощущалась сильнее. Лишь в самом дальнем углу дремал пожилой мужчина, накрывшись пледом до подбородка и сложив очки в нагрудный карман рубашки.

Елизавета поставила чашку на маленький откидной столик, любуясь тёмной, почти чёрной поверхностью чая. Пар поднимался тонкими струйками в синеватом свете аварийных ламп. Она вдохнула аромат – терпкий, сладковатый, с лёгкими нотками бергамота. Хороший чай, не та дешёвка, которую обычно давали пассажирам. Этот сорт использовался только для экипажа и пассажиров первого класса. Маленькая привилегия высотной работы.

Первый глоток принёс ожидаемое удовольствие – горячая, сладкая жидкость согрела горло, достигла желудка. Елизавета прикрыла глаза, позволяя себе раствориться в этом простом удовольствии. Здесь, в полутьме хвостовой части, на высоте десяти тысяч метров над землёй, зажатая между холодным металлом обшивки и бездонным ночным небом, чувствовала странное умиротворение.

Она сделала ещё глоток, больше, чем первый. Чай был идеальной температуры – достаточно горячий, чтобы согревать, но не настолько, чтобы обжигать. Елизавета позволила себе откинуться на спинку сиденья, вытянув шею и массируя свободной рукой напряжённые мышцы плеча. Семь часов на ногах, в туфлях на каблуках, с безупречной осанкой и неизменной улыбкой – тело требовало отдыха.

Именно поэтому она не сразу обратила внимание на странное ощущение в горле. Лёгкое першение, будто что-то застряло между языком и нёбом. Елизавета сделала ещё глоток, надеясь смыть неприятное ощущение, но оно только усилилось. К першению добавилась лёгкая горечь, которой определённо не должно было быть в хорошем чае с сахаром.

«Странно», – подумала она, вглядываясь в тёмную поверхность жидкости. В тусклом освещении невозможно было разглядеть что-либо необычное. Поднесла чашку к носу, вдохнула – запах казался нормальным, всё тот же терпкий аромат с бергамотом.

Лёгкое покалывание на кончике языка Елизавета тоже сначала списала на усталость. Или на то, что обожглась, хотя чай не был таким уж горячим. Но когда покалывание стало распространяться дальше – на всю поверхность языка, нёбо, щёки изнутри – она почувствовала первый укол тревоги.

Елизавета поставила чашку на столик и сглотнула. Горло внезапно стало неприятно стягивать. Она поднесла руку к шее, массируя кожу под подбородком, но это не помогало. Стягивающее ощущение усиливалось, превращаясь в настоящую боль.

В этот момент к дискомфорту в горле добавилось неприятное жжение в желудке. Не просто тяжесть от горячей жидкости, а острая, пронизывающая боль. Елизавета невольно подалась вперёд, обхватывая живот рукой, удивлённо хмурясь. Что происходит? Неужели чай был испорчен? Или это что-то с ней?

Новая волна боли, резкая и неожиданная, заставила выпрямиться и глубоко вдохнуть. Но и это обернулось проблемой – лёгкие отказывались вбирать достаточно воздуха. Елизавета почувствовала, как непрошеная паника начинает подниматься откуда-то из глубины сознания. Сердце забилось чаще, к горлу подступила тошнота.

«Дыши медленно, это просто нервное», – убеждала себя, пытаясь контролировать ритм дыхания. Но с каждой секундой становилось всё труднее. Воздуха не хватало. Пальцы на руках начало покалывать, а потом и вовсе онеметь, начиная с кончиков.

Елизавета попыталась встать – надо выйти к коллегам, что-то сказать, попросить помощи. Ноги подчинились не сразу. Колени казались ватными, а икры пронзали спазмы. Поднявшись, она покачнулась и схватилась за столик, опрокинув чашку. Тёмная жидкость разлилась по полу, образуя неровную лужу.

«Что со мной?» – мысль билась в голове, но уже с трудом оформлялась в слова. Мир вокруг начал пульсировать, контуры предметов расплывались и снова обретали чёткость, потолок и пол менялись местами. Елизавета сделала шаг в сторону основного салона и поняла, что не может понять, где находится проход. Ещё шаг, и ноги подкосились окончательно.

Она упала, ударившись коленями о жёсткий пол, но боли почти не почувствовала – тело уже горело изнутри, пульсировало острыми вспышками агонии, которые затмевали всё остальное. Попыталась позвать на помощь, но из горла вырвался лишь слабый, сдавленный хрип. Елизавета отчаянно цеплялась руками за край кресла, пытаясь подтянуться, встать, сделать хоть что-нибудь, но тело отказывалось подчиняться.

Мышцы свело нестерпимой волной судорог, пальцы выгнуло, зубы клацнули сами по себе и чудом не перекусили язык. Она инстинктивно попыталась закричать, но горло сжалось стальным кольцом, и из груди вырвался лишь страшный, бессловесный вой, больше похожий на скулёж раненого зверя. Елизавета забилась на полу, локти и бёдра отчаянно колотились о покрытие, ноги судорожно переставляли друг друга, будто тело пыталось бежать, спасаться, но даже этот древний рефлекс подводил.

Лицо исказила гримаса первобытной боли и ужаса. Губы, ещё недавно сжаты в профессиональной полуулыбке, растянуло в судорожном оскале, отчего скулы резко заострились и выступили – рот открылся, но вместо голоса из него вырывался лишь сиплый хрип. Глаза, всегда по-детски прозрачные, теперь распахнулись неестественно широко; белки расширились так, что радужка превратилась в узкое колечко цвета антрацита, а зрачки растворились в чёрной пустоте. Мгновение, и веки вывернуло так, что в просветах между ресницами появилась багровая слизь. Кожа на лице вздулась призрачной желтизной, затем резко побелела, натянулась на скулах и лбу до такой степени, что проступили старые детские шрамы и едва заметная сосудистая сетка, всегда скрытая под макияжем.

Она потеряла контроль над мимикой: верхняя губа дёргалась, приоткрывая зубы, подбородок заходил ходуном, а из уголка рта потянулась тонкая нить слюны. Лицо живёт отдельно от тела.

В первые секунды Елизавета не могла даже осознать, что происходит. Язык онемел и распух так, что перекрыл дыхание, по нёбу и гортани пробежали тысячи крошечных иголок – сливались в невыносимое, жгущее поле боли, которое затмевало собой всё остальное. Из глаз текли слёзы; не каплями, а липкими струйками, вымывая тушь и тональное средство, размывая последние остатки человеческого облика. С каждой секундой выражение на лице становилось всё безнадёжней – сначала в нём ещё теплилась отчаянная надежда, что это закончится, что сейчас придёт облегчение, но потом страх полностью вытеснил разум, и на лице навсегда застыли ужасающие черты гримасы жертвы.

Руки, до последнего цеплявшиеся за край кресла, медленно ослабели, пальцы разжались, оставив на пластике дугообразные следы ногтей, из-под которых проступила кровь. Мышцы лица и шеи начали подёргиваться мелкими, неконтролируемыми тиками – рот то сжимался, то снова распахивался, в горле клокотал хрип, а по губам блуждала бессвязная дрожь. В какой-то момент голову резко дёрнуло назад, саданув затылком о синюю обивку стены – так, что девушка едва не потеряла сознание. Глаза на миг закатились, обнажая белёсые склеры, но затем вновь вернулись на место, уставившись в одну точку перед собой; зрачки расширились до полного безразличия ко всему свету.

Лицо Елизаветы перестало быть лицом – превратилось в быструю хронику умирания, зримый путь от боли к абсолютной пустоте. Застывший на скулах ужас, нестерпимая тоска в глазах, жалкий, едва различимый след надежды на спасение, который медленно тускнеет, уступая место полному мраку. Кто-нибудь, когда-нибудь, может быть, напишет в протоколе «быстрая смерть без страданий», но сейчас страдание было единственным, что на этом лице ещё оставалось.

В голове вспыхивали короткие, ослепительные всполохи сознания, то и дело гаснущие за тёмным занавесом боли, но каждый раз, выныривая из этой пучины, она ловила себя на том, что тело уже не слушается, руки не разгибаются, лицо залито не своими, а чьими-то чужими слезами. Сенсорная панорама сузилась до размеров холодного, тускло освещённого коридора, парализующего страха и собственного судорожного дыхания. В промежутках между приступами Елизавета слышала, как бешено колотится сердце, как где-то высоко звякают тарелки, как в нос бьёт всё тот же терпкий запах чая – только теперь в нём ощущалась злая, металлическая нота.

С ужасающей ясностью она вдруг поняла, что происходит. С ней что-то сделали. Что-то было в чае. Что-то… или кто-то.

Пытаясь перевернуться на спину, Елизавета увидела начищенные до блеска чёрные ботинки. Форменные брюки с идеально отутюженной стрелкой. Капитанская форма. Павел Семёнович.

Любимов стоял над ней, глядя сверху вниз с выражением, в котором не было ни тревоги, ни удивления, ни желания помочь. Только холодный, внимательный взгляд.

Елизавета попыталась что-то сказать, выдавить хотя бы одно слово, но горло перехватило окончательно. Тело выгнулось в непроизвольной судороге, руки и ноги задрожали в конвульсиях, которые она не могла контролировать. Перед глазами плясали чёрные точки, сливаясь в непроницаемую пелену, а затем снова распадаясь, позволяя видеть искажённый, пульсирующий мир.

И всё это время Павел Семёнович просто стоял и смотрел. Не наклонялся, чтобы помочь, не звал врача, не пытался сделать искусственное дыхание. Просто смотрел с выражением спокойного удовлетворения, засунув руки в карманы форменных брюк.

«Максим», – имя всплыло в сознании Елизаветы, принеся с собой волну невыносимой, пронзительной боли, но не физической. Максим, который будет ждать в аэропорту. Который стоит сейчас, возможно, у окна своей квартиры, глядя на ночное московское небо и думая о ней. Максим, с тихим голосом и тёплыми руками. С мечтами о свадьбе и детях. С терпеливым «Я дождусь».

Она не увидит жениха больше. Никогда. Никогда не будет свадьбы, о которой говорили. Никогда не будет тихих вечеров вдвоём, прогулок по Москве, совместных завтраков и путешествий. Никогда не будет детей, о которых Елизавета мечтала тайком, даже от себя самой. Ничего не будет. Потому что умирает здесь, на грязном полу самолёта, под равнодушным взглядом человека, которому отказала.

Тело содрогнулось в последней, особенно сильной судороге. Перед глазами на мгновение прояснилось, и Елизавета увидела лицо Любимова – спокойное, почти безмятежное, с едва заметной улыбкой в уголках губ.

– Зря вы отказали мне, Лиза, – донёсся до неё голос командира, искажённый. – Очень зря.

А потом мир погас. Сначала звуки – исчез гул двигателей, стук собственного сердца, шум крови в ушах. Потом ощущения – отступила боль, исчезло жжение, тело перестало существовать. И последним ушло зрение – темнота окутала всё. Елизавета Минина перестала существовать.

Павел Семёнович ещё несколько секунд стоял неподвижно, глядя на распростёртое у ног тело. Затем аккуратно переступил, наклонился и поднял упавшую чашку, вытер платком следы с ободка. Бросил быстрый взгляд на часы – всё заняло меньше пяти минут. Быстрее, чем ожидал. Видимо, доза оказалась слишком большой. Впрочем, какая теперь разница?

Он повернулся, собираясь уйти, но в этот момент из дальнего ряда раздался сдавленный возглас. Пожилой пассажир, которого Елизавета считала спящим, приподнялся в кресле, близоруко щурясь в полумраке.

– Что… что случилось? – голос старика дрожал от волнения. – Девушке плохо?

Павел Семёнович мгновенно переключился в режим командира корабля. Лицо приобрело встревоженное выражение, движения стали резкими и целенаправленными.

– Бортпроводнице стало плохо, – громко и чётко произнёс он, наклоняясь к телу Елизаветы и проверяя пульс на шее, хотя прекрасно знал, что его уже нет. – Помогите! Кто-нибудь! У нас чрезвычайная ситуация!

Мужчина неловко выбрался из кресла, суетливо поправляя очки и пытаясь разглядеть, что происходит.

– Я… я могу чем-то помочь?

– Бегите в салон, найдите другую бортпроводницу, скажите, что нужна аптечка и врач, если есть среди пассажиров, – командным тоном распорядился Павел Семёнович, одновременно расстёгивая воротник форменной блузки Елизаветы и имитируя подготовку к искусственному дыханию.

Старик кивнул и засеменил к основной части салона, по дороге спотыкаясь о собственные ноги. Через несколько мгновений оттуда донеслись встревоженные голоса, торопливые шаги, и вот уже к хвостовой части бежала молоденькая Нина с аптечкой в руках, а за ней тянулся хвост из любопытных пассажиров.

– Что случилось? Лиза? Лизонька! – Нина упала на колени рядом с телом подруги, растерянно глядя на капитана. – Что с ней?

– Похоже на сердечный приступ или инсульт, – спокойно ответил Павел Семёнович. – Я пытался сделать искусственное дыхание, но безрезультатно.

Из толпы пассажиров выступил немолодой мужчина в помятом костюме.

– Я врач. Позвольте посмотреть.

Любимов отступил, давая дорогу, но при этом сохраняя контроль над ситуацией.

– Прошу вас. Остальных прошу вернуться на свои места. Нина, успокойте пассажиров, предложите воды или успокоительное из аптечки, кто нуждается.

Врач опустился на колени, проверил зрачки Елизаветы, пульс, послушал сердце и дыхание. Лицо доктора становилось всё мрачнее.

– Боюсь, мы ничем не можем помочь, – наконец произнёс врач, поднимаясь на ноги. – Девушка мертва. Судя по всему, острая сердечная недостаточность или обширный инсульт. Без вскрытия точнее сказать не могу.

По салону пронёсся испуганный ропот. Нина тихо заплакала, прижимая руки ко рту. Павел Семёнович сохранял внешнее спокойствие, лишь желваки на скулах выдавали внутреннее напряжение – но не горе, а сосредоточенность человека, решающего сложную задачу.

– Благодарю вас, доктор, – кивнул он врачу. – Нина, найдите плед, нужно накрыть тело. И попросите бортпроводника из первого класса зайти в кабину, мне нужно поговорить с экипажем.

Пока Нина искала плед, а врач и несколько пассажиров помогали перенести тело Елизаветы на свободный ряд кресел, Павел Семёнович отошёл в сторону и незаметно достал из кармана маленький пузырёк тёмного стекла. Убедившись, что никто не смотрит, он выбросил пузырёк в мусорное отделение туалета, проверил, нет ли следов на пальцах, и вернулся к импровизированному месту происшествия.

Нина как раз накрывала тело Елизаветы синим шерстяным пледом. Руки дрожали, а по щекам катились слёзы.

– Я не понимаю, – всхлипывала девушка. – Лиза была совсем молодой, здоровой. Как это могло случиться?

– В нашей профессии такое, к сожалению, не редкость, – ответил Павел Семёнович с выражением глубокой скорби на лице. – Нерегулярный режим, стрессы, перепады давления. Организм не выдерживает.

Он положил руку на плечо девушки – твёрдо, но с видимым сочувствием.

– Иди, успокой пассажиров. Я позабочусь обо всём остальном.

Нина кивнула и, утирая слёзы, направилась в салон. Павел Семёнович проводил взглядом, затем повернулся ко второму пилоту, который только что подошёл, встревоженно озираясь.

– Виктор, к нам срочно, – он вцепился в рукав второго пилота и оттащил в дальний угол салона, где даже рев моторов заглушал разговоры. – Лиза умерла. Наша бортпроводница. Минина.

Второй пилот отшатнулся. Лицо побледнело до синевы.

– Лиза? Не может быть… Она же… она же только чай разносила. Я сам видел двадцать минут назад.

– Теперь мертва, – отрезал Павел Семёнович, поправляя воротник форменной рубашки. – Врач уже подтвердил.

Виктор провёл рукой по лицу.

– Господи… Надо садиться. Экстренная посадка. Я сейчас же свяжусь с диспетчером.

Когда ИЛ-86 с усталым экипажем и дремлющими пассажирами начал снижаться к ночному Красноярску, за иллюминаторами уже проступали фиолетово-красные полосы раннего рассвета. За несколько минут до касания шасси капитан коротко доложил о внештатной ситуации, используя все положенные слова, но ни одним лишним не выдав своего истинного отношения к произошедшему.

В салоне, где минуту назад царило странное оцепенение, теперь установился деловой порядок. Тело покойной Лизы, аккуратно уложенное на ряду и накрытое пледом, охраняла молчаливая цепочка из Нины, одной из пассажирок и старшего бортпроводника из первого класса. Рядом кто-то беззвучно молился, кто-то бормотал слова поддержки, но в основном люди смотрели в пол.

На полосе, ещё до того, как самолёт заглушил двигатели, экипаж уже ждал санитарный УАЗик с крестами и блеклыми проблесковыми маячками. Из машины, прихрамывая и натягивая на ходу халат, выскочил дежурный врач аэропорта – уставший, с красными прожилками в белках, явно не рассчитывавший на столь ранний вызов. Его сопровождал носильщик, который, несмотря на юный возраст и худобу, уже обладал профессиональным равнодушием людей, ежедневно сталкивающихся с последствиями чужой жизни и смерти.

Осмотр тела занял меньше минуты. Врач, не задавая вопросов, поставил короткий, экономный диагноз и подписал перевод тела в морг аэропорта. К тому моменту, как Нина вернулась в салон, на лице у доктора уже не осталось сочувствия – только усталое уважение к форме и бумаге.

В ангаре аэропорта, под акустическим гулом, в импровизированной комнате для экстренных случаев Елизавету уложили на деревянный столик, и врач принялся заполнять бумаги. Почерк был размашистый, чуть небрежный. В графе «фамилия, имя, отчество» доктор старательно вывел: «Минина Елизавета», в строке «Причина смерти» твёрдо, без колебания написал: «Острая сердечная недостаточность (предположительно)».

Ни слова о странных судорогах, ни намёка на интоксикацию или насилие, несмотря на свежие ссадины на руках и тонкую линию крови возле уголка рта. Всё выглядело исключительно респектабельно.

К обеду, когда тело уже отвезли в городской морг, бумаги с копией акта о смерти были на столе у дежурного прокурора. Но, как это часто бывает в советской авиации, следствие не успело даже начаться. Акт о смерти подшили к делу, поставили штамп «Проверено», и папка легла в архив. Никто не хотел разбираться в смерти молодой девушки на борту – слишком много шума, слишком много вопросов к безопасности полётов, да и зачем портить статистику авиаотряда перед очередным отчётом в министерство?

## Глава 2

Максим Александрович Николаев рванулся из сна резко, будто кто-то дернул за воротник. Сердце колотилось, ночная рубашка прилипла к спине, пальцы судорожно вцепились в простыню, сминая её в беспорядочные складки. В просторной спальне пресненской квартиры царил предрассветный полумрак – час, когда ночь уже уходит, но утро ещё не вступило в права. Сквозь неплотно задвинутые шторы пробивался бледный свет уличных фонарей, очерчивая контуры дорогой мебели.

Осень двадцать пятого года выдалась холодной. Москву неделю поливали дожди, превращая улицы в сплошную воду с отражениями реклам и автомобильных фар. В дождливые ночи обычно спалось приятно – под мерный шум капель, под тёплым одеялом, в просторной постели. Но не сегодня. Не с этим сном.

Максим сел в кровати, прижал ладони к лицу. Под пальцами ощущалась колючая щетина – не брился три дня. Давняя привычка холостяцкой жизни, позволяющая в выходные забыть о формальностях. Шестидесятилетний архитектор Максим Александрович Николаев, уважаемый человек с положением в обществе, сейчас чувствовал себя беспомощным ребёнком. Сон, из которого только что вырвался, стоял перед глазами с такой чёткостью, что на миг показалось – реальность и видение поменялись местами.

Отель. Снова проклятый отель, но как он туда попал – непонятно. В ногах тяжесть, в голове пустота. Коридор, отделанный тёмно-красными обоями с неясным узором. Свет старомодных бра мягко мерцал, в воздухе висел запах старого дерева, кожи и застоявшихся цветов. Всё казалось настоящим, но никому не приходило в голову, что это сон.

Коридор внезапно оборвался аркой, ведущей в просторный холл с высоким потолком с лепниной. Пять кресел стояли полукругом перед пустой стойкой регистрации. Часы тикали, но звук был скорее фоном, чем голосом времени.

В креслах сидели пятеро и глядели прямо перед собой, ожидая обычной формальности. Максим подошёл и поздоровался:

– Добрый вечер. Как поживаете?

– Нормально, – сухо ответила женщина в деловом костюме и поправила волосы в тугой пучок.

– Думаю, внизу неплохой кофе, – кивнул Максим на уголок с фирменным логотипом.

Молодой парень в кожанке пожал плечами:

– Я бы что-нибудь крепче…

Пожилая дама тихо вздохнула, сжимая старую сумочку:

– Главное, чтобы без очереди.

Мужчина с золотыми запонками нахмурился:

– Опоздаю на встречу, а у меня важный договор.

Старик криво улыбнулся и пожал плечами. Взгляд затуманен.

Они обсуждали погоду, пробки, цены, новости – говорили о жизни, будто здесь и сейчас. Ни у кого не возникало вопроса «почему мы здесь?»

Но вдруг в голове Максима что-то щёлкнуло. Заметил: у женщины на запястье тонкий красный след, у парня синяк за ухом, у мужчины почти прозрачная бледность, старик будто сделан из воска, а у дамы взгляд слишком пуст.

Максим отступил, глаза расширились:

– Подождите… вы… что вообще происходит?

Женщина нахмурилась:

– Мы ждём регистрации.

Парень пожал плечами:

– Я думал, ты тоже сюда загремел случайно.

Дама опустила голову:

– Я упала… в автобусе.

Старик тихо произнёс:

– Мы все умерли.

Слова старика ударили в грудь. В ушах громче застучали часы. Максим прошептал сам себе, потом вслух, оборачиваясь ко всем пятерым:

– Да ведь вы все умерли.

И вдруг коридор, кресла и тиканье часов растворились. Сон оборвался, и Максим вскочил в кровати, задыхаясь и хватая ртом воздух, не понимая, где кончалась реальность и начинался сон.

Через минуту детали растворились в утреннем воздухе, оставив лишь смутное ощущение тревоги.

Ритуал приготовления утреннего кофе стал для Максима медитацией – единственные пятнадцать минут в сутках, когда разум позволял себе плыть по течению, не цепляясь за проекты, сроки и обязательства. Достал из шкафчика старую медную турку, доставшуюся от деда – единственную вещь, которую забрал из родительской квартиры после их смерти. Прикосновение к отполированной временем ручке успокаивало, возвращало ощущение преемственности, которого не хватало в жизни, заполненной современной архитектурой и новейшими технологиями.

Движения его были выверены до автоматизма: ровно две с половиной столовые ложки свежемолотого кофе на маленькую чашку, щепотка кардамона, холодная вода до узкого места в горлышке турки. Затем медленный нагрев на самом маленьком огне, внимательное наблюдение за поверхностью жидкости, ожидание момента, когда по краям начнут собираться крошечные пузырьки – предвестники пенной шапки. В этот момент нужно снять с огня, дать постоять десять секунд, снова поставить – и так три раза.

Пока кофе готовился, Максим прислушивался к звукам квартиры. Тихое гудение холодильника, почти неуловимый шум вентиляции, приглушённые раскаты грома где-то вдалеке. Утренняя Москва за толстыми стеклопакетами казалась зыбкой, не совсем реальной, особенно сейчас, когда ночной кошмар всё ещё мерцал на задворках сознания, отказываясь полностью раствориться в дневном свете.

Кофе поднялся пышной коричневой шапкой, и Максим ловко снял турку с огня, предотвращая переливание. Запах свежесваренного кофе заполнил кухню, вытесняя остатки ночных видений. Налил напиток в белую фарфоровую чашку, не используя ситечко – гуща должна осесть на дно сама, так учил дед. Затем бросил взгляд на часы – половина седьмого утра воскресенья. Слишком рано даже для Николаева, но после такого сна уснуть снова было невозможно.

С чашкой в руке Максим прошёл в гостиную, по дороге касаясь сенсорной панели на стене – автоматические шторы мягко отъехали в сторону, открывая панорамный вид на утреннюю Москву. Осеннее солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая стеклянные фасады Москва-Сити в золотисто-розовые тона. Москва-река под окнами блестела, извиваясь между каменными берегами.

Внизу, у самой кромки воды, одинокий бегун в ярко-жёлтой куртке двигался вдоль набережной, оставляя за собой облачка пара.

Этот вид на реку и деловой центр Максим купил пятнадцать лет назад, когда архитектурное бюро наконец получило крупные заказы от девелоперов. Пятикомнатная квартира в историческом здании на Пресне стоила огромных денег, но Николаев ни разу не пожалел об этой покупке. И когда приводил сюда деловых партнёров, вид из окна производил на них нужное впечатление. А в долгие вечера наедине с собой – а таких вечеров с годами становилось всё больше – панорама ночной Москвы служила единственным собеседником, который никогда не утомлял.

Максим сделал первый глоток кофе, ощущая, как горькая жидкость протекает по горлу, проясняя мысли. Напиток всегда действовал как переключатель – от сонной дремоты к ясному, аналитическому мышлению. Обычно после первой чашки можно было приступать к работе, даже в выходные. Но сегодня мысли упрямо возвращались к ночному кошмару.

Отель. Проклятый отель снился уже не в первый раз. Николаев помнил его до мельчайших деталей: тяжёлые бархатные портьеры с кистями, мраморную стойку регистрации с латунным звонком, потемневшее от времени зеркало в массивной раме. Место, которое никогда не видел наяву, но в котором чувствовал себя как дома. И эти люди в креслах – такие обычные, земные, со своими мелкими заботами и планами. Даже во сне не понимали, что уже мертвы.

Максим поморщился и сделал ещё глоток кофе, более долгий. Тревожное чувство не проходило. Николаев не верил в сверхъестественное, в мистику, в знаки судьбы. Как человек, построивший карьеру на чертежах, расчётах и конкретных материальных воплощениях, он относился к подобным вещам со скептицизмом. Но эти сны… Они были слишком реальными. Слишком детальными. Слишком последовательными.

– Бред какой-то, – пробормотал Максим вслух, словно звук собственного голоса мог разорвать наваждение.

Взгляд упал на планшет, лежащий на журнальном столике. Современная техника давно стала неотъемлемой частью жизни – чертежи на бумаге остались в прошлом, уступив место трёхмерному моделированию и цифровым презентациям. Николаев протянул руку и взял устройство, машинально касаясь пальцем сканера отпечатков. Экран вспыхнул мягким светом, открывая домашнюю страницу с аккуратно выстроенными иконками приложений.

Максим открыл новостную ленту – привычка, выработанная годами. Каждое утро начиналось с просмотра новостей архитектуры, строительства, недвижимости. Нужно было знать, что происходит на рынке, кто получил какой тендер, какие тренды набирают обороты. Бизнес требовал постоянной включённости, даже в выходные.

Николаев лениво скроллил новостную ленту, изредка задерживаясь на заголовках, но не углубляясь в статьи. Сегодня внимание было рассеянным, мысли то и дело возвращались к образам из сна. Максим отпил ещё кофе, поставил чашку на стол и продолжил листать ленту.

И вдруг палец замер над экраном.

Со страницы на Николаева смотрело знакомое лицо. Женщина средних лет с волосами, собранными в тугой пучок, с прямым взглядом и плотно сжатыми губами. Из сна. Та, что сидела в кресле и говорила, что ждёт регистрации. Максим моргнул, не веря глазам. Под фотографией была короткая заметка: «В результате несчастного случая на производстве погибла Светлана Ковалёва, финансовый директор компании РусСтройИнвест. По предварительным данным, причиной смерти стало поражение электрическим током из-за неисправности проводки в офисном здании».

Дата публикации – позавчера.

Максим почувствовал неприятный озноб. Совпадение? Должно быть. Мозг часто использует увиденные недавно лица для создания образов во сне. Наверное, видел эту новость мельком, не обратил внимания сознательно, но мозг зафиксировал информацию.

Николаев продолжил листать ленту, теперь уже целенаправленно ища что-то подозрительное. Через несколько экранов наткнулся на ещё одну новость: молодой мотоциклист разбился на МКАДе, не справившись с управлением. Фотография погибшего – парень в кожаной куртке из сна.

Дыхание участилось. Пролистал ещё несколько экранов и нашёл заметку о смерти пожилой женщины, упавшей под колёса автобуса на остановке. Ещё дальше – некролог известному бизнесмену, скончавшемуся от обширного инфаркта прямо на деловых переговорах. И наконец – короткое сообщение о смерти пенсионера в доме престарелых, без фотографии, но с фамилией, которая вызвала отклик в памяти.

Все пятеро. Все из сна. Все недавно умершие люди, о которых Николаев ничего не знал до этого утра.

Максим отложил планшет и встал, чувствуя, как дрожат колени. Прошёлся по комнате, стараясь дышать медленно и глубоко. В горле пересохло, а сердце колотилось так, словно пробежал несколько километров.

«Этого не может быть», – твердил себе Николаев, но перед глазами всё ещё стояли лица из сна и их же фотографии из новостей.

Максим вернулся к столику и снова взял планшет, открыл поисковик. Дрожащими пальцами ввёл имя первой женщины и дату смерти. Система выдала несколько ссылок – официальные сообщения, соболезнования от коллег, короткие упоминания в деловой прессе. Ничего такого, что можно было случайно увидеть и запомнить.

Николаев проверил время публикации первой новости – 3:40 утра, за несколько часов до пробуждения. Это было невозможно. Не мог видеть эту новость до сна. Не мог знать об этих людях. Не мог представить их лица с такой точностью.

А что, если… Что, если не первый раз? Что, если другие, прошлые сны тоже были не просто снами?

Максим потёр виски, пытаясь вспомнить. За последние годы несколько раз снился этот отель. Всегда с разными людьми в креслах. Всегда с одним сценарием – входит, видит ожидающих, беседует с ними, а потом понимает, что мертвы. Николаев всегда списывал эти сны на стресс, на переутомление, на ту или иную книгу или фильм. Никогда не придавал значения.

Но что если… Что, если всё это время он видел не просто сны? Что, если каким-то необъяснимым образом он встречал умерших в момент их перехода в иной мир? Что, если был чем-то вроде… проводника?

От этой мысли стало не по себе. Это было абсурдно. Нелогично. Противоречило всему, во что верил. И всё же… Пять лиц. Пять реальных смертей. Пять незнакомцев, которых видел с пугающей чёткостью.

Максим снова взял чашку с кофе, но напиток уже остыл, и вкус показался отвратительным. Поставил чашку обратно на стол, глядя на тёмную поверхность жидкости, где плавали крупицы кофейной гущи. В детстве бабушка гадала на кофейной гуще – видела в причудливых узорах дороги, встречи, удачу. Николаев всегда смеялся над этими суевериями.

А теперь сам столкнулся с чем-то, что не мог объяснить рационально.

Максим встал и подошёл к окну. Город внизу жил своей обычной жизнью – машины ползли по набережной, люди спешили по делам, солнце поднималось выше, высвечивая крыши и купола церквей. Обычный воскресный день в огромном мегаполисе. День, в котором не было места мистике, сверхъестественному, необъяснимому.

И всё же что-то изменилось. Будто граница между мирами стала тоньше, позволяя видеть то, что обычно скрыто от живых. Или, может быть, эта способность была всегда, но только сейчас он начал её осознавать?

Николаев вспомнил другие странные случаи из жизни. Как за неделю до смерти матери приснился сон, в котором она прощалась с ним. Как накануне крупного землетрясения в Турции, унёсшего жизни нескольких коллег, снилось, что бродит по разрушенному зданию и слышит голоса из-под обломков. Как перед авиакатастрофой, в которой погиб университетский друг, снилось падающее небо.

Всегда находились рациональные объяснения. Мать болела давно, и смерть не была неожиданностью. О сейсмической активности в Турции предупреждали заранее. А сон о падающем небе – просто совпадение, таких совпадений в жизни миллионы.

Но сейчас, стоя у окна дорогой квартиры, Николаев впервые позволил себе допустить мысль, что, возможно, всё эти годы обладал даром, которого не понимал и от которого отмахивался.

Максим отвернулся от окна и посмотрел на своё отражение в зеркале, висящем на противоположной стене. Седые виски, глубокие морщины вокруг глаз, суровая складка между бровей. Лицо человека, проживающего обычную жизнь, занятого обычными заботами. Не лицо мистика или медиума.

Николаев тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли. Нужно было собраться. Принять душ. Позавтракать. Заняться делами. Жизнь продолжалась, несмотря на странные сны и необъяснимые совпадения. В конце концов, всегда был рационалистом. Всегда искал логические объяснения. И сейчас нужно было сохранять трезвость мысли.

И всё же… Что, если сон был предупреждением? Что, если пятеро в креслах пытались сказать что-то важное? Что, если способность видеть мёртвых имела какую-то цель, какой-то смысл?

Максим подошёл к планшету и ещё раз просмотрел найденные новости. Пять смертей, пять случайностей. Или нет? Было ли между ними что-то общее, кроме того, что все эти люди оказались в сне?

Эти мысли не давали покоя, пока Николаев механически выполнял утренние процедуры. Под горячими струями душа, под бритвенным станком, скользящим по щекам, за завтраком из тостов и яичницы – везде преследовали образы из сна и вопросы без ответов.

Архитектурное бюро «Николаев и Партнёры» занимало весь двенадцатый этаж бизнес-центра на Садовнической набережной – офис с видом на излучину Москвы-реки, где современность соседствовала с историей. Максим вышел из лифта, привычно кивнул охраннику и толкнул тяжёлую дверь с логотипом компании. Внутри встретил привычный гул офиса: стрекот клавиатур, приглушённые разговоры, шелест бумаги в принтерах и негромкое гудение мощных компьютеров, на которых молодые сотрудники создавали модели будущих зданий. Но сегодня рабочий шум казался далёким и чужим.

– Доброе утро, Максим Александрович! – жизнерадостно поприветствовала секретарь Алёна, молодая женщина с аккуратным каре и вечной улыбкой. – Вам кофе как обычно?

– Да, спасибо, – кивнул Максим, проходя мимо стола.

Офис был оформлен в минималистском стиле – белые стены, стеклянные перегородки, лаконичная мебель. На стенах висели крупноформатные фотографии самых удачных проектов бюро – жилой комплекс на Пречистенке, реконструированная фабрика на Плющихе, превратившаяся в модное лофт-пространство, частный дом в Серебряном Бору, гармонично вписанный в природный ландшафт. Каждый из этих проектов был для Максима предметом профессиональной гордости, материальным воплощением архитектурной философии, в которой форма неизменно следовала за функцией, а традиции соединялись с инновациями.

За стеклянными перегородками работали молодые архитекторы, средний возраст которых едва превышал тридцать. Сидели перед большими мониторами, на которых вращались трёхмерные модели будущих зданий, меняли пропорции, добавляли детали, спорили о материалах и конструкциях. Максим давно заметил, что с каждым годом разрыв между ним и новыми сотрудниками увеличивался – не только в возрасте, но и в подходе к работе. Молодёжь мыслила алгоритмами, говорила на языке программирования, а Николаев всё ещё помнил, как делал чертежи тушью на ватмане.

Максим прошёл в кабинет, просторное помещение с панорамными окнами, выходящими на реку. Здесь, в отличие от общего пространства, царил другой стиль – более традиционный, с тёмными деревянными шкафами, кожаным креслом и большим столом, на котором рядом с ультрасовременным компьютером лежали старые блокноты с набросками от руки. Этот кабинет соединял разные эпохи – так же, как и сам Максим, с классическим архитектурным образованием и вынужденной адаптацией к цифровой эре.

Сняв пальто и повесив на вешалку, Николаев сел за стол и включил компьютер. Пока система загружалась, он невольно снова вернулся мыслями к утреннему открытию. Пять человек из сна – пять реальных смертей. Совпадение казалось невозможным, но и объяснения не находилось. А ведь сегодня предстоял важный день – презентация концепции реконструкции исторического квартала в Хамовниках, проект, над которым бюро работало последние полгода.

– Ваш кофе, Максим Александрович, – Алёна поставила на стол чашку с дымящимся напитком. – Через двадцать минут начнётся совещание по Хамовникам. Все уже собираются.

– Спасибо, – Максим благодарно кивнул, отпивая горячий, крепкий кофе. – Материалы готовы?

– Да, Вера всё подготовила. Презентация загружена на сервер, распечатки для заказчика тоже готовы.

После ухода секретаря Максим заставил себя сосредоточиться на работе. Проект в Хамовниках был особенно важен – историческая среда, требующая деликатного подхода, амбициозный заказчик, желающий создать современное пространство, не разрушая культурного наследия. Именно такие задачи Николаев любил больше всего: найти баланс между прошлым и будущим, сохранить душу места, вдохнув в него новую жизнь.

Открыв файлы проекта, Максим погрузился в мир трёхмерных моделей и планов. На экране появился старинный московский двор с характерной для начала ХХ века застройкой – кирпичные стены, арочные проезды, внутренние дворики-колодцы. Задачей было трансформировать это пространство, сохранив исторический облик, но адаптировав для современного использования: создать подземный паркинг, проложить инженерные коммуникации, обустроить общественные пространства, не нарушив архитектурной гармонии.

Николаев пролистывал слайды презентации, но сегодня даже любимая работа не могла полностью захватить внимание. Мысли то и дело возвращались к странному сну, к лицам умерших людей, к отелю, который существовал только в воображении, но ощущался реальнее многих мест, где бывал наяву.

Настольный телефон издал короткую трель:

– Максим Александрович, все собрались в конференц-зале, – голос Алёны вернул к действительности.

– Иду, – ответил Николаев, захлопывая ноутбук.

Конференц-зал находился в центре офиса – просторное помещение с овальным столом из светлого дерева и большим экраном для презентаций. Когда Максим вошёл, десять человек уже заняли места – команда проекта и представители заказчика. Разговоры мгновенно стихли, все взгляды обратились к нему.

– Доброе утро, коллеги, – кивнул он, занимая место во главе стола. – Благодарю всех за своевременный приход. Сегодня мы представляем окончательную концепцию реконструкции квартала на Большой Пироговской. Анна, прошу вас.

Руководитель проекта, молодая женщина с короткой стрижкой и яркими, живыми глазами, начала презентацию. На экране появились фотографии существующего состояния квартала, затем исторические справки, архивные изображения, постепенно переходящие в трёхмерные модели будущего комплекса.

– Основная идея нашей концепции – создать диалог между историей и современностью, – объясняла Анна, демонстрируя слайды. – Мы сохраняем все исторические фасады, восстанавливаем утраченные детали на основе архивных материалов, но внутреннее пространство полностью модернизируем.

Максим слушал уверенный, профессиональный рассказ, время от времени вставляя комментарии и уточнения. И гордился командой – молодые, талантливые архитекторы, которых он лично отбирал и обучал, передавая не только технические знания, но и понимание архитектуры как искусства создания пространства для жизни.

– Особое внимание мы уделили внутренним дворам, – продолжала Анна, показывая визуализации уютных пространств с фонтанами, скамейками и зелёными насаждениями. – Это будут камерные общественные пространства, доступные как для жителей комплекса, так и для горожан. Здесь запланированы малые архитектурные формы, отсылающие к историческому облику Хамовников, например…

Вдруг внимание Максима привлекла странная деталь на одном из слайдов – арка входа во внутренний двор. Что-то в пропорциях показалось знакомым, напомнив арку из сна, ведущую в холл отеля с креслами. Это сходство было мимолётным, почти неуловимым, но достаточным, чтобы вызвать непроизвольную дрожь. Моргнул, и наваждение исчезло – перед ним снова была обычная московская арка, типичная для доходных домов начала прошлого века.

– Максим Александрович, вы хотели что-то добавить? – голос Анны вернул к реальности.

Откашлялся, собираясь с мыслями:

– Да, я хотел подчеркнуть важность материалов для мощения дворов. Предлагаю использовать клинкерную брусчатку вместо бетонной плитки – она более долговечна и лучше вписывается в исторический контекст.

Совещание продолжалось. Обсуждались детали проекта – от материалов и технологий до сроков реализации и бюджета. Максим участвовал в разговоре, отвечал на вопросы заказчиков, предлагал решения возникающих проблем, но часть сознания блуждала между сном и реальностью.

– Мне кажется, Максим Александрович сегодня не с нами, – полушутя заметил один из заказчиков, когда Николаев не сразу ответил на обращённый к нему вопрос.

– Простите, задумался о техническом решении для подземной части, – быстро нашёлся Максим. – Там есть сложности с грунтовыми водами, которые требуют особого подхода.

Он импровизировал, говоря о гидроизоляции и дренажных системах, успешно отвлекая внимание от рассеянности. Но краем глаза заметил обеспокоенный взгляд Анны – она слишком хорошо знала, чтобы поверить этому объяснению.

Когда совещание наконец завершилось, и представители заказчика покинули офис, Максим почувствовал усталость. Было всего лишь начало одиннадцатого.

– Всё в порядке? – тихо спросила Анна, задержавшись в конференц-зале после ухода остальных. – Вы сегодня сами не свой.

– Просто не выспался, – отмахнулся Максим. – Бывает. Проект хороший, заказчику понравилось, это главное.

Анна кивнула, но во взгляде сохранялась настороженность. Она проработала с Николаевым почти десять лет и научилась читать состояния лучше, чем многие близкие люди, которых, впрочем, в жизни Максима почти не осталось.

Вернувшись в кабинет, Максим обнаружил на столе стопку чертежей, придавленных чашкой с уже остывшим кофе. Рядом стоял стикер с аккуратным почерком: «Доработанные планы подземного паркинга на рассмотрение. Вера».

Вера появилась в бюро три года назад – молодой архитектор, недавно окончивший МАРХИ. Максим сразу заметил редкое сочетание технической грамотности и художественного видения. Под его руководством она быстро росла профессионально и теперь занималась самостоятельными проектами, хотя и оставалась личным помощником.

Только он взялся за чертежи, как в дверь постучали, и на пороге появилась сама Вера – стройная девушка с тёмными волосами, собранными в хвост, в строгом брючном костюме, смягчённом ярким шейным платком.

– Максим Александрович, можно? – Вера заглянула в кабинет. – Вы уже посмотрели чертежи?

– Только собирался, – признался Николаев, жестом приглашая войти. – Присаживайся.

Вера села напротив, положив на колени блокнот с карандашом – привычка фиксировать все замечания, даже в эпоху цифровых технологий. В этом оба были похожи – ценили тактильный контакт с бумагой, возможность делать наброски от руки.

– Я переработала схему размещения парковочных мест, как вы советовали, – начала Вера. – Увеличила расстояние между колоннами, это позволило оптимизировать пространство и добавить ещё семь мест без ущерба для удобства маневрирования.

Максим разглядывал чертежи, отмечая тщательность проработки и внимание к деталям. Вера была хорошим архитектором, возможно, даже лучшим из молодого поколения сотрудников. Но сегодня даже технические вопросы, обычно полностью захватывающие внимание, казались второстепенными по сравнению с тревожной загадкой утреннего открытия.

– Хорошая работа, – кивнул Николаев, перелистывая страницы. – Очень грамотное решение с вентиляционными шахтами. И расположение эвакуационных выходов оптимальное.

– Спасибо, – Вера улыбнулась, но выражение лица быстро сменилось беспокойством. – Максим Александрович, с вами точно всё в порядке? Вы бледный какой-то.

Максим поднял глаза от чертежей. Проницательность Веры иногда была некстати. Она замечала детали, которые другие пропускали, – профессиональная черта хорошего архитектора, но не всегда удобная в человеческих отношениях.

– Не выспался, – повторил Николаев стандартное объяснение. – Ночью работал над концепцией проекта в Сокольниках.

– В воскресенье ночью? – недоверчиво уточнила Вера. – Вы же сами всегда говорите, что мозгу нужно отдыхать.

– Иногда вдохновение приходит в самое неподходящее время, – пожал плечами Максим, возвращаясь к чертежам. – Давай сосредоточимся на паркинге. Я бы всё-таки пересмотрел расположение технических помещений…

Прорабатывали детали они ещё около часа. Максим старался концентрироваться на архитектурных вопросах, вносил корректировки, объяснял позицию, но чувствовал, что работает не в полную силу. Часть сознания продолжала возвращаться к утреннему открытию, к невозможному совпадению, которое переворачивало представление о реальности.

Когда Вера наконец ушла, унося испещрённые пометками чертежи, Максим откинулся в кресле, закрыв глаза. Офис за стеклянными стенами кабинета жил своей жизнью – сотрудники переговаривались, стучали по клавиатурам, смеялись. Звонили телефоны, шелестела бумага в принтерах, негромко гудели кондиционеры. Обычный рабочий день в успешной архитектурной фирме. Но для Максима привычный мир вдруг стал ненадёжным, шатким.

Наступил обеденный перерыв, и офис начал пустеть. Сотрудники группами и поодиночке отправлялись в близлежащие кафе или в кухонную зону, где можно было разогреть принесённую из дома еду. Максим, как обычно, остался в кабинете – редко обедал с коллективом, предпочитая использовать это время для уединённой работы или размышлений.

Убедившись, что все покинули офис, Николаев снова взял планшет и открыл утреннюю новостную ленту. Все пять смертей были там – реальные происшествия с реальными людьми, которых никогда не встречал при жизни, но узнал после их смерти. Максим нашёл дополнительные подтверждения – региональные новостные сайты, заметки в социальных сетях, соболезнования от коллег и родственников.

Женщина с тугим пучком волос действительно была финансовым директором строительной компании и погибла от удара током в собственном офисе. Молодой мотоциклист разбился на МКАДе, не справившись с управлением на мокрой дороге. Пожилая дама упала под колёса автобуса на остановке в спальном районе. Бизнесмен с золотыми запонками скончался от инфаркта прямо на деловых переговорах. Старик умер в доме престарелых, во сне – самая естественная смерть из всех пяти.

Все эти смерти случились примерно в одно и то же время – вечер субботы и ночь на воскресенье. Все эти люди оказались в сне, в креслах загадочного отеля, не понимая, что уже мертвы. И Максим был там, говорил с ними, смотрел им в глаза. Будто был проводником между мирами?

Эта мысль была настолько абсурдной, настолько противоречащей всему рациональному мировоззрению, что Николаев невольно усмехнулся. Шестидесятилетний архитектор, специалист по железобетонным конструкциям и грамотному зонированию пространства, вдруг оказался медиумом? Нелепость. Должно быть какое-то рациональное объяснение.

Возможно, он действительно видел эти новости мельком, а мозг зафиксировал информацию и воспроизвёл во сне. Или это просто невероятное совпадение, случайность, которая поражает своей точностью, но всё же остаётся случайностью. В мире постоянно происходят странные совпадения, необъяснимые параллели, загадочные синхронности. Но это не значит, что они имеют мистическое объяснение.

И всё же… Максим не мог отделаться от ощущения, что произошло нечто значимое, нечто выходящее за рамки обыденного. Слишком точными были совпадения, слишком реальным был сон, слишком сильной была эмоциональная реакция.

Николаев взял телефон и пролистал список контактов. Остановился на имени Сергей Волгин. Дружили со студенческих лет, вместе учились в архитектурном, вместе мечтали о великих проектах. Потом пути разошлись резко и неожиданно – Сергей внезапно оставил чертежи и макеты, исчез на несколько лет, а когда появился снова, на плечах уже поблёскивали звёзды ФСБ. Теперь генерал Волгин занимал кабинет на Лубянке, но для Максима оставался Серегой, с которым можно было говорить обо всём, кроме работы.

Рука замерла над экраном. Палец завис над контактом. Звонить генералу ФСБ, человеку с допуском к государственным тайнам и профессиональной паранойей, с рассказом о вещих снах? О мертвецах в отеле? Максим представил, как изменится голос друга – сначала недоумение, потом осторожность, а затем, возможно, профессиональный интерес к психическому состоянию.

Телефон зазвонил сам. На экране высветилось: Сергей Волгин.

– Максим! – голос Сергея звучал по-деловому сухо. – Ты меня искал?

– Серёж, я… – Максим запнулся. – Хотел проконсультироваться по проекту в Хамовниках. Там вопросы с историческим наследием.

Повисла пауза – короткая, но ощутимая.

– Ты же понимаешь, что давно не занимаюсь архитектурой, – в голосе Сергея появились настороженные нотки. – Но, если нужно, могу связать с нужными людьми в департаменте. Виноградов там сейчас главный, без лишней бюрократии работает.

Они обменялись ещё несколькими фразами. Сергей предложил встретиться в Пушкине в субботу, Максим согласился. Разговор вышел коротким и странно формальным.

Положив телефон, Николаев подошёл к окну. За стеклом плыли облака над Москвой-рекой, желтели осенние деревья в скверах. Всё такое обыденное, понятное. Не то что пятеро из сна – реальные люди, умершие именно тогда, когда увидел. Совпадение? Бред? Галлюцинация? Максим потёр виски. Как объяснить такое Сергею, который всю жизнь ищет логику и причинно-следственные связи?

Что ж, пока лучше помолчать. Может, это просто единичный случай. Сбой в матрице. Если подобное повторится… Но что тогда? Николаев усмехнулся собственным мыслям. Какая инструкция может существовать для того, чему даже названия нет?

Вечерние сумерки затянули Москву серой дымкой, когда Максим Николаев переступил порог пресненской квартиры. Щелчок замка прозвучал в пустом пространстве с неестественной чёткостью. Не включил свет в прихожей – за пятнадцать лет он привык двигаться здесь на ощупь, безошибочно находя вешалку для пальто, полку для ключей, выключатели в нужных местах. В голове ещё роились образы из утреннего сна, странные совпадения, недоуменные взгляды коллег, заметивших рассеянность. Но громче всего – размеренное тиканье старинных дедовских часов из гостиной.

Максим стянул ботинки, мимолётно поморщившись от боли в спине – долгий день за компьютером давал о себе знать. Усталость наваливалась тяжёлым грузом, но знал, что сон всё равно не придёт – не после всего, что случилось сегодня. Прошёл в просторную гостиную, щёлкнул выключателем, и мягкий свет торшеров наполнил пространство, оживляя дорогую мебель. Часы – массивные, деревянные, с золочёной лунницей – показывали начало девятого. Мерное тиканье делало тишину почти осязаемой, подчёркивало пустоту, которую не могли заполнить ни антиквариат, ни современная техника, ни книги в старинных кожаных переплётах, аккуратно расставленные по полкам.

Жилище успешного архитектора выглядело безупречно – линии, пропорции, сочетания цветов и фактур. Подушки на диване никогда не валялись в беспорядке, журналы на столике всегда лежали ровной стопкой, пыль здесь не задерживалась. И лишь старые часы, с чуть потёртым циферблатом и непропорционально крупным маятником, выбивались из общего стиля – напоминание о прошлом.

Максим подошёл к бару – искусно состаренному секретеру, переделанному под хранение алкоголя. Открыл дверцу, достал хрустальный графин с коньяком и тяжёлую рюмку из толстого стекла. Налил на два пальца, поднёс к носу, вдыхая терпкий аромат. В другой день такой ритуал принёс бы умиротворение, но сегодня ничто не могло успокоить мысли.

Николаев медленно двинулся по квартире, держа рюмку в руке и делая мелкие глотки. Мимо кухни с островом из чёрного мрамора и хромированной техникой, которой почти не пользовались – Максим обычно ел в ресторанах или заказывал еду с доставкой. Мимо кабинета с массивным столом и эргономичным креслом, где часто засиживался допоздна, работая над проектами. Через холл, отделанный венецианской штукатуркой, мимо главной спальни с панорамным окном и гардеробной размером с небольшую квартиру. И вот, наконец, дверь – последняя из пяти комнат, скрытая в дальнем крыле квартиры, неприметная.

Максим остановился перед ней, глядя на простую белую поверхность без номера или таблички. Рука с рюмкой замерла на полпути ко рту. Здесь, у этой двери, шаги всегда становились неуверенными, а дыхание – тяжёлым. Протянул свободную руку, коснулся дверной ручки – холодный металл, отполированный прикосновениями до блеска. Но не повернул. Никогда не поворачивал просто так, без подготовки, без внутреннего разрешения.

Вместо этого отошёл к окну, глядя на ночную Москву. Тёмная масса реки отражала огни набережной и фонари мостов. Где-то там, среди этих огней, среди тысяч судеб и историй, находились ответы на вопросы, которые сегодня ворвались в размеренную жизнь. Странный сон. Пять умерших людей. Отель, которого не существует. И та, чьё лицо видел каждый день на протяжении сорока лет, но не мог увидеть вживую никогда – Елизавета Минина, Лиза, невеста, утраченное будущее.

Максим допил коньяк одним глотком, поставил пустую рюмку на подоконник и решительно засунул руку в карман брюк. Нащупал кольцо для ключей – не обыденных, от квартиры и машины, а других, которые всегда носил с собой, но редко использовал. На кольце болтался единственный ключ – старый, с потемневшей от времени бородкой и простой круглой головкой. Ключа, который открывал дверь в прошлое.

Пальцы сомкнулись на металле. Сегодня, после утреннего сна, после встречи с умершими, которых никогда не знал, не было выбора. Он должен был войти туда. Не из сентиментальности, не из горя, которое давно стало частью самого себя, а из необходимости понять, что происходит. Из чувства, что все эти странности как-то связаны с ней – с Лизой, с её смертью, с тем, что случилось сорок лет назад и с тех пор определяло жизнь.

Вернулся к двери, вставил ключ в замок. Механизм щёлкнул тихо, почти неслышно. Дверь открылась бесшумно – петли, которые регулярно смазывал, не выдали ни малейшего скрипа. Сделал глубокий вдох и шагнул внутрь.

Темнота сомкнулась вокруг. Максим не спешил включать свет, позволяя глазам привыкнуть, а сердцу – успокоиться. Воздух здесь был особенным – не затхлым, как можно было ожидать от редко посещаемой комнаты, а застывшим в каком-то другом времени. Пахло лавандой – он регулярно менял маленькие тканевые мешочки, разложенные по углам, – и ещё чем-то неуловимым, что называл запахом памяти.

Наконец, протянул руку и включил маленькую настольную лампу, стоявшую у входа. Мягкий, желтоватый свет разлился по комнате, не достигая дальних углов, но выхватывая из темноты главное – стены, от пола до потолка увешанные фотографиями.

Сотни лиц. Сотни улыбок. Сотни взглядов. И все принадлежали одному человеку – Елизавете Мининой.

Лиза в детстве – круглолицая, с косичками и наивным взглядом. Лиза-подросток – угловатая, неуверенная, с мечтательными глазами начинающей художницы. Лиза-студентка – с этюдником в руках, с пятнами красок на пальцах. И, наконец, Лиза-стюардесса – в форменном костюме Аэрофлота, с идеальной причёской, с выправкой, которую воспитывает небо.

Максим медленно прошёл вдоль стены, едва касаясь пальцами рамок. Каждая фотография была историей, каждая хранила мгновение прошлого, которое никогда не станет будущим. Вот они вместе в парке Горького – молодые, счастливые, не подозревающие о том, что ждёт. Вот Лиза смеётся, запрокинув голову, и солнечные блики играют в волосах. Вот она серьёзна, сосредоточена на чём-то за кадром, и между бровей залегла маленькая морщинка, которую так любил целовать.

В центре комнаты стояла витрина – стеклянный куб на тонких металлических ножках. Внутри, на манекене без головы и рук, висела форма бортпроводницы Аэрофлота образца 1985 года – тёмно-синий жакет с юбкой, белая блузка, красный платок. Ткань давно выцвела, но Максим помнил первоначальный цвет, помнил, как шуршала юбка, когда Лиза садилась рядом, как пахли волосы после рейса – смесь авиационного топлива, духов и чего-то, присущего только ей.

Рядом с витриной стоял старинный комод, на котором аккуратными рядами были расставлены предметы – свидетельства короткой совместной жизни. Билеты в кино с давно снесённого кинотеатра «Россия». Засушенный цветок, который подарил ей после первого свидания. Маленький серебряный медальон, который она всегда носила на шее – единственная личная вещь, разрешённая правилами Аэрофлота. Этот медальон нашли на теле и передали Максиму вместе с остальными вещами.

Протянул руку, осторожно взял медальон, погладил потускневшее от времени серебро большим пальцем. Лиза всегда носила его. Максим помнил, как она рассказывала о своём пути – закончила художественное училище, но художником работать не стала. Зарплата едва покрывала расходы на краски. В Аэрофлоте платили хорошо, можно было путешествовать. Лиза говорила, что вернётся к живописи, когда накопит денег.

Максим закрыл глаза, пытаясь отогнать воспоминания, но они наползали неумолимо. Телефонный звонок среди ночи. Голос диспетчера аэропорта: «Произошло чрезвычайное происшествие…» Бессонная ночь в зале ожидания Шереметьево. Утренние новости, скупо сообщающие о смерти бортпроводницы рейса Владивосток-Москва. Поездка в морг, опознание тела. Лицо Лизы, искажённое предсмертными судорогами. Официальное заключение: «Острая сердечная недостаточность». И собственная неспособность поверить, принять, отпустить.

Сорок лет прошло с тех пор. Целая жизнь. Строил здания, получал награды, зарабатывал деньги – всё без настоящего участия, без подлинной радости. Часть навсегда осталась там, в восемьдесят пятом году, в аэропорту Красноярска, куда экстренно приземлился самолёт с телом Лизы на борту.

Максим глубоко вздохнул, вновь обводя взглядом комнату. Знал каждую фотографию, каждый предмет, каждый сантиметр этого пространства. Приходил сюда не реже раза в неделю – иногда чтобы поговорить с Лизой, иногда просто посидеть в тишине, ощущая присутствие. Но сегодня всё было иначе. Сегодня искал ответы.

Подойдя к старому письменному столу, стоявшему у дальней стены, Максим открыл верхний ящик и достал папку – простую, картонную, потёртую по краям. Внутри хранились документы, связанные со смертью Лизы. Официальное извещение от Аэрофлота, напечатанное на бланке с выцветшим гербом. Заключение о смерти с размытым штампом красноярского морга. Машинописная справка из районного отделения милиции. Копия служебного расследования, которую получил благодаря связям, спустя годы после трагедии – с грифом «Для служебного пользования» и следами от скрепок на полях.

И снова глаза наткнулись на скупые, казённые строчки: «Причина смерти – острая сердечная недостаточность (предположительно)». Предположительно. Это слово преследовало десятилетиями. Предположительно – значит, не точно. Значит, могло быть и иначе. Но как? Почему? Кто?

Максим перелистывал страницы, ещё раз просматривая информацию, которую знал наизусть. Елизавета Минина, 20 лет. Бортпроводница первого класса. Рейс Владивосток-Москва, 17 ноября 1985 года. Обнаружена мёртвой в хвостовой части самолёта коллегами. Врач на борту констатировал смерть. Экстренная посадка в Красноярске. Тело передано в городской морг.

Но с недавних пор не мог отделаться от мысли, что это не точка, а многоточие. Что история не закончена. Что Лиза… что смерть каким-то образом связана с его странными снами, с отелем, с людьми в креслах, которые не понимают, что уже мертвы.

– Лиза, – прошептал Максим, – что ты хочешь мне сказать?

Ответом была тишина, нарушаемая лишь тиканьем дедовских часов из гостиной, доносившимся сюда приглушённым напоминанием о беге времени.

Максим закрыл папку, вернул в ящик и медленно опустился в старое кресло, стоявшее у окна. Он часто сидел здесь, глядя на ночной город и представляя, какой могла бы быть совместная жизнь. Чем бы занималась Лиза сейчас, в свои шестьдесят? Вернулась бы к рисованию? Путешествовала бы с ним по миру? Была бы счастлива успехами? Гордилась бы детьми?

Детьми, которых никогда не было. Счастьем, которое никогда не случилось. Будущим, которое оборвалось 17 ноября 1985 года где-то в небе над Сибирью, когда сердце Лизы перестало биться.

Но что, если дело не в сердце? Что, если всё было иначе?

Максим смотрел на фотографии, на лица Лизы, на улыбку, на глаза, полные жизни и надежды. И в сознании всплывало другое лицо – искажённое мукой, с выпученными глазами, с пеной на губах. Лицо, которое увидел в морге и которое преследовало в кошмарах много лет.

Лицо, совсем не похожее на лицо человека, умершего от сердечной недостаточности.

В памяти всплыло и ещё кое-что – разговор с врачом из морга, немолодым, усталым мужчиной с глазами, видевшими слишком много смертей.

– Я не могу это официально подтвердить, – сказал тогда врач, оглядываясь по сторонам, – но есть признаки, которые не сходятся с сердечной недостаточностью. Я бы сказал, что это больше похоже на отравление. Но начальство настояло на сердце. Знаете, как это бывает… никто не хочет скандалов, особенно в авиации.

Отравление. Слово, которое Максим старательно гнал от себя все эти годы. Слово, означавшее, что смерть Лизы не была несчастным случаем. Что кто-то намеренно лишил жизни.

Но теперь, после сегодняшнего сна, после того как увидел умерших, которых никогда не знал, что-то изменилось. Дверь приоткрылась, позволяя увидеть то, что раньше было скрыто. Лиза пыталась достучаться из-за грани, указать путь, подсказать ответ.

Максим ещё раз обвёл взглядом комнату. Затем решительно выключил лампу, вышел и запер дверь. Ключ вернулся в карман, где всегда находился – близко к сердцу, как напоминание о том, что есть вещи, которые нельзя отпустить, нельзя забыть.

Вернулся в гостиную, налил себе ещё коньяка и сел в кресло, глядя на ночную Москву. Дедовские часы мерно отсчитывали секунды, но теперь тиканье звучало иначе – не как напоминание о безвозвратности прошлого, а как отсчёт времени до момента, когда правда наконец выйдет наружу.

За окном начинался дождь, стучащий по стеклу. Сотни капель, тысячи отражений городских огней. Шестидесятилетний архитектор Максим Николаев сидел неподвижно, держа в руке рюмку с коньяком и глядя перед собой невидящим взглядом. Внешне – успешный профессионал, достигший всего, о чём можно мечтать. Внутри – потерянный юноша, который продолжил дышать и двигаться после холодной ноябрьской ночи 1985 года, но так и не научился снова жить.

## Глава 3

Максим Николаев вышел из стеклянных дверей архитектурного бюро, и вечернее солнце ударило в глаза, заставив зажмуриться. После долгого дня под искусственным светом, под гул компьютеров и разговоров сотрудников, улица встретила шелестом листвы, гудками автомобилей, обрывками чужих разговоров. Николаев глубоко вдохнул, ощущая, как напряжение отступает, уступая усталой расслабленности, которая всегда приходила в минуты перехода из одного мира в другой.

Вечер выдался тёплым для поздней московской осени. В воздухе висела особая прозрачная ясность, которая приходит после затяжных дождей, когда небо промыто до хрустальной чистоты, а контуры зданий вырисовываются с почти нереальной чёткостью. Максим оглядел старинную Садовническую улицу, залитую золотистым светом заката. Решил не вызывать водителя – в такие вечера хотелось пройтись пешком, ощутить под ногами старинную брусчатку, вдохнуть запахи города, который проектировал и перестраивал всю жизнь.

Николаев двинулся вдоль набережной, засунув руки в карманы добротного пальто. Деловой костюм сидел с безупречной элегантностью, которая приходит только с возрастом и статусом, – ни одной лишней складки, ни одной фальшивой ноты. Шестидесятилетний архитектор выглядел именно так, как должен человек его положения: сдержанно, представительно, с особым достоинством, которое нельзя купить вместе с дорогой одеждой, но можно приобрести только годами профессиональных достижений.

Москва-река справа мерцала в лучах заката. Тени от мостов ложились на воду длинными полосами, разделяя светящуюся поверхность на фрагменты. Максим бросил взгляд на часы – половина седьмого, ещё есть время прогуляться перед возвращением в пустую квартиру.

Николаев свернул с набережной вглубь переплетения старых улочек, наслаждаясь причудливой игрой вечернего света и теней на фасадах исторических зданий. Здесь, в сердце старой Москвы, каждый дом имел свою историю, характер, душу. Максим знал эти здания не хуже собственных проектов. За годы работы он провёл не один десяток реставраций и реконструкций в историческом центре, превратив заброшенные особняки и промышленные строения в современные пространства, не утратившие при этом исторического очарования.

Мысли плавно текли от одного проекта к другому. Вот этот доходный дом начала прошлого века – пять лет назад бюро занималось восстановлением лепнины на фасаде, расчищая десятилетние наслоения краски, чтобы вернуть барельефам первоначальный вид. А вот в двухэтажном особняке спроектировали подземный паркинг, сохранив при этом все несущие конструкции XIX века. Каждое здание было для Николаева не просто строением из камня и металла, но чем-то живым, со своей историей, тайнами, шрамами.

Любовь к старой архитектуре зародилась ещё в студенческие годы, когда молодой Максим часами просиживал в библиотеках, изучая фотографии дореволюционной Москвы, делая зарисовки утраченных зданий, мечтая о городе, в котором современность не уничтожит прошлое, а вступит с ним в диалог. Тогда, в восьмидесятые, его считали романтиком и фантазёром. Теперь подход к городской среде стал образцом для подражания, а имя – синонимом бережного отношения к историческому наследию.

Постепенно Максим вышел на небольшую площадь, окружённую старинными зданиями. Здесь, в стороне от основных туристических маршрутов, всё ещё сохранялся дух старой Москвы – без лоска, без подделок, настоящий, почти осязаемый. Уличные фонари уже зажигались, хотя на западе небо полыхало закатом, окрашивая облака в невероятные оттенки розового и фиолетового.

Тут взгляд остановился на силуэте у дальней стены площади.

Девушка стояла перед мольбертом с закреплённым листом бумаги. Профиль вырисовывался на фоне тёмно-красной кирпичной стены чётким силуэтом. Незнакомка была полностью поглощена работой, не замечая ничего вокруг, – рука с карандашом или углём быстро двигалась по бумаге, иногда останавливаясь в нерешительности, а потом снова продолжая уверенные движения.

Максим остановился так резко, словно натолкнулся на невидимую стену. Воздух застыл в лёгких, а сердце пропустило удар, затем забилось с такой силой, что Николаев физически ощутил удары о рёбра. В горле внезапно пересохло, а ноги приросли к брусчатке площади.

Это было невозможно. Абсурдно. И всё же…

Перед ним, в тридцати шагах, стояла Лиза. Его Лиза. Девушка, которую потерял сорок лет назад. Которая никогда не состарилась, оставшись в памяти и на фотографиях вечно двадцатилетней.

Разум отказывался принимать то, что видели глаза, выстраивая защитные барьеры: совпадение, игра света, обман уставшего сознания. Но сердце, это глупое, наивное сердце, которое сорок лет назад разбилось вместе с её смертью, а потом срослось неправильными рубцами, уже знало правду. Знало и требовало действия: подойти, заговорить, прикоснуться, убедиться.

Максим сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Затем медленно двинулся к скамейке в нескольких метрах от мольберта. Ноги двигались сами по себе, а в голове шумело, как при сильной простуде. Николаев опустился на скамейку, не сводя глаз с незнакомки, изучая каждую деталь облика, сравнивая с образом, выжженным в памяти.

Девушка была молода – не больше двадцати лет. Среднего роста, стройная, но не худая, с плавными линиями фигуры, которые угадывались даже под свободной курткой. Волосы – тёмно-русые, собранные в небрежный пучок, перехваченный цветной банданой. Несколько прядей выбились и теперь трепетали на лёгком ветру, то и дело падая на лицо, и тогда незнакомка машинально поправляла их резким, нетерпеливым движением, совсем как Лиза, когда была увлечена рисованием.

Сходство было поразительным. Максим почувствовал, как к горлу подступает комок. Разлёт бровей, линия скул, маленький, едва заметный шрамик над левой бровью – след детского падения с велосипеда. Даже манера хмуриться, когда что-то не получалось, была до боли знакомой – между бровями появлялась маленькая вертикальная морщинка, которую Максим всегда любил целовать, разглаживая пальцем.

«Это невозможно, – снова повторил про себя, пытаясь собраться с мыслями. – Просто удивительное сходство. Генетика иногда выкидывает такие фокусы».

Но голос разума тонул в оглушительном стуке сердца, в шуме крови в ушах, в потоке воспоминаний, нахлынувших с такой силой, что на мгновение реальность размылась, уступая место прошлому. Москва 1985 года. Он и Лиза на этой площади. Она тоже рисовала – старый дом с резными наличниками, который снесли через год после её смерти. Максим стоял рядом, наблюдая за движениями рук, восхищаясь тем, как точно она передаёт дух места несколькими скупыми линиями. Потом пошли в маленькое кафе на углу, пили кофе из толстых чашек, смеялись, строили планы на будущее, которому не суждено было сбыться.

Воспоминание было таким ярким, что Максим почти физически ощутил запах духов – лёгкий, свежий аромат с нотками сирени. Советского одеколона «Сирень», который Лиза любила и который так трудно было достать. Николаев сглотнул, пытаясь прийти в себя, вернуться в настоящее. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти больно впились в ладони, и эта боль немного отрезвила.

Девушка за мольбертом тем временем отступила на шаг, критически оглядывая работу. Наклонила голову к правому плечу – точь-в-точь как Лиза, когда оценивала результат. Затем что-то подправила быстрыми, уверенными движениями. Лицо было сосредоточенным, серьёзным, но в уголках губ притаилась лёгкая полуулыбка – словно незнакомка вела внутренний диалог с рисунком, что-то доказывала, в чём-то убеждала.

Максим не сводил глаз, впитывая каждое движение, каждый жест, каждый поворот головы. Понимал, что со стороны выглядит странно – пожилой мужчина, неподвижно сидящий на скамейке и пристально смотрящий на молодую девушку. Но остановиться не мог.

Что, если это действительно она? Что, если каким-то непостижимым образом Лиза вернулась – не постаревшая, не изменившаяся, такая же, какой была в последний день перед роковым рейсом? Что, если сны об отеле, о мёртвых, не понимающих своего состояния, были предвестниками этой встречи?

Рациональная часть сознания протестовала, выдвигая аргументы: реинкарнация, если существует, не подразумевает полного физического сходства. Прошло сорок лет, за это время родились и выросли новые поколения, совпадения случаются. В мире наверняка есть десятки женщин, похожих на Лизу.

Но другая часть, та, что верила в странные сны и отель на границе миров, шептала: «А что, если? Что, если границы между жизнью и смертью не так прочны, как мы привыкли думать? Что, если смерть – не конец, а всего лишь переход?»

От этих мыслей спину пробрало холодом, а во рту появился металлический привкус испуга или сильного волнения. Максим сглотнул и подался вперёд, продолжая наблюдать.

Девушка закончила с рисунком и теперь собирала принадлежности – карандаши, ластики, планшет – в потёртую сумку через плечо. Движения были быстрыми, уверенными, привычными. Сняла лист с мольберта, аккуратно поместила между страницами большой папки, затем начала складывать сам мольберт.

И вдруг, словно почувствовав чей-то взгляд, резко подняла голову и оглянулась.

Их глаза встретились.

Максим смотрел в глаза – большие, серо-голубые, с тем же выражением сосредоточенной задумчивости, которое столько раз видел у Лизы. Смотрел и не мог отвести взгляд, не мог моргнуть, не мог пошевелиться.

А потом что-то произошло. В глазах мелькнуло… узнавание? Недоумение? Странная смесь эмоций, которую расшифровать не удавалось. На долю секунды лицо изменилось, стало беззащитным, почти испуганным. Губы приоткрылись, словно девушка хотела что-то сказать, но не находила слов.

Сердце Максима замерло, затем забилось с утроенной силой. Николаев поднялся со скамейки, всё ещё не отрывая взгляда. Сделал полшага вперёд, неуверенно, почти вопросительно. Рука сама собой поднялась, словно пытаясь дотянуться через разделяющее пространство.

– Ли… – начал, но голос подвёл, сорвавшись на хрип.

Девушка моргнула, и наваждение исчезло. Лицо вновь стало обычным – немного настороженным, как у любого городского жителя, заметившего слишком пристальное внимание незнакомца. Быстро отвела взгляд, сделала шаг назад, крепче прижав к груди папку с рисунками.

Максим тоже отступил, внезапно осознав, как должен выглядеть со стороны – немолодой мужчина, сверлящий взглядом молодую девушку, делающий шаг с протянутой рукой. Чуть не назвавший чужим именем. В любом крупном городе такое поведение воспринимается как угроза.

– Простите, – пробормотал, но был почти уверен, что незнакомка не услышала.

Девушка быстро закончила собирать вещи, закинула сумку на плечо, подхватила сложенный мольберт и зашагала прочь через площадь, ни разу не оглянувшись. Фигура становилась всё меньше, пока не скрылась за углом одного из зданий.

Максим остался стоять на месте, ощущая странную пустоту внутри. Сердце постепенно успокаивалось, возвращаясь к нормальному ритму. Ладони, до этого сжатые в кулаки, медленно разжались, оставив на коже полукруглые следы от ногтей. Николаев глубоко вздохнул, пытаясь привести мысли в порядок.

Что это было? Галлюцинация? Игра воображения? Или всё-таки…

«Нет, – оборвал себя. – Просто похожая девушка. Странное совпадение. Ничего больше».

Но где-то в глубине души зародилось новое чувство – смесь тревоги и надежды, ощущение, что произошло нечто значимое. Что эта встреча не была случайной. Что связана с его снами, с отелем, с умершими, с Лизой. Словно кто-то или что-то пыталось передать сообщение, значение которого пока не удавалось разгадать.

Максим медленно повернулся и пошёл в противоположном направлении. Шаги отдавались гулким эхом от стен старых зданий. Вечерний воздух стал прохладнее, напоминая, что осень близится к зиме. Николаев поднял воротник пальто, защищаясь от ветра, и ускорил шаг.

Где-то в глубине переулков заметил жёлтое такси и махнул рукой, подзывая. Пора было возвращаться в пустую квартиру, к дедовским часам, к спрятанным за запертой дверью фотографиям Лизы, к одиночеству, которое стало такой привычной частью существования, что почти перестал замечать.

Но сегодня всё было иначе. Сегодня впервые за сорок лет Максим почувствовал, что одиночество не обязательно должно быть вечным спутником. Что, возможно, ещё не всё потеряно. Что где-то там, в лабиринте московских улиц, ходит девушка, так похожая на Лизу, что сердце отказывалось верить в простое совпадение.

– Куда едем? – спросил таксист, когда Максим сел на заднее сиденье.

– Пресня, – ответил он, назвав адрес.

Машина тронулась, унося всё дальше от места странной встречи. Но образ девушки с мольбертом остался – такой же яркий, такой же реальный, как воспоминания о Лизе, которые Николаев бережно хранил все эти годы. И где-то в глубине души зародилась тихая, почти невысказанная надежда на то, что эта встреча была не концом, а началом чего-то нового. Чего-то, что, возможно, наконец даст ответы на вопросы, мучившие сорок лет.

Ключ повернулся в замке, и Максим Николаев шагнул в прохладную темноту пресненской квартиры. Свет включать не стал – зачем, если пространство вокруг и так прекрасно знакомо до последнего сантиметра, если каждый угол, каждый силуэт мебели давно стали продолжением самого себя.

Разноцветные огни вечерней Москвы мерцали за панорамными окнами, но привычный вид уже не успокаивал, как обычно. В голове продолжала пульсировать единственная мысль, вытесняя все прочие заботы: Николаев видел её – девушку, неотличимую от той, что сорок лет назад унесла с собой способность по-настоящему жить.

Максим двигался по квартире безошибочно, даже не задевая мебель в полумраке – годы одиночества научили ориентироваться на ощупь, по едва уловимым перепадам воздуха, по скрипам половиц под ногами. На ходу снял пальто, аккуратно повесил на вешалку в прихожей, машинально провёл пальцами по карманам брюк, нащупывая связку ключей. Ключ, который носил с собой всегда, словно амулет, покоился среди остальных, но ощущался иначе – тяжелее, значимее, словно был сделан из другого металла. Или, может быть, из другого времени.

Из гостиной доносилось размеренное тиканье дедовских часов – громкое, отчётливое, наполняющее пустую квартиру звуком, похожим на сердцебиение. Максим щёлкнул выключателем, и пространство наполнилось мягким светом. Часы показывали без четверти девять – массивные, с золочёной лунницей и латунными гирями.

Они никогда не спешили и не отставали, словно жили по собственным законам времени. Этот механизм, переживший революции и войны, сопровождал жизнь трёх поколений Николаевых, отсчитывая секунды радостей, горестей и надежд. Для Максима тиканье было не просто шумовым фоном – скорее постоянным напоминанием о том, что время не останавливается, даже если жизнь кажется застывшей в одной точке.

Николаев прошёл на кухню, автоматически достал бутылку коньяка из бара, налил на два пальца в тяжёлый хрустальный стакан. Обычно этот ритуал успокаивал, но сегодня алкоголь казался безвкусным, не приносящим ни тепла, ни расслабления. Девушка с мольбертом стояла перед глазами так отчётливо, будто находилась здесь, в квартире. Одинаковые черты лица, линия скул, движения рук, даже маленький шрамик над бровью. Совпадения бывают, конечно, но не такие, не настолько полные, не настолько невозможные.

Максим поставил стакан на гладкую поверхность барной стойки, которая отделяла кухню от гостиной. Пальцы непроизвольно сжались, до побелевших костяшек. Сегодняшняя встреча выбила почву из-под ног, разрушила хрупкое равновесие, которое так старательно выстраивалось десятилетиями. Сорок лет после смерти Лизы Николаев учился жить заново – сначала просто дышать, затем работать, достигать успеха, создавать видимость нормальной жизни. Даже были отношения – короткие, бессмысленные, никогда не перераставшие в нечто серьёзное. Но настоящая жизнь, полная и цельная, осталась там, в 1985-м, оборвавшись вместе с дыханием Лизы где-то над Сибирью, в салоне самолёта, следовавшего из Владивостока в Москву.

И вот теперь, когда почти смирился, почти научился не ждать невозможного, судьба подкинула эту встречу. Случайность? Галлюцинация? Или что-то большее, что-то связанное со странными снами об отеле, с умершими, не понимающими своего состояния?

Максим снова взял стакан, допил коньяк одним глотком и решительно двинулся через гостиную к дальнему крылу квартиры. Там, за поворотом коридора, за тяжёлой дубовой дверью без таблички или номера, находилось пространство, в котором время действительно остановилось. Пространство, куда Николаев не приглашал никого – ни коллег, ни случайных любовниц, ни даже домработницу, которая убирала остальные комнаты. Эта территория была только для них с Лизой.

Максим остановился перед дверью, глядя на неё так, словно видел впервые. Простая белая поверхность, без украшений или опознавательных знаков. Ничем не примечательная дверь, за которой скрывался целый мир – или то, что от него осталось. Внезапно охватило странное чувство, будто стоишь на пороге не просто комнаты, а другого измерения, где Лиза всё ещё жива, всё ещё улыбается, всё ещё строит планы на общее будущее.

Максим достал из кармана кольцо с единственным ключом. Пальцы безошибочно нащупали его – старый, с потемневшей от времени бородкой, с простой круглой головкой. За сорок лет замок в этой двери не менялся, хотя во всей остальной квартире давно стояли современные системы безопасности с электронными сканерами и цифровыми кодами. Этот замок был частью ритуала, частью связи с прошлым, которую нельзя было нарушить.

Ключ вошёл в скважину с тихим металлическим звоном. Максим помедлил секунду, словно давая себе последний шанс отступить, а затем решительно повернул. Механизм сработал мягко, без малейшего скрипа – петли, которые регулярно смазывал, хранили молчание. Дверь открылась, и Николаев переступил порог.

Яркий свет включать не стал – только маленькую настольную лампу у входа, дающую тёплый, янтарный свет, который мягко ложился на предметы, не разрушая атмосферу места. Воздух здесь был особенным – не затхлым, как можно было ожидать от редко проветриваемого помещения, а наполненным лёгким ароматом лаванды и чем-то ещё, почти неуловимым, напоминавшим запах старых фотоальбомов и выцветших от времени писем.

Максим прошёл вглубь комнаты. Пальцы сами потянулись к выключателю. Мягкий свет залил пространство, отражаясь в десятках стеклянных рамок. Николаев не смотрел по сторонам – знал каждый снимок наизусть, мог с закрытыми глазами пройти от двери к окну, не задев ни одной фотографии, не пропустив ни одного этапа истории.

Сегодня взгляд сразу нашёл то, что искал – снимок на рабочем столе в простой серебряной рамке. Максим взял в руки, поднёс ближе к свету. Лиза улыбалась с фотографии, сделанной за три дня до последнего полёта. Ветер с Москвы-реки трепал выбившуюся из-под форменной пилотки прядь, солнце высвечивало маленький шрамик над левой бровью. Шрамик, который заметил сегодня у девушки с мольбертом.

Максим провёл большим пальцем по стеклу, очерчивая контур лица. Стекло было тёплым, словно хранило тепло кожи. Николаев поставил рамку и опустился в кресло у окна. Стеклянная витрина с формой бортпроводницы отбрасывала на стену причудливую тень.

Но сегодня Максим смотрел на фотографию по-другому – не с привычной смесью тоски и нежности, а с острым, пронзительным чувством узнавания. Девушка с мольбертом, которую он встретил сегодня на площади, была как точная копия Лизы с этого снимка. Одинаковые черты лица, линия губ, разлёт бровей. Даже маленький шрамик над левой бровью – след детского падения с велосипеда, о котором Лиза рассказывала, смеясь над своей неуклюжестью. Сходство было не просто поразительным – физически невозможным, нарушающим все законы генетики и случайных совпадений.

Максим опустился в старое кресло у окна, не выпуская фотографию из рук. Это кресло купил специально для Лизы – она любила сидеть, поджав ноги, с альбомом для рисования на коленях. После смерти Лизы Николаев перевёз кресло к себе и с тех пор не позволял никому другому садиться. Иногда казалось, что обивка всё ещё хранит запах духов, отпечаток присутствия.

За окном раскинулась ночная Москва – сияющая огнями, живая, непрерывно меняющаяся. Город, который Максим помогал строить и перестраивать все эти годы. Город, который был свидетелем встречи с Лизой, короткого счастья, долгой скорби. Где-то там, среди этих огней, возможно, сейчас находилась девушка с мольбертом.

Максим прикрыл глаза, и воспоминания вернулись – яркие, детальные, словно всё случилось вчера, а не сорок лет назад. Первая встреча в выставочном зале на Кузнецком мосту, где проходила выставка молодых художников. Лиза стояла перед своим пейзажем – небольшим, но удивительно живым изображением московского дворика в весеннем цвету.

Максим остановился рядом, делая вид, что рассматривает картину, но на самом деле изучая профиль. Она заметила взгляд, повернулась, улыбнулась улыбкой, которую запомнил на всю жизнь. Разговорились – сначала о живописи, потом о Москве, о меняющемся облике, о старых домах, которые сносили, и новых, которые росли на их месте. Николаев рассказал, что учится в архитектурном. Лиза призналась, что бросила художественное ради работы в Аэрофлоте – нужны были деньги, стабильность, перспективы.

Потом были прогулки по Москве, разговоры допоздна, рассказы о полётах и пассажирах, о проектах и чертежах. Первый поцелуй на Патриарших прудах, под мелким осенним дождём. Смех Лизы, когда Максим, весь вымокший, пытался прикрыть её курткой. Ночи в тесной комнате в коммуналке, где шёпотом, чтобы не разбудить соседей, строили планы на будущее – собственная квартира, свадьба весной, может быть, дети через пару лет, когда встанут на ноги.

Максим помнил, как волновался, провожая на каждый рейс, как считал дни до возвращения, как встречал в Шереметьево, всегда с цветами, всегда с новыми историями о том, что случилось за время отсутствия. Помнил, как Лиза рассказывала о работе – иногда с восторгом от встреч с интересными людьми и новых мест, иногда с усталостью от бесконечных перелётов и требовательных пассажиров. Помнил, как однажды пришла расстроенная, рассказала о каком-то конфликте с командиром корабля, но быстро перевела разговор, не желая погружать в свои рабочие проблемы.

А потом был роковой рейс из Владивостока. Телефон зазвонил в половине третьего ночи. Максим схватил трубку, ещё не понимая, что этот звонок разделит жизнь на до и после.

– Капитан Лосев, линейный отдел милиции аэропорта Красноярска. Елизавета Андреевна Минина числится вашим контактным лицом. Вынужден сообщить о её смерти. Требуется опознание. Вы можете приехать?

Николаев не помнил, как оделся, как поймал такси. Помнил только холодные стены морга в Красноярске, куда перенаправили самолёт, и лицо на металлическом столе – искажённое мукой, совсем не похожее на лицо человека, умершего от сердечного приступа.

И слова врача, которые запомнил на всю жизнь:

– Я не могу это официально подтвердить, но есть признаки, не соответствующие сердечной недостаточности. Больше похоже на отравление. Но начальство настояло на сердце. Знаете, как это бывает… Никто не хочет скандалов, особенно в авиации.

Отравление. Слово, которое Максим гнал от себя все эти годы. Слово, означавшее, что смерть Лизы не была несчастным случаем. Что кто-то намеренно отнял её у него. Но кто? И почему? Эти вопросы остались без ответа, похороненные под официальными заключениями и бюрократическими отписками.

Николаев пытался расследовать смерть, конечно. Искал свидетелей, разговаривал с другими бортпроводницами, летавшими с Лизой. Когда добрался до морга в Красноярске, патологоанатом развёл руками:

– Вскрытия не было. Поступил звонок сверху, тело сразу оформили на выдачу. Я только успел осмотреть внешне.

Везде Максим наталкивался на молчание, на страх. Одна стюардесса шепнула в коридоре аэропорта:

– Не копайтесь в этом. Командир экипажа – человек с серьёзными связями.

Другая, уже выпив на поминках, начала:

– Перед вылетом была такая странная ситуация…

Но тут же осеклась, увидев чей-то взгляд. Со временем расследование зашло в тупик, свидетели разъехались, а документы с пометкой «Сердечная недостаточность» затерялись в архивах.

Только в памяти Лиза оставалась такой же яркой, такой же живой. И вот теперь – эта девушка на площади, словно сошедшая с фотографии сорокалетней давности. Совпадение? Или судьба наконец решила дать шанс узнать правду?

Дедовские часы в гостиной пробили десять. Максим вздрогнул и поднял взгляд на потемневший циферблат. Медный маятник качнулся вправо-влево, отражая тусклый свет настольной лампы. Эти часы – единственное, что осталось от коммуналки на Таганке, где родился.

Мать-инженер с вечно усталыми глазами. Отец, так и не простивший сыну отказ от военной карьеры. Архитектурный институт, первые чертежи, первые проекты. Лиза с этюдником на выставке. Кольцо в бархатной коробочке. Телефонный звонок среди ночи. Сорок лет одиночества. Квартира на Пресне, заполненная книгами и чертежами. Седина в волосах, морщины у глаз, больные колени, привычка разговаривать с фотографиями. Шестидесятилетие, отмеченное в ресторане «Пушкинъ» с размахом – хрусталь звенел под тосты коллег, партнёры жали руку, министр вручил удостоверение «Заслуженного архитектора России». Фотографы, шампанское, речи. А потом – возвращение в пустую квартиру. И странные сны о мертвецах, начавшиеся после пятидесяти.

Николаев бережно положил фотографию, поднялся с кресла и решительно направился к двери. Ключ от комнаты памяти скользнул в карман рубашки, ближе к сердцу. Максим вернулся в гостиную, подошёл к окну. Внизу раскинулась ночная Москва – город, который помогал строить все эти годы.

Утро вторника встретило Максима решимостью, которой он не испытывал уже много лет. Ночь прошла почти без сна – воспоминания о вчерашней встрече не давали забыться даже на час. Николаев лежал в постели, глядя в потолок, перебирая каждую деталь, каждый жест, каждую чёрточку лица девушки с мольбертом.

Сомнений не оставалось – сходство было поразительным, словно время остановилось и сохранило Лизу молодой и прекрасной, пока сам Максим состарился на целую жизнь. И теперь, глядя на своё отражение в зеркале ванной – морщины, седые волосы, усталые глаза – принял решение: сегодня же вернуться на ту площадь и найти её снова. Узнать имя. Заговорить. И, возможно, приблизиться к разгадке тайны, которая начала складываться из странных снов об отеле, мёртвых людей в креслах и этой невероятной встречи.

Позвонив в офис, Максим сообщил Алёне, что сегодня будет работать удалённо. Голос звучал спокойно и деловито, но внутри всё клокотало от нетерпения, от странной, почти юношеской тревоги. В шестьдесят лет, после десятилетий профессиональной дисциплины, Николаев вдруг стал похож на школьника, прогуливающего уроки ради первого свидания. Эта мысль заставила усмехнуться, глядя на своё отражение в зеркале лифта, спускающегося в подземный гараж.

– Успешный архитектор, глава бюро с миллионными контрактами, уважаемый член профессионального сообщества – и вот, убегаю из офиса, как подросток, – подумал Максим, садясь в машину.

Но в этой мысли не было ни раздражения, ни стыда – скорее странное, давно забытое чувство азарта, предвкушения чего-то важного и, возможно, прекрасного.

Маршрут до исторического центра был знаком до последнего поворота. Максим машинально вёл автомобиль по знакомым улицам, но всё существо уже было там, на маленькой площади, где вчера произошла невозможная встреча. Что, если не найдёт? Что, если вчерашняя встреча была просто игрой воображения, галлюцинацией усталого разума? Или, что ещё хуже, если девушка была настоящей, но, напуганная странным поведением немолодого мужчины, больше не появится в этом месте?

Максим припарковал машину за два квартала от площади и дальше пошёл пешком. В отличие от вчерашнего тёплого вечера, сегодня в воздухе чувствовалась прохлада, и утреннее небо затягивали лёгкие облака, придававшие городу странную, призрачную атмосферу. Звуки казались приглушёнными, краски – размытыми, словно старая фотография, на которой присутствие прошлого ощущалось сильнее, чем настоящего.

Выйдя на площадь, Максим сразу увидел её. Девушка стояла почти на прежнем месте, но теперь мольберт был повёрнут в другую сторону, и она рисовала другой ракурс старинного особняка с лепниной и эркером. На ней было пальто цвета охры, потёртые джинсы, цветная бандана, удерживающая волосы. И знакомые движения – уверенные, точные, с паузами для критического взгляда на рисунок, с характерным наклоном головы, который Максим так хорошо помнил.

Пульс участился, во рту пересохло. В эти секунды, наблюдая издалека, Николаев был готов поверить в любые невозможные теории – в переселение душ, в параллельные миры, в нарушение законов времени. Реинкарнация? Двойник? Потомок, в котором гены проявились с невероятной точностью? Или то, о чём даже не осмеливался думать – что каким-то необъяснимым образом сама Лиза вернулась из прошлого, молодая и прекрасная, какой запомнил сорок лет назад?

Максим глубоко вдохнул, пытаясь успокоить нервы. Нужно было подойти. Заговорить. Вести себя нормально, не пугать странностями. Николаев сделал несколько шагов, остановился, поправил шарф, снова двинулся вперёд. В эти минуты уверенный в себе архитектор чувствовал себя неуклюжим подростком, не знающим, куда деть руки и как начать разговор.

Девушка, погружённая в работу, не замечала приближения. Максим остановился на расстоянии нескольких шагов, разглядывая рисунок через плечо. Это был набросок углём – стремительный, энергичный, но удивительно точный. Особняк на бумаге казался более живым и выразительным, чем настоящий, словно художница видела в нём то, что было скрыто от обычного взгляда.

– Прекрасная работа, – произнёс Максим, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и доброжелательно. – Вы отлично чувствуете пространство и перспективу.

Девушка вздрогнула и обернулась. Их глаза встретились, и Максим снова почувствовал этот удар. Серо-голубые глаза, разлёт бровей, линия скул, даже маленький шрамик над левой бровью. И взгляд – внимательный, изучающий, с затаённым вопросом.

– Спасибо, – ответила она, и голос – боже, даже голос! – был с лёгкой хрипотцой, которую он помнил. – Вы разбираетесь в рисунке?

Максим сглотнул, чувствуя горловой спазм.

– Я архитектор, – сказал он, находя спасение в профессиональной теме. – Работаю с историческими зданиями. Ваш рисунок очень точно передаёт дух этого особняка.

Незнакомка улыбнулась, и эта улыбка – с лёгкой асимметрией, с чуть более приподнятым левым уголком губ – почти лишила его самообладания.

– Я Максим Николаев, – представился он, протягивая руку. – Руководитель архитектурного бюро.

– Елизавета Минина, – просто ответила она, пожимая руку. – Можно просто Лиза. Я художница, в основном работаю на улице, делаю зарисовки старой Москвы.

Елизавета Минина. То же имя. Та же фамилия. Не просто похожа, а полная тёзка. Максим почувствовал головокружение, словно реальность вокруг приобретает зыбкость сна. Неужели всё ещё спит? Неужели это продолжение того странного сна с отелем и мёртвыми людьми в креслах?

– Очень приятно, – выдавил Николаев, надеясь, что лицо не выдаёт бурю эмоций. – Вы часто рисуете здесь?

– Последние несколько недель почти каждый день, – кивнула Лиза, возвращаясь к работе, но продолжая разговор. – Меня заинтересовала эта площадь. Здесь словно сохранился кусочек старой Москвы, такой, какой она была… давно.

Рука уверенно двигалась по бумаге, добавляя детали к рисунку. Максим не мог оторвать взгляда от пальцев, от карандаша, порхающего над бумагой.

– Ваши работы… они где-то выставляются? – спросил он, судорожно пытаясь поддерживать разговор, не выдавая своего потрясения.

– У меня была небольшая выставка в галерее на Чистых прудах месяц назад, – ответила она, не отрываясь от рисунка. – А вообще я продаю через интернет, у меня есть страница. Но основной заработок – это уличные зарисовки на заказ. Туристы любят увезти с собой кусочек старой Москвы.

– Не продадите ли один из ваших рисунков мне? – спросил Максим, указывая на папку, где лежали уже законченные работы. – Особенно интересуют исторические здания.

Лиза приостановила работу, взглянула с лёгким удивлением, словно не ожидала такого предложения от случайного прохожего. Затем кивнула и наклонилась к стоявшей рядом сумке, достала плотную папку.

– Вот, можете посмотреть, что есть, – сказала она, протягивая папку Максиму. – В основном это зарисовки зданий вокруг этой площади и на соседних улицах.

Максим принял папку, стараясь, чтобы руки не дрожали. Открыл и начал перелистывать рисунки. Каждый был выполнен с удивительным мастерством – чёткие линии, выверенные пропорции, тонкая игра света и тени. Но дело было не только в технике. В этих рисунках чувствовалась душа – так видела город прежняя Лиза. Будто одна и та же рука водила карандашом, одни и те же глаза видели красоту в облупившейся штукатурке и потускневших от времени деталях.

– Вот этот, – Максим остановился на рисунке особняка с мезонином, который стоял в начале переулка. – Прекрасная работа. Сколько стоит?

– Пять тысяч рублей, – ответила Лиза, назвав сумму, которая для архитектора его уровня была просто символической.

Максим достал бумажник, извлёк пять тысячных купюр.

– Беру. И ещё вот этот, – он указал на другой рисунок – внутренний двор-колодец с аркой и старой липой посередине. – Обожаю эти московские дворики, они хранят столько историй.

Лиза, казалось, была удивлена щедростью, но спокойно приняла деньги и аккуратно извлекла выбранные рисунки из папки, завернув в плотную бумагу для защиты.

– Вы хорошо знаете Москву, – заметила она, передавая свёрток. – Профессиональный интерес?

– И профессиональный, и личный, – кивнул Максим, осторожно принимая рисунки. – Я всю жизнь работаю с московской архитектурой. Реставрация, реконструкция, интеграция исторических зданий в современную среду.

– Это сложно, наверное, – сказала Лиза с неожиданным пониманием. – Сохранять душу места, не превращая город в музей. Особенно с учётом того, сколько утрачено. Вот взять хотя бы дом Наркомфина – до сих пор не могу смириться с тем, как изуродовали первоначальный фасад.

Максим замер. Дом Наркомфина был реконструирован совсем недавно, всего несколько лет назад. Но она говорила о нём так, словно помнила оригинальный вид, созданный в 1930-х и значительно изменённый уже в советские времена, задолго до рождения этой девушки.

– Вы интересуетесь конструктивизмом? – осторожно спросил Николаев, наблюдая за реакцией.

– Да, очень, – оживилась Лиза. – Но ещё больше меня привлекает модерн начала века и, конечно, классическая архитектура. Знаете, что меня всегда поражало? Этот дворик на Сретенке, где был удивительный фонтан с амурами, его снесли в семидесятые, а ведь это было настоящее произведение искусства.

Теперь Максим был уверен: она говорила о дворике, который действительно существовал, но был уничтожен при реконструкции задолго до её рождения. О нём не писали в книгах по архитектуре, не упоминали в путеводителях. Это были детали городской среды, которые знали только старожилы или специалисты вроде Максима, десятилетиями изучавшие архивные материалы.

– Я помню этот фонтан, – сказал он, внимательно наблюдая за её лицом. – Мраморная чаша, бронзовые фигуры. Редкая красота.

– Да-да, именно! – Лиза воодушевилась, глаза заблестели. – И вокруг была такая удивительная чугунная ограда с виноградными лозами, до неё ещё можно было дотронуться, и в жару металл обжигал пальцы.

Она говорила так, словно сама прикасалась к той ограде, сама видела тот фонтан. Но это было физически невозможно – девушке перед ним было не больше двадцати лет, а фонтан исчез полвека назад.

Максим чувствовал, как реальность вокруг становится всё более зыбкой, как привычный, понятный мир расползается на части, позволяя заглянуть в какую-то иную вселенную, где действуют другие законы. Где возможно то, что видит сейчас перед собой – девушка с лицом, голосом, жестами и даже именем погибшей невесты, говорящая о вещах, которых не может помнить.

– А вы откуда знаете про этот фонтан? – спросил Николаев, стараясь, чтобы вопрос прозвучал непринуждённо. – Изучали архивные материалы?

Лиза на мгновение запнулась, словно её поймали на чём-то недозволенном. В глазах промелькнула тень растерянности, потом она пожала плечами:

– Да, наверное. Я много читаю об истории Москвы. Или, может быть, видела старые фотографии. Иногда мне кажется, что я помню вещи, которые на самом деле просто где-то увидела и представила так ярко, что они стали как воспоминания.

Она рассмеялась, и этот смех – лёгкий, с тихим придыханием в конце – был настолько знакомым, что Максиму захотелось закрыть глаза и просто слушать, вспоминая все моменты, когда смеялась прежняя Лиза.

– У меня тоже так бывает, – сказал Николаев, чувствуя себя одновременно семнадцатилетним юношей и шестидесятилетним стариком. – Профессиональная деформация архитектора – иногда кажется, что помнишь здания, которых никогда не видел.

Говорили ещё минут двадцать – о Москве, о старых зданиях, о меняющемся облике города. И с каждой минутой Максим замечал всё новые совпадения: характерный жест, когда она заправляла выбившуюся прядь волос за ухо; привычку слегка прикусывать нижнюю губу, когда задумывалась; движение рукой, когда что-то эмоционально объясняла. И взгляд – взгляд, которым смотрела Лиза перед последним рейсом, когда они прощались в аэропорту. Неужели такое возможно? Неужели совпадения могут быть настолько полными?

– Знаете, – сказал наконец Максим, чувствуя, что если сейчас не сделает шаг вперёд, то упустит шанс разгадать эту тайну, – я сейчас работаю над проектом реконструкции старого московского двора в районе Хамовников. Там сложная историческая среда, много нюансов. Мне очень интересно было бы узнать ваше мнение – взгляд человека, который так чувствует город. Может быть, вы согласились бы встретиться и обсудить? Я мог бы показать вам планы, эскизы.

Это был совершенно прозрачный предлог, но Максим не мог придумать ничего лучше. Николаев ждал ответа, ощущая напряжение во всём теле.

Лиза посмотрела задумчиво, словно пытаясь понять, что скрывается за этим приглашением. Потом чуть улыбнулась:

– Почему бы и нет? Мне интересно, как работают настоящие архитекторы. Только я не уверена, что смогу дать какой-то полезный совет.

– Иногда свежий взгляд – это именно то, что нужно профессионалу, – сказал Максим, чувствуя прилив тепла. – Особенно взгляд человека, который так тонко чувствует пространство и историю.

Обменялись контактами – Максим дал визитку, Лиза записала свой номер телефона на обратной стороне листка, оторванного от альбома для набросков. И каждое движение, каждый жест, каждый взгляд были знакомыми, словно виденными тысячу раз.

– Тогда до связи, – сказала Лиза, протягивая руку для прощания. – Спасибо за интерес к моим рисункам.

Максим пожал руку – тёплую, живую, с мозолями от карандашей на пальцах – и почувствовал покалывание, как при первой встрече.

– До встречи, – ответил Николаев, с трудом заставляя себя отпустить руку и отойти. – Я позвоню вам на этой неделе.

Уходя с площади, Максим не оборачивался, хотя всем существом чувствовал взгляд, следящий за ним, пока не скрылся за углом здания. И только тогда, оказавшись вне поля зрения, позволил себе остановиться, прислониться к стене и глубоко вдохнуть, пытаясь справиться с бурей эмоций.

Елизавета Минина. Одинаковые имя и лицо. Похожие движения. И знание вещей, которых не могла знать. Или всё-таки могла? Если предположить невозможное – что каким-то образом часть души, памяти, сущности прежней Лизы переселилась в эту девушку. Или что она сама и есть прежняя Лиза, каким-то непостижимым образом вернувшаяся из прошлого. Или…

Максим тряхнул головой, прогоняя бесплодные фантазии. Нужно было двигаться вперёд. Шаг за шагом. Встретиться снова. Узнать больше. И, возможно, найти ответы на вопросы, которые сорок лет оставались без ответа. Что случилось с Лизой на том рейсе? Кто был виновен в её смерти? И почему сейчас, после стольких лет молчания, прошлое вдруг вернулось в образе молодой художницы со знакомыми глазами?

## Глава 4

Максим перебирал галстуки с методичной неуверенностью человека, внезапно вспомнившего, что такое волнение. Три варианта лежали на кровати – тёмно-синий с мелким узором, бордовый и серый с диагональными полосами. Архитектор поочерёдно прикладывал каждый к белоснежной рубашке, придирчиво изучая отражение. Седина на висках, морщины у глаз, строгие линии лица – шестидесятилетний человек с положением в обществе, с регалиями и достижениями, с уважением коллег и заказчиков стоял перед зеркалом, как юноша перед первым свиданием, не в силах решить, какой галстук лучше подойдёт для встречи с девушкой, которая могла бы быть его внучкой.

Выбор пал на тёмно-синий. Максим завязал виндзорский узел – идеальный треугольник, ни одной лишней складки – и надел пиджак, проводя ладонями по лацканам, разглаживая невидимые морщинки. За окном пресненской квартиры шумела утренняя Москва, а часы показывали половину десятого. Встреча была назначена на одиннадцать у входа в Александровский сад – место достаточно публичное, чтобы не испугать девушку, но позволяющее спокойно говорить и рассматривать детали исторических зданий.

Выходя из подъезда, Максим бросил взгляд на своё отражение в стеклянных дверях. «Что ты делаешь, старик? Зачем тебе всё это?» Но ответ знал и так: ради неё, ради Лизы, ради невозможного шанса разгадать загадку, которая свела с ума три дня назад на маленькой московской площади, когда встретил точную копию своей погибшей невесты – с теми же глазами, жестами, тем же именем.

Елизавета Минина уже ждала у назначенного места, стоя под пробуждающимися вербами, с альбомом для рисования под мышкой и в том же пальто цвета охры, что и при первой встрече. Девушка улыбнулась, заметив приближение Максима, и архитектор снова почувствовал удар в грудь – настолько эта улыбка была знакомой, настолько невозможной в своём сходстве с улыбкой той, другой Лизы, которую потерял сорок лет назад.

– Доброе утро, – сказала Елизавета, протягивая руку. – Я не опоздала?

– Наоборот, это я немного раньше, – ответил Максим, пожимая её руку, стараясь не выдать трепета от этого прикосновения. – Спасибо, что согласились встретиться.

Девушка пожала плечами с лёгкостью, свойственной только молодости:

– Не каждый день известный архитектор предлагает экскурсию по старой Москве. К тому же мне действительно интересны ваши проекты реконструкции.

Так начался их первый день вместе – прогулка от Александровского сада к Никольской улице, где Максим показывал детали фасадов, рассказывал истории зданий, объяснял архитектурные решения разных эпох. Лиза слушала с неподдельным интересом, иногда останавливалась, чтобы сделать быстрый набросок особенно понравившегося фрагмента – карниза, наличника, старинной вывески.

– Видите эту лепнину? – Максим указал на витиеватый растительный орнамент над окном старинного особняка. – Её восстановили по архивным фотографиям. В советское время такие детали часто закрашивали или сбивали, считая буржуазными излишествами.

– Ужасно, – покачала головой Лиза, проводя пальцами по воздуху, словно очерчивая контуры орнамента. – Эти детали и создают атмосферу города, его характер.

Именно так говорила та, другая Лиза, сорок лет назад, когда они бродили по этим же улицам, молодые и влюблённые, строя планы на будущее, которому не суждено было сбыться.

На следующий день встретились в маленьком кафе на Чистых прудах, где Максим рассказывал о своих проектах, показывая фотографии на планшете, а Лиза делилась своим видением современного искусства, его связи с историей, с традициями прошлого.

– Проблема многих современных художников в том, что они пытаются отрицать всё, что было до них, – говорила девушка, помешивая ложечкой чай с жасмином. – Как будто искусство родилось вчера. А ведь главное – это диалог с прошлым, понимание традиции, даже если ты её переосмысливаешь или отвергаешь.

Максим смотрел на девушку, не веря своим ушам. Именно эти слова, почти дословно, говорила ему та, прежняя Лиза, когда они спорили о современном искусстве в маленькой рязанской квартире её родителей, куда он приезжал на выходные.

– Вы так молоды для таких зрелых мыслей, – сказал архитектор, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало снисхождение.

Лиза улыбнулась, и в глазах мелькнула странная тень:

– Иногда мне кажется, что я уже прожила целую жизнь. Или несколько жизней. Знаете, бывает такое чувство, что ты уже был где-то, видел что-то, хотя точно знаешь, что никогда там не бывал? У французов даже термин есть – дежавю.

– Да, – тихо ответил Максим, чувствуя, как пересыхает во рту. – Мне знакомо это чувство.

На третий день пошли на выставку в Музей архитектуры – ретроспективу советского модернизма 1960-70-х годов. Максим рассказывал об особенностях проектирования в ту эпоху, о материалах, о конструктивных решениях. Лиза внимательно слушала, иногда задавая вопросы, которые выдавали неожиданно глубокое понимание предмета.

– А вот здесь, – сказал Максим, указывая на фотографию Дворца пионеров на Ленинских горах, – мы впервые в СССР применили витражные конструкции такого масштаба. Проектирование было сложным, но результат стоил усилий.

– Мы? – переспросила Лиза, приподняв бровь. – Вы участвовали в проектировании?

Максим на мгновение растерялся. Оговорка вырвалась непроизвольно – действительно не имел отношения к этому проекту, реализованному задолго до начала его карьеры.

– Нет, конечно, – поспешно поправился архитектор. – Профессиональный жаргон. Мы, архитекторы, часто так говорим о знаковых объектах нашей профессии.

Лиза кивнула, но в глазах промелькнуло что-то похожее на понимание, словно заметила больше, чем хотел показать.

К четвёртому дню их встреч что-то изменилось между ними. Барьеры, естественные для двух незнакомых людей с такой разницей в возрасте, начали исчезать. Они бродили по старым московским дворам в районе Мещанских улиц, Максим показывал Лизе скрытые от случайных глаз архитектурные детали – чугунные лестницы черных ходов, резные деревянные двери, хранившиеся в заброшенных флигелях, остатки дореволюционных конюшен, превращённых в гаражи и склады.

– Смотрите, здесь раньше был фонтан, – сказала Лиза, останавливаясь посреди заросшего двора и указывая на круглое пятно среди плит. – Небольшой, с чашей из белого камня. Зимой его закрывали деревянным щитом, а летом дети бросали в воду монетки.

Максим замер. Девушка описывала в точности фонтан, который был снесён в конце 1950-х, задолго до её рождения. Фонтан, который даже не был запечатлён на сохранившихся фотографиях этого двора.

– Откуда вы знаете? – спросил архитектор, стараясь сохранить спокойный голос.

Лиза моргнула, и на лице на мгновение отразилось удивление, словно сама не понимала, откуда взялось это знание.

– Не знаю, – пожала плечами. – Наверное, прочитала где-то. Или кто-то рассказал.

Но в глазах было сомнение, словно сама не верила своему объяснению.

В тот вечер, прощаясь у метро, Лиза впервые сама предложила встретиться снова, без предлогов об архитектуре и искусстве. Просто увидеться. И когда их руки на мгновение соприкоснулись, Максим почувствовал лёгкое пожатие – мимолётное, но недвусмысленное.

Пятый день был особенным. Встреча состоялась на закате в Кадашах, среди старых переулков с церквями и купеческими особняками. Солнце окрашивало стены в тёплые, оранжевые тона, а в воздухе висел особый свет ранней осени.

– Мне кажется, я вас знаю очень давно, – вдруг сказала Лиза, когда стояли на маленьком мостике через Водоотводный канал. – Это странно, правда? Мы встретились меньше недели назад, а у меня такое чувство, что… что мы были знакомы всегда.

Максим посмотрел на Лизу – на её профиль на фоне закатного неба, на русые волосы, собранные в небрежный пучок, на маленький шрамик над левой бровью. И в этот момент окончательно понял: это она. Как бы невозможно это ни было, каким бы безумием ни казалось, перед ним стояла его Лиза – которую потерял сорок лет назад.

– Я тоже это чувствую, – тихо сказал Максим, не отводя от неё взгляда.

Их руки, лежавшие на перилах мостика, соприкоснулись, и на этот раз ни один не отстранился. Так и стояли, не глядя друг на друга, но ощущая тепло рук, пока солнце не скрылось за крышами и не зажглись первые фонари.

На шестой день всё изменилось. Встреча была назначена в полдень у церкви Климента на Пятницкой. Долго бродили по тихим переулкам Замоскворечья, рассматривая старинные особняки, заглядывая в уютные дворики с палисадниками, где ещё сохранился дух старой, купеческой Москвы.

Лиза была оживлённой, рассказывала о своих новых работах, о выставке, которую ей предложила небольшая галерея на Чистых прудах. Максим слушал, не перебивая, наслаждаясь звуком голоса, её жестами, той живой энергией, которая исходила от девушки.

Свернули в узкий переулок, зажатый между двумя старинными доходными домами. Кирпичные стены, увитые диким виноградом, нависали над ними, создавая ощущение уединения. Здесь было тихо – только шелест листьев над головой да приглушённый шум машин с далёкой Пятницкой.

И вдруг одновременно остановились и повернулись друг к другу. Их глаза встретились, и Максим увидел в глазах Лизы выражение, которое помнил по их последней встрече в Шереметьево, перед роковым рейсом – смесь нежности, тревоги и какого-то предчувствия.

– Лиза, – прошептал Максим.

– Макс, – ответила Лиза, впервые назвав сокращенным именем, как делала та, другая Лиза сорок лет назад.

А потом, не сговариваясь, потянулись друг к другу и их губы встретились в поцелуе – яростном, жадном, словно ждали этого момента тысячу лет. Руки Лизы обвились вокруг шеи Максима, его ладони сжали её талию, притягивая ближе, словно боялся, что девушка исчезнет, если хоть на мгновение ослабит объятие.

Максим чувствовал жар её тела, её дыхание, биение сердца – и всё это было таким знакомым, таким родным, словно они расстались вчера, а не сорок лет назад, словно между ними не было пропасти в четыре десятилетия.

Оторвались друг от друга, тяжело дыша, с одинаковым изумлением и узнаванием в глазах. Лиза провела пальцами по лицу Максима, очерчивая морщины у глаз.

– Я живу здесь, – прошептала девушка, указывая на дверь подъезда в нескольких метрах от них. – Совсем рядом. Моя квартира-студия… там мои картины… Пойдём?

Лиза взяла Максима за руку и потянула за собой, и архитектор последовал за ней, не колеблясь, словно иного выбора не существовало, в подъезд – старый, с высокими потолками и потёртыми мраморными ступенями лестницы, сохранившейся с дореволюционных времён.

Поднимаясь по лестнице, Максим не выпускал руки Лизы, словно боялся, что если отпустит хоть на мгновение, то проснётся и обнаружит, что всё было только сном. Её пальцы, переплетённые с его, были тёплыми и крепкими.

На втором этаже Лиза остановилась перед массивной деревянной дверью, покрытой потрескавшейся краской. Руки, ставшие неловкими от волнения, дрожали, когда доставала ключи из сумки. Ключ не попадал в замочную скважину, и Лиза тихо рассмеялась – нервно, почти смущённо.

– Мне кажется, я что-то не то делаю, – пробормотала Лиза, снова пытаясь вставить ключ. – Не то что приглашаю домой человека, которого знаю всего неделю, а… мне кажется, что мы… что всё это…

– Я понимаю, – тихо сказал Максим, накрывая её руку своей. – Я тоже это чувствую.

Их взгляды снова встретились, и в этот раз ни один не пытался скрыть тревогу, недоумение и странное, невозможное узнавание, которое преследовало с первой встречи.

Наконец ключ повернулся в замке, и дверь открылась.

За порогом встретил запах масляных красок, скипидара и сырого холста – густой, насыщенный аромат творчества, перемешанный с лёгкими нотками женских духов и свежесваренного кофе. Максим едва успел закрыть дверь, как Лиза снова прильнула к нему, прижалась всем телом, и их губы слились в новом поцелуе – ещё более жадном, ещё более нетерпеливом. Её руки расстёгивали пуговицы его пиджака, пока его пальцы запутались в её волосах, освобождая их от заколок. Где-то на периферии сознания мелькала абсурдность происходящего – шестидесятилетний мужчина и двадцатилетняя девушка, почти незнакомцы, – но эта мысль растворялась в ощущении абсолютной правильности, неизбежности их соединения.

Квартира-студия представляла собой единое пространство, разделённое на функциональные зоны импровизированными перегородками из стеллажей с книгами и холстами. Двигались в полумраке – единственным источником света были последние лучи заходящего солнца, пробивающиеся через высокие окна старинного дома, – спотыкаясь о тюбики с краской, разбросанные по полу кисти, книги. Максим боковым зрением отмечал детали интерьера: мольберт в центре комнаты с недоконченной работой, узкая кровать у дальней стены, кухонный уголок с чашками на краю раковины, стены, увешанные картинами и набросками. Но всё это регистрировалось лишь где-то на краю сознания – в центре внимания была только Лиза, её тело, её запах, её дыхание.

Они сбрасывали одежду на ходу, не разрывая поцелуев. Пиджак Максима упал у входной двери, блузка Лизы – на кухонном столе, его рубашка – на спинке старого кресла. Пространство наполнилось звуками их сбивчивого дыхания, шорохом падающей одежды, приглушёнными стонами. Когда они добрались до дальнего угла студии, Лиза была уже в одном бюстгальтере и джинсах, а Максим – в брюках. Здесь стена была забрызгана краской – разноцветные пятна, штрихи, потёки создавали абстрактную композицию, напоминавшую взрыв чувств.

Максим прижал Лизу к этой стене, накрыв её губы своими в новом поцелуе, более глубоком, более интимном. Её кожа горела под его прикосновениями, а тело выгибалось навстречу с такой естественностью, словно они делали это тысячу раз прежде. Его руки скользнули за спину, ловко расстегнули застёжку бюстгальтера, и тот упал к их ногам, обнажая небольшую, но упругую грудь с затвердевшими сосками. Максим на мгновение отстранился, глядя на неё – такую знакомую и такую невозможно новую.

– Ты прекрасна, – прошептал он, голос его дрожал от сдерживаемого желания.

– Не останавливайся, – выдохнула Лиза, притягивая его обратно к себе.

Их желание было почти болезненным в своей интенсивности – не просто страсть, но потребность, нужда, словно каждая секунда разделения была невыносима. В каждом прикосновении, каждом поцелуе сквозило отчаяние людей, заново обретших друг друга после невозможно долгой разлуки. Руки Максима скользнули к пуговице на джинсах Лизы, расстегнули её, затем молнию, стянули плотную ткань вместе с бельём по стройным бёдрам, коленям, лодыжкам. Она переступила через упавшую одежду, теперь полностью обнажённая, и её руки потянулись к его брюкам, освобождая его от последних преград.

Они стояли друг напротив друга – молодая девушка и немолодой мужчина, тела которых должны были бы казаться нелепыми в своей разности, но вместо этого выглядели идеально сочетающимися, словно половинки одного целого. Шрамы и морщины Максима, свидетельства прожитых лет и пережитых испытаний, нисколько не отталкивали Лизу; наоборот, она касалась их с нежностью, почти с благоговением, словно читала по ним историю его жизни.

– Возьми меня, – прошептала она, обвивая руками его шею. – Прямо сейчас.

Максим подхватил её под бёдрами, приподнял, прижимая к стене. Она обвила его талию ногами, открываясь навстречу. Их тела соединились, словно две половинки одного целого, наконец-то нашедшие друг друга, и они оба застонали от ощущения абсолютной правильности этого соединения, словно наконец-то нашли недостающую часть самих себя. На мгновение они замерли, привыкая к ощущению друг друга, глядя глаза в глаза, потрясённые интенсивностью чувств.

А затем началось движение – сначала медленное, глубокое, с каждым движением сливаясь всё полнее, вызывая всё более громкие стоны. Лиза впилась ногтями в его плечи, запрокинула голову, подставляя шею для поцелуев, которыми Максим покрывал её кожу, вдыхая её запах, такой знакомый, такой любимый. С каждым движением они всё больше теряли себя, растворялись друг в друге, утрачивали границы тел и душ.

Ритм нарастал, становился всё более неистовым. Воздух вокруг них, казалось, наполнился электричеством, каждое прикосновение вызывало разряд, проходящий сквозь тела от макушки до пят. Лиза что-то шептала – бессвязные слова любви, страсти, благодарности, её голос срывался на стоны и вскрики. Максим отвечал ей, сам не понимая, что говорит, словно тело вспомнило язык, на котором говорило сорок лет назад, и теперь воспроизводило его без участия разума.

– Ещё, – умоляла Лиза. – Сильнее…

И он давал ей то, что она просила, увлекаемый её страстью, её самоотдачей. Звуки их тел, сливающихся в единое целое, эхом отражались от стен маленькой квартиры-студии, смешиваясь со стонами и тяжёлым дыханием.

Они переместились от стены к кровати, не разрываясь, падая на узкий матрас в вихре сплетённых конечностей и разгорячённой кожи. Кровать скрипела под их весом, протестуя против такого неистовства, но они не замечали этого – весь мир сузился до точки соприкосновения их тел. Всё остальное исчезло, перестало существовать.

– Максим, – выдохнула Лиза, выгибаясь под ним. – Я сейчас…

Он чувствовал, как напрягается её тело, как нарастает давление внутри них. Ещё несколько движений – и они вместе перешагнули грань, словно взорвавшись изнутри волной наслаждения такой силы, что на миг потеряли способность дышать, видеть, думать. Только чувствовать – друг друга, себя, это невозможное единение, которое казалось не просто физическим соитием, но соединением душ, разлучённых на сорок долгих лет.

Они лежали, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Тела, покрытые потом, блестели в полумраке комнаты. Максим осторожно скатился с Лизы, лёг рядом, притянул её к себе. Она положила голову ему на грудь, слушая, как постепенно успокаивается его сердцебиение, чувствуя тепло его тела, его руку, мягко поглаживающую её спину.

– Это было… – начала Лиза и замолчала, не находя слов.

– Невероятно, – закончил за неё Максим. – Словно мы…

– Знали друг друга всегда, – снова подхватила девушка его мысль, подняла голову, заглянула в глаза. – Я никогда не испытывала ничего подобного. Ни с кем. Будто моё тело помнит тебя, хотя мы впервые…

Лиза запнулась, опустила взгляд. Максим мягко коснулся её подбородка, заставляя снова посмотреть на него.

– Я знаю, – тихо сказал архитектор. – Я чувствую то же самое.

Лежали в объятиях друг друга, наслаждаясь близостью, тишиной, ощущением полного принятия и понимания, которое так редко бывает даже между давними любовниками. Но постепенно тепло их тел вновь начало пробуждать желание. Рука Максима, лежавшая на её спине, скользнула ниже, обхватила упругую ягодицу. Лиза прижалась к нему теснее, лёгкий поцелуй в шею стал более настойчивым.

– Снова? – шепнул Максим, удивлённый собственным телом, которое, казалось, вспомнило молодость.

– Да, – выдохнула Лиза, приподнимаясь и садясь верхом на его бёдра. – Только сейчас медленнее. У нас есть время.

В этот раз их соединение было нежнее, вдумчивее. Они изучали тела друг друга с терпеливым вниманием, находя точки наивысшего удовольствия, те особые места, прикосновение к которым вызывало дрожь и стоны. Лиза двигалась на нём в медленном ритме, откинув голову, закрыв глаза, полностью отдаваясь ощущениям. Максим смотрел на Лизу снизу вверх, не веря своему счастью, поражаясь чуду, которое свело их вместе вопреки всем законам времени и природы.

В какой-то момент Лиза открыла глаза и посмотрела на Максима – долгим пронзительным взглядом. И в этом взгляде архитектор увидел ту, другую Лизу – его невесту, которую потерял сорок лет назад. Не просто сходство, не просто совпадение черт, а именно её – её сущность, её душу.

– Я нашёл тебя, – прошептал Максим, не в силах сдержать слёз. – Наконец-то нашёл.

Лиза не ответила словами, но её движения стали более настойчивыми, более отчаянными, словно тоже стремилась подтвердить эту связь, это невозможное воссоединение. Их второй пик был мягче первого, но глубже – долгое удовольствие, прокатившееся по их телам, соединяя ещё крепче, ещё полнее.

Потом лежали обнявшись, слушая дыхание друг друга, не говоря ни слова – слова казались лишними, неспособными передать глубину того, что произошло между ними. За окном давно стемнело, и теперь только свет уличных фонарей проникал в комнату, создавая причудливые тени на стенах и потолке.

Когда Лиза уснула, свернувшись калачиком у него под боком, Максим осторожно высвободился из её объятий, встал с кровати. Архитектор чувствовал странную лёгкость во всём теле. Накинув рубашку, тихо прошёлся по квартире-студии, теперь внимательнее изучая пространство, в котором жила эта удивительная девушка, так похожая на его потерянную любовь.

Студия была небольшой, но уютной. Все функциональные зоны плавно перетекали одна в другую: крошечная кухня с раковиной, заваленной чашками и тарелками; уголок для работы с мольбертом, ящиками красок и стопками набросков; спальная зона с узкой кроватью и старым комодом; импровизированная гостиная с потёртым креслом и журнальным столиком, на котором громоздились книги по искусству и истории архитектуры.

Но главное, что привлекло внимание, – картины. Работы были повсюду: висели на стенах в тонких рамах, стояли на полу, прислонённые к мебели, лежали стопками на полках. Большинство – городские пейзажи, виды старой Москвы, зарисовки архитектурных деталей. Но среди них встречались и другие: интерьеры, которые Максим не сразу смог идентифицировать, абстрактные композиции, странные перспективы.

Архитектор включил маленькую настольную лампу, чтобы лучше рассмотреть работы. И замер, не веря своим глазам.

На одной из картин был изображён интерьер старого советского аэропорта – с характерной мебелью, информационным табло на стене, стойкой регистрации. В углу полотна виднелась деталь, которую невозможно было спутать ни с чем – герб Аэрофлота, такой, каким был до распада Советского Союза.

На другой картине – салон самолёта, вид из кабины бортпроводниц. Узкий проход между креслами, пассажиры, склонившиеся над подносами с едой, характерные светильники на потолке. Максим узнал модель самолёта даже по этим деталям – Ил-86, на котором летала Лиза перед своей гибелью.

Ещё одна картина – вид Владивостока с моря, с характерным профилем сопок и бухты Золотой Рог. Но не современный Владивосток с его небоскрёбами и вантовыми мостами, а таким, каким был в начале восьмидесятых – с советскими пятиэтажками, портовыми кранами, военными кораблями у причалов.

Максим переходил от одной картины к другой, всё больше поражаясь точности деталей. Вот гостиница «Владивосток», где размещали экипажи между рейсами – такая, какой была до реконструкции девяностых. Вот интерьер её номера, с характерным советским шкафом-сервантом, узкой кроватью, накрытой серым покрывалом с бахромой. Даже телефонный аппарат на тумбочке был таким, каким Максим помнил по рассказам Лизы – массивный, чёрный, с вращающимся диском.

Всё это были места, которые современная Лиза не могла видеть – либо перестали существовать задолго до её рождения, либо радикально изменились. И всё же детали были переданы с фотографической точностью, словно художница писала с натуры или по свежим воспоминаниям.

– Ты нашёл мои странные работы.

Голос Лизы, внезапно раздавшийся за спиной, заставил Максима вздрогнуть. Архитектор обернулся. Лиза стояла в нескольких шагах, завернувшись в простыню, волосы растрёпаны после любви и сна, на лице – смущённая полуулыбка.

– Странные? – переспросил Максим, стараясь сохранить спокойный голос.

– Я сама не знаю, откуда берутся, – Лиза подошла ближе, встала рядом, глядя на картину с интерьером самолёта. – Иногда у меня бывают… не знаю, как это назвать… видения? Сны? Я вижу места, в которых никогда не была, с такой чёткостью, что могу нарисовать каждую деталь.

Девушка провела пальцем по краю картины, словно проверяя, не осталась ли краска ещё влажной.

– Вот этот самолёт, например. Я никогда не летала на таких. Это же какая-то советская модель, да? Их давно не используют. Но я помню, как выглядели эти кресла, какой звук издавали двери между салонами, как пахло в кухонном отсеке – смесь кофе, дезинфицирующего средства и особенного авиационного запаха.

Максим внимательно смотрел на Лизу, не в силах произнести ни слова. Девушка продолжала, указывая на другую картину:

– А вот это Владивосток. Я посещала его с художественной группой – рисовали морские виды. Но город сейчас выглядит совсем иначе – современный, с небоскрёбами. А я почему-то помню таким – с этими старыми зданиями, с кораблями у причалов, даже с вывесками на магазинах. Иногда мне кажется, что я схожу с ума.

Лиза повернулась к Максиму, в глазах была смесь страха и надежды.

– Ты ведь старше, ты помнишь те времена. Скажи, я правильно нарисовала? Так всё выглядело на самом деле?

Максим сглотнул ком в горле, кивнул.

– Да, – сказал архитектор тихо. – Абсолютно точно. Владивосток восьмидесятых, интерьер Ил-86, гостиница для экипажей Аэрофлота. Ты не могла видеть эти места такими, какими были тогда.

– Но я их видела, – просто сказала Лиза. – Во сне, в видениях. Иногда мне кажется, что я… жила тогда. Что у меня есть воспоминания, которые не могут принадлежать мне. Это звучит безумно, я знаю.

Максим подошёл к Лизе, обнял за плечи, прижал к себе.

– Не безумно, – прошептал архитектор. – Совсем не безумно.

Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Все сомнения исчезли. Эта девушка в объятиях была не просто похожа на Лизу – она и была Лиза, каким-то непостижимым образом вернувшаяся к нему через сорок лет, с новым телом, но с той же душой, с теми же воспоминаниями, пробивающимися сквозь завесу времени и смерти.

Встречи Максима и Лизы превратились в ежедневный ритуал, наполненный той особой нежностью, которая бывает только у людей, обретших друг друга после долгой разлуки. Каждый вечер после работы Максим спешил к Лизе – то в маленькое кафе на Чистых прудах, то в её квартиру-студию, то просто на прогулку по старым московским улицам.

Время между встречами тянулось мучительно долго, а часы вместе пролетали как минуты. Максим не мог насытиться её присутствием, её голосом, даже воздухом, которым дышала. Сознательно архитектор не позволял себе думать о будущем, о невозможности объяснить их связь, о пропасти в четыре десятилетия, разделяющей возраст, – всё это казалось несущественным по сравнению с чудом её возвращения.

Лиза, в свою очередь, казалась захваченной этим внезапным чувством не меньше. Девушка отменяла встречи с заказчиками, откладывала работу над заказами, отказывалась от предложений подруг сходить в кино или бар – всё ради часов, проведённых с человеком, которого знала меньше двух недель. Иногда Лиза сама удивлялась этой внезапной тяге, этому ощущению абсолютной правильности их отношений, но не пыталась анализировать. Впервые в жизни просто позволила себе довериться инстинкту, который упрямо твердил: вот он, твой человек, единственный возможный.

На исходе первой недели их встреч, сидя в кафе у Патриарших прудов, Максим вдруг поймал себя на мысли, что до сих пор не пригласил Лизу к себе. Девушка уже показала ему своё жилище, свой мир, свои странные картины – те, что были одновременно невозможными и безошибочно точными в деталях давно ушедшей эпохи. Максим держал Лизу в своих объятиях, чувствовал её дыхание, делил с ней самые интимные моменты, но до сих пор сохранял дистанцию, оберегая последний оплот своей многолетней скорби – квартиру на Пресне, с запертой пятой комнатой, хранившей память о той, прежней Лизе.

– Слушай, – Максим коснулся её руки, лежавшей на столе рядом с чашкой травяного чая. – Может быть, завтра поужинаем у меня? Я неплохо готовлю, а вид из окон стоит того, чтобы увидеть.

Лиза подняла на него глаза, и Максим в который раз поразился их цвету – серо-голубому, с тёмным ободком вокруг радужки, с золотистыми искорками, заметными только при определённом освещении. Эти глаза знал лучше, чем собственное отражение в зеркале. Сколько раз за сорок лет вглядывался в фотографии, пытаясь найти в плоском изображении глубину живого взгляда. И вот теперь эти глаза смотрели на него – живые, яркие, с тем же выражением, которое помнил каждой клеточкой своего существа.

– С удовольствием, – улыбнулась Лиза. – Только учти, я ужасно любопытна. Буду везде заглядывать, всё трогать, задавать миллион вопросов о каждой детали интерьера. Издержки профессии – глаз художника всегда ищет детали и композицию.

Именно этого Максим и боялся. Не вторжения в личное пространство – скорее того, что Лиза увидит, почувствует, поймёт, насколько глубоко проникла в его жизнь ещё до их встречи. Насколько существование было сосредоточено вокруг сохранения памяти о ней.

– Буду рад показать всё, кроме кладовки с хламом, – пошутил архитектор, стараясь звучать легко и непринуждённо. – Там даже я сам не могу ничего найти.

– По рукам, – кивнула Лиза. – Во сколько приходить?

Договорились на восемь вечера. Максим дал адрес, объяснил, как пройти от метро. Всё это время в голове уже складывался план: запереть пятую комнату, убрать из гостиной фотографии Лизы, спрятать всё, что могло бы показаться странным молодой девушке, впервые пришедшей в дом немолодого мужчины. Архитектор не хотел лгать, но и не был готов открыть всю правду – не сейчас, не так внезапно, не посреди хрупкого счастья, которое только начинало обретать форму.

На следующий день Максим впервые за много лет ушёл с работы раньше обычного, чем немало удивил коллег. Секретарь Алена, провожая до лифта, не удержалась от комментария:

– Максим Александрович, с вами всё в порядке? Обычно мне приходится напоминать, что рабочий день закончился три часа назад.

– Всё замечательно, – ответил Максим, и это была чистая правда. – Просто… запланированная встреча.

В глазах Алены мелькнуло понимание, но секретарь тактично промолчала. Ни к чему было объяснять, что именно изменилось в жизни вечно погружённого в работу шефа – почему вдруг глаза начали светиться, а на губах то и дело появлялась лёгкая улыбка, почему мог теперь внезапно замереть посреди обсуждения проекта.

Вернувшись домой, Максим первым делом отправился в пятую комнату. На пороге замешкался, как всегда, но затем решительно повернул ключ и вошёл. Включил свет – и на Максима привычно глянули десятки фотографий со стен. Сотни Лиз – улыбающихся, серьёзных, мечтательных, в униформе Аэрофлота и в повседневной одежде, с кисточками для рисования и с подносом бортпроводницы.

– Прости меня, – произнёс Максим вслух, обращаясь к фотографиям. – Я не могу пока объяснить ей… всё это. Не знаю, как отреагирует, не хочу напугать.

Архитектор провёл рукой по витрине с форменным костюмом, коснулся маленького серебряного медальона на комоде – найденного на теле Лизы и переданного ему вместе с остальными вещами. Внезапно накатило странное чувство – не вина за то, что запирает комнату от Лизы, а необъяснимое беспокойство. Будто, пряча прошлое, совершает ошибку, мешает естественному ходу событий.

Максим тряхнул головой, отгоняя мысли. Осмотрел комнату в последний раз, убедился, что все ящики закрыты, выключил свет и вышел, тихо прикрыв дверь. Повернул ключ в замке и опустил в карман брюк – потайной, где ключ лежал уже сорок лет.

Следующие два часа мужчина подготавливал квартиру к визиту. Протёр пыль на полках, расставил книги с видимым беспорядком, срезал несколько веток цветущей сирени, купленной по дороге домой, поставил в высокую хрустальную вазу на журнальном столике. Переоделся в простые, но дорогие брюки и тёмно-синюю рубашку. Придирчиво оглядел отражение в зеркале – седина на висках, морщины у глаз, но взгляд живой, яркий, совсем не такой, каким был две недели назад.

Потом занялся приготовлением ужина. Решил не мудрить – простая, но изысканная итальянская кухня. Паста с морепродуктами, овощной салат, бутылка хорошего вина, купленного во время командировки в Тоскану. Запустил негромкую музыку – пианист из Швейцарии, мало кому известный в России, но чьи мелодии идеально подходили для вечера между романтикой и сдержанностью.

Ровно в восемь в дверь позвонили. Максим вздрогнул, хотя ждал звонка, готовился к встрече. Вытер руки кухонным полотенцем, одёрнул рубашку, провёл ладонью по волосам. Вдохнул и выдохнул, пытаясь успокоить участившееся сердцебиение. Зачем нервозность? Влюблённые видятся каждый день больше недели, были так близки, как только могут быть двое людей. И всё же пригласить Лизу в свой дом, показать жизнь – шаг, к которому Максим не был готов до конца.

Хозяин открыл дверь и замер. Лиза стояла на пороге в тёплом платье цвета бургунди, поверх которого был накинут лёгкий кашемировый кардиган. Шею обвивал тонкий шарф с геометрическим узором, а волосы собраны в небрежный узел на затылке.

– Привет, – улыбнулась девушка. – Я не слишком рано?

– В самый раз, – ответил Максим, отступая в сторону и жестом приглашая войти. – Проходи, располагайся. Чувствуй себя как дома.

Лиза переступила порог, и воздух в квартире изменился – стал живее, наполнился едва уловимым ароматом духов и особым напряжением, которое возникало, где бы гостья ни появлялась.

– Вау, – выдохнула художница, окидывая взглядом просторную прихожую, плавно переходящую в гостиную с панорамным окном. – Потрясающее место! И этот вид… невероятно!

Девушка двинулась вглубь квартиры, Максим последовал за ней, наблюдая, как Лиза исследует пространство – трогает корешки книг на полках, рассматривает картины на стенах, подходит к окну, чтобы полюбоваться видом на вечернюю Москву-реку. Дедовские часы в углу гостиной мерно отсчитывали секунды, наполняя комнату звуком спокойного сердцебиения.

– Вино – это мне? – спросил Максим, указывая на руки гостьи.

– О, да! – опомнившись, Лиза протянула хозяину свои дары. – Надеюсь, это сочетается с тем, что ты готовишь. Просто я не знала, что именно…

– Идеально сочетается, – улыбнулся Максим, принимая подарки. – Идём на кухню, я уже почти закончил с ужином.

На кухне, пока он завершал приготовления, собеседники непринуждённо болтали – о новом заказе Лизы на серию иллюстраций для детской книги, о проекте архитектора по реконструкции старого доходного дома в районе Чистых прудов, о нашумевшем фильме, который оба ещё не успели посмотреть. Лиза сидела на высоком барном стуле, подобрав под себя одну ногу, и наблюдала за уверенными движениями мужчины вокруг плиты.

– Тебе очень идёт роль шеф-повара, – заметила девушка с улыбкой. – Такой сосредоточенный и в то же время расслабленный. Ты именно там, где должен быть.

– Готовка для меня – своего рода медитация, – признался Максим, помешивая соус. – Архитектура требует долгих месяцев, чтобы увидеть результат. А тут – полчаса работы, и вот оно, готовое произведение. И сразу обратная связь – нравится или нет.

Пара перешла за стол в гостиной, сервированный с элегантной простотой – белый фарфор, хрусталь для вина, серебряные приборы. Максим разлил вино, поднял бокал:

– За встречи, которые меняют жизнь.

– За встречи, которые возвращают к жизни, – эхом отозвалась Лиза, и что-то в глазах девушки на мгновение изменилось – знала больше, чем говорила, чувствовала больше, чем могла объяснить.

Ели, пили вино, разговаривали, смеялись. Лиза восхищалась кулинарными талантами хозяина, Максим – способностью художницы рассказывать истории так, что самый обыденный случай превращался в маленькое приключение. Постепенно тревога, которую мужчина испытывал перед приходом гостьи, растворилась, сменившись тёплым чувством правильности происходящего. Будто всё наконец вернулось на круги своя, жизнь, остановившаяся сорок лет назад, теперь вернулась на предначертанный путь.

После ужина пара перешла на диван у окна с бокалами вина. Максим показывал Лизе альбомы со своими проектами – от самых ранних, ещё советского периода, до недавних, современных. Художница внимательно рассматривала чертежи и фотографии, задавала вопросы, которые выдавали неожиданно глубокое понимание архитектуры.

– Смотри, – Максим открыл альбом на развороте с проектом реставрации старинного особняка. – Здесь мы использовали оригинальный кирпич девятнадцатого века, сохранившийся под советской штукатуркой. Пришлось разбирать стену буквально по кирпичику, чтобы сохранить максимум исторического материала.

Лиза провела пальцами по фотографии, будто пытаясь физически ощутить фактуру старого кирпича.

– Я всегда думала, что в старых домах есть какая-то особенная энергия, – задумчиво сказала она. – Словно стены впитывают отголоски жизней, прошедших сквозь них. Иногда, когда рисую старые здания, у меня возникает странное чувство, что я не просто срисовываю их внешний вид, а как будто… вытягиваю их истории, которые они хотят рассказать.

Максим кивнул, отметив про себя, как точно она описала то, что он сам всегда чувствовал, но редко формулировал словами.

– Это то, что делает архитектуру искусством, а не просто инженерией, – сказал он. – Мы не просто строим стены и потолки, мы создаём пространства для жизни, которые взаимодействуют с людьми, влияют на них, хранят их истории.

Лиза встала, чтобы размять ноги, и начала неспешно обходить гостиную, разглядывая детали интерьера – дизайнерские светильники, коллекцию старинных часов, расставленные на полках небольшие скульптуры и артефакты, привезённые Максимом из путешествий. Он наблюдал за ней с дивана, отмечая, как легко она двигается в его пространстве – не как гость, а как человек, который чувствует себя дома. Как когда-то, давным-давно, в другой жизни.

Внезапно Лиза остановилась перед дверью в пятую комнату. Замерла, словно налетев на невидимую преграду. Рука её медленно поднялась и зависла в нескольких сантиметрах от деревянной поверхности.

– Что за этой дверью? – спросила она тихо, не оборачиваясь.

Максим почувствовал, как внутри всё сжалось. Он понимал, что этот момент мог наступить, но надеялся, что как-нибудь пронесёт, что она не обратит внимания на эту неприметную дверь без таблички.

– Просто кладовка, – ответил он, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. – Старые вещи, которые жалко выбросить, но и места для них в квартире не нашлось.

Лиза медленно опустила руку на дверную ручку, затем так же медленно положила ладонь на саму дверь, словно пытаясь почувствовать что-то сквозь дерево.

– Странно, – произнесла она с лёгким недоумением. – Я словно что-то чувствую за ней. Что-то… знакомое.

Максим встал с дивана и подошёл к ней. Встал рядом, осторожно положил руку ей на плечо.

– Просто старые вещи, – повторил он. – Ничего интересного, поверь.

Лиза обернулась к нему, и в её глазах он заметил странное выражение – смесь недоумения, любопытства и какой-то глубинной тревоги.

– Ты уверен? – спросила она. – Мне кажется, там что-то важное. Для тебя. И, может быть… для меня?

Их взгляды встретились, и на мгновение Максиму показалось, что она вот-вот всё поймёт, увидит, прочитает в его глазах всю историю, все сорок лет ожидания, всю боль потери и чудо возвращения. Но момент прошёл. Лиза моргнула, улыбнулась, словно отгоняя наваждение.

– Прости моё любопытство, – сказала она. – Просто странное ощущение было. Наверное, вино подействовало.

Максим кивнул, облегчённо выдохнув.

– Может быть, ещё по бокалу? – предложил он, желая сменить тему. – И я покажу тебе свой первый проект, над которым работал ещё студентом.

Они вернулись на диван, но что-то неуловимо изменилось в атмосфере. Словно между ними натянулась тонкая, почти невидимая нить напряжения – не неприятного, скорее волнующего, наэлектризованного. Максим чувствовал, как его тянет к ней, и видел в её глазах ответное желание.

Не договариваясь, они одновременно потянулись друг к другу. Альбом с проектами соскользнул с колен Максима, бокал с вином, который Лиза держала в руке, едва успел приземлиться на журнальный столик. Их губы встретились, и все мысли о загадочной двери растворились в захлестнувшей их волне страсти.

Они добрались до спальни, теряя по дороге одежду, не разрывая объятий. В тусклом свете ночника тело Лизы казалось отлитым из светлой бронзы – гибкое, тонкое, с изящными изгибами, так знакомыми его рукам, его губам. Они опустились на кровать, и мир за пределами их объятий перестал существовать.

В отличие от их первой ночи, наполненной почти отчаянной страстью, сейчас они двигались медленнее, изучали друг друга с большим вниманием, с большей нежностью. Максим целовал каждый сантиметр её кожи, словно составляя карту, которую хотел запомнить навсегда. Лиза отвечала тем же, её руки и губы находили места, прикосновение к которым заставляло его тело вспоминать удовольствие, которое он считал навсегда утраченным с возрастом.

Но в самые интимные моменты, когда их тела сливались в одно целое, Максим заметил странную особенность – в глазах Лизы появлялось отсутствующее выражение. Словно часть её уходила куда-то, покидала настоящий момент. Её взгляд становился расфокусированным, затуманенным, а движения – более механическими, будто тело действовало отдельно от сознания. Это длилось всего несколько секунд, затем она возвращалась – улыбалась ему, шептала нежности, снова была здесь, с ним, целиком и полностью. Но эти краткие моменты отсутствия повторялись снова и снова, и Максим не мог не заметить их.

Он не мог не задаться вопросом: куда она уходит в эти мгновения? Что видит? Что чувствует? Не проникает ли в её сознание что-то из той, другой жизни? Не вспоминает ли она, пусть подсознательно, их прежние ночи вместе, сорок лет назад, когда они были ровесниками, когда вся жизнь ещё только расстилалась перед ними?

Максим не спрашивал, не прерывал эти моменты. Просто наблюдал, запоминал, складывал в копилку странностей, которые с каждым днём всё больше убеждали его: перед ним не просто похожая на Лизу девушка, а сама Лиза, каким-то невозможным образом вернувшаяся к нему через десятилетия разлуки.

После любви они лежали обнявшись, слушая дыхание друг друга и мерное тиканье часов в гостиной. Максим думал, что никогда не был так счастлив, как в этот момент. Даже те короткие месяцы с Лизой в молодости не могли сравниться с этим зрелым, глубоким счастьем человека, получившего второй шанс. Человека, который сорок лет жил половиной души, а теперь наконец обрёл целостность.

– О чём ты думаешь? – спросила Лиза сонным голосом, поднимая голову с его плеча и заглядывая в глаза.

– О том, как невероятно, что мы встретились, – честно ответил он. – Иногда я боюсь, что всё это сон, и я вот-вот проснусь.

– Это не сон, – улыбнулась она, проводя пальцем по его щеке. – Я настоящая. Мы настоящие.

Максим кивнул, прижимая Лизу крепче к себе. Девушка действительно была настоящей – тёплой, живой, пахнущей любовью и немного его лосьоном после бритья. Но вместе с тем в ней было что-то неуловимое, будто принадлежала не только этому миру, но и какому-то другому, куда уходила в странные моменты отсутствия.

Пара уснула, тесно прижавшись друг к другу. Перед тем как провалиться в сон, Максим подумал, что никогда ещё кровать не казалась такой правильной, такой целостной, как с Лизой рядом.

Пробуждение пришло внезапно, среди ночи. Сначала Максим не понял, что именно вырвало из глубокого сна. В спальне было темно, только узкая полоска света из неплотно задёрнутых штор падала на пол. Часы на прикроватной тумбочке показывали 3:17 – время, когда сорок лет назад ему позвонили из аэропорта, сообщая о смерти Лизы.

Максим сел в постели, ощущая странное беспокойство. И тут услышал это – голос Лизы, но не такой, каким привык его слышать последние дни. Голос был другим – профессиональным, чётким, с интонациями, которые бывают только у людей, много раз повторяющих одну и ту же фразу.

– Добро пожаловать на борт рейса Владивосток-Москва, – произнесла Лиза во сне. – Наш полёт продлится около девяти часов. Просим вас оставаться на своих местах до полного выключения табло «Пристегните ремни». Экипаж желает вам приятного полёта.

Максим замер, боясь пошевелиться, боясь даже дышать, чтобы не пропустить ни звука. Лиза продолжала говорить – тем же отстранённым, профессиональным тоном:

– Уважаемые пассажиры, в хвостовой и передней части самолёта расположены аварийные выходы, обозначенные световыми табло. В случае разгерметизации салона кислородные маски опустятся автоматически. Сначала наденьте маску на себя, затем помогите ребёнку…

Это был стандартный инструктаж бортпроводницы перед полётом – инструктаж, который Лиза произносила тысячи раз на рейсах Аэрофлота. Инструктаж, который произнесла и в свой последний полёт, рейс Владивосток – Москва 17 ноября 1985 года.

Максим сидел неподвижно, вслушиваясь в каждое слово, наблюдая за лицом спящей девушки. Лицо изменилось – приобрело особое, сдержанно-доброжелательное выражение, которое всегда было у Лизы во время работы. Даже губы складывались иначе – в лёгкую, профессиональную улыбку, которую бортпроводница отрабатывала перед зеркалом во время обучения.

В полумраке спальни, среди тишины ночной Москвы, происходило чудо, которое не могла объяснить никакая наука, никакая логика, никакая рациональная система мира. Душа Лизы, погибшей сорок лет назад над Сибирью, говорила из глубин подсознания молодой художницы, ничего не знавшей о своей прошлой жизни.

Сомнений больше не оставалось. То, что казалось невозможным, оказалось правдой. Каким-то образом, вопреки всем законам природы, Лиза вернулась к нему – не как призрак, не как воспоминание, а как живой, дышащий человек, сохранивший душу возлюбленной, память, сущность.

Максим сидел на кровати, не шевелясь, внимательно вслушиваясь в слова девушки, и выражение лица менялось от удивления к тревожному осознанию. Архитектор понимал, что стоит на пороге разгадки тайны, которая преследовала все эти годы. Тайны, способной объяснить не только возвращение Лизы, но и собственные странные сны об отеле для умерших, и внезапное появление в жизни девушки, так похожей на погибшую невесту.

## Глава 5

Вечерние тени заполняли просторную гостиную. За панорамными окнами зажигались огни ночной Москвы – сначала редкие, потом всё гуще, пока весь город не засветился под тёмным небом. Максим сидел в глубоком кресле с бокалом красного вина и не мог оторвать взгляда от Лизы, устроившейся напротив, поджав ногу. Разговор тёк неторопливо, прерываемый только тиканьем дедовских часов да звяканьем бокалов. После ночных откровений, случайно подслушанных в предрассветные часы, всё казалось одновременно реальным и фантастическим – два мира, два времени сосуществовали в одном пространстве.

Ни словом, ни жестом Максим не выдал нового знания. Утром они проснулись, как обычно, завтракали кофе с тостами, говорили о погоде и планах на день. Лиза не помнила ночных речей, а он не стал рассказывать. Весь день провёл на работе, рассеянно слушая доклады, машинально подписывая документы, думая только о вечере, о том, как снова увидит её.

И вот теперь они сидели в полутьме гостиной, и свет от единственного торшера падал на её лицо так, что тени под скулами делали его ещё более похожим на лицо Лизы из прошлого.

– Смотри, – Максим развернул на журнальном столике большой альбом с чертежами, – это центральный атриум. Мы сохраним стеклянный купол начала века, но полностью перепроектируем внутреннее пространство. Главная идея – световые колодцы, пронизывающие все этажи.

Лиза наклонилась ближе, и волосы на мгновение коснулись его руки – почти неощутимо, но даже от этого прикосновения по телу прошла дрожь. Она рассматривала чертёж с тем же выражением сосредоточенного восхищения, с каким Лиза из прошлого смотрела на его студенческие проекты сорок лет назад.

– Потрясающе, – она провела пальцем по линиям. – Как будто само здание дышит светом. А как решишь проблему с перепадами температур? Зимой под куполом будет холодно.

Максим невольно улыбнулся. Именно об этом спросила Лиза из прошлого, когда он впервые показал ей дипломный проект с похожей концепцией атриума.

– Система климат-контроля, – ответил он, указывая на точки в углах чертежа. – Тёплый воздух будет подаваться через эти диффузоры, создавая тепловой барьер. Технология не новая, но мы применяем её нестандартно.

– А эти колонны, – Лиза перевернула страницу с другим ракурсом, – они несущие или декоративные?

– И то, и другое, – кивнул Максим. – Основная нагрузка на них не приходится, но в случае чего выдержат часть веса перекрытий. В основном это дань уважения историческому облику здания. Раньше здесь были настоящие мраморные колонны, но их демонтировали в тридцатых, когда здание перепрофилировали под коммунальные квартиры.

– В тридцатых, – эхом повторила Лиза, и что-то странное промелькнуло в её глазах.

Она моргнула несколько раз, ловя ускользающую мысль.

– Тридцатые… это ведь до войны? Я читала где-то про снос церквей, но детали рассыпаются, когда пытаюсь их вспомнить.

Максим замер с карандашом в руке. Её пальцы на чертеже слегка дрожали, а взгляд стал расфокусированным. Она потёрла висок, поморщилась, затем резко потянулась за бокалом, расплескав несколько капель на светлую обивку дивана.

– Прости, я опять говорю так, будто всё это видела. Начиталась исторических книг, вот и представляю иногда слишком живо.

Она сделала глоток вина, и Максим залюбовался тем, как движется её горло при глотании – изящно, плавно. Те же линии шеи, та же ямочка у ключицы, те же тонкие пальцы на ножке бокала. Каждый жест, каждое движение было знакомым до боли. Он наблюдал за призраком, обретшим плоть.

– А знаешь, что ещё интересно в этом проекте? – продолжил Максим, переворачивая страницу. – Подземная часть. Мы обнаружили старинные подвалы, о которых никто не знал. Возможно, они связаны с системой подземных ходов под этой частью города.

– Подземная Москва, – задумчиво произнесла Лиза. – Целый мир под ногами, о котором мы почти ничего не знаем. Как параллельная реальность.

– Именно, – кивнул Максим. – Иногда мне кажется, что город – это не только то, что мы видим, но и все его скрытые слои, наложенные друг на друга. Прошлое никуда не исчезает, просто уходит под землю, становится невидимым.

Лиза посмотрела на него, и в её взгляде было такое понимание, такая глубина, что на мгновение Максиму показалось, будто она всё знает – о том, кем была раньше, о том, что случилось сорок лет назад, о том, как невозможна и в то же время реальна их встреча.

– Как думаешь, – спросила она тихо, – можно ли вернуть то, что было утрачено? Восстановить не просто здания, а ощущение времени, его дух?

Этот вопрос повис между ними, наполняясь значениями, выходящими за рамки простого разговора об архитектуре. Максим поставил бокал на стол, давая себе время подумать.

– Я думаю, что-то всегда теряется безвозвратно, – ответил он наконец. – Но есть вещи сильнее времени. Они могут исчезнуть на десятилетия, но потом вернуться – может быть, в другой форме, но с той же сутью.

Их взгляды встретились, и Максим почувствовал, как сердце сжимается от нежности и тоски. В глазах Лизы отражались отблески ночного города за окном – миллионы огней, жизней, историй. А может быть, это было эхо её собственной истории, странной и невозможной, разорванной смертью и каким-то чудом продолженной в новом времени, в новом теле.

– Давай представим, – Лиза вдруг улыбнулась, откидываясь на спинку дивана, – что через год проект будет завершён. Что мы придём на открытие вместе. Как ты это видишь?

Максим откинулся рядом с ней, позволяя себе мечтать о будущем – о том, чего был лишён сорок лет, с ночного звонка из аэропорта.

– Представь торжественное открытие, – начал он. – Музыканты в атриуме, свет сквозь стеклянный купол, шампанское. Ты в том тёмно-синем платье, которое я видел у тебя в шкафу. Я в костюме, наверное, нервничаю перед речью. Мы стоим на балконе второго этажа, смотрим вниз на гостей…

– И я держу тебя за руку, чтобы ты не сбежал, – подхватила Лиза, смеясь. – Потому что знаю, как ты ненавидишь публичные выступления.

Максим замер. Он действительно ненавидел публичные выступления, всегда нервничал перед ними, но не помнил, чтобы говорил об этом Лизе. Лизе из прошлого – да, она всегда поддерживала его перед важными встречами, держала за руку. Но этой?

– Откуда ты знаешь, что я не люблю выступать? – спросил он осторожно.

Лиза на мгновение запнулась, в глазах мелькнула растерянность.

– Разве ты не говорил? – спросила она неуверенно. – Мне казалось… Наверное, я просто почувствовала. Ты так сосредоточен на деталях, на создании пространств – такие люди обычно предпочитают, чтобы работа говорила сама за себя.

Ответ был логичным, но что-то в интонации, во взгляде говорило о том, что она сама не до конца верит своему объяснению. Максим решил не настаивать, просто кивнул и сменил тему.

– А летом мы могли бы поехать в Италию, – сказал он. – Я хочу показать тебе Венецию. Там есть места, о которых не пишут в путеводителях.

– Венеция, – задумчиво повторила Лиза. – Я всегда мечтала там побывать. Представляю, как мы плывём на гондоле по маленьким каналам, мимо старых домов с облупившейся штукатуркой, и я рисую всё это…

Они продолжили строить планы – мечтать о поездках, выставках, совместных проектах. Странное ощущение дежавю не покидало Максима. Сколько раз они с Лизой из прошлого сидели вот так, планируя будущее, которому не суждено было сбыться? И вот теперь, сорок лет спустя, судьба давала ему второй шанс.

Дедовские часы в углу мерно отсчитывали секунды, минуты, часы. Время текло иначе, когда они были вместе – то замедляясь до почти полной остановки в моменты близости, то ускоряясь в разговорах и смехе. За окном огни города постепенно гасли, сменяясь предрассветной синевой, но они этого не замечали.

В какой-то момент Максим понял, что должен знать больше. Должен понять, кто она такая на самом деле, эта девушка с глазами и душой его Лизы. Откуда появилась? Какова её собственная история? И, главное, насколько сама осознаёт странность своего существования?

Он выбрал момент, когда разговор естественно подошёл к паузе. Лиза только что рассказала забавную историю о клиенте, заказавшем у неё портрет своей собаки, и теперь снова наполняла бокалы вином.

– Лиза, – начал Максим почти шёпотом, стараясь звучать спокойно, – ты столько знаешь обо мне, а я почти ничего не знаю о тебе. Расскажи о своём детстве. Где ты росла, как решила стать художницей?

Лиза отодвинулась на стуле, с трудом подняла голову и растерянно улыбнулась.

– Детство… – выдохнула она. – Я… я не помню. Совсем.

Отвернулась, уставившись в пустоту.

– Школа? Учителя? – мягко спросил Максим.

– Школа… была, кажется, первая, потом вторая, – тихо сказала Лиза. – Или наоборот? Я не знаю. Учителей тоже… не помню. Был кто-то строгий, какая-то тётя в очках, – пожала плечами, опустив взгляд. – Но лица… пусто.

Максим почувствовал, как в груди сжалось сердце.

– А когда ты поняла, что хочешь быть художницей?

Лиза вздрогнула и мотнула головой.

– Не знаю… – пальцы нервно теребили край скатерти, оставляя складки на белой ткани. Голос дрожал. – Может, я просто рисовала всегда. Или не всегда… – Подняла взгляд к потолку. Глаза заблестели от слёз. – Я… не помню, чтобы когда-то не держала кисть в руке. Но и помню ли я вообще хоть что-то настоящее?

Сжала бокал, и пальцы побелели от напряжения.

– Расскажи, какой первый набор красок тебе подарили?

Лиза закрыла глаза, пытаясь вспомнить.

– Красок… Мне их подарили? Наверное, подарили… или я сама купила? Не знаю. Никогда не понимаю, что я делаю.

Открыла глаза – в них был испуг.

– А училище? – осторожно спросил Максим. – Где ты училась?

– Училище… – Лиза замерла. – Строгановское? Суриковское?

Попыталась выговорить названия с уверенностью – но тон был вопросительным, и Максим это уловил. Лиза переводила взгляд с одной точки комнаты на другую, будто надеялась найти на стенах афишу или диплом, который подскажет правильный ответ. В лице появилось детское упрямство, смешанное с растущей паникой. В воздухе повисла пауза; стрелки дедовских часов в углу тикнули дважды, но ответ не настал.

– Я… не знаю, – наконец сказала она, и это прозвучало так, будто признание далось ей с болью. – Мне казалось…

Запнулась, потом попыталась вспомнить ещё что-то, но вместо воспоминаний в голове образовалась пустота.

Максим, до этого молчаливый и внимательный, уловил малейшее движение лица – лёгкое вздрагивание века, нервный изгиб губ. Лиза, казалось, с каждой секундой осознавала, как едва её память цепляется за собственное прошлое, как выскальзывает из рук даже то, что принято считать базовой частью собственной истории.

– Может, это было не училище, а курсы… – почти беззвучно предположила она и тут же махнула рукой, будто отгоняя нечто надоедливое. – Иногда я думаю, что могла бы поверить всему, что мне скажут. Если бы кто-то сказал, что я училась в ГИТИСе – наверное, и этому бы поверила.

Последнюю фразу произнесла с горькой усмешкой, но в ней не было ни тени иронии – только усталость и испуг.

– Прости, – резко сказала Лиза. – Это глупо. Просто не помню, и всё.

Сжала ладонями виски, покачалась на стуле, а потом, с усилием заставив себя расслабить руки, тяжело выдохнула. В этот момент Максим заметил, что бокал вина по-прежнему полон. Обычно Лиза пила быстро и жадно – так же, как жадно хватала любые новые впечатления и эмоции, – но сейчас будто опасалась даже прикоснуться к нему.

– Лиза, в каком ты году родилась?

– В году?

Девушка прислонилась к спинке стула, словно собираясь сделать прыжок назад во времени.

– Даты рождения?

Собеседница издала нервный смешок, больше похожий на всхлип.

– У меня в голове просто… пустота. Как будто меня никогда не рождали.

Руки Лизы дрожали всё сильнее.

– А родители… где они сейчас? Ты их видишь?

Девушка сжала ладони на коленях и уставилась на потолок.

– Родители… Я не помню их лиц. Не знаю, где они… или были ли вообще. Не понимаю, как можно не помнить своих родителей.

В этом признании не было ни тени позы, только отчаянная искренность. У Максима по коже пробежал холод – будто Лиза и впрямь сейчас впервые сталкивалась с этой невозможной пустотой внутри себя. Она наклонилась вперёд, кулаками упёршись в колени, и долго молчала, пытаясь выудить из темноты памяти хоть что-то – смутный силуэт за дверью, звук шагов, голос за стенкой. Но в её глазах постепенно застывало не отчаяние, даже не страх, а обречённость человека, осознавшего всю бесполезность своих попыток.

– Иногда мне кажется, что я вообще никогда не была ребёнком, – выдохнула Лиза наконец. – Будто я сразу возникла взрослой, с паспортом, адресом, банковской картой. Как инвентарь, который кто-то аккуратно выдал, проверил по списку и поставил штамп.

Она рассмеялась – коротко, сдавленно, глухо – и тут же прикусила губу, чтобы этот звук не прорвался наружу. Максим не перебивал. Он знал: иногда лучший способ помочь – это не навязывать сочувствие, не бросаться словами поддержки, а просто выждать, дать человеку договорить до конца, до самого дна.

– Я пыталась вспомнить, – сказала Лиза, – очень старалась. Может быть, я и правда сама придумала все эти воспоминания о художке, о друзьях, о детстве на даче…

Она посмотрела прямо на Максима: взгляд был прозрачный, как тонкий лёд на лужах ранней весной, под которым бурлит неведомая глубина.

– Ты веришь, что реальность можно сфальсифицировать? Не только фото, но и настоящие воспоминания?

Максим, привыкший к чёткости чертежей, к логике бетонных конструкций, впервые ощутил, что столкнулся с задачей без решения. Внутри всё протестовало – не может такого быть, человек не может не помнить своего прошлого. Прошлое накапливается, как слои краски на стенах старого дома – и даже если всё закрасить, на просвет всегда виден рельеф. Но здесь, с этой девушкой, рельефа не было: только гладкая, почти стерильная поверхность.

– Я не знаю, – честно признался Максим. – Но то, что ты сейчас чувствуешь, – это очень по-настоящему.

Лиза кивнула, будто принимала этот вердикт. В её лице было что-то странное: одновременно облегчение и глубочайшее горе. Она провела ладонями по лицу, потом по волосам, и какое-то время просто дышала, прислушиваясь к себе.

– Иногда мне снится, что у меня есть семья, – сказала Лиза. – Снится, как мама зовёт меня на кухню, а папа смотрит телевизор в соседней комнате. Но когда я просыпаюсь, ничего нет, даже обрывков. Я не помню их запаха, их голоса, даже имени. Как будто всё это – чужое, привидевшееся.

Она замолчала, и на этот раз пауза была долгой, тяжёлой – и Максим вдруг почувствовал, что чужое горе становится его собственным. Он мысленно перебрал сотни вариантов, которые мог бы предложить: пройти обследование, обратиться к психиатру, позвонить в службу поиска людей… но ни один из них не казался уместным. Всё было слишком хрупко, слишком реально и в то же время – совершенно необъяснимо.

Слёзы заблестели в глазах Лизы, но она не плакала – потому что не было воспоминаний, которые можно было бы оплакать.

– Я помню школу, помню, как рисовала, помню училище, но… лица родителей как в тумане. И квартира, где мы жили… не могу вспомнить ни улицу, ни дом. Как будто это было не со мной, а с кем-то другим. Или как будто кто-то стёр часть моей памяти.

Руки её теперь дрожали так сильно, что Лиза с трудом снова взяла бокал, но не смогла удержать – вино выплеснулось на светлую обивку дивана.

– Ох, прости! – воскликнула она, вскакивая. – Я всё испортила. Сейчас найду салфетки…

Максим осторожно взял её за руку, останавливая.

– Не беспокойся о диване, – сказал он тихо. – Ты в порядке? Выглядишь напуганной.

Лиза смотрела на него широко открытыми глазами, в которых плескался неприкрытый страх.

– Я не знаю, – прошептала она. – Я не знаю, кто я. Иногда мне кажется, что моя жизнь началась совсем недавно, а всё, что было до – просто придуманная история. Как будто я проснулась однажды уже взрослой, с набором воспоминаний, которые не мои. Это безумие, да?

Максим смотрел на неё, не в силах произнести ни слова. Этот страх в её глазах был физически ощутим – живой, пульсирующий, заполняющий пространство между ними. Он хотел протянуть руку, обнять её, сказать, что понимает, что знает больше, чем может признать. Но вместо этого просто смотрел, не смея нарушить хрупкий момент откровения, который мог приблизить их к истине или навсегда оттолкнуть друг от друга.

– Нет, – наконец тихо произнёс Максим. – Это не безумие.

Внутри боролись два противоположных желания: рассказать Лизе всю правду – о прежней жизни, о самолёте, о том, как она умерла сорок лет назад, – или защитить от этого знания, которое могло сокрушить её хрупкое равновесие. Максим выбрал средний путь.

– Многие люди испытывают… провалы в памяти, – осторожно подбирая слова, сказал он, пока его пальцы легко, почти невесомо поглаживали её запястье. – Иногда это последствия стресса или травмы.

– Но не помнить своих родителей?

Она нервно потерла лоб, пытаясь физическим усилием выдавить оттуда воспоминания.

– Это же ненормально. Как такое может быть?

Её руки тряслись так сильно, что Максим накрыл их своими, ощущая прохладную влажность кожи. Страх делал её пальцы ледяными.

– Расскажи мне, что ты помнишь точно, – мягко попросил он. – Какие-то документы, фактическую информацию о себе.

Лиза глубоко вздохнула, пытаясь собраться с мыслями. Она отвела взгляд в сторону, словно ответ был где-то там, за окном, среди огней ночного города.

– У меня есть паспорт, – медленно начала она. – На имя Елизаветы Мининой. Дата рождения…

Она запнулась, моргнула несколько раз.

– Двадцать шестое мая 2005-го. Но это просто цифры на бумаге. Я не помню ни одного своего дня рождения. Ни торта со свечками, ни подарков, ни лиц гостей. Будто всё происходило с кем-то другим.

Пальцы начали выстукивать нервный ритм по подлокотнику кресла. Неосознанное, почти судорожное движение.

– У меня есть банковский счёт. Он появился… не знаю когда. Просто был всегда. Иногда на него приходят деньги за мои работы. Иногда я снимаю их, чтобы купить краски или еду. Но я не помню, как открывала его.

Максим слушал, не перебивая. Каждое слово было ещё одним подтверждением невозможной догадки, которая с каждым днём становилась убедительнее: перед ним не просто похожая на Лизу девушка, а сама Лиза – каким-то образом возрождённая, но лишённая воспоминаний о прежней жизни. И, судя по всему, не имеющая настоящих воспоминаний о нынешней.

– А квартира? – осторожно спросил он. – Ты помнишь, как в ней поселилась?

Лиза прикрыла глаза, лоб прорезала глубокая морщина, которую Максим так хорошо помнил – точно такая же появлялась у прежней Лизы, когда она сильно сосредотачивалась.

– Нет, – выдохнула она. – Просто в какой-то момент я осознала, что живу там. В ящике стола лежали документы на квартиру, оформленные на моё имя. Я не помню, как получала. Не помню, как въезжала. Не помню первую ночь там.

Голос стал глуше, стал более сдавленным. Она поднесла руку к горлу – не хватало воздуха.

– Максим, – произнесла она тихо, с нотками паники в голосе, – ты понимаешь, о чём я говорю? Это как… как если бы кто-то создал человека и поместил его в середину жизни. Дал имя, документы, жильё, навыки… но забыл вложить воспоминания. Я только сейчас это поняла. Иногда я думаю, что со мной что-то случилось, – продолжила она тихим, едва слышным голосом. – Какая-то авария, амнезия… Но тогда бы я помнила хотя бы что-то. А у меня в голове… пустота. Белый шум вместо детства. Фотографии из интернета вместо школьных воспоминаний. Я родилась взрослой.

Максим сглотнул комок в горле. Он знал, что должен что-то сказать, как-то утешить, но слова застревали. Как объяснить то, что он сам едва начал понимать? Как признаться, что, возможно, она действительно родилась взрослой – возрождённая душа той, кого он потерял сорок лет назад?

– А самое странное, – продолжила Лиза, пальцы нервно перебирали край платья, сминая и разглаживая ткань, – что иногда мне кажется, будто я помню то, чего не могла видеть. Вот как сегодня, с этими колоннами и фонтанами. Или места в Москве, которые выглядят сейчас совсем иначе, но я помню их… другими.

Дыхание участилось, на верхней губе выступили капельки пота. Весь вид говорил о крайнем волнении – расширенные зрачки, бледная кожа, руки, которые не могли найти покоя.

– А были у тебя… друзья детства? Первая любовь? – Максим старался, чтобы голос звучал спокойно, но внутри всё сжималось от осознания того, как мучительно для неё это признание.

Лиза горько усмехнулась:

– Я могу придумать их, если хочешь. Рассказать о мальчике из соседнего подъезда, о лучшей подруге в школе, о первом поцелуе на выпускном… Но это будут просто истории. Картинки, собранные из фильмов, книг, чужих разговоров. В них не будет ни одного реального чувства, ни одного настоящего лица.

Она встала, подошла к окну. Отражение в тёмном стекле наложилось на огни ночного города, создавая призрачный, нереальный образ. Пальцы легко коснулись стекла – она пыталась дотянуться до другой Лизы в отражении, поговорить с ней, спросить, кто она на самом деле.

– Я должна проверить, – сказала она, не оборачиваясь. Пальцы сжались в кулаки. – Найти школы по дате в паспорте. Поговорить с учителями. Может, кто-то вспомнит меня. Должен же быть хоть кто-то, кто…

Она резко замолчала, плечи поднялись и опустились с глубоким вдохом.

– Но что, если никто не вспомнит? Что, если до двадцати лет меня просто не существовало?

Плечи вздрогнули, она обхватила себя руками – пыталась удержаться от распада на части. Максим встал, подошёл, осторожно положил руки на её плечи. Она не отстранилась, и это придало ему смелости притянуть к себе, обнять со спины, позволяя опереться на него, почувствовать силу и надёжность.

– А знаешь, что самое страшное? – прошептала она едва слышно. – Я не знаю, кто я. Но, когда рисую, особенно эти старые виды Москвы или странные картины с самолётами… мне кажется, я ближе всего к тому, чтобы это понять. Рука помнит больше, чем голова.

Максим сглотнул комок в горле. Слова подтверждали его догадку – где-то глубоко внутри этой молодой женщины жила память другой Лизы, его Лизы. И прорывалась наружу в рисунках, в снах, в странных знаниях о местах и временах, которых она не могла помнить.

– Иногда, – продолжила Лиза тихим, почти не различимым за шумом кондиционера и тиканьем часов голосом, – я боюсь, что на самом деле я не настоящая. Что я… не знаю… какой-то эксперимент? Сбой в матрице? Призрак кого-то другого?

Она повернулась в его объятиях, взглянула в глаза. По щекам текли слёзы, но голос стал тверже:

– Я только сейчас поняла, что ничего о себе не знаю. Со мной что-то не в порядке. Иногда мне кажется, будто я проживаю чужую жизнь.

Эти слова повисли между ними – страшные, отчаянные и пугающе близкие к истине. Максим смотрел в её глаза и видел там вопрос, который преследовал его последние дни: кто она? Откуда? Почему?

Он знал, что должен что-то ответить. Должен либо солгать, успокоить пустыми фразами о том, что такое бывает, что память иногда подводит, либо рассказать правду – настолько, насколько сам понимал. Но в это мгновение, глядя на мокрое от слёз лицо, чувствуя, как дрожит её тело в его руках, он не мог найти слов.

Вместо этого он притянул её к себе, крепче обнял, позволяя выплакаться на своём плече. Ответы могли подождать. Сейчас ей нужна была не правда, какой бы она ни была, а просто человек рядом – тот, кто не отвернётся, узнав о пустоте внутри, кто примет такой, какая она есть, с памятью или без неё.

И пока Лиза беззвучно плакала, уткнувшись лицом в его рубашку, Максим смотрел поверх её головы в тёмное окно, на огни ночного города, и думал о том, насколько тонка грань между прошлым и настоящим, между реальностью и сном, между жизнью и смертью. И о том, что его Лиза каким-то образом сумела эту грань преодолеть – пусть даже не помня об этом, пусть даже разбитая, раненая, потерянная. Она вернулась к нему. И теперь его долг – помочь ей собрать себя заново.

Внезапно Лиза резко отстранилась, вырвавшись из объятий Максима. Лицо, ещё мокрое от слёз, исказилось гримасой паники. Она сделала несколько шагов назад, пытаясь физически отдалиться не только от него, но и от всего только что сказанного. Озвучив свои страхи, она сделала их ещё более реальными, более осязаемыми. Дыхание участилось, пальцы нервно теребили край блузки, а взгляд заметался по комнате, не находя точки опоры.

– Я не должна была… – начала она, но осеклась. – Боже мой, ты теперь подумаешь, что я сумасшедшая. Или что я пытаюсь привлечь внимание какой-то нелепой историей.

Лиза начала ходить по комнате – три шага в одну сторону, резкий поворот, три шага в другую. Движения стали рваными, неестественными. Максим не делал попыток приблизиться, интуитивно чувствуя, что сейчас ей нужно пространство, возможность выпустить накопившееся напряжение.

– Но что, если это правда? – она остановилась, обхватив себя руками за плечи. – Что, если я действительно… какая-то аномалия? Может, я клон? Или искусственный интеллект с человеческим телом? Или…

Лиза невесело рассмеялась, звук получился надломленным, почти истерическим.

– Или душа умершего человека в новом теле? Как в дурацких фильмах о реинкарнации?

Максим вздрогнул, но она не заметила реакции, снова начав беспокойное движение по комнате.

– Нормальные люди помнят своё детство, – продолжала она, повысив голос. – Помнят дни рождения, школьные праздники, первую любовь. А у меня… пустота. И при этом я знаю, как выглядел фонтан, которого давно нет. Помню интерьер самолёта, на котором никогда не летала. Это… это же невозможно, правда?

Она схватила с журнального столика чашку с остывшим чаем, которую Максим принёс ещё в начале вечера. Сжала в пальцах так крепко, что костяшки побелели.

– И вот мы с тобой… Я даже не знаю, почему меня так тянет к тебе. С первой встречи, с первого взгляда – я знала тебя всегда.

Лиза сделала резкий жест рукой с чашкой, и в этот момент посуда выскользнула из влажных пальцев.

Чашка описала короткую дугу и с громким треском разбилась о паркет. Осколки разлетелись по полу, тёмная жидкость растеклась пятном.

Звук разбившегося фарфора прорвал самообладание. Лиза посмотрела на осколки и вдруг разрыдалась – не тихими, сдержанными слезами, как раньше, а с отчаянными всхлипываниями, сотрясавшими тело. Она опустилась на колени прямо перед разбитой чашкой, не замечая, как острые края осколков впиваются в кожу.

– Прости… Я всё порчу… Всё, к чему прикасаюсь…

Максим бросился к ней, мягко подхватил под локти, поднимая с пола.

– Лиза, осторожно, ты поранишься.

– Какая разница? – она подняла на него заплаканное лицо. – Если я ненастоящая, если я… какая-то подделка, какое это имеет значение?

– Ты не подделка, – твёрдо сказал Максим, отводя её от осколков. – Ты настоящий, живой человек из всех, кого я знаю.

– Но ты не понимаешь! – в голосе прозвучало отчаяние. – Я не знаю, кто я! Не помню, откуда пришла! Меня создали год? Два? Два года назад и поместили в готовую жизнь с готовыми документами, квартирой, навыками! Это ненормально! Я ненормальная!

Максим осторожно усадил её на диван, сам опустился рядом, взял руки в свои – ледяные, дрожащие.

– Послушай меня, – сказал он тихо, но уверенно. – В этом мире столько всего, чего мы не понимаем. Я не знаю, что с тобой произошло. Не знаю, почему ты не помнишь своего прошлого. Но знаю одно: ты настоящая. То, что ты чувствуешь – настоящее. То, что мы чувствуем друг к другу – настоящее.

Внешне он оставался спокойным, голос звучал ровно, движения были уверенными. Но внутри Максим переживал бурю эмоций. Каждое слово Лизы, каждая догадка лишь подтверждали то, что он подозревал с самого начала их знакомства. Она действительно была Лизой, его Лизой – которую он потерял сорок лет назад над Сибирью. Каким-то непостижимым образом душа, сущность вернулась к нему в новом теле, с новой жизнью, но без воспоминаний о прошлом.

И теперь она мучилась, пытаясь понять, кто она такая, откуда взялись эти странные проблески знания о вещах, которые она не могла видеть, эта необъяснимая тяга к нему, это ощущение проживания чужой жизни. А он не мог рассказать всё, пока она была на грани нервного срыва. Такая правда могла окончательно сломить её.

– Ты видишь здания, которых больше нет, – продолжала Лиза, и голос звенел от напряжения. – Я рисую интерьеры самолётов, в которых никогда не была! Объясни мне это! Объясни, почему мне кажется, что я всю жизнь знала тебя, хотя мы встретились неделю назад!

Перед мысленным взором Максима пронеслись все странные моменты их знакомства, которые он подмечал, но старался не зацикливаться на них. Как она безошибочно находила дорогу в запутанных старомосковских переулках, хотя утверждала, что впервые там бывает. Как описывала фонтан на Сретенке, снесённый в семидесятых – задолго до её рождения. Как в мельчайших деталях нарисовала салон Ил-86 с характерной советской цветовой схемой. И, наконец, как этой ночью произносила во сне инструктаж для пассажиров – слово в слово так, как делала это в своей прошлой жизни.

Все эти мелочи складывались в картину, которая не оставляла места сомнениям: души умерших действительно могут вернуться. А если так, то что это значило для странных снов об отеле? Для пятерых умерших людей, которых он видел в креслах лобби? Был ли он действительно каким-то… проводником между мирами?