# Волшебный дом

Алексей Гротов

Это пронзительная история, рассказанная голосом девочки, которая пережила невыразимое. Чтобы выжить её сознание создало целый мир – волшебный дом, говорящих животных, магические зелья. Эта красивая и страшная сказка становится её правдой, единственным языком, на котором она может говорить о травме.Книга – это путешествие по лабиринту детской психики, где метафоры становятся щитом, а воображение – единственным спасением.

© Алексей Гротов, 2025


ISBN 978-5-0068-7061-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Пролог

Тишина – это не когда ничего не слышно. Тишина – это когда звуки есть, но они не долетают. Они застревают где-то снаружи, в сантиметре от кожи, как мухи в густом, липком янтаре.


Я вернулась. Говорили, меня нашли и вернули. В моей комнате стоял тот же плюшевый заяц, пахло тем же средством для мытья полов. Мамины руки дрожали, когда она меня обнимала. Папа плакал, отвернувшись к окну. Их голоса доносились сквозь толстую стеклянную стену той самой тишины: приглушенные, без начала и конца, как шум прибоя в раковине.


Я открывала рот, чтобы ответить на вопрос «хочешь ли ты есть?». Но между мозгом, где рождалось «да», и горлом, которое должно было это озвучить, зияла черная прорва. Я просто кивала. Или не кивала. Чаще – просто смотрела.


Психолог, женщина с мягким голосом и неколючими глазами, сказала маме: «Это нормально. Так психика защищается. Она пережила слишком много, ей нужно время, чтобы закрыть люки».


Но люки не закрывались. Они, наоборот, были распахнуты настежь, и из них выдувало всё: слова, желания, страх, даже слезы. Я стала пустой скорлупой, в которой гудел лишь один ветер – ветер из того места, откуда меня «вернули». Места, которое не имело названия. Потому что дать чему-то имя – значит признать, что оно было. А моя защита говорила: ничего не было.


Пока однажды, глядя на размытое лицо психолога сквозь свой янтарь, я не увидела не её лицо, а стволы. Два огромных дерева. Темных, как ночь. Стоящих так близко, что между ними была лишь узкая, едва заметная щель.


И в моей голове, тихо, будто шелест листьев, родилась первая мысль за долгое время, облеченная не в чувство, а в картинку: Чтобы куда-то попасть, нужно найти проход. Проход между двух деревьев.


Я не сказала этого вслух. Ещё нет. Я просто вдохнула глубже, и густая тишина внутри немного, на миллиметр, отступила, уступая место этому новому, странному знанию. Оно было как спасательный круг, брошенный мне мной же самой. Не правда. Не кошмар. Не имя.

Сказка.

И я ухватилась за неё.

## Глава 1

Комната психолога пахла не лекарствами, а печеньем и бумагой. И еще чем-то сладковато-травяным – может, чаем, а может, духами самой женщины, которая сидела напротив. Её звали Виктория Сергеевна. Она не задавала вопросов прямо. Она делала странные вещи: раскладывала на столе картинки с животными, предлагала слепить что-нибудь из пластилина, разливала воду в три разных стаканчика – прозрачный, синий и в горошек.


Я смотрела на пластилин. Он был теплым и податливым. Мои пальцы помнили другое вещество – липкое, цветное, из маленьких пузырьков, которое нужно было долго размешивать ложкой… Я отдернула руку.


– Сегодня просто поболтаем, – сказала Виктория Сергеевна. Её голос был как мягкое одеяло. – Можешь ничего не делать. Просто посидим.


Она тоже взяла пластилин, стала катать из него колбаску, не глядя на меня. Тишина в комнате была другого сорта. Она не давила. Она ждала. И в этой тишине образ двух деревьев вернулся. Они стояли в моей голове так ясно, будто я смотрела на фотографию.


– Там… есть проход, – сказал кто-то мой голос. Он прозвучал хрипло и негромко, будто его долго не использовали.


Виктория Сергеевна не вздрогнула. Она лишь чуть замедлила движение рук.

– Проход? Куда он ведет?


– В дом. Волшебный.


Слово повисло в воздухе, яркое и неуместное, как конфетный фантик на строгом ковре. Я сама удивилась ему.


– Волшебный, – повторила психолог так, будто это было самое обычное слово. – И кто в этом доме живет?


Я закрыла глаза. Не чтобы вспомнить – чтобы убежать от этого взгляда, который вдруг стал слишком внимательным. В темноте под веками я увидела не лицо, а морду. Пушистую, с влажным носом.

### – Пёс, – прошептала я. – Говорящий


### – Добрый пёс?

Я кивнула, не открывая глаз. Потом почувствовала что-то ещё – мелкое, суетливое раздражение где-то сбоку. Запах. Резкий, химический, не природный. Как у папиной электронной сигареты, только хуже.

– И… Хомяк. Он курит. Он злой.


Я открыла глаза. Виктория Сергеевна перестала мять пластилин. Ее лицо было спокойным, но в глазах – та самая внимательная тишина, ставшая ещё глубже.


– Хомяк и Пёс. Интересные жильцы, – сказала она. – А что они делают в волшебном доме?


Меня вдруг пронзила острая, животная усталость. Люки в душе, о которых она говорила маме, с грохотом захлопнулись. Слова кончились. Я снова увидела только пластилин, стаканчики, полку с книгами. Волшебный дом растворился, оставив после себя лишь горьковатый привкус на языке – тот самый, что остаётся после дыма.


– Не знаю, – тихо ответила я. – Я устала.


– Это нормально, – мягко сказала Виктория Сергеевна. – Спасибо, что рассказала про дом. Про Пса и Хомяка. Это важные жильцы. Мы сможем навестить их в другой раз, если захочешь.


Она не стала спрашивать больше. Она налила мне воды в стакан в горошек. Я пила маленькими глотками, и вода была просто водой. Никакого волшебного вкуса. Ни сладкого огня в горле, ни тепла, растекающегося по животу. Обычная, скучная вода.


Когда мама зашла за мной, Виктория Сергеевна сказала ей на прощание что-то обыденное про режим и отдых. Но их взгляды встретились на мгновение – быстрый, молниеносный обмен, в котором не было ничего от мягких одеял и чая. Там было что-то жесткое, натянутое, как тетива лука.


По дороге домой я прижалась лбом к холодному стеклу машины. На обочине мелькнул мужчина, выпускающий изо рта густое облако пара. Не дым, а именно пар, как у маленького, злого чайника.


Мое тело сжалось само по себе. Я не сказала ни слова. Но где-то глубоко внутри, в темном ящике, который только что приоткрылся, зашевелилось и зашипело:

Хомяк.


Это была не мысль. Это было чувство. Острое, как запах, и липкое, как страх.

## Глава 2

Пластилиновый пёс вышел кривоватым. Уши разные, хвост похож на сосиску. Но Виктория Сергеевна поставила его на край стола как драгоценность.


– Значит, чтобы попасть в волшебный дом, нужно найти проход между двух больших деревьев, – проговорила она, повторяя мои слова прошлой встречи, будто проверяла крепость моста. – А что там, в доме?


Я смотрела на пластилинового пса. Мой настоящий Пёс был больше. Теплее. И у него был шарф. Я вдруг четко это вспомнила – клетчатый, красно-синий, потертый на краях. Я никогда не лепила шарфов из пластилина, но теперь мне захотелось.


– Там… много комнат, – сказала я осторожно, выпуская слова по одному, как пробки из бутылки. – Но есть одна особая. Волшебная.


– Что в ней волшебного?


– В ней… они живут. Пёс и Хомяк.


Я облизала пересохшие губы. Комната возникала в памяти обрывками, не цельной картинкой, а так, будто свет вспыхивал и выхватывал детали:


· Желтый свет от торшера с пыльным абажуром, который рисовал на стене огромные, пляшущие тени.

· Ковер с вытертым узором, ворс слипшийся в некоторых местах.

· Диван. Старый, продавленный, с пятном на подлокотнике.


И запахи. Смешанные: пыль, собачья шерсть, и поверх всего – едкая, сладковатая химия от электронной сигареты Хомяка.


– Хомяк всё время курит, – выпалила я. – У него… устройство. Он пыхтит им и злится. Всегда злится.


– А на кого?

– На всех. На Пса. Особенно на Пса. Говорит, что он тупой, что всё делает не так.


– А Пёс что делает?

– Лежит. Или… работает, – я нахмурилась, пытаясь поймать ускользающее ощущение. Работа Пса была каким-то смутным, неясным действием. Но за неё давали еду. – Его кормят за работу.


Виктория Сергеевна медленно кивала. Её лицо было похоже на спокойную воду, но я видела, как чуть дрогнула тонкая мышца у ее глаза.

– А на тебя Хомяк злится?

Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Мое горло сжалось. Я вспомнила не крик, а интонацию – высокую, визгливую, как скрежет пенопласта по стеклу: «Сиди смирно. Не вертись. Ты здесь не для игр».


Но это было не ко мне. Вроде бы. Это было к Псу. Да.


– Нет, – тихо сказала я. – Он злится на Пса. Потому что Пёс добрый.


Я сказала это с внезапной горячностью, как будто защищала его перед кем-то. Перед самой Викторией Сергеевной. Перед этим комнатой. Перед памятью.


– Добрый, – повторила психолог. – Хорошо. А что ты делала в этой особой комнате?


Я замолчала. Я делала. Но что? Я сидела на ковре. Смотрела на тени. Ждала. Ждала чего-то – конца какого-то действия, после которого можно было есть. Или пить. Пить вкусное, цветное, теплое зелье…


– Я училась, – вдруг нашлась я. Это слово пришло само, готовое и удобное, как чужое платье, которое вдруг пришлось впору. – Меня обучали магии.


Сказав это, я почувствовала облегчение. Да. Это было правдой. Не той правдой, которая была снаружи, в мире мамы и папы и полиции. Это была внутренняя правда, правда волшебного дома. Я не была жертвой. Я была ученицей. Избранной.


– Как интересно, – сказала Виктория Сергеевна, и в её голосе не было ни капли насмешки. Было что-то другое. Осторожное, как шаги по тонкому льду. – А что это за магия?


Свет в кабинете казался вдруг слишком ярким. Люки захлопывались снова. Я устала от этих вопросов, от необходимости превращать смутные ощущения в связную сказку.


– Я не помню, – прошептала я, отводя взгляд на пластилинового пса без шарфа. – Там… нужно было слушаться. Тогда всё было хорошо. А если не слушаться…


Я замолчала, сглотнув комок, которого не было в горле.

– Если не слушаться, то что?

– Тогда Хомяк злился, – быстро и глухо закончила я. – И не давал зелья. И не было вкусно.


Виктория Сергеевна больше не спрашивала. Она взглянула на часы. Наше время истекло.


Когда я выходила из кабинета, мама ждала в коридоре. Её лицо было бледным, но она улыбнулась слишком широкой, натянутой улыбкой.

– Ну как, солнышко?


Я молча взяла её за руку. Её ладонь была холодной и влажной. В тот вечер, уже дома, я подошла к своему старому ящику с игрушками. Долго копала в глубине, пока не нащупала то, что искала: узкий, потертый, вязаный шарфик от куклы. Красно-синий, в клетку.


Я не надела его. Я просто сжала в кулаке, засунула под подушку и легла спать, повернувшись лицом к стене.


Под подушкой шарф пах домом. Моим старым домом. Не волшебным. А тем, где пахло пирогами и безопасностью. Но я вдруг поняла, что уже не помню этот запах по-настоящему. Я помнила только его идею. А под этой идеей, крепко засев, как кость в горле, жил другой запах – пыли, псины и сладкого электронного дыма.


И в темноте, перед сном, я впервые отчетливо представила не образ, а ощущение: тяжелую, теплую собачью голову у себя на коленях. Тихое, довольное сопение. И свою руку, которая медленно, будто сама по себе, гладит короткую шерсть между ушами.


Это было хорошо. Это воспоминание было хорошим.


И от этого стало ещё страшнее.

## Глава 3

Особая комната обретала детали. Она приходила не сразу, а кусками, будто кто-то медленно поворачивал ручку фокуса на огромном, затуманенном проекторе.


– Волшебная комната была… уютная, – сказала я Виктории Сергеевне на следующей встрече. Я теперь смотрела не на неё, а в окно, на голую ветку ясеня. Так было легче рассказывать. – Там было тепло. Очень тепло. Даже жарко.


Это была правда. Воздух там стоял спертый, густой, будто его никто никогда не проветривал. От этого тепла клонило в сон, мысли становились ватными и медленными.


– А что было в этой комнате? Мебель? Игрушки?


– Диван, – сразу ответила я. – Большой, старый. И торшер. Он всегда был включен, даже днем. Лампочка под абажуром… она мигала. Так, еле-еле. Раз в минуту, наверное.


Моргающий свет. Это было важно. Почему-то это было очень важно. Под этот мерцающий ритм всё и происходило. Он делил время на куски: вспышка – темнота – вспышка.


– И они там были всегда?

– Хомяк – да. Он сидел в кресле. Нет, не сидел… он там жил, в этом кресле. У него там были его вещи: пепельница (хотя пепла не было, только странный жидкий дым), пульты, провода. А Пёс… он приходил и уходил. Его звали.


«Звали» – это было особое слово. Оно не значило, что его окликали по имени. Это был звук. Щелчок пальцев. Или короткий, отрывистый свист. И Пёс появлялся из какой-то двери, ведущей в темноту. Он был послушный. Всегда.


– А тебе там нравилось? – спросила Виктория Сергеевна. Её вопрос был тихим, как падающее перо.


Я задумалась. Мне не приходило в голову разделять чувства на «нравится» и «не нравится». Там были правила. Как в игре, в которую ты не выбираешь, играть или нет. Но если знаешь правила – тебе хорошо.


– Мне нравилось, когда… когда всё было правильно, – сказала я наконец. – Когда я правильно сидела. Когда молчала. Когда Пёс… хорошо работал. Тогда Хомяк был менее злой. И тогда давали зелье.


Я впервые произнесла это слово вслух не внутри себя, а здесь, в безопасной комнате с печеньем. «Зелье». Оно повисло между нами, странное и тяжелое.


– Зелье? – Виктория Сергеевна не записала это в блокнот. Она просто смотрела на меня, и её взгляд был мягким, но непробиваемым. – Какое оно было?


Сладкое. Горячее. Обжигающее язык, но потом тепло растекалось по всему телу, и мир становился мягким, как вата. Цветное. Розовое. Или золотисто-янтарное. Оно пахло ягодами и химией. После него не хотелось ни о чем думать. Только сидеть и смотреть на мигающий свет, чувствуя, как тяжелеют веки.


– Волшебное, – выдохнула я. – Оно давало силу. Для магии.


– А какую магию вы там делали?

Пауза. Я ловила обрывки. Тени на стене, которые двигались. Голоса – один визгливый, командующий, другой – низкий, покорный. Своё собственное тело, скрюченное в углу дивана, наблюдающее.


– Мы… готовили зелья. В другой комнате. Там была магическая лавка. С колбами.


Я зажмурилась, и картинка стала четче: грязная раковина, дешевые пластиковые бутылки с ярлыками, воронка. И запах. Кисло-сладкий, резкий, перебивающий всё. Запах волшебства, от которого щипало в носу.


– Хомяк говорил, что если я буду пробовать эти зелья… меня будут вкусно кормить. И это правда было так. После… всегда давали что-то вкусное. Шоколадку. Или сладкий йогурт. – Я открыла глаза. – Но он дико злился, если Пёс тоже пил эти зелья. Кричал на него.


Виктория Сергеевна наклонилась чуть вперед.

– А Пёс пил?

– Да. Иногда. Когда Хомяк разрешал. А если не разрешал, а Пёс всё равно пил… тогда была беда.


«Беда» – это был стук. Глухой, мягкий удар, как упавший на ковёр мешок. И скулёж. Тихий, жалобный, забивающийся в самый тёмный угол комнаты. И моё сердце, которое начинало биться где-то в горле.


– Но он всё равно был добрый, – вдруг настойчиво повторила я, как будто кто-то оспаривал это. – Пёс. Он… он иногда обнимал меня. Когда было холодно. И мы спали в одной кровати.


Я произнесла это, и тут же по моим рукам пробежали мурашки. Не от страха. От чего-то другого. От тепла большого, тяжелого тела, прижатого к спине. От дыхания в затылок. От руки, лежащей на моем боку…


– Хомяк кричал тогда, – мой голос стал механическим, бесцветным. – Говорил, что я не для этого здесь. Называл Пса «пдф» и извращенцем. И бил его.


Я замолчала, переводя дух. В кабинете было тихо. Слишком тихо. Я слышала, как тикают часы на полке.


– А тебе… было страшно, когда Хомяк кричал? – осторожно спросила психолог.


Я покачала головой.

– Нет. Мне было… жалко Пса.

Это была самая чистая правда из всего, что я сказала сегодня. Жалость. Она жила во мне отдельно, маленьким горячим угольком, который нельзя было ничем потушить. Даже страхом.


Виктория Сергеевна долго смотрела на меня. Потом медленно сказала:

– Ты очень смелая. Ты смогла запомнить и рассказать так много. Это тяжелая работа – быть волшебницей.


Я кивнула, чувствуя странную смесь гордости и пустоты. Да. Это была работа.


В тот вечер, перед сном, я достала из-под подушки красно-синий шарфик. Прижала его к лицу. Он уже не пах домом. Он пах пылью и одиночеством.