Солнце движется по кругу
15 рассказов выпускников курса Анны Гутиевой

Авторы: Шульгина Светлана, Киселёва Дарья, Лил Текст, Кашеварова Ирина, Кузьмишина Ольга, Ушакова Лана, Чигинцева Оксана, Левитина Ирина, Ильина Мария, Тин-Ифсан, Тумина Елена, Амара Баларо, Афанасьев Максим, Котина Алла, Киселёва Елена

Продюсерское агентство Антон Чиж Book Producing Agency

Корректор Ольга Рыбина

Дизайнер обложки Клавдия Шильденко

© Светлана Шульгина, 2025

© Дарья Киселёва, 2025

© Лил Текст, 2025

© Ирина Кашеварова, 2025

© Ольга Кузьмишина, 2025

© Лана Ушакова, 2025

© Оксана Чигинцева, 2025

© Ирина Левитина, 2025

© Мария Ильина, 2025

© Тин-Ифсан, 2025

© Елена Тумина, 2025

© Амара Баларо, 2025

© Максим Афанасьев, 2025

© Алла Котина, 2025

© Елена Киселёва, 2025

© Клавдия Шильденко, дизайн обложки, 2025

ISBN 978-5-0068-6975-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Светлана Шульгина.
БЕЗ ВЫХОДА

Ему казалось, нет на свете лучшей профессии – смотритель маяка. Небольшой остров, острые камни которого лижет своим языком море. Ветер, приносящий с собой мелкую взвесь из брызг, крики птиц, кружащих в синем небе. Ты хозяин этой небольшой территории и несёшь свою вахту, помогая не сбиться с пути всем проплывающим. Маяк – каменный исполин, уходящий своей длинной шеей в небо, подмигивает своим оком в любую погоду и время суток.

Так мечтал он, закрывая глаза, и на губах его чувствовался вкус солёного ветра. Здесь было всё символичным, одиночество разбивалось о надежду. Что может быть важнее помощи в покорении стихии? Двигаясь в пучине, увидеть свет, указывающий путь, и этим светом управляешь ты.

На море он не был ни разу, но легко представлял все оттенки синего и зелёного, смело смешивая на воображаемой палитре краски, наносил их привычными движениями на белый холст.

И вот уже через пару минут перед ним покачивалась бескрайняя водная гладь. Он сидел в маленькой комнате с небольшим окном, за плотно закрытой дверью, ему чудился свежий ветер, и по спине пробегал холодок, который прекращался в тот момент, когда из другой комнаты слышался голос. Он звал его к столу и возвращал в реальность.

Здесь не было ничего, кроме пары комнат, которые он знал наизусть. Ему до тошноты надоело это заточение, он уже не видел деталей, ни цвета стен, ни предметов, которые стояли вокруг. Этот фон его жизни слился в одно бесцветное полотно.

Поворачивая руками колеса небольшого кресла, Максим покинул свою комнату и, добравшись до кухни, рассеянно улыбнулся маме.

Он заканчивал десятый класс, дистанционно, и мог лишь мечтать о профессии, которая в силу обстоятельств была для него недоступна. Мама говорила, что с его любовью к работе с информацией, умением её обрабатывать и создавать своё, из него мог бы получиться неплохой журналист. Он не спорил, хотя в душе это не вызывало восторга. Сейчас все его мысли были как на ладони.

– Опять маяк?

Он молча кивал, мама знала его слабость.

Пару лет назад он начал изучать всё, связанное с ними, и книги на полках множились. Он узнавал о местах, в которых никогда не был, изучал строение маяков, их виды. Ему нравилось делать записи и зарисовки в тетрадь остро заточенным карандашом. Позже, разыскивая информацию на сайтах и форумах, он часами сидел за компьютером. На столе тихо тикали часы, тени горбатыми причудливыми узорами ложились на потолок и стены, было далеко за полночь. Максим читал одну за другой статьи, и глаза смыкались, он заснул с каким-то странным предчувствием.

Наутро он обнаружил ссылку на игровой портал, посвящённый морской тематике. Здесь было невероятное количество самых разных игр, однако ему хотелось найти нечто особенное.

Среди комментариев он наткнулся на гневные послания в адрес разработчиков одной из игр. В них было написано, что пройти её невозможно. В это же мгновение в нём проснулся азарт, захотелось понять, в чём сложность.

Возможно, впервые за долгое время Максим ощутил возможность окунуться в новый мир, стать участником разгадки некой тайны.

За основу сюжета была взята реальная история внезапного исчезновения персонала с маяка. Он кликнул по кнопке загрузки. Зазвучала минорная музыка, и звуки её, наполняя комнату, становились как будто плотнее, изо всех углов на него стала наступать еле видимая глазу туманность. Воздух стал липким, было трудно дышать.

На экране появилась фотография четырёх человек. В пояснении было написано: снимок сделан перед тем, как трое из присутствующих здесь навсегда исчезнут.

Странное название гласило: «Мёртвый эльф».

Оказалось, именно так звучит перевод названия острова Эйлин Мор, объекта исследования. В следующий момент появились надписи:

«Миссия: расследовать происшествие».

«Цель: поиск гипотез».

«Персонажи: суперинтендант Морхед, смотритель Джон и детектив».

По правилам игрок мог выбрать из трёх предложенных персонажей. Двое из них были связаны напрямую с историей, третий – детектив, можно было попробовать разобраться самому в случившемся.

Казалось, всё просто: выбирай персонажа, действуй, получай результат. Однако внутри Максима росла уверенность, что всё происходящее на экране странным образом проникает в тебя, создаёт внутреннее беспокойство, чувство нарастающей тоски и безысходности.

Никакой романтикой здесь и не пахло. Скорее было похоже на то, что в суровых условиях Атлантики, а именно там находился остров, борьба со стихией была сродни первобытному чувству выживания. Невозможно оставаться лиричным там, где скальная порода, окружённая со всех сторон километрами воды, выступает как клык зверя на поверхность.

Играя, Максим не продвинулся в решении загадки ни на шаг. Спустя несколько часов чувство усталости и лёгкой досады вынудило его оставить это занятие. Он решил отдохнуть до завтра и вернуться с новыми силами к продолжению игры. Сворачивая окна, одно за одним, он всё продолжал всматриваться в экран монитора, будто на что-то надеясь. Однако никакого чуда не случилось, не пробежала бегущей строкой цепочка подсказок, ни одно всплывающее сообщение не показалось. Монитор погас, и только чёрная его матовая поверхность мерцала таинственно, демонстрируя зияющую черноту, будто разинутую пасть огромного хищного ящера. Он повёл плечами от внезапного сравнения, возникшего в воспалённом сознании, выключил свет и лёг спать, в надежде на новый день, который перечеркнёт неудачи прошедшего.

Спал он беспокойно, сквозь пелену сна ему чудилось присутствие некой силы, от которой сердце его билось так, что кровь ударяла в голову. Дважды он просыпался, хватая воздух ртом, и, отдышавшись, засыпал снова.

Утром он включил компьютер и провалился в игру. Потеряв счёт времени, он скитался по острову в поисках подсказок, но однообразный ландшафт как будто притаился и ничего не хотел показывать чужаку. Максим понимал, что теряет время и, видимо, выбрал неверную тактику, взяв не того персонажа. Количество опыта не прибавлялось, а полоска жизни стремительно подходила к нулю. Он вышел из игры и погрузился в чтение комментариев: оказалось, попытки побыть другими персонажами давали много гипотез, но к результатам это не приводило. Ему показались эти жалобы беспочвенными: не умеют играть, торопятся дойти до финала. «Вернусь и попробую сам».

Стук в дверь отвлёк его, мама решила проведать сына. Он разговаривал неохотно, будто спешил куда-то, глотал концы фраз, а затем буркнул:

– Мне некогда, извини. – И поспешил закрыть дверь. В этот раз в игре он выбрал смотрителя Джона.

Что ж, пожалуй, с этого момента и началась история, которую мы увидим глазами персонажа Джона – игрока Максима. Но сначала познакомимся с теми, кто был представлен на фото и кого впоследствии прибыл искать Джон, да и не только он. Трёх смотрителей, по обыкновению, привозили на маяк с провизией, в то время как четвёртый оставался на отдыхе.

Каждый из мужчин имел опыт, знал свои обязанности, и потому работа их была отлажена. В свободное время они развлекали себя чтением газет, привезённых с собой, и игрой в шахматы. Двое, Дукат и Макартур, были женаты, один, самый молодой, Маршал, холост.

Первый тревожный сигнал поступил от корабля, проплывающего мимо и заметившего, что маяк не работает. Об этом факте было доложено властям, однако на море была плохая погода, и потому поездка на маяк состоялась лишь спустя несколько дней.

Приближающийся к острову корабль сначала дал гудок, затем выстрелил в воздух сигнальным огнём. На маяке не было никакой реакции, и этот факт вызвал недоумение. На остров отправилась лодка с несколькими членами экипажа и отдыхающим ранее смотрителем Джоном.

Ступая на каменистую почву и карабкаясь по крутым ступеням лестницы, Джон забеспокоился, чувство случившейся беды заставляло его торопиться. Убедившись, что ворота закрыты, он попытался попасть в комнаты через двери, но и это не вышло. Лишь кухонная дверь была незапертая. Первым бросившимся в глаза Джону был перевёрнутый возле стола стул. Создавалось впечатление, что кто-то внезапно вскочил и выбежал наружу. Остывший очаг, замершие стрелки часов, смятая постель – всё это добавляло к общей мрачной атмосфере чувство безвыходности и ужасающей паники, которые охватили персонал в последний момент.

Максим откинулся на спинку кресла, в этот момент он побывал в шкуре Джона, одиноко скитающегося вокруг маяка. Как смотритель, он силился понять произошедшее.

Опустевший остров не давал ответов, он молчал, нужно было приложить немало усилий, чтобы хоть что-то начало проясняться. Свернув игру, он решил познакомиться с Эйлин Мор более осмысленно. На картах были нарисованы острова Фланнан, их было семь, Эйлин Мор являлся самым крупным архипелагом, с дурной репутацией. Его не любили, говорили, на нём обитали злые духи. Даже существовало поверье: нужно проползти на коленях вокруг острова, чтобы задобрить местные силы. В целом картинка складывалась довольно запутанная. Остров выбрали для постройки маяка, так как скалистый ландшафт был причиной гибели многих судов. Именно с момента его эксплуатации было налажено сообщение, и корабли ориентировались на сигналы лампы в сто сорок тысяч свечей. Намеренно Максим не стал читать про происшествие с исчезновением трех смотрителей.

Эта игра стала наваждением, отказаться от неё значило сдаться. Он уже не был прежним, и если раньше он легко находил любое занятие, увлекающее его, то сейчас всё померкло.

Это внутреннее сумасшествие казалось ему самым правильным состоянием. С какой-то презренной иронией он посмотрел на прошлые свои романтические идеалы. Сейчас он понял, что тот незрелый мальчик-мечтатель остался в прошлом. Наверное, сидел бы жалел себя, вздыхал о несбыточном. Он улыбнулся какой-то недоброй улыбкой, открыл игру и пошёл обходить остров, медленно всматриваясь в любую мелочь.

– Ничего нельзя упустить из виду, Джон! – бормотал себе под нос Максим.

Глаза его начинали слезиться от напряжения, воздух опять стал тяжёлым, плотным. Стало жарко. По спине медленно стекали струйки пота, голова начала болеть, и к горлу подкатил приступ дурноты. Его покачивало, словно на волнах. На мгновенье он зажмурился, и в мозгу промелькнул неясный образ. Показалось, решил он. В этот момент игра зависла, в этой застывшей картинке виднелись острые края камней, уходящих под воду. Тёмно-синяя толща воды, и в ней, нелепо раскинув руки, застыл чёрный силуэт. Максим ударил по клавишам, картинка исчезла.

Впервые за день он вспомнил про время. Уставившись на часы, удивился. Шесть часов пролетели как десяток минут. Хотелось есть. Он приоткрыл дверь, в полной тишине добрался до кухни. Он мог и не включая света взять любой предмет со стола. В этой маленькой комнате всё было на своих местах, здесь никогда ничего не менялось.

Мамы не было. Во сколько она заходила, он не запомнил. Ему стало стыдно, ведь он буквально выдворил её днём за дверь. Вечером обычно они ужинали вместе, Максим решил её дождаться. На плите уже вовсю парил чайник. Он позвонил, абонент был недоступен. Наверное, села батарея, мама часто забывала об этом.

Ждать пришлось недолго, послышался звук открывающейся двери.

Они ужинали.

– Как прошёл день, чем занимался?

Максиму неловко было признаться в том, что он провёл весь день играя в игру.

– Читал, – соврал он.

Эта ложь была ему неприятна, но мама безоговорочно ему верила. Она заметила напряжение в общении в тот день, но, как обычно, оправдала сына.

Одинокая женщина, с несложившейся личной жизнью, после тридцати она всё-таки решилась на ребёнка. В глубине души она жалела его и потому давала полную свободу. Ничем не ограничивая, считала его долю и так тяжёлой. Понимание этого взрывалось внутри материнского сердца тягучей болью, не давало спать по ночам. Она не знала, как поймать тот баланс между постоянной опекой и безразличием. Не быть навязчивой, но при том всегда рядом, если нужна, помочь незамедлительно. Она не боялась, что сын попадёт в дурную компанию или придёт поздно домой, это исключалось само собой, он всё время дома. Но ей было страшно, не станет ли он чёрствым из-за того, что не может быть таким, как все. Сейчас Максим был рядом, и, сидя за одним столом, она подумала, что всё по-прежнему, он просто устал. Женщина обняла сына, пожелала спокойной ночи и пошла спать.

Оставшись один, Максим решил продолжить играть завтра. Он добрался до постели и, провалившись в пустоту, заснул. Утром, открывая глаза, он медленно приходил в себя, и в его сознании всплывали отрывки вчерашнего дня: остров, маяк, пропавшие, Джон. Перед ним привычная картинка: стол, монитор, часы, из окна узкой полоской пробивается свет. Всё на своих местах. Спрятаться, уйти на остров и не видеть этого ничего! Там у него были ноги, он мог двигаться куда ему угодно. Мог карабкаться по скалистой земле, цепляясь за ступеньки лестницы, обойти остров, подняться на маяк. Максим понимал, игра имеет над ним особую власть, но природное упрямство заставляло продолжать.

Итак, перед ним появилась знакомая фотография, заиграла музыка. Лодка с Джоном приблизилась к острову. Он карабкается по ступеням, заходит внутрь, здесь тот же перевёрнутый стул, смятые постели, остановившиеся часы. Он видит плащ одного из смотрителей и понимает: тот выбежал на улицу в рубашке. Сейчас середина декабря и погода в Атлантике сурова. Что заставило человека выскочить на улицу? Если всё случилось внезапно, почему ворота и двери заперты?

Джон покидает остров на лодке и возвращается на корабль. Докладывает о происшедшем капитану. Тот приказывает вернуться на маяк, чтобы поддерживать его в рабочем состоянии.

Джон отправляет телеграмму суперинтенданту Морхеду и с двумя матросами возвращается на Эйлин Мор. Втроём они обходят остров, обнаруживают странные повреждения: поручни на пирсе вырваны, металлический ящик с швартовыми верёвками, оказавшийся на высоте тридцати метров, повреждён так, будто его били кувалдой. Больше никаких следов не обнаружено.

В этот момент у Джона возникает версия о гигантской волне, смывшей бедняг. Одно было неясно: почему все трое покинули маяк? Максиму стало понятно: это тупик. Джон не знал, что случилось, а это значило, пришло время Морхеда. Может быть, представитель власти прольёт свет на странное исчезновение?

Суперинтендант знал всех смотрителей, он сам принимал их на работу. Кстати, на фотографии он был четвёртым и единственным выжившим. Он также побывал внутри маяка, увидел всё своими глазами и обошёл остров. Кроме всех обнаруженных Джоном фактов Морхед изучил бортовой журнал, где были сделаны записи вплоть до утра пятнадцатого декабря.

В них было написано следующее: «Двенадцатого декабря начался сильный шторм, – писал Маршал, – за двадцать лет я не видел ничего подобного! Макартур плакал, Дукат был необыкновенно тихим. На следующий день он продолжился, мы все молились. Лишь пятнадцатого числа всё успокоилось: „С нами Бог, он превыше всего!“»

Эти записи сразу показались странными, так как опытные моряки никогда не отличались набожностью. С чего это вдруг все они начали молиться? Что смогло напугать их так сильно?

Максим задумался, он вспомнил про репутацию острова, казалось, некие силы ополчились на людей. Заставили их испытать ужас. Возможно, им и вправду, чтобы спастись, оставалось лишь уповать на милость Бога. Он почему-то увидел ясно эту картину: суровые мужчины в один миг сделались жалкими, они в замешательстве мечутся вокруг маяка. Нечто таинственное и грозное гонит их к месту гибели, и вот они исчезают бесследно.

Он очнулся от своих мыслей. Какую же историю произошедшего Морхед предложил властям?

Итак, в результате расследования Морхед решил, что в субботу, пятнадцатого декабря, люди вышли к западной пристани, чтобы закрепить ящик с провизией швартовыми канатами, в это время поднялась огромная волна и накрыла их. Последний выскочил в рубашке на помощь к двоим и также пострадал. Тела так и не были найдены. Эта была официальная версия, которую сообщил Морхед.

Третий персонаж тоже не прояснил ситуации.

Что-то всё равно не клеилось в этой истории. Сложно отыскать истину, если никто не выжил. Любопытство взяло верх. Максим принялся изучать все статьи в интернете, записи в бортовом журнале вызывали много вопросов, и вот почему. На самом деле в эти дни никаких штормов в тех районах вплоть до семнадцатого декабря не отмечалось. И потом, маяк являлся надёжным местом, а опытные моряки навряд ли начали плакать при виде шторма. Он читал дальше и, наткнувшись на расследование журналиста Дэйма, выяснил, что записи были добавлены через год после исчезновения людей. Также начались спекуляции историей пропавших смотрителей, что стало рождением множества нелепых гипотез: от гигантских птиц, утащивших людей, до похищения их инопланетянами.

В итоге самых разумных версий было всего две. Опять же про огромную волну, смывшую людей, и про сумасшествие одного из трёх смотрителей, затеявшего драку, в результате которой все погибли. По общему мнению, Макартур был человеком вспыльчивым и любые споры решал кулаками, была высказана версия, что на западной площадке он начал драку, во время которой все трое мужчин упали на скалы. Но в то же время ни следов борьбы, ни тел обнаружено не было.

Уцелевший Джон провёл ещё десяток лет, работая смотрителем на острове. Он пытался разгадать тайну исчезнувших, его психическое здоровье сильно пошатнулось. Вернувшись на материк, он не любил рассказывать о происшедшем. Лишь немногим своим друзьям говорил о гнетущей атмосфере на маяке, ему казалось, кто-то или что-то постоянно присутствует. В плохую погоду он как будто слышал крики о помощи.

Ночью Максим не мог сомкнуть глаз, он пытался понять, зачем же всем троим надо было выйти наружу. Он представлял себя на острове, и ему слышались голоса пропавших. Наконец он заснул. Сквозь сон слышались звуки музыки, со знакомого фото соскользнули три силуэта и повисли в воздухе. Лицо четвёртого исказила гримаса отчаяния, он протянул руку, указывающую на бестелесные тени. Они смотрели пустыми глазницами, их рты были открыты, будто хотели что-то сказать, затем они медленно растаяли, превратившись в лужи. Этот сон был таким явным, и Максим никак не мог избавиться от чувства чужого присутствия в его комнате.

Он прекрасно понимал, что никто бы ему не поверил, и он, как и бедняга Джон, мог лишь переживать этот ужас снова и снова. Сидя в своём кресле, он не мог понять, почему его преследуют эти видения. Неужели они в отчаянии надеются на его помощь? Ему казалось очевидным его личное затворничество, его остров – это тесная комната в панельном доме. Если вокруг архипелага бушуют воды Атлантики, то здесь всё тихо. Ничего не грозит, но и не отпускает. Там, за окном, шумит город, люди спешат по делам. А здесь тягучее однообразие разливается тоской, и оно бесконечно.

Максим не стал больше играть. А мечта о маяке перестала казаться несбыточно манящей. Игра словно отрезвила его, оставляя внутри горький привкус разочарования. Он неожиданно для себя провёл параллель и понял: он и есть тот смотритель, запертый в замкнутом пространстве. Никто не придёт на помощь и не решит загадки, засевшие в его голове. Почему для одних понятие свободы – это добровольное заточение вдали ото всех? А другим сама судьба определила стать одиноким смотрителем, не участником, а наблюдателем этой непростой вещи под названием жизнь?

Дарья Киселёва.
ОЛИМПИЯ ВНЕ СЛАВЫ

Мимика Олимпии Гиацинтовой закономерно покинула этот мир ещё несколько лет назад на столе у очередного пластического хирурга. Однако после слов директора театра она всё же смогла выразить эмоцию гнева. Лицо актрисы покраснело, приближаясь своим цветом к цвету помады, которую она держала в затянутой в перчатку руке. А отражающее её глаза зеркало, казалось, жалобно скрипнуло, готовое лопнуть.

– Я попрошу вас повторить то, что вы сказали, – зашевелились губы Олимпии. – А то в первый раз мне послышалось, что вы сморозили какую-то глупость.

Директор вытащил из пиджака платок и промокнул лоб. От обилия пудры и духов в воздухе было душно. От компании Олимпии было ещё душнее.

– Госпожа Гиацинтова, я понимаю ваши чувства. Сообщать вам об этом мне так же тяжело, как и вам это принять. Но мы вынуждены заменить вас на ваших ролях другой актрисой.

– И какова же причина вашего посягательства на меня? – Олимпия развернулась на стуле. – Я тридцать лет тяну этот театр, тридцать лет привлекаю публику и делаю вам кассу!

Директор знал, что Олимпия действительно не понимала почему. Премьерши никогда не свыкаются с мыслью о старости.

– Ваши спектакли останутся при вас же, – поспешил заверить он. – Просто теперь вместо Катерины вы будете играть Кабанову, вместо Нины Заречной – Аркадину, вместо принцессы – хозяйку, вместо…

– То есть, – Олимпия поднялась и упёрла руки в боки, – вы хотите заставить меня играть второстепенные старушечьи роли?! Да присмотритесь, слепец, я дам фору любой двадцатилетке!

Директор нахмурил брови. С Олимпией никто напрямую об этом не говорил, опасаясь её реакции, но уже даже с галёрки было видно, насколько она не девочка. До определённого момента у неё получалось омолаживать себя. Но затем эти манипуляции приобрели обратный эффект. Конечно, он сказался не только на внешности Олимпии, но и на её игре. На самом деле, директор делал ей одолжение за прошлые заслуги, оставляя её в театре.

– Госпожа Гиацинтова, при всём уважении, я пришёл сюда не спорить, а озвучить вам уже принятое решение. Отнеситесь к этому как к новому этапу жизни и станьте новой актрисе наставницей, а не соперницей.

Олимпия сжала тюбик помады так, что её кончик сломался и плюхнулся на пол.

– Скажи мне, кто же эта актриса? Самойлова? Чурикова? И что она сделала, чтобы оказаться на моём месте? Молила, льстила, ублажала?

– Как я уже сказал, – директор поднялся, – я понимаю ваши чувства, а потому не обращу внимания на эти слова. Поезжайте домой, отдохните.

Директор направился к двери, но стоило ему дотронуться до ручки, как рядом о стену разбился флакон духов. Его фигуру оросили едко пахнущие капли.

– Ты никуда не пойдёшь, сволочь, пока не переменишь своё «принятое решение»!

Гиацинтова взяла со столика ещё один флакон. Но директор был не из робкого десятка.

– Хорошо, если вы так настаиваете, я изменю решение. Вы не будете играть второстепенные роли. Вы вообще больше никаких ролей в этом театре играть не будете. Вы уволены!

* * *

Раннее солнце отражалось в лужах на асфальте. Домработница Глаша подбежала к воротам, копаясь в содержимом мешковатой сумки.

– Что, ключи потеряли? – раздалось у неё над головой.

Глаша подняла глаза на вылезшего из будки охранника.

– Как обычно. Откроете?

Домофон пропиликал песню, и домработница шагнула с улицы на территорию элитного жилого комплекса. Старомодно отделанное здание опоясывала парковка с рядом машин. После дождя все они потеряли свой блеск. Все, за исключением машины Глашиной хозяйки, которая всегда сохраняла чистоту и даже стерильность. Иные могли бы подумать, что у этого авто есть личный ангел-хранитель. И были бы не так далеки от истины.

У парадной ключи, наконец, нашлись. Глаша забрала из ящика почту и свежую газету. Поднявшись на этаж, она увидела, что за прошедшую ночь он отметился ещё и привычным подарком. Захватив хиленький букет и открытку с придверного коврика, домработница повернула ключ в замке. На пороге, перебирая коротенькими лапками, её встретила собака.

– Здравствуйте, госпожа Гиацинтова! – крикнула Глаша в кажущуюся пустоту квартиры.

Как и во все предыдущие дни, Олимпия неподвижно сидела в кресле. Смерть с ней ещё не случилась, но и жизни уже не было. В окружении пёстрого интерьера она была похожа на декорацию, забытую среди других декораций. В глазах пустота, тело сгорбилось, сложилось почти пополам. Таковы были последствия увольнения из театра, отсутствия писем и звонков от газетчиков, репортёров, поклонников.

Глаша подошла к кофейному столику, оставила на нём почту и подарок.

– Зачем ты это притащила? – разлепила губы актриса. – Ты должна выбрасывать мусор из дома, а не приносить.

– Простите, я думала, это вас порадует.

– Ещё чего!

Тишину гостиной нарушил звонок телефона. Глаша хотела было ответить, но тут Гиацинтова сорвалась с кресла.

– Отойди! – актриса толкнула подчинённую бедром. – Вдруг это из театра.

Домработница ретировалась. Олимпия повременила секунду-другую, а затем подняла трубку.

– Ал… – ей пришлось прокашляться. – Алло, Олимпия Гиацинтова слушает.

Ответом послужило молчание, за которым актриса разобрала трепет чьего-то сбивчивого дыхания.

– Алло? – повторила она. – Кто это? Алло?

Раздались гудки отбоя. Олимпия положила трубку. Но не успела она и шагу ступить, как телефон вновь разразился трелью.

– Алло?!

– Олимпия? – у говорившего словно слегка заплетался язык. – Простите меня, я несколько струхнул, когда услышал вас. Меня зовут… Впрочем, неважно. Но я думаю, что вы поймёте, кто я… Вы, быть может, уже получили мои цветы и открытку?

– А-а-а! Это ты, что ли? Тот самый персонаж, который десятилетиями засыпает меня подарками, купленными на сдачу с хлеба?

– Я… Я услышал, что вы покинули театр. Могу ли я узнать причину?

– Нет, нечего лезть во внутреннюю кухню всяким.

– Я понимаю. И хочу сказать, что в любом случае для театра ваш уход – большая потеря.

– Твои слова да директору театра бы в уши!

– Я вот что хотел спросить… Для чего позвонил. Быть может теперь, когда вы не работаете и у вас есть свободное время, вы согласитесь пойти со мной на встречу… на свидание. Я знаю, что прошу слишком многого…

– Ха-ха-ха, ой, не могу! Пойти с тобой на свидание? И куда ж ты меня поведёшь? В пельменную? В чебуречную?

– Сейчас лето, приятные и тёплые вечера, мы могли бы погулять в парке или просто по городу.

– Дорогуша, не лезь на того, кого не потянешь. Мужчины, с которыми я хожу на свидания, водят меня в самые дорогие рестораны, а потом гуляют со мной по паркам и улицам заграничных городов. Твой же удел – есть меня глазами и сплетнями.

Он ответил не сразу, и в этой образовавшейся тишине Олимпия, кажется, услышала скрип стиснутых зубов собеседника.

– Любовь измеряется не деньгами, – медленно отчеканил он. – То, что я вам предлагаю – бесценно.

– Иди и вешай эту лапшу на уши какой-нибудь клуше, – не отступала актриса. – Тебе со мной ничего не светит, так и знай. И больше мне не звони и веников своих не присылай!

БУМ! БАМ! В трубке раздался грохот, будто что-то кидали об стены или пол.

– Не так я представлял себе наш разговор. Всё это время я боготворил тебя. А ты просто посмеялась надо мной… Быть может, если я стану вести себя по-другому, ты поймёшь, чего стоило моё хорошее отношение. И чего ты сама себя лишила. Запомни, за всё сказанное сегодня ты будешь стоять передо мной на коленях!

Звонок оборвался.

– Что такое, госпожа Гиацинтова? – поинтересовалась домработница.

– Ничего, звонят всякие и линию занимают.

* * *

На следующее утро Глаша снова бежала на работу. Охранник уже ждал её.

– Здравствуйте, тут такое…

Он повёл её на парковку. Увидев, домработница ахнула и прикрыла рот ладонью. Машина Олимпии сверху донизу была облита краской ядовитого зелёного цвета.

– В полицию я уже позвонил, – предупредил охранник.

* * *

Вызванный патруль отвёз Олимпию в полицейское управление к следователю. В неказистом, заваленном папками и бумагами кабинете сидели двое: мужчина и женщина. Бывшая актриса хотела было сесть к мужчине, но её подозвала к себе женщина. Гиацинтовой вспомнилось, как однажды театр готовился поставить детективный спектакль по пьесе одного юриста. Но руководящая верхушка не дала ни времени, ни денег, и все эти планы канули в Лету. А зря, Олимпия тогда похудела, и форма сидела на ней как влитая. Не то что на этой представительнице закона.

– Назовите ваше имя, отчество и фамилию, – попросила женщина.

Гиацинтова состроила такой взгляд, будто ей задали откровенно глупый вопрос.

– Назовитесь, пожалуйста. Это нужно для протокола.

– Я актриса театра и кино Олимпия Гиацинтова, – она расправила плечи. – Но вы, видимо, в бункере живёте и не увлекаетесь этими видами искусства, раз не знаете этого.

– Почему? Увлекаюсь, просто больше знакома с молодым поколением. С Чуриковой, например. Самойлова тоже хорошо играет. А вас наверняка бы узнали мои мама и бабушка.

Актриса выпустила из носа две невидимых, но слышимых струи драконьего дыма. А ведь это было лишь началом неприятного разговора.

– Ваша дата рождения?

– О таком спрашивать неприлично, и вообще, какое отношение мой возраст имеет к делу?!

– Ладно, госпожа Гиацинтова, начнём с другого конца. Значит, ваша машина была обнаружена облитой краской сегодня ранним утром. Судя по записям с видеокамер, преступник – мужчина. У вас самой есть предположения, кто он?

– Я точно знаю, кто он. Тот хмырь, что полжизни ходит за мной по пятам. Вчера он позвонил мне и имел наглость предложить встречу. Я отбрила его, а это он так ответил.

Мужчина за соседним столом прекратил печатать на компьютере и устремил внимание на говоривших.

– Хм… полжизни? – женщина тихонько постучала ручкой по столу.

– Да, почти с самого начала моей карьеры. И на спектакли он ходил, и со съёмочных площадок его выгоняли. Когда я получила квартиру, он узнал её адрес и стал оставлять под дверью всякий хлам. А ведь закрытая территория, но охрана ни сном ни духом.

– Скажите, а его реакция на ваш отказ по телефону, она была очень бурной?

– Что вы, не то слово. Он стал мне угрожать, говорить, что я лишила себя его хорошего отношения, и было слышно, как он что-то рушит в своей халупе, или откуда он мне там звонил.

– Вы знаете, как его зовут?

– Нет.

– Можете описать его внешность?

– Я никогда его не рассматривала.

– До этого момента вы ни разу не заявляли о нём в полицию?

– Нет, зачем мне это?

– Госпожа Гиацинтова, – женщина наклонилась чуть ближе. – Вам известен термин «сталкинг»?

– Как вы сказали, с-сталкинг? – повторила Олимпия, будто пробуя слово на вкус.

– Да. Сталкинг – форма нежелательного навязчивого внимания от одного человека к другому. Как правило, выражается в преследовании жертвы и слежении за ней.

– Это вы меня-то назвали жертвой? Милочка, жертва это скорее он, причём жертва по жизни.

– Отнеситесь к этому серьёзнее. Поведение вашего сталкера говорит о том, что у него есть проблемы с психикой. Машина может быть только началом, он в состоянии совершить акт прямого физического насилия над вами.

Рука Олимпии взметнулась к горлу и стянула ткань водолазки.

– Да что вы такое говорите? Бог ты мой, вот вляпалась, и что же мне теперь делать?

– Пока мы его не поймали, соблюдайте меры безопасности, нигде не публикуйте личную информацию, например, данные об актуальном местоположении или планах посетить то или иное место. Избегайте безлюдных мест. Если он снова позвонит, не разговаривайте с ним, сразу бросайте трубку.

Гиацинтова покинула кабинет как в воду опущенная, а за ней выскользнул и тот мужчина-полицейский. Вытащив из кармана мобильный, он набрал нужный номер.

– Алло, дорогая? – прошептал он. – Прыгай, я нашёл тебе тему для статьи.

* * *

Прошла неделя. Глаша протиснулась в дверной проём с продуктовыми пакетами и газетой под мышкой. Как и все дни до этого, Олимпия бдела у окна. Стоило полицейским открыть ей глаза на истинную суть преследователя, как она перестала считать его за пустое место и начала бояться.

– Видела кого-нибудь по пути? – спросила актриса.

– Нет.

– Вот же чёрт рогатый! Куда запропастился?

Домработница привычно оставила газету на столике, а затем отправилась набивать холодильник. Она вытащила из пакета сыр, колбасу и масло, как вдруг из гостиной донёсся вскрик. Глаша выбежала на звук и застала хозяйку стоящей посреди комнаты. Рот Олимпии округлился буквой «о», а руки с безобразными пальцами прижимали к груди газету.

– Н-написали! – с содроганием произнесла актриса. – Глашенька, обо мне написали!

Домработница подошла ближе и вытянула газету из объятий Гиацинтовой. Раскрыв её на главной странице, она ничего не нашла.

– Да нет же, – нетерпеливо затрясла руками Олимпия. – Переверни!

Глаша так и сделала. И действительно, в самом конце газеты между платными поздравлениями с днём рождения и объявлением о сдаче трактора в подробностях было написано о происшествии с машиной актрисы и её преследователе.

– Не припомню, чтобы вы давали комментарии прессе, – домработница вернула газету.

– Я не давала, но дал кто-то другой, – Гиацинтова приплясывала на месте.

– И кто же? Полиция?

– Да какая разница!

Окончив победный танец, Олимпия уселась в кресло, взяла ножницы и принялась вырезать статью. Глаша же, вздохнув, вернулась к своим делам. Спустя время от занятий их отвлёк телефонный звонок.

– Я возьму! – Гиацинтова поспешила занять вакантное место у тумбы.

– Помните, если это он, сразу бросайте трубку.

Актриса ответила.

– Госпожа Гиацинтова, я редактор вечернего ток-шоу «Жизнь напоказ». Я увидела статью о вас и вашем преследователе и хотела бы пригласить вас на эфир. Конечно, если вам есть что рассказать.

Олимпия отогнала от себя домработницу, после чего воодушевлённо поделилась своей историей.

– И это всё? Годы подарков, а затем одно происшествие с машиной? Понимаете, то, что вы рассказали, уже опубликовано. А мы не повторяем за газетами. Я ожидала узнать что-то новое. Что ж, ладно, всё равно спасибо, что уделили мне время.

У Олимпии спёрло дыхание. Произошедшее было сродни тому, будто ей сначала протянули, а затем сразу отняли тростинку, за которую она собиралась выбраться из болота.

– Погодите! – выпалила она. – Это пока произошёл один случай с машиной. Но я чувствую, нет, я знаю, что он выкинет что-то ещё.

– Тогда я буду ждать вашего звонка.

Гиацинтова повесила трубку и в растерянности вернулась к окну. Рядом закрутилась собачка.

* * *

Когда долго сидишь дома, любая вылазка становится испытанием. Что уж говорить о вылазке, цель которой – наткнуться на того, от кого ты дома пряталась.

Олимпия вышла на улицу, крепко намотав на кулак собачий поводок. Утренний воздух не то пьянил свежестью, не то пробирал до костей холодом. В голове актрисы слова женщины-полицейского перемежались со словами редактора, вызывая приступ боли. Идти было страшно, но остаться без эфира на телевидении было ещё страшнее.

Выпрямив спину, Гиацинтова повела собачку в сторону парка. Выбор пал на это место по нескольким причинам. Во-первых, оно было близко к дому. Во-вторых, в начале дня там почти никого не было, но кто-то всё же был. А в-третьих, в предыдущие разы она неоднократно замечала там своего сталкера.

Крючковатые деревья скрипели ветками, трава шумела в тени. Олимпия шагала по аллее, подъедая помаду с губ. Возникшее ощущение, что сейчас он выпрыгнет из-за кустов, протянет лапу и схватит её, только росло. Но актриса не останавливалась, не поворачивала назад. Тем хуже было для неё, ведь вскоре её затылок кольнул чей-то взгляд. Сердце застучало быстрее, к горлу подкатила тошнота. Гиацинтова обернулась. Никого.

Она отступила в сторону, руками нащупывая скамейку, чтобы сесть. Выдохнула и откинулась на спинку. Раскрыв молнию, вытащила из сумки таблетки от давления и зажевала одну. Собачка же, воспользовавшись тем, что хозяйка за ней не следит, подбежала к мусорке и стала обнюхивать содержимое.

Из-за приступа гипертонии окружение плыло перед глазами, но Олимпия старалась удержаться в реальности. А потому, почувствовав, что на поводке больше нет натяжения, очнулась от переживаний. Ошейник лежал на земле. Питомца не было.

Гиацинтова посмотрела где могла, покликала. Затем, понадеявшись, что собачка могла прибежать к дому, и сама туда вернулась. Но во дворе тоже не было никаких следов.

Поднявшись на этаж за Глашей, Олимпия, наконец, наткнулась на пропавшую. Собачка лежала на придверном коврике без каких-либо признаков жизни. Там, где он раньше оставлял свои подарки.

Актриса хотела схватиться за сердце, но схватилась за телефон в кармане. Включив камеру, она сняла сцену преступления и проскользнула в квартиру.

– Какой ужас, – ответила редактор ток-шоу в трубке. – Сочувствую вашей утрате. Я передам информацию коллегам, и они опубликуют пост в наших социальных сетях.

– А эфир? – уточнила Олимпия.

– При всём желании мы не сможем целую программу обсасывать гибель одной собаки. А обсуждать-то больше нечего.

Слёзы защипали густо обрисованные глаза актрисы.

– Неужели ничего нельзя придумать? – самым жалобным голосом спросила она.

– Можно, конечно. Вот если бы…

– Что? Что – если бы?

– Если бы вы смогли привести к нам этого преследователя и в программе высказались обе стороны конфликта, эфир бы точно состоялся.

Сначала Олимпия замялась. Но затем её растерянный взгляд остановился на Глаше, заплаканное лицо которой излучало интерес и вовлечённость. Актриса представила, сколько таких же лиц будет устремлено на неё на съёмочной площадке. И сколько будет смотреть с экранов телевизоров. Она сможет напомнить людям о себе, снова вложить своё имя в их уста.

– Хорошо, – согласилась она. – Я посмотрю, что можно сделать.

* * *

– Госпожа Гиацинтова, куда вы? – крикнула с лестничной клетки домработница.

Но актриса уже ничего не слышала. Она летела через ступеньки, торопясь к такси. Дверной хлопок, сменяющийся пейзаж за окном, трение тормозящих колёс об асфальт, и Олимпия вышла к порогу своей дачи. Участок большой, соседние дома находились в отдалении. Подняв камеру телефона, актриса сделала снимок. Спустя минуту он был опубликован с указанием геолокации. Оставалось только подождать.

Солнце двигалось к закату, на голубом небе проступали розовые и оранжевые мазки. Птицы допевали свои вечерние трели. Трава клонилась к земле. Провожавшая день Олимпия по тени на земле увидела, как сзади неё выросла фигура. Укрытая шалью спина актрисы покрылась мурашками, задрожали коленки. Она медленно обернулась.

Он возвышался над ней горой, которую было не обойти. Он был моложе неё, но его лицо хранило отпечаток ненависти и боли нескольких поколений. Его серые выцветшие глаза жгли взглядом. А его рука сжимала нож.

Олимпия сделала несколько аккуратных шагов назад.

– З-здравствуй, – начала она. – Слушай, мы не очень хорошо поговорили в прошлый раз, но я хотела бы это исправить.

Он тоже сделал шаг вперёд, от чего у актрисы мгновенно пересохло во рту.

– П-помнишь, ты предлагал свидание? Я с радостью схожу с тобой куда-нибудь. Выбор места за тобой.

Он приблизился ещё, и Олимпия поняла, что больше не может двигаться, как перед аварией, когда уже ничего не поправить.

– А после этого, может быть, ты согласишься со мной сходить на одно ток-шоу? Темой будем ты и я. Поговорим, обсудим все проблемы, послушаем советов…

Последние лучи солнца скрылись за деревьями, и наступил полумрак. Вопрос актрисы повис в прохладном воздухе, поэтому она задала его вновь:

– Ну, что скажешь?

Ответом послужил нож, вошедший ей под рёбра. Лицо Олимпии застыло в немом крике. Ноги подкосились, и она повалилась на землю.

– Я же предупреждал, что ты будешь стоять передо мной на коленях, – в его голосе звучала усмешка.

Полностью актриса не упала, преследователь подхватил её на руки и понёс прочь. На выезде в кустах была скрыта машина. Он засунул актрису в багажник. Дверной хлопок, вездесущая кровь, дикая боль из-за каждой дорожной кочки, скрип тормозов. И вот Олимпия лежит в полубреду на окраине какого-то леса, пока он роет ей могилу. И лишь одно грело почти покинувшую тело душу: теперь эфир точно состоится. И без него. И без неё.

Лил Текст.
ПО ЧУЖИМ ПРАВИЛАМ

После долгих поисков себя, двух нервных срывов и одного развода Тане хотелось ничего и набить тату под сердцем. И чтобы татуировщик обязательно был красивым неженатым мужчиной со свободными нравами.

Когда-то ей казалось, что быть правильной – это хорошо.

«Мальчики гуляют с одними, а женятся на других», – так учили родители и она верила. И воспитывали её «другой». Потом она вышла замуж за приличного парня, которого не стыдно показать маме с папой.

А потом она устала.

Потому что ей частенько хотелось наброситься на мужа и изнасиловать его, реализовать необычные фантазии, если уж не из Камасутры, то хотя бы из любовных романов, но она не могла. Она несколько раз пыталась соблазнить его прозрачными пеньюарами или распалить просмотром откровенных фильмов, но была осуждена и пристыжена.

Таня смотрела на правильного по мнению родителей мужа и плакала. Раньше ей казалось, что там в «замужем» будет и страсть, и чувства, и восхищение. А оказалось, что всё это необязательные атрибуты супружеской жизни. И что многие так живут и им это нормально.

Заниматься сексом с чужим человеком – грех. Но если она замужем за этим чужим человеком, греха в этом нет.

Развод тоже был делом аморальным. Таня и этого не понимала. Почему не любить человека, сношаться исключительно по расписанию, рожать ребёнка в семье, где нет взаимопонимания – это не аморально. А расстаться и дать шанс на взаимность – аморально.

Четыре года она терпела. Четыре года она была именно той женой, которой её воспитала мама – скромной, правильной, благодарной за то, что её выбрали.

Четыре года брака остались в съёмной двушке на другом конце города, вместе с бывшим мужем и родительским разочарованием в дочери, которая «всё испортила».

Четыре года понадобилось Тане, чтобы понять: быть правильной – самое неправильное решение в её жизни.

* * *

Кристина позвонила осенью. Таня сразу согласилась на предложение подруги о двойном свидании.

Стоя перед открытым шкафом, она задумалась – что надеть? Рука потянулась к привычному серому платью, но замерла на полпути. Впервые за долгое время выбор одежды был возможным.

Её шкаф всегда напоминал отдел со школьной формой в магазине. Чёрные платья чередовались с серыми брюками, белыми рубашками, тёмно-синими пиджаками. Всё длинное от брюк до рукавов на платьях.

Такой гардероб не отвлекал от самого важного – учёбы.

– Учиться, учиться и, ещё раз, учиться! – повторяли за Лениным её родители.

Лишь когда она съехала от них, а потом от бывшего мужа, на вешалках появились розовые, цветочные, яркие платья выше колен. На полках – стопки джинсовых коротких шорт. И три блёклых платья, в которых она всегда ходила на семейные вечера и встречи.

Таня надела малиновое платье с открытыми плечами, продолжая сомневаться. Мамин голос в голове кричал о неприличности: «Тебя используют и бросят!»

Но сердце билось от предвкушения стать желанной.

Даже такой ценой.

* * *

Костя, парень Кристины, вошёл в кафе с Сашей – высоким темноволосым парнем, фотографию которого Таня накануне изучила до мельчайших деталей. Его походка, движение рук, взгляд говорили, что он из тех мужчин, которые уверены в своей привлекательности.

– Таня. Саша, – представила их друг другу Кристина.

Таня заправила прядь за ухо, немного сожалея, что не выбрала менее откровенное платье. Саша смотрел прямо и настойчиво. Не украдкой. Не вскользь. Весь вечер он пожирал её глазами, как свои медальоны, жадно смакуя каждый кусок.

Таня разволновалась и по привычке начала кусать губы. Казалось, его это даже заводило. Он улыбался. Правый уголок рта поднимался чуть выше левого, и эта асимметрия делала его лицо ещё обаятельнее.

Таня не слышала, о чём говорят друзья. В голове разворачивались жаркие споры о правильности выбора платья и догадки о том, что думает о ней Саша. Весь вечер она краснела, прятала руки под стол и молчала, изредка отвечая на вопросы друзей.

Когда Таня стала вызывать такси, Саша предложил её подвезти. Кристина строго посмотрела на подругу, словно говорила: «Откажешься и больше никогда его не увидишь». А увидеть хотелось. Очень. Таня кивнула.

– Нервничаешь? – спросил Саша, пристёгивая ремень безопасности.

– Немного, – солгала она.

Он знал, что она лжёт. Она знала, что он не поверил.

– Хорошо, – ответил Саша.

«Хорошо», – повторила про себя Таня, словно мантру.

У подъезда стояла компания незнакомых мужчин. Они громко и пьяно разговаривали. Их голоса и грубый смех разносились эхом по закрытому двору, заставляя Танины плечи дрожать.

– Провожу тебя до квартиры, – произнёс Саша, заглушив двигатель. – Не хочу оставлять тебя одну с этими ребятами.

Таня кротко и неуверенно кивнула. Идти одной в таком платье мимо пьяных незнакомцев было страшно. Позволять провожать себя до квартиры – тоже. Она знала, что придётся его пригласить. И была уверена, что он не откажется.

Чем выше поднимал их лифт, тем истеричнее билось сердце. Саша стоял так близко, что Тане казалось, что она дышит его выдохами и вот-вот потеряет сознание. Когда двери открылись на её этаже, она выскочила, жадно втягивая кислород носом. Руки дрожали. Ключ не попадал в замок.

– Всё нормально? – Саша мягко взял её за кисть.

– Да… – она задохнулась от резко накрывшей её слабости.

Он вытянул ключ из её пальцев, не торопясь провернул его дважды в замке, жестом пропустил Таню в квартиру.

– Пригласишь? – спросил он, не возвращая ей ключи. Тёмный, внимательный, настойчивый взгляд ласкал её скулы. – На чашку кофе.

Она знала, что речь не про кофе. И потому кивнула, пропуская его в прихожую.

Утром Таня проснулась со странным ощущением пустоты. Тело мёрзло даже под тёплым одеялом. «Он ушёл, – подумала она. – Использовал и бросил. Оно того стоило?»

И, прежде чем ответить самой себе, она осторожно повернулась. Он спал рядом, бесстыдно голый и с красивой спиной.

Таня встала с постели и укрыла Сашу своим одеялом.

– О, нет, – простонал он, – не надо. Жарко.

Демонстративно сбросил с себя одеяло и развернулся лицом вверх, раскинув конечности звездой. Таня тут же согрелась.

Она хотела отвернуться. Надо было отвернуться. Приличная девочка отвернулась бы. Притворилась бы, что не смотрит.

Но Таня смотрела.

– Доброе утро, детка, – сказал он, улыбаясь той самой асимметричной улыбкой. – Как спалось?

– Хорошо, – прошептала она, наконец-то отвернувшись, и тут же добавила. – Не называй меня деткой. Пожалуйста…

– Почему? Бывший так называл?

– Нет.

Пауза.

Таня собирала в кучу сотню разбегающихся мыслей в голове: почему он спросил про бывшего? Стоило ли просить, чтоб он звал меня по имени? Не перегнула ли я? Не сбежит ли он? Но он же уже не сбежал…

– Деткой можно назвать любую, – продолжила она немного обиженно, – ничего не значащую и обезличенную. Ту, чьё имя можно не запоминать.

Саша приподнялся на локти, улыбнулся правым уголком губ и несколько мгновений смотрел на Таню молча.

– Таня, у тебя есть кофе? А то вчера я так и не получил его.

Таня улыбнулась.

– Есть.

* * *

Первые месяцы с Сашей были как в её любимых любовных романах.

В постели он брал что хотел и давал то, о чём она даже думать стеснялась. Не спрашивал разрешения. И не извинялся за свои желания.

Когда она в первый раз по привычке потянулась прикрыться одеялом, он схватил её за запястье, сильно сжав.

– Не прячься от меня. Никогда, – прохрипел он, задыхаясь от желания.

– Но я…

– Ты прекрасна. И я хочу видеть всё.

Саша поцеловал запястье там, где остался красный след от его пальцев, спустился ниже. Таня снова дёрнулась прикрыться, но остановилась. Сама. Без напоминаний.

Ей не хотелось расстраивать Сашу. Тем более в такой момент. Он её любит. Хочет. Считает прекрасной.

Саша улыбнулся. «Хорошая девочка», – говорила за него ассиметричная улыбка.

Таня выгнулась и застонала. Её хвалят и любят.

– Господи, какие звуки ты издаёшь, – прошептал он. – Я схожу с ума от твоих стонов.

И она поверила. Потому что сама сходила с ума от его прикосновений.

Но, как и в любом любовном романе, этой идиллии пришёл конец.

Как-то за ужином Таня рассказала о том, что её перевели на другую должность в соседний отдел и они всем коллективом решили отметить это за обедом. Традиция у них в отделе такая – обмывать новеньких. Саша сидел напротив, одним глазом смотрел в тарелку с пюре, вторым – в телефон. Тане даже показалось, что он совсем её не слушал. Она замолчала, встала из-за стола, чтобы помыть тарелку.

– Во сколько, говоришь, обмывали? – резко спросил Саша.

– В обед. А что?

– Ты мне писала, что идёшь в столовую. – Саша зачитал сообщение с экрана. – «Иду обедать, скучаю». Ни слова про перевод или празднование.

– Я решила, что лучше рассказать лично за ужином, – привычно залепетала она оправдания.

– Тань, – Саша медленно отложил телефон. Голос его стал мягче, почти ласковым. – Мы же договаривались быть честными друг с другом. Помнишь?

– Я честна с тобой.

– Тогда почему ты скрыла, что празднуешь с коллегами? – он встал из-за стола, подошёл сзади и обнял её за плечи. – Я же не запрещаю тебе веселиться. Мне просто больно, когда ты что-то недоговариваешь.

Таня ощутила знакомую тяжесть в груди. Саша был прав, ей стоило сразу написать ему.

– Я не подумала, что это важно.

– Для меня важно всё, что касается тебя, – прошептал он ей на ухо. – Ты же знаешь, как я переживаю, когда не понимаю, где ты и с кем.

С тех пор Саша стал более внимательным к Тане. Его интересовало всё: с кем она обедала, почему долго не отвечала на сообщения, кто ей звонил, о чём они говорили, почему она улыбалась и зачем вообще ей нужна эта работа, если она там только и делает, что общается с другими мужчинами.

Поначалу Тане это даже нравилось.

Она охотно оправдывалась. Показывала переписки. Объясняла каждый взгляд, каждую улыбку, каждый жест. Она больше не была невидимкой без лица и тела. Она была женщиной, которую ревнуют.

Однажды Саша попросил больше не надевать то самое розовое платье, в котором они познакомились.

Таня стояла перед зеркалом, поправляла причёску, ждала такси, чтобы поехать на день рождения к Кристине. Платье идеально подходило под дресс-код вечера в стиле Барби – розовое, яркое, то самое, в котором он её когда-то полюбил.

– Красивая, – сказал Саша, появившись у неё за спиной.

Таня улыбнулась ему в отражении.

– Нравится? Я в нём поеду.

Саша молча положил руки на её плечи. В зеркале они выглядели как идеальная пара.

– Тань, а можно попросить тебя об одном? – он говорил мягко, почти нежно. – Не надевай это платье. Ни для Кристины, ни для кого другого.

– Почему? Что не так?

– Всё так. Просто… – он взял её за руки, посмотрел в глаза. – Ты была в нём, когда мы познакомились. Когда я увидел тебя впервые. Когда влюбился. Это платье для меня особенное.

Таню настолько растрогали его слова, что она была готова отказаться не только от платья, но и от похода на день рождения.

– Я хочу, чтобы это платье было только моим, – продолжил признаваться Саша. – Надевай его только для меня.

Таня чувствовала себя особенной. Избранной. Той, которую настолько любят, что не хотят ни с кем делить.

– Хорошо, – тихо сказала она. – Только для тебя.

Таня и не заметила, как похоронила это платье в дальнем углу шкафа. Потом перестала краситься. Потом – смеяться над чужими шутками. Слой за слоем Саша срезал с неё всё, что делало её собой, оставляя послушную куклу.

Проверки телефона стали ежедневным ритуалом. Он листал её переписки вместо привычного утреннего скроллинга новостей, а она улыбалась, радуясь, что он не находил ничего предосудительного.

Если это плата за то, чтобы быть желанной и чувствовать себя живой, она согласна её платить.

Вот только цена росла каждый день.

Появилась тревожность… та самая, что скручивает кишки от каждого пропущенного вызова. Таня стала осторожнее в словах. Рассказывая о работе, она мысленно редактировала каждую фразу. Убирала имена коллег-мужчин. Меняла «мы» на «я».

Сашина забота становилась всё изощрённее. Он заказывал ей такси, «чтобы ты не уставала в метро, любимая». Приносил обеды на работу, чтобы «покормить мою девочку». Он подарил ей кольцо и попросил носить на безымянном пальце. «Пусть все знают, что ты занята». И она носила.

Она говорила себе: «Он так заботится обо мне». Убеждала себя: «Он так любит меня». Она придумывала сотни оправданий его поведению, лишь бы не признавать очевидное.

И каждый день её тревога, как раковая опухоль, росла. Жрала её изнутри. Метастазировала в каждую мысль.

Таня начала тайно ходить к психологу. Сказала Саше, что записалась к гинекологу – плановый осмотр, женские дела, ему знать необязательно. Он не стал копать, удовлетворившись, что врач – женщина.

Женщина-психолог лет пятидесяти с редкой проседью в густых волосах и без иллюзий насчёт человеческой природы выслушала её и сказала прямо:

– У вас классические абьюзивные отношения. То, что вы описываете – не любовь.

Таня не поверила. Начала защищать Сашу, оправдывать, строить аргументы в его пользу. И решила, что отходит оплаченные пять сеансов и сменит специалиста.

Она продолжала отчитываться Саше о каждом шаге, улыбаться, когда он проверял телефон. Продолжала играть роль идеальной женщины, которая всё понимает и всё прощает. Иногда слова психолога вспыхивали в памяти, но Таня упорно их игнорировала.

После последнего оплаченного визита к психологу Таня вернулась домой раньше обычного. У Саши был выходной, и она хотела сделать сюрприз, провести больше времени вместе. Она даже договорилась на работе, что её прикроют в случае чего и подтвердят, что она отпросилась пораньше.

Дверь в квартиру оказалась не заперта. Из кухни доносились голоса. Саша с кем-то разговаривал. Таня уже хотела позвать его, но услышала своё имя и замерла.

– Таня? Вообще без проблем. Сидит дома и ждёт меня, как верная собачка, – с удовлетворением говорил он. – Телефон проверяю когда хочу, она сама показывает. Подруг почти не видит – я ей объяснил, что они плохо на неё влияют.

В ответ послышался мужской смех. Таня его узнала – Костя – тот, самый, который их познакомил.

– Слушай, ну ты мастер. Помню, какая она раньше была – вечно с Кристиной где-то шлялась.

– Сейчас ещё с работы уволится, я уже подготовил почву.

– Ты серьёзно? Зачем?

– Да затем, что там она общается с кучей мужиков. Плюс свои деньги – это независимость. Зачем мне это? Объясню ей, что я и так могу её содержать, что работа её выматывает, стресс и всё такое. Поплачет немного, но согласится. Они все соглашаются, если правильно давить.

Таня так и стояла, даже не перешагнув порог. Это был не её Саша. Это был незнакомый человек, который с упоением рассказывал другу, как планомерно уничтожал её личность.

– Как-то странно всё это, – с сомнением произнёс Костя.

– А что странного? Я же не ору на неё, не бью. Забочусь, такси заказываю, обеды приношу. Она думает, что я её люблю. Понимаешь? Потому что все бабы так устроены: скажи им то, что они хотят услышать, и можешь делать всё что угодно. Они сами себе сказку нарисуют, а ты просто не мешай и подыгрывай.

Таня стояла в подъезде и понимала, что психолог была права.

Всё, что имело цену, обесценилось.

Её любовь к Саше умерла на всю оставшуюся жизнь.

На смену пришло другое чувство. Холодное и расчётливое.

* * *

Таня решила изменить Саше ещё до того, как выбрала с кем. Коллега подошёл идеально – достаточно безликий, чтобы не привязываться, достаточно доступный, чтобы не уговаривать, и не женат. Серый костюм, серые глаза, серая личность. Идеальный расходник для разрушения своей тюрьмы.

Первый поцелуй случился в лифте. Банально до тошноты.

Секс был в отеле. Стандартный номер. Стандартная кровать. Она спрятала телефон на комоде напротив и включила запись.

Коллега пытался быть нежным, шептал что-то про то, какая она красивая, но Таня хотела другого – чего-то грубого, того, что оставит следы. Синяки, царапины, что угодно, лишь бы это было физическим доказательством того, что она здесь, что она делает это. Что она, наконец, совершила то самое преступление, за которое уже давно несла наказание.

Она вернулась домой. Не стала принимать душ, чтобы оставить на себе запах чужого мужчины. Отправила Саше скриншоты своей измены. Выбрала кадры без лиц. Только тела. Её тело он узнает из миллиардов тел. А коллега ни в чём не виноват, чтобы его подставлять.

Она сидела на кухне и ждала Сашу с работы. Её маленький акт терроризма свершился. Она нашла свой способ сказать: вот теперь я виновна, наказывай!

Саша зашёл домой. Посмотрел на неё своим тёмным, внимательным, настойчивым взглядом. Сначала была секунда абсолютной тишины и только потом взрыв.

– Ты… – его голос сорвался на крик. – Давно?

Таня смотрела на него, а сама представляла лицо коллеги у себя между ног.

Стыдно? Ни капли.

– Пару недель, – равнодушно.

– Я ВСЁ для тебя делал! – Саша стукнул кулаком о стену. – Заботился! Защищал! Любил! А ты?! Пошла и…

– И сделала именно то, в чём ты меня обвинял всё это время. Теперь хоть заслуженно.

Саша замер.

– Что?

Его лицо исказилось.

– Я тебе изменила. И ни о чём не жалею, – выплюнула слова Таня и встала из-за стола.

– Ты ненормальная?

Ещё один удар в стену. Совсем рядом с её плечом. Очередное наказание невиновного.

– Я слышала твой разговор с Костей… Про то, как ты меня дрессировал. Про то, что я для тебя просто управляемая собачка, с которой можно делать всё, что угодно.

Саша застыл. В его глазах мелькали гнев со страхом.

– Ты… подслушивала?

– Пришла домой раньше. Хотела сделать сюрприз, – усмехнулась Таня.

– Идиотка! – Саша сжал кулаки. – Услышала не пойми что, додумала и пошла изменять?

Таня молчала. Ей дико хотелось оправдываться, объяснять, что она всё верно услышала, что ничего не додумывала и что измена обоснована. Но она молчала.

– Ты пожалеешь, – тихо, почти ласково сказал он, проводя пальцами по её плечу. – Я сделаю так, что и ты, и он пожалеете о каждом поцелуе.

Таня отстранилась от его пальцев и пошла к двери, но Саша схватил её за руку – больно, до синяков.

– Ты никуда не уйдёшь.

– Отпусти!

– Ты никуда! Не! Уйдёшь! – он притянул её к себе, вжался лицом в её волосы. – Ты моя. Понимаешь? Моя. И если не можешь быть со мной – не будешь ни с кем.

Таня замерла. Впервые она испытала парализующий страх.

– Саша, – тихо сказала она. – Отпусти меня. Прямо сейчас.

Пауза. Долгая. Напряжённая.

– Я была у психолога и всё ей про нас рассказала. И про то, что изменю тебе… И фотографии ей тоже отправила. И сказала, если перестану ходить к ней на сеансы, чтобы она передала всё в полицию. – Таня врала настолько убедительно, что сама в это верила. – Если ты меня тронешь, либо я, либо она накатаем на тебя заявление.

Его пальцы неохотно разжались.

Таня выскочила из квартиры. Сбежала по лестнице – не стала ждать лифт, ноги сами несли её вниз. Она заказала такси и уехала в отель. Завтра она обязательно подыщет себе квартиру и новую работу. А сегодня душ. И слёзы. Которые так давно ждали выплеска.

Однажды она будет счастлива.

И свободна.

А сегодня душ. И слёзы.

Ирина Кашеварова.
НЕСБЫВШЕЕСЯ

День в Ведомстве наступал чётко по расписанию. Автоматика щёлкала, и приглушённый свет ламп вспыхивал, освещая вереницу одинаковых столов с мониторами одной марки, положенными в одном и том же месте столешницы.

Роман Вересов занимал рабочее место в семь пятьдесят пять. Движения выверены, как у часового механизма: ровно на сорок сантиметров выдвигается стул, портфель размещается на подставке, нажатие на кнопку включения и приветственный логотип операционной системы.

Прозвучал глухой пневматический хлопок – сигнал о новом поступлении. В приёмнике на краю стола лежала небольшая стеклянная капсула. Внутри не было ничего, кроме лёгкой перламутровой дымки, которая медленно вращалась, словно потревоженный сон.

Роман не спешил. Он надел тонкие кожаные перчатки, взял длинные никелированные щипцы и аккуратно извлёк капсулу. Зафиксировал её в зажимах сканера, и по зелёному монохромному дисплею побежали строки:

НАИМЕНОВАНИЕ: Вера в чудо.

ВЛАДЕЛЕЦ: Алексей Петрович Нижин, 6 лет.

СТАТУС: Утеряно безвозвратно.

ПРИЧИНА УТЕРИ: Вербальная интервенция третьих лиц (см. подкатегорию «Родительское разочарование»).

КОНТЕКСТ: Разговор о несуществовании Деда Мороза.

Роман прочитал отчёт без малейшего интереса, как читают прогноз погоды в городе, из которого давно уехали. Повернулся к компьютеру. Пара нажатий – и информация внесена в базу данных, определена ячейка хранения и присвоен каталожный номер. Пробежав глазами по карточке и убедившись, что всё правильно, Роман нажал Enter.

Щёлкнул фиксатор, капсула раскрылась. Из неё с лёгким хлопком выпорхнул и завис над столом крошечный трепещущий огонёк. Он пах мандаринами и, словно гирлянда, переливался золотистым светом. Едва слышно зазвучала новогодняя мелодия и тут же прервалась.

Очередное нажатие Enter – и на огонёк упала полупрозрачная сетка. Сетка туго стянула потускневший огонёк. Очередной человек стал чуть более взрослым.

Роман аккуратно, теми же щипцами, подхватил огонёк и вернул его в капсулу. Освободив капсулу из фиксаторов, он опустил её в пневмотрубу. Сработал датчик, и труба с тихим гудением увлекла капсулу в бесконечные глубины Архива. Достигнув места назначения, капсула снова раскроется, и погасшая «Вера в чудо» займёт назначенную ей ячейку, ничем не отличающуюся среди миллионов таких же ячеек – с невысказанными признаниями, первыми разочарованиями и забытыми клятвами. И будет там находиться, пока жив её хозяин. А капсула, пройдя стерилизацию, вернётся в работу.

* * *

Роман как раз отправил в недра Архива особенно едкий экземпляр «Зависти к коллеге», капсула пахла желчью и дешёвым растворимым кофе. Раздался очередной хлопок. Не глядя, он протянул щипцы к приёмнику.

Капсула ничем не отличалась от тысяч других. Матовое стекло, стандартный размер. Но в тот момент, когда кончики щипцов коснулись её, Роман почувствовал нечто странное. Лёгкую, едва ощутимую вибрацию. Он нахмурился и аккуратно взял капсулу в руки.

Сквозь тонкую кожу перчаток Роман ощутил тепло. Не обжигающее, как у «Страсти», и не лучистое, как у «Радости». Это было спокойное, уютно тепло, словно от камня, нагретого полуденным солнцем. Роман слегка наклонился. От капсулы пахло летней пылью, прибитой внезапным дождём. Роман поместил капсулу на сенсорную панель.

Мгновение ничего не происходило. Затем сканер издал короткий писк, и на экране загорелась надпись, которую Роман не видел ни разу за двадцать лет службы:

ОШИБКА ИДЕНТИФИКАЦИИ. ИСТОЧНИК НЕ ОПРЕДЕЛЁН.

Писк повторился, настойчивый и резкий. Роман почувствовал, как к горлу подкатывает волна глухого раздражения. Этот звук, эта надпись были непозволительным нарушением идеального порядка, царящего в Ведомстве. Роман перезагрузил систему. Снова поставил капсулу. Тот же писк.

Должностная инструкция требовала обо всех нештатных случаях немедленно докладывать в Отдел Надзора. Роман уже протянул руку для отправки сообщения, но замер.

Ощущение забытой детали, крошечной занозы в памяти протестовало, не давало закончить движение. Что-то важное, что он читал давным-давно, когда изучал бесконечные параграфы должностных директив.

Чувство было настолько сильным, что, замявшись на пару секунд, Роман смахнул в корзину неотправленное сообщение и вызвал на экран свод директив. «Протоколы безопасности…», «Регламент обработки стандартных объектов…», «Действия при системном сбое…». Вот оно. «Регламент взаимодействия с неидентифицированными объектами».

Он пробежал глазами по параграфам, и холодная, липкая волна прошла по спине.

«7.4. При контакте сотрудника с неидентифицированными объектом сотрудник немедленно изолируется на неопределённый срок до полного выяснения природы объекта. Любые контакты запрещаются. В случае обнаружения непричастности сотрудника к появлению объекта сотрудник переводится в другой отдел без возможности перевода, а его квалификационный уровень обнуляется до базового (Стажёр)».

Ловушка захлопнулась. Изоляция означала, что его вырвут из той единственной среды, где он чувствовал себя на своём месте. Обрекут на существование без смысла, без цели. А дальше, когда они разберутся и докажут его невиновность? Двадцать лет безупречной службы будут стёрты в один миг. И всё из-за какой-то нелепой случайности, ведь капсула могла попасть к любому дежурному архивариусу.

Один за другим раздались два хлопка. Прибыли новые поступления, требующие его внимания. Первое – «Ощущение полёта во сне». Капсула казалась почти невесомой, и от неё исходил прохладный ветерок, пахнущий ночными фиалками. Второе – «Юношеский максимализм», колючая на ощупь капсула с резким запахом грозы. Нужно было действовать.

И тогда Роман совершил немыслимое. Быстро оглядевшись по сторонам, он спрятал загадочную капсулу в нижний ящик стола. Роман принял решение. Он не будет сообщать о сбое. Он сам проведёт расследование. Конечно, если кто-то узнает об инциденте, Роману грозит увольнение, но альтернатива оказалась не лучше.

* * *

Когда замок входной двери щёлкнул за последним сотрудником, а лампы приглушили яркость до минимума, мир Романа сузился до светового круга от настольной лампы. Ночь в Ведомстве была особенной – тишина становилась плотной, почти осязаемой, и казалось, что через стены доносится тихий вздох миллионов погребённых здесь чувств.

Роман запустил глубокое сканирование. Оказалось, что информация на капсуле стёрта штатными средствами. Получается, она уже поступала в Ведомство и данные с неё внесены в базу, ведь копирование – единственный способ очистить информацию с капсулы.

Роман погрузился в архивы. На экране ожили бесконечные реки данных. Роман отчаянно нырял в цифровые водовороты в поисках мельчайшего сбоя, незаметной аномалии. Его глаза горели от напряжения. Он снова и снова прогонял логи за последние сутки, потом за неделю, за месяц. Система хранила свою тайну.

Тогда Роман решил зайти с другой стороны. Капсулы – товар штучный. Каждая капсула имеет инвентарный номер, который сохраняется в сканере во время считывания.

Роман переключился на технические протоколы. Его взгляд метался от блока к блоку, от функции к функции. Время перестало существовать. Тени за спиной вытягивались, превращаясь в причудливых наблюдателей.

Уже под утро, когда глаза горели от усталости, Роман наконец обнаружил зацепку, пропущенный номер – след удалённой транзакции в журнале профилактики пневмосистемы. Но это невозможно, Архив во время профилактики не работает. Кто и зачем это сделал?

Дрожащими от волнения пальцами Роман вбил номер транзакции. Теперь, когда он знал, где и что искать, информация нашлась быстро. Отправление капсулы зафиксировано за две секунды до выключения пневмосистемы, и задача «поместить в ячейку», не успев завершиться, была аварийно прервана. Запись об аварийном завершении была удалена, а статус капсулы «маршрут завершён» был проставлен вручную. Автором записи значился его предшественник, Петровский.

Роман вспомнил, как Петровский путался, сдавая дела. Что ж, старика можно понять. Допустить сбой накануне пенсии… Похоже, он просто забыл о профилактике, а когда обнаружил, что капсула потерялась, решил скрыть происшествие.

Но что же теперь делать Роману? Систему неоднократно обновляли, и повторить уловку Петровского уже не получится.

В задумчивости Роман открыл каталожную запись. Система на мгновение замерла и вывела на экран архивную карточку.

НАИМЕНОВАНИЕ: Тоска по лучшей доле.

ВЛАДЕЛЕЦ: Роман Андреевич Вересов, 28 лет.

СТАТУС: Утеряно безвозвратно.

ПРИЧИНА УТЕРИ: Устройство на постоянную службу в Ведомство.

Роман вздрогнул, ещё раз взглянул на дату записи. Ровно двадцать лет назад, день в день. Он сдавленно застонал и прикрыл глаза.

Таких совпадений не бывает. Это была его собственная, давно похороненная мечта о другой жизни – жизни путешественника, геолога, да кого угодно, только не архивариуса Ведомства Забвения. Мечта, которая отправилась в Архив, когда он подписал рабочий договор.

Роман достал из ящика капсулу и выключил настольную лампу. Резким движением стянул с правой руки перчатку. Медленно, с затаённым трепетом, которого не испытывал с юности, прикоснулся пальцем к стеклу.

В ответ по руке, от кончиков пальцев до самого плеча, пробежала волна забытых образов, ярких и оглушительных. Звёздное небо – не тусклый прямоугольник в оконном стекле, а бездонный, бархатный купол над головой. Простой гитарный перебор, три аккорда, сыгранные у костра. И ощущение гравия под подошвами кед – дорога, уходящая в туманную даль, ведущая в полную неизвестность, которая не пугала, а пьянила. Роман отдёрнул руку, как от ожога.

Несколько минут, а может и целую вечность, Роман сидел абсолютно неподвижно. Единственным движущимся объектом во вселенной был медленный танец дымки в капсуле. Перед Романом на столе лежала его жизнь.

Не та, которую он прожил, а та, от которой он отказался. Она была здесь, заключённая в хрупкую стеклянную тюрьму. Она звала его. Роман смотрел на капсулу, и впервые за двадцать лет перед ним был выбор. Не пункт в инструкции, не графа в журнале, а настоящий, живой выбор.

«Возьми. Это твоё», – шептала юная, безрассудная часть его души, которую Роман считал давно погребённой под тоннами архивных дел. Это было так просто. Один миг – и тепло разольётся по венам. Он снова будет мечтать о звёздах, глядя в потолок. Снова захочет чувствовать под ногами дорогу, а не истёртый линолеум.

Пальцы Романа сомкнулись на стекле. Запись в Архиве есть. Никто не будет её проверять. Если сейчас он заберёт эту капсулу, об этом никто и никогда не узнает. Внезапно по коридору пронёсся тихий монотонный гул.

Роман вскочил. От резкого движения стул качнулся и откатился назад, с глухим стуком ударившись спинкой о стену.

Охрана? Отдел Надзора? Неужели пронюхали? Мысли метались, отказываясь остановиться хотя бы на секунду. Судьба сама толкала Романа на безрассудство, не оставляя времени на размышления.

Роман ухватился за фиксатор. Решимость, холодная и острая, как осколок льда, пронзила его. Сейчас он вскроет капсулу – и гори оно всё синим пламенем.

В проёме двери показался багровый луч, медленно и методично скользящий по полу. Ночной уборщик. Бездушный, неторопливый дрон, который раз в сутки совершал свой обход, моя пол и сканируя периметр на предмет мусора. Он оставлял за собой влажный, резко пахнущий стерилизующим раствором след. Диск, усеянный датчиками, на мгновение задержался у стола. Луч скользнул по ножкам стоящего на непривычном месте стула.

Роман сидел на столе, стараясь дышать как можно реже. Раздался тихий щелчок, это дрон решил, что сдвинутый стул не является достаточным основанием для тревоги. Луч равнодушно скользнул к следующему столу.

Когда ровный гул уборщика окончательно стих, Роман сполз со стола. Тяжело дыша, он рухнул в кресло. Приступ безумной решимости прошёл. Ледяной голос логики набатом стучал в висках: но что дальше? Что будет, когда первоначальная эйфория пройдёт?

Эта «Тоска» – не плюшевая игрушка и не ручной зверёк. Это болезнь. Она прорастёт в тебе метастазами. Сначала это будет просто тихий зуд под кожей, зуд неудовлетворённости. Потом она доберётся до глаз, и ты прозреешь: эти стены не серые – они цвета тюремной робы, которую ты сам на себя надел. Она проберётся в уши, и уютная тишина станет оглушительным звоном упущенного времени. Она заставит тебя корчиться в агонии от осознания, что на каждую прожитую тобой минуту приходился миллион других. Упущенных – настоящих, ярких.

И эта боль по несбывшемуся станет невыносимой. Она будет требовать перемен, свершений, подвигов. Будет смотреть на тебя твоими же глазами из зеркала и спрашивать: «И это всё?». Ты будешь умолять вернуть тебя обратно в спасительное, блаженное забвение. Но будет уже слишком поздно.

Роман вгляделся в едва различимое, слегка изогнутое отражение в стекле капсулы. Он увидел уставшего, седеющего мужчину с бесцветными глазами. Архивариуса. Это было то, кто он есть. Не геолог. Не путешественник. Его функция – каталогизировать. Его долг – хранить. И в этот момент Роман понял.

Выбора не было. Никогда не было.

Он протянул руку, но не к капсуле. Пальцы легли на холодные клавиши. Несколько лёгких движений, и на экране высветился адрес ячейки, где должна была храниться его «Тоска».

Роман отправился в Архив. Этот путь он должен был проделать сам. Роман шёл мимо бесконечных стен: секция «Детские страхи», секция «Первая любовь», «Экзистенциальные кризисы», «Мимолётные радости» … Он проходил мимо миллионов маленьких трагедий и недолгих триумфов, каталогизированных и сданных на вечное хранение. Он был хранителем этого мавзолея и теперь нёс в него собственный, самый ценный экземпляр.

Секция «Нереализованные амбиции». Роман быстро нашёл нужный столбец, нужный ряд. Вот эта ячейка. Роман приложил палец к сканеру. Замок щёлкнул, и дверца бесшумно отъехала в сторону.

Роман достал капсулу и нажал фиксатор. Капсула раскрылась.

Двадцать лет назад огоньки ещё не упаковывали в сетчатые изоляторы. На одно короткое мгновение по коридору разлился запах летнего дождя и свежескошенной травы. Роман не позволил себе отвлечься. Щипцами он подхватил живое, трепещущее свечение, просунул в ячейку и захлопнул дверцу. Запах, задержавшись ещё на секунду, растворился в системе кондиционирования.

Роман приложил ладонь к дверце. Это не было жестом сомнения или сожаления. Это было прощание. Он прощался с тем юношей, который когда-то осмелился мечтать. Он отпускал его, давая ему покой здесь, в этом упорядоченном царстве забвения. Развернулся на каблуках, чётко, по-военному, и пошёл прочь, не оглядываясь.

* * *

Когда Роман вернулся на рабочее место, автоматика щёлкнула, и приглушённый свет ламп вспыхнул, оповещая о новом рабочем дне. Таком же, как вчерашний. Таком же, как будет завтрашний.

В ожидании поступления Роман сидел за столом. Идеально прямая спина, руки аккуратно лежат на прохладной поверхности из тёмного дерева.

Какая же всё-таки у него нужная и важная работа. Благодаря ей кто-то при случайном воспоминании улыбнётся, а не нахмурится.

В приёмник с тихим хлопком опустилась новая капсула.

Ольга Кузьмишина.
УТРЕННЯЯ ЗВЕЗДА

Это раннее июньское утро было неожиданно холодным. Солнце ещё не встало, но уже отделило небо от земли алой полоской горизонта. В вышине сияла Утренняя Звезда.

В доме Халиуллиных бодрствовали почти всю ночь. Молодые родители баюкали новорождённую дочь. Ева была нежна и бела, словно ангел. Она обладала той степенью совершенства, которое часто настораживает обычного человека с изъянами. Нередко мать ловила себя на мысли, что избегает её пристального взгляда. Эти бездонные взрослые глаза пугали её своей глубиной. Несомненно, что советчики уже прочили девочке удивительное будущее. Сама же Ева продолжала лежать в колыбельке и таинственно вбирать в себя хрупкую фарфоровую реальность.

– И в кого это у вас такая очаровательная малышка? – замечали знакомые, не находя сходства в родителях.

– Она пошла в свою знаменитую бабушку – театральную актрису, – сконфуженно лепетала под нос мать и выходила в гостиную в поисках старых фотографий.

Девочка росла замкнутым и истеричным ребёнком. Днём она вместе с матерью посещала реабилитацию, а вечерами смотрела в окно, любуясь звёздами. Иногда Ева пела. Пение это пробирало насквозь, пробуждая самые противоречивые эмоции. Ноты она брала осторожно и глубоко, выливая их из себя мощным потоком в кульминации и внезапно затихая в конце. Ева была одарена, не возникало сомнений. Мать хотела отвести её на прослушивание, но частые эмоциональные припадки дочери не позволяли показать девочку профессионалам. Матери это доставляло немало тревоги.

За месяц до семилетия Евы необходимо было явиться в кабинет ИИ-психолога. Мария Петровна Халиуллина мяла в руках распечатанный талон на визит к психологу и смотрела в монитор. Руки её дрожали, и она лишь с четвёртой попытки смогла отсканировать код. Наконец-то всплывшее окно загорелось зелёным, и торжественный голос зачитал приветственное сообщение: «Здравствуйте, Мария Петровна! Вас приветствует Иван, ИИ-менеджер Центра социального рейтинга цифровой экосистемы „Эра“. Выберите специалиста из открывающегося списка».

– Мама, ты скоро? – заглянула в кабинет нахмурившаяся Ева.

– Посиди здесь тихонько, – ответила мать и указала пальцем на соседнее кресло.

Ева скривила обветренные губы и, войдя, присела на самый краешек стула, словно ей не хватало места.

Мария Петровна озабоченно посмотрела на дочь, которая мычала себе под нос и крутила подол платья.

– Добрый день! С вами на связи Любовь, ИИ-психолог, специалист по раскрытию и развитию талантов.

С экрана позитивно вибрировала совершенством электронная дева.

– Здравствуйте!

– Загружаю данные. Ожидайте.

Мария машинально кивнула головой, хотя Любовь реагировала только на голос и ввод информации.

– Плановый визит Евы Николаевны зафиксирован. Это последний осмотр на выявление таланта перед перепрошивкой. Наденьте сканирующее устройство на Еву.

– Ева, – с мольбой в голосе обратилась мать к дочери, – я прошу тебя, расслабься, покажи свои способности, ведь ты настоящая звезда!

Ева перестала мычать и насупилась. Мать надела шлем на голову дочери, перекрестила и, постучав по столу, нажала «Пуск».

Стрелки на стенных часах, стилизованных под старину, казалось, петляли и путались, обманывая посетителей. Мария Петровна нервно читала на ползущей дарограмме: «Склонность к художественному искусству – не обнаружено, танцевальные способности – не обнаружено…»

Внезапно сеанс прервался сигналом ошибки: «Сбой в системе». Дарограмма оборвалась последней метрикой: «Вокальные данные…»

– По причине системных неполадок диагностика прервана, – продолжала улыбаться Любовь, – прошу вас взять талон на другое время. Спасибо за посещение. Оставьте свой отзыв о специалисте экосистемы.

Мария Петровна сняла шлем с Евы.

– Доченька, ну зачем ты так? У тебя же ангельский голос!

Ева пожала плечами и начала рассматривать причудливый узор на сумке матери, наподобие гобелена. Она особенно любила голубые звёздочки на розоватом фоне орнамента. Они напоминали ей то уютное домашнее звёздное небо, которое она созерцала, сидя на подоконнике в своей комнате, спрятавшись за кремовыми занавесками. Особенно Ева любила одну красивую звезду, которая была намного больше остальных и манила своим голубоватым мерцанием.

Апрель упрямился и не хотел радовать солнечными деньками. Небо с утра тяготилось серыми тучами. Ева тревожно стряхнула дурной сон с головы и посмотрела в окно. Вдруг она начала колотить в стекло кулаками и плакать:

– Мама! Мама!

– Ева, я иду! Что случилось?

Мать боялась эмоциональных вспышек дочери больше всего на свете. При любом крике Евы она вздрагивала и спешила на помощь. В минуты приступов Мария Петровна ощущала свою опустошённость и беспомощность. За семь лет материнства она ни минуты не отдыхала душой, впав в зависимость то от недельного молчания дочери, то от её продолжительных истерических приступов. Распахнув дверь в детскую, она застала Еву сидящей на подоконнике. Окно было предусмотрительно заперто на ключ.

– Мама, где моя любимая звёздочка? Она исчезла!

Мария посмотрела в окно.

– Она просто спряталась за тучами, Ева.

– Она спряталась от меня?

– Нет. Тучи закрыли её от всех людей. Но подует ветер, очистит небо, и ты снова увидишь её.

Ева замолчала. Лицо её побледнело, на лбу выступила холодная испарина. Мать прижала дочь к себе, но та порывисто дёрнулась и упала навзничь. Приступ удушья искривил её маленькое тельце. Мария Петровна схватила пульт вызова экстренных служб и нажала красную кнопку.

В кабинете у врача душно пахло спиртом. Спартак Ефремович, старенький профессор, неподвижно сидел в кресле. Казалось, он давно врос в него, потому что на этом посту не было ему замены много лет. Любое движение профессора в кресле, таком же старом, как и он сам, вызывало скрип и сопровождалось кряхтением.

– Мария Петровна, приступ позади, успокойтесь, – говорил лечащий врач профессиональным ровным тоном.

– Вы не заберёте её у меня? Она необычайно одарённый ребёнок. Не нужно отдавать Еву на перепрошивку. Она погибнет. Уверяю вас, она талантливее всех нас вместе взятых! – причитала мать.

– Поймите, в эпоху цифрового государства человечество управляется с помощью системы социального рейтинга. Эта система основана на одобрении желательного поведения в виде бонусов – талантов и штрафных санкций. Штрафные санкции предусмотрены в виде временного или пожизненного лишения лицензии на использование таланта. Каждый человек обязан приходить в этот мир талантливым. Мы же конкурируем с искусственным интеллектом. Так в чём же наша уникальность тогда, позвольте вас спросить? – повторил доктор заученную за многие годы фразу.

– Она просто стесняется!

– Ева больна. Она аутичный ребёнок, да к тому же эпилептик. Признайтесь самой себе в этом, мамаша. Она никогда не сможет проявить свой талант, даже если он у неё и есть. Тем более, у Евы почти не осталось времени на реабилитацию. По закону, вы обязаны в течение месяца завершить диагностику и сделать дарограмму, – сухо ответил Спартак Ефремович.

– Мы обязательно пройдём диагностику, просто в прошлый раз в системе случился сбой.

– Разумеется. Через неделю я выпишу Еву. Талон на новый визит в Центр социального рейтинга уже у вас в электронном кабинете, – закончил приём профессор и вызвал нового посетителя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.