Кристина Райн
Зона комфорта

Ангелы

Всё детство Света мечтала увидеть ангелов. Бабушка рассказывала о небе и жизни «после» и что ангелы – белоснежные вестники радости.

Вот только Света не хотела никакого после, хотела сейчас. Как все дети она не умела ждать и не знала, что есть что-то невозможное.

И ангелы появились. Света находила их в пухлой сдобе и объятиях папы. Они появлялись вместе с улыбкой мамы. Эфемерные, невесомые. Они скакали солнечными зайчиками, мурлыкали кошкой, шелестели листвой и проливались дождём с неба.

Всё возможно. Просто нужно верить. И видеть.

Настоящий писатель

Солнце упрямо пробивало себе дорогу сквозь неплотно задёрнутые шторы. Один луч злобно впился мне в глаз. Я поморщился и уткнулся лицом в подушку. Слишком рано.

Кот заметил шевеление под одеялом и с боевым кошачьим «мяу» запрыгнул на кровать. Теперь точно придется вставать. Вискас, кофе, новости. Только в такой последовательности. Каждое утро. Включаю телевизор фоном. Опять военные действия, выборы и парады то ли «за», то ли «против».

А день будет прекрасен. Вон какое светило доброе, разлило свет по улице, плеснуло на угол соседнего дома свою благодать. Что, Кот, тоже хочешь свою порцию солнца? Сиди, загорай, а мне ещё работать и за кормом сходить надо. Знаешь, Кот, какая тётка на кассе злобная? Продукты отбивает, а в глазах не то осуждение, не то недосып. Водяная баба в своих владениях, а ты незваный гость на её территории. Затянет в свой продуктово-бытовой омут, накинет силок ипотек и кредитов, не выбраться. Хотя может она так флиртует, кто ж знает. Хорошая тётка, фактурная.

У неё, наверное, своя история. Может муж забулдыга, а она в детстве мечтала о балете. Кабриоль, аттитюд, гранд батман. Стоять на сцене в объятьях софитов, погружаться в овации как в океан, чтоб сердце от восторга к горлу подпрыгивало. А что у неё сейчас? Колбаса, арманьяк, приходите ещё. Если б она могла переписать пару жизненных глав – вычеркнула бы долговязого в джинсах клеш, стояла бы у станка. Всё могло быть иначе.

Кот, а давай мы и себе историю перепишем? И Катя непременно с нами, кормит тебя креветками, как тогда на Новый год. Добавим пару сцен поярче, эмоций побольше. Хотя их-то хватало. Позвонить бы ей, да трубку не возьмёт. Сколько можно быть женой непризнанного гения в дырявых носках. Или?

Карандаш

Обычный грифельный карандаш, маркировка 2В на гладком боку. Таких сотни в наборах. Его первые шаги так неуклюжи: закорючки букв то отстают, то вдруг столпятся у первой точки. Не страшно, это лишь черновик будущей истории.

С каждой новой строчкой карандаш сильнее, с каждым предложением движения увереннее. Четкие линии букв начинают свой истинный путь. И вот он скользит по бумаге без остановок, без знаков препинания-препятствий. Не время для правил. Потом, позже. Мчаться, парить едва касаясь листа. Вбирать в себя мир вокруг, проживать его, собирать в слова. Так много жизни можно спрятать в угловатых символах, так много чувств.

Страница, другая и карандаш замедляется. Уже не бег, а твердая поступь. Немного устало, чуть-чуть иронично, со всеми паузами-запятыми, с остановками для важных точек. Сейчас карандаш много меньше, чем в самом начале – так много сказано, столько написано, столько страниц уже позади. Чуть смятый, с царапинами, подстёртой 2В на боку.

Когда-нибудь грифель сотрется совсем и может сломаться под тяжестью прожитых томов. Но пока есть время для новых историй. Про дом, про семью, про мечты.

Грифельный карандаш с маркировкой 2В с отметинами творческих терзаний на кончике. Не обычный, другой от сотен прожитых историй.

Ноябрь

У каждого месяца своё настроение. Ноябрь щедр на уныние, безнадёжность и большую горсть пресловутой русской хандры.

Выгоревшее тусклое солнце оставило свои краски далеко в прошлом, повисло белёсым блином. За вуалью облаков лишь неудачная копия летнего светила, неуместное напоминание о зное и босых ногах.

Лёгкая грусть осталась в октябре, разнопёстрый бабий сентябрь уже почти забыт, а лето и вовсе предано забвению. Равнодушный ноябрь сорвёт последние лохмотья с деревьев, оставит мир без фильтров и цветной драпировки.

Даже самые закоренелые оптимисты опускают занавески, молча заваривают чай покрепче и ждут. Ждут, когда декабрь заснежит всю неприглядность улиц, укроет, спрячет то, что замечать не хочется.

Бесцветный ноябрь.

Пианист

Солнце висело в выгоревшем небе белёсым блином, ветер гнал лохмотья листьев по мостовой, выдувал остатки тепла с опустевших улиц. Прохожие спешили оставить промозглость за дверью с двумя замками, не обращая внимания на человека, сгорбившегося на деревянном ящике у моста. Клокатая шапка у ног, смятый окурок за ухом.

Лишь один прохожий остановился, заскользил взглядом по измятому морщинами лицу и бледной клешнеобразной руке с остатком сигареты. Прохожий поёжился, спрятал поглубже руки в карманы пальто.

– На это смотришь? – попрошайка наклоном головы указал на руку с двумя пальцами. Большой и указательный. Усмехнулся, затянулся: – Как раз для сигаретки.

Прохожий не сказал ни слова, думал о чём-то своём.

– Я тоже когда-то был. И работа была и пальто, – скривил рот в улыбке попрошайка, сплюнул. – Халат, должность, фонендоскоп. Врач я был. Хороший, – уже без усмешки, просто констатация ненужного факта.

– И что случилось?

– Пациент умер. На операционном столе, – наигранное пренебрежение, какое бывает только, когда больно до одури.

– Так бывает, – заметил прохожий.

– Бывает, – окурок полетел в сторону. – Вот и в суде так сказали.

Тусклые глаза попрошайки пристально посмотрели на прохожего – давно с кем не говорил, а тут вдруг вырвалось. Давнее, незабытое, колкое. Дрянная погода во всём виновата.

– Суд оправдал, а я себя нет, – опустив глаза, продолжал попрошайка. – Пить стал, а как ещё справляться? К психологу что ли идти? Пить проще, да и не хотел я себя прощать, – он помолчал, вспоминая прошлое, которое уже как будто и не его. – Знаешь, какой это пацан был? Я, когда про операцию ему говорил, он прямо про шансы спросил, по-взрослому так. Без соплей этих: «Доктор, пожалуйста». Я и соврать не мог – операция сложная, сказал ему сделаю всё, что могу. Да вот не так много и смог. Не справился.

Он скривил рот. Скорбь не бывает прекрасной, она всегда уродует.

– Сломалось что-то внутри. Музыка из меня ушла. Знаешь, операция она как симфония. В каждом движении своя мелодия, тональность. Опербригада – целый оркестр. Когда всё слажено – музыка гениальна, а если пианист сфальшивит – этого никто не исправит. Понимаешь? Хотя откуда ты поймёшь? Молодой ещё совсем, пороха не нюхал. Я не в обиду. Это хорошо. Хорошо, когда всё хорошо. Банально, но ведь правда.

Попрошайка замолчал, потыкал носком изношенного ботинка шапку.

– Зачем живёшь тогда?

– По инерции. Пробовал уйти, не вышло. Переломало всего, да пальцев лишился.

– Может не время…

Мокрая крошка окутала этих двоих, отрезала от мира. Разговор не для тёплой кухни с румяным борщом, такой может быть только промозглым ноябрём между двумя незнакомцами, которые больше никогда не встретятся.

Прохожий полез в карман, достал кошелёк, придержал его культёй, здоровой рукой вынул купюры – все, что были. Не бросил в шапку, вложил в двупалую руку шершавые бумажки.

– Может не время ещё уходить, – чуть слышно повторил он и пошёл дальше, спрятав руку со свежими шрамами в карман. Лишь раз остановился у урны, выбросил пачку таблеток. Не время.

В мыслях уже не было попрошайки и даже этой бескрайней серости. Он думал о чёрно-белых клавишах, ждущих дома и ещё не сыгранных сонатах. И немного о том, чему сможет научить того, кто коснётся клавиш его фортепиано.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.