# Ряженье

Мария Судьбинская

Девятый класс обычной школы в приморском городке. Кажется, школьная иерархия ясна, и все уже решено. Но когда учительница объявляет о выпускном вальсе, старый порядок рушится. Внезапно каждому приходится задуматься: с кем танцевать? Кого выбрать? И – главное – кем быть?

Но под внешним слоем школьных интриг, сплетен и попыток вписаться в чужие правила клокочет что-то темное. Старые обиды, семейные тайны, и главное – тайна смерти одноклассницы Арины – вот-вот вырвутся наружу.

## Глава 1

Виктор Сергеевич стоял у верстака, испещренного засечками и пятнами краски, и что-то припаивал, пуская дым, который утягивало в вытяжку.

Женя, отбросив рюкзак, тут же устроился на соседнем табурете, подперев голову руками. Его глаза жадно следили за движениями паяльника.

– Виктор Сергеич, а вот если бы вам пришлось из одного только куска дерева и гвоздя сделать штуку, чтобы дверь держалась… Ну, чтоб не захлопывалась… как бы вы стали делать?

– Клином, Колядин. Простейший деревянный клин. И гвоздь тебе не понадобится.

– А если дверь тяжеленная? Из железа?

Паша сидел на полу, прислонившись к шкафу с инструментами. В его руках был старый, разобранный дверной замок. Он перебирал пальцами блестящие шестеренки и пружинки. Замок был формальным предлогом, чтобы оказаться здесь.

– Колядин, а у вас что, уроки уже кончились? – С ухмылкой спросил вдруг трудовик.

– Ну да… Кончились.

– Врешь же?

– Да нет. – Честно ответил Женя, глядя на Пашу.

Паша вдруг замер, оторвался от замка и поднял на Женю испуганные глаза.

– Классный час. – Прошептал он. – Мы забыли.

В глазах Жени мелькнула паника. Пропустить классный час – это не то, чтобы страшно, но лишнее внимание, нравоучения…

– Черт! – Закричал он, вскочив с табурета. – А ты сразу сказать не мог!?

Он схватил рюкзак и выбежал в коридор. Паша быстро метнулся за ним, кратко попрощавшись с трудовиком. Они побежали по лестнице, на этаж выше. Женя с разбегу распахнул дверь класса. Все уже сидели по местам. Классная, Марина Станиславовна, стояла у доски с видом мученицы. Все одноклассники с любопытством уставились на опоздавших.

– Простите. – Буркнул Женя, и, не дожидаясь ответа, громко упал на свое место. Паша бесшумно проскользнул к своему, стараясь стать как можно незаметнее.

Марина Станиславовна тяжело вздохнула и продолжила с натужной бодростью:

– Как я и говорила… мы не позволим этому испортить наш выпускной! Мы решили устроить для вас настоящий праздник. С вальсом.

В классе повисла тишина, как перед грозой. И тут же её разорвал гул, в котором смешались возмущённое бормотание, нервный смешок и чьё-то испуганное «ой».

– Вальс? – Рявкнул Женя. – Вы это серьёзно? Да кому это надо!?

Его соседка по парте, Ксюша Гутман, устало вздохнула.

– Это красивая традиция, Евгений… – строго сказала классная, но её тут же перебил громкий, циничный голос.

– Традиция для тех, у кого есть с кем танцевать. – Проронил Миша Копейкин, перебирая в руках ручку.

– Ага, – фыркнул Олег Святкин, развалившись на парте рядом с Каролиной Карельской, – а ничего, что мальчиков больше, чем девочек? Или Малинов и Костанак вместе должны танцевать?

Все непроизвольно повернулись к Вале Костанаку, а потом – и к Марку Малинову. Валя, казалось, пытался исчезнуть, да как можно незаметнее. Он сидел, уставившись в свою мятую тетрадь, чувствуя, как десятки глаз прожигают его насквозь. Саша Вахрушин, его сосед по парте, показательно отвернулся к окну.

– Ну, вы там разберётесь. – Махнула рукой классная, сдаваясь. – Нужно хотя бы пять пар. Подумайте. На этом все.

Когда прозвенел звонок, все повскакивали в мест.

Женя Колядин, с трудом высидевший последние минуты, с силой пихнул дверь плечом и вывалился в коридор, тут же принявшись орать на ни в чем не повинного семиклассника, задевшего его плечо. За ним, как и всегда, молча последовал Миша Тряпичкин.

Катя Тукчарская и Нина Ильская тут же сцепились в клубок шепотов и перешёптываний, их глаза забегали по расходящимся одноклассникам. Валя Костанак постарался скрыться. Пока все толпились в дверях, он юркнул в противоположный конец коридора, к запасному выходу, что вел прямиком к пустынному школьному двору и дальше – к морю.

На улице его встретил промозглый, серый день. Редкий, мокрый снег крупными хлопьями лениво падал на землю, тут же превращаясь в грязную жижу.

Фрося и Каролина обменялись одним-единственным взглядом – быстрым, понимающим – и, не говоря ни слова, тоже двинулись к выходу. Копейкин быстро догнал их.

– Ну что, вы сейчас куда? – Спросил Копейкин девочек, когда они уже стояли в школьном дворе.

– Мы с Тукчарской и Ильской договаривались в кафе пойти вроде бы… – Ответила Каролина, с лёгкой брезгливостью отряхивая с рукава пальто мокрую снежинку. – Только я их что-то не вижу.

– Ясненько. – Кивнул Миша. – Ну хорошо, дерзайте.

– Ты с нами не пойдешь? – Спросила Фрося.

Он коротко усмехнулся.

– А зачем я вам там нужен? Идите без меня. Я на каток схожу.

Копейкин резво спустился по ступенькам и пошел свое й дорогой. Фрося и Каролина еще недолго постояли, как вдруг, на пороге появились Катя и Нина.

– Ой! – Начала Катя. – Спасибо, что ждете! Теперь нам, девочки, точно надо куда-то сходить. Меня эта новость о вальсе знатно пошатнула…

– Есть такое… – Согласилась Каролина.

Они вышли со школьного двора.

Девочки ввалились в кафе громким, неуклюжим табуном, сдирая с себя куртки – дутые пуховики и яркие пальтишки. Они швырнули их на свободные стулья, а рюкзаки, доверху набитые учебниками, с грохотом свалились на пол.

Каролина осторожно сложила пальто, положив его рядом с собой. На этой неделе ее «школьная одежда» – бежевый кашемировый джемпер, юбка, чуть короче разрешенного, теплые колготки и ботиночки на небольшом каблуке. Каролина была весьма приятной наружности – не высокая, не низкая, с деловыми чертами лица, длинными ресницами и вьющимися волосами до пояса. Она красилась, но не ярко, носила украшения – но не броские и всегда достойные – золотые сережки, цепочки и колечки. На ее носу красовались очки в тонкой, черной оправе.

– Заказывайте, я плачу. – Сказала она, устраиваясь в углу.

Катя и Нина тотчас схватили меню.

За стойкой, поправляя фартук, стояла Ксюша. Её смена только начиналась. Она взяла блокнот и, как ни в чем не бывало, вскоре подошла к столику одноклассниц.

– Две Пепперони и две картошки. – Выпалила Катя прежде, чем Ксюша успела что-то сказать. – И два сырных соуса.

– И чай, пожалуйста. – Сказала Каролина.

– И чай, пожалуйста. – Повторила Катя чуть громче.

Ксюша кивнула и забрала меню.

Катя поправила свой огромный розовый пуховик, чтобы он не свалился со стула, и откинулась на диванчик. Она была самой низкой девочкой в классе и любила экспериментировать с волосами – красилась то в желтый, то в розовый, или, как недавно – в красный, который благополучно вымылся в рыжий. Ее волосы вечно топорщились. Тукчарская любила носить недорогую бижутерию с маркетплейсов, и частенько пополняла свою коллекцию разноцветных браслетов, сережек и подвесок. Ее подруга Нина рядом с ней казалась особенно большой и неуклюжей. Ее прямые волосы мышиного цвета были собраны в небрежный, сползающий набок хвост, а на лице были старомодные очки в роговой оправе, которые она постоянно поправляла нервным движением пальца. Нина не красилась и не носила украшений – кроме красной ниточки на руке.

– Вот Ксюша молодец… – сказала вдруг Фрося, глядя Ксюше вслед, – школа только кончилась, а она уже работает.

Фрося Копейкина считалась главной красавицей класса – большие серо-голубые глаза, прямой нос, высокие скулы, длинные, вьющиеся золотистые волосы. Ростом она была где-то с Нину, но ее фигура и пропорции, в отличии от Нининых, были сложены достойно.

С ее братом Мишей у них на двоих была одна экстравагантная черта – белая прядь у лба.

Фрося регулярно делала простой, почти незаметный маникюр и носила серебряные сережки-гвоздики. Как и Каролина, она красилась не вызывающе, но умело.

Минут через пятнадцать Ксюша принесла заказ.

Пиццу тут же растащили по тарелкам, честно поделив куски. Картошка фри лежала горкой в глубоких блюдцах – бледная, немного недожаренная, щедро посыпанная солью. Катя и Нина ели быстро, жадно. Фрося и Каролина ели аккуратно, стараясь не испачкаться.

– Так, что ж! – Катя потянулась к тарелке с картошкой, выхватила сразу несколько штук и небрежно, с размаху, макнула их в лужицу кетчупа. – Теперь, когда принесли еду, можно и обсудить то, что мучает нас всех! – с набитым ртом она продолжила, – ну вот зачем это вообще нужно!? Танцевать-то не с кем! Все как на подбор… Уроды.

– Не все. – Нина тут же ткнула её локтем под ребро, и кивнула на Фросю. Катя фыркнула. – Фросе, например, не придется ни о чём думать.

Все посмотрели на Фросю. Та, не отрываясь от экрана телефона, медленно пожала плечами.

– Может быть, ещё и не будет никакого вальса. – Почти апатично ответила она. – Не соберётся пять пар – и всё.

– Вот именно, что ВСЁ! – отрезала Катя, с силой тыкая в воздух картофелиной. – Тогда нас просто как попало расставят! Публичный позор!

– А вы-то чего переживаете? – Каролина аккуратно отломила кусочек пиццы. Она смотрела на подруг с лёгким, аналитическим любопытством. – У вас Олег и Саша есть. Готовые кандидаты.

Катя и Нина переглянулись – за секунду между ними пробежала целая молчаливая дискуссия. Они улыбнулись одинаковыми, понимающими ухмылками.

– Да, но понимаешь, – начала Нина, понизив голос и наклонившись вперед, – они же нам, как бы так сказать… свои. Мы же в детстве много общались.

– Они почти как братья. – Добавила Катя. – Дальние братья. Неловко как-то.

– И что? – Каролина выгнула бровь. – Миша, вот, брат Фроси. По-настоящему.

– Одно дело, когда твой брат – Копейкин, – парировала Катя. – другое дело, когда речь об Олеге и Саше. Будь они её братьями, я уверена, она бы с ними не танцевала. Ну не танцевала бы, Фрось?

Фрося наконец оторвалась от телефона.

– Не танцевала бы. – Подтвердила она.

– Об этом я и говорю! – Восторжествовала Катя. – Но вы правы… – её голос снова стал жалобным, а плечи обвисли. – другого выбора у нас нет.

– Лучше уж так, чем совсем без партнёра, – сказала Каролина, отодвигая от себя тарелку, – мне, например, с кем танцевать? Кто вообще остался? Берг? Это мимо. Колядин? Без лишних слов. Остались только сумасшедшие: Майский, Малинов и Костанак.

Катя откинулась на липкую спинку кресла, закатив глаза к потолку, с которого свисала пыльная гирлянда. Она задумалась, перебирая в голове скудный список.

– Ты Тряпичкина забыла! – Вдруг выдохнула Катя, и в её голосе прозвучала слабая искра надежды. – А что… Он ничего!

Нина наклонилась к ней – их головы почти соприкоснулись.

– Как крайний случай, – прошептала она, – ничего. Молчит, но по крайней мере не уронит. И пахнет вроде нормально.

На этом варианты, по сути, были исчерпаны.

– Это все не наши заботы. – Сказала вдруг Фрося. – Мальчики должны вас звать, а не вы их.

– И от этого еще страшнее… – Ответила Каролина.

– Мне кажется, мальчикам будет глубоко плевать на вальс. – Мрачно сказала Нина, снова поправляя сползающие очки. – Они, как всегда, всё пустят на самотёк.

– Да! – Воскликнула Катя. – И нас в последний момент поставят чёрти как! С Костанаком тебя поставят, представляешь?

– Лучше уж тогда с Марком. – Хмыкнула Нина. – Веселее.

– Я что-то уже вообще танцевать не хочу. – Заявила Каролина. – Подумала что-то – и не хочу. Тряпичкин? Ну… Не знаю я даже. Да даже если Тряпичкин – он не позовет меня ведь. Как ты, Нина, и сказала. Ему на этот вальс, наверное, будет вообще все равно.

Каролина вздохнула и отодвинула полупустую чашку. В этот момент к их столику вдруг подошла Ксюша с пустым подносом.

– Всё, девочки, или ещё что-то принести? – Спросила она, собирая пустые тарелки.

Катя, тут же подбиваясь поближе, выпалила:

– Ксюш, а ты с кем пойдёшь? Ну на вальс-то?

Ксюша на мгновение замерла – на ее лице мелькнула нотка испуга.

– Я… я ещё не знаю. – Выдохнула она, и, слишком быстро схватив поднос с тарелками, тут же развернулась и почти побежала к стойке.

Девочки проводили её недоуменными взглядами.

– Ну вот, – развела руками Катя. – И она не знает. Бардак. Значит, на данный момент у нас одна гарантированная пара – Копейкин и Копейкина. Замечательно!

Пока девочки болтали о своем, Валя Костанак добрался до пляжа.

Жёлтый песок почернел от влаги и покрылся коркой грязного снега. Здесь повсюду виднелись дорожки следов бродячих собак. Море выбрасывало на берег комки коричневой пены и обломки ракушек. Льда не было – вода была уж слишком неспокойная.

Над пляжем нависали тёмные, обрывистые скалы, поросшие колючим кустарником. В одной из скал было вбито три трамплина. Самый высокий, тот, что у всех вызывал смешанное чувство восторга и страха, упирался своей ржавой рамой в низкое, серое небо. Тринадцать метров.

Валя сел на мокрый, холодный валун, поджав колени.

– Валя! Эй, Костанак!

Его догнал запыхавшийся Марк. Его длинные вьющиеся волосы развевались на ветру, а веснушчатое лицо озаряла улыбка, совершенно здесь неуместная.

– Я тебя полчаса искал! – Марк упал на соседний камень, не замечая, как Валя весь сжался. – Ну ты слышал, да? Вальс! Это же так круто! Представляешь, все в смокингах и платьях, музыка… – Он начал размахивать руками, вырисовывая в воздухе невидимые фигуры. – Я, наверное, Ксюшу приглашу. Как думаешь, она согласится? А то я не уверен… Может, лучше никого не приглашать? А вдруг откажет? Но если не пригласить, то вообще шансов не будет, верно?

Его слова сыпались градом – больно, глухо и главное – бессмысленно.

– Она… добрая. – С усилием выдавил Валя, уставившись на свои ботинки.

– И я так думаю! Ну, отлично! – Марк, получив крупицу внимания, тут же воспрял духом. – А ты с кем? Девочек меньше, нужно хвататься! Может, попробуешь позвать Каролину?

Валя посмотрел на него с печалью в глазах, но с легкой улыбкой.

– Какую Каролину? – Он горько ухмыльнулся. – Ты меня видел?

Он был худым, почти тщедушным, невысоким, с бледной кожей и резкими чертами лица. Длинные чёрные волосы, которые он носил в надежде за ними спрятаться, лишь подчеркивали болезненную бледность.

Марк посмотрел на него с искренним недоумением.

– Ну… Да? И что?

– И то, Марк. Каролина не будет со мной танцевать.

– Если ты переживаешь о внешности, то это вообще не главное. Главное – быть хорошим человеком.

– Ну хорошо. – Валя снова посмотрел на море. Его очень изматывал этот разговор. – В любом случае, ее репутации пришел бы конец.

– Почему?

Валя недолго молчал, наблюдая, как чайка с пронзительным криком ринулась в серую воду и так же стремительно взмыла вверх с пустым клювом. Было что-то унизительное в этой тщетной охоте.

– Потому что, Марк. Со мной не танцуют.

Марк замер, и на его радостном лице вдруг проступила смутная, беспомощная досада. Он видел стену, но не знал, как её обойти.

– Ну… Ладно… – пробормотал он, с трудом подбирая слова. – Я тогда… я пойду, наверное.

Он неуверенно потоптался на месте, потом развернулся и засеменил прочь по мокрой гальке, оставив Валю одного под нависающим небом. Ветер безжалостно дул с моря в спину теперь уже уходящему Марку и в лицо Вале.

Девочки посидели еще недолго. Каролина оплатила счет и даже оставила Ксюше чаевых. На улице девочки разбились по парам. Резкий порывистый ветер с моря ударил им в лица.

Нина и Катя, всё ещё взвинченные разговором о вальсе, по инерции свернули в круглосуточный магазин неподалеку от школы.

– Чипсов купим? – Спросила Катя, отряхивая с рукава пуховика прилипший снежок.

– А ты не наелась?

– Наелась. Но я хочу чипсов.

– Ну ладно. Теперь и я хочу. У меня сдача есть. – Копошась в кармане, ответила Нина.

Внутри их обдало тёплым, влажным воздухом и запахом специй сублимированный лапши. Они направились к стойке с закусками, но тут же замерли, почуяв неладное. У полки с газировкой, спиной к ним, стояли Женя Колядин и Миша Тряпичкин.

Девочки инстинктивно шмыгнули в соседний ряд, и прижались к стеллажу, затаив дыхание. Катя толкнула Нину в плечо, и та пригнулась.

– …ну, так времени ещё вагон, – слышался уверенный, чуть хрипловатый голос Жени, – главное – подход найти. С Копейкиной.

Катя и Нина переглянулись – глаза обеих стали круглыми, как блюдца. Катя приложила палец к губам.

– Она не из тех, кого лёгким движением возьмёшь, – продолжал Женя, взяв с полки бутылку колы, – с ней план нужен. Но если всё правильно обставить… она согласится. Обязательно согласится.

Миша Тряпичкин, огромный и неподвижный, как скала, молча кивнул, взяв такую же бутылку.

– Зато сразу видно, с кем париться не надо, – фыркнул Женя, глянув куда-то через прилавок. – Если так подумать, то и выбирать не из кого. Одни сплошные уродины в классе. Ну так, скажи же?

Тряпичкин молча кивнул.

– Их всего шестеро. И нормальные – только Фрося и… Каролина? Как тебе Каролина?

Тряпичкин медленно пожал плечами, не выразив ничего, кроме легкого безразличия.

– Нормальная. – Ответил он своим привычным, низким голосом.

Женя махнул рукой и пошел к кассе. Тряпичкин тенью молча последовал за ним. Они расплатились, и Катя и Нина проводили их взглядами, пока те не скрылись за стеклянной дверью.

– Уродины… – Прошипела наконец Катя. – Сам-то на себя в зеркало смотрел? Он ростом с табуретку!

Катя знала, что с ее стороны это может звучать двояко, но считала, что девочке простительно быть не высокой.

Она злобно тыкала пальцем в сторону двери, хотя там уже никого не было. Женя Колядин и вправду был самым низким мальчиком в классе. Он знал собственный рост с точностью до миллиметра – 162.8, и всегда старался визуально его увеличить. У него были вечно взъерошенные, темно-каштановые кудри, смугловатая кожа, а на губе – уже как пару лет не заживающая царапина. Глаза у него были карие, быстрые, вечно бегающие.

– А этот… Гляди, как ему поддакивает. – С горькой иронией прошептала Нина.

Миша Тряпичкин был полной противоположностью Жени – высокий, почти до косяка двери, с широкими плечами. Его светлые, льняные волосы всегда были коротко и аккуратно подстрижены, а лицо – большое, открытое – всегда было спокойно.

– Да и пошли они. – Бросила Катя, с силой дергая застежку своего розового пуховика. – Они только и могут на девочек пальцем показывать. Пойдем, я уже и чипсов никаких не хочу… Нет, ну все же! Это смешно! Вот какая ему Фрося? Она его сантиметров на десять выше, его это не смущает?

Миша вернулся домой позже сестры. Он вошёл в прихожую их большого, красивого дома, но уже с порога почувствовал неладное. Из гостиной доносился приглушённый, но резкий голос отца:

– …я не понимаю, Алла, что с ней не так! Врачи говорят «норма», а она… она просто не хочет!

Ответ матери был неразборчивым, шипящим шёпотом, полным слёз и оправданий. На широкой лестнице сидела няня, пытаясь успокоить их младшенькую, Раю. Четырехлетняя девочка, смуглая и черноволосая, молча раскачивалась на месте, уставившись в одну точку огромными черными глазами. Она не плакала и не кричала – просто «отключилась».

Миша оставил куртку в прихожей и постарался проскользнуть мимо, чтобы не встретиться ни с кем взглядом. Его спальня встретила его благословенной тишиной. Он скинул спортивную форму, завернул её в шар и бросил в корзину для белья в ванной. В душе он простоял минут пятнадцать под горячей водой.

Переодевшись, он пошел искать Фросю. В комнате ее не было. Дверь была приоткрыта, внутри царил легкий беспорядок: на туалетном столике стояли флаконы духов, на кресле была наброшена юбка, а на столе, рядом с ноутбуком, лежала стопка книг и тетрадей. Миша прошелся по коридору. Обстановка на лестнице не изменилась.

– Я её возьму. – Тихо сказал он няне, не глядя на неё. Та, с облегчением, кивнула и поспешно исчезла.

Миша бережно поднял сестру. Она была легкой, не оказывала сопротивления и лишь продолжая смотреть куда-то внутрь себя. Вместе с ней он вернулся в свою комнату и застал Фросю за компьютером.

– О, ты у меня. – Сказал он, закрывая дверь. – А я тебя ищу… Смотри, кто со мной.

Он усадил Раю на кровать. Девочка тут же перекатилась на бок, свернулась калачиком и её взгляд медленно пополз по комнате. Она наконец нашла, за что зацепиться – блик на одной из блестящих моделей машин на стеллаже. Её пальцы начали теребить край Мишиной подушки. Фрося повернулась и на ее лице мелькнула тёплая, нежная улыбка, которую она не показывала больше никому:

– Привет, рыбка.

Мишина комната, как и комната Фроси, была большой и просторной, с панорамным окном, в котором угадывалось тёмное море. Стены были выкрашены в пастельный синий. В углу стояла шведская стенка, а одну из стен от потолка до пола перегораживал стеллаж из тёмного дерева. Полки были уставлены рядами безупречно расставленных моделек автомобилей – классических, строгих лимузинов и ретро-моделей. На верхней полке также было несколько изящных, механических головоломок, которые он то и дело разбирал и собирал заново.

Миша упал на кровать рядом с Раей и подполз к самому краю, как ящерица, чтобы его лицо оказалось на одном уровне со столом, где сидела Фрося.

– Ну? – Выдохнул он, подперев голову рукой. – Кто-то пополнил список неблагонадёжных? Напомни-ка, кто у нас там в хит-параде…

Фрося откинулась в кресле, вздохнула и начала загибать пальцы.

– Первый и самый очевидный – инспектор ПДН, Игорь Владимирович. – Начала она. —Друг мамы. Брюнет. Карие глаза. Смугловатый. И мать явно к нему не равнодушна.

– Мент. – С лёгким пренебрежением выдохнул Миша, глядя в потолок. – Не верю я, что мама, со всеми её амбициями, могла так опуститься. Хотя… кто его знает, что в её голове.

– Второй – Арам, тот самый массажист с золотыми руками, которого нанимали для отца, – продолжила Фрося, загибая второй палец. – Армянин. Очень тёмный. Ходил сюда ровно те три месяца, после которых мама объявила о своём «счастливом событии». Папа его, помнишь, на дух не переносил.

– Интересно, – Миша задумался, – но мать с ним? Сомнительно…

– И вот, третий… Виктор Сергеевич, наш трудовик. – Фрося произнесла это с некоторой неловкостью.

Миша медленно повернул к ней голову, с недоверчиво-изумлённым видом.

– Я знаю, это звучит тупо! – Парировала Фрося прежде, чем он успел открыть рот. – Но посмотри на его старые фото в учительской! Он… ничего такой. И, между прочим, довольно харизматичным. А мать всегда любила «простых и честных», как она говорит. И он часто бывал у нас дома, чинил мебель.

– Кошмар. – Прошептал Миша, закрывая глаза. – Настоящий кошмар. Значит, переходим к этапу тотальной слежки? Будем прятаться в кустах с биноклем?

– Именно. – Твёрдо сказала Фрося. – Нужно поймать кого-то из них на чём-то личном. На взгляде, на подарке для Раи, на слове…

В этот момент дверь распахнулась без стука, и на пороге возникла их мать, Алла Викторовна. Её взгляд сразу же, с животной тревогой, метнулся к младшей дочке.

– Что с ней? Она… всё в порядке? – Вырвалось у матери, и в голосе прозвучала неподдельная тревога, приглушённая стыдом.

– Всё в порядке, мама. – Мгновенно, ровным и холодным тоном ответил Миша, даже не поворачиваясь к ней. – Устала. Отдышится.

Алла Викторовна с облегчением выдохнула, но напряжение не отпустило. Она перевела взгляд на Мишу и Фросю.

– А вы тут о чем с таким серьёзным видом, мои дорогие? – Спросила она чересчур бодрым, высоким тоном.

Миша, не меняя позы и не моргнув, быстро ответил:

– О вальсе, мама. На выпускном вместе танцевать будем. Репетируем распределение ролей – кто ведёт, кто ведомый.

Алла Викторовна прижала руку к груди, изображая умиление, но её глаза продолжали бегать по комнате, будто выискивая улики.

– Ах, вальс… – Она сделала шаг назад, в коридор. – Какая милая, трогательная традиция. Не шумите только, пожалуйста, не тревожьте сестричку. – И, бросив на них последний, пронзительный взгляд, она поспешно ретировалась, будто боялась, что следующий вопрос будет не о танцах.

Когда дверь закрылась, Фрося и Миша снова переглянулись.

– Все-таки будем танцевать вместе? – Тихо спросила Фрося с едва заметной улыбкой.

– А ты что, хотела отдать меня на растерзание Тукчарской и Ильской? – Миша поднял брови, изображая ужас. – Что я тебе, родной брат, сделал? Я же не заслужил такого. Лучше уж наш старый, проверенный дуэт.

Темнело. В доме Копейкиных было тепло, а на улице хозяйствовал мороз.

Гаражный кооператив был похож на кладбище машин. Ржавые ворота покосились, асфальт во дворе провалился, обнажив промёрзлую глину. Колядин и Тряпичкин забирались на свой гараж – тот, что с самой плоской крышей, застеленной старым, потрескавшимся рубероидом.

Зимний закат – особенное зрелище. Солнце, яркое, четкое уже почти скрылось за гребнем сопок. Небо медленно окрашивалось в сиреневые оттенки. Воздух обжигал легкие – холод ощущался особенно остро.

Женя с силой растирал ладони – пальцы занемели от прикосновения к ледяной скобе пожарной лестницы, и даже через перчатки жгучий холод проникал до костей. Он сунул руки в карманы куртки, но толку было мало – ветер, слабый, но пронизывающий, находил щели и все равно обжигал запястья. Тряпичкин, казалось, не обращал на холод внимания. Воротник его куртки был поднят против ветра.

Когда они уже почти забрались на гараж, они вдруг услышали знакомые голоса, а потом – увидели знакомые фигуры. Вахрушин и Святкин сидели на гараже в полутьме и о чем-то болтали.

Женя тотчас нахмурился.

– Эй! – Крикнул он, грозно ступая на гараж. Крыша хрустнула под его ногами. – Вы че тут делаете!?

Фигуры обернулись. Святкин медленно, с некоторой театральностью, поднялся во весь свой немалый рост. Он был почти так же высок, как Тряпичкин, но в его осанке читалась не грубая сила, а гибкая, почти кошачья уверенность.

Святкин болел витилиго – но сам он был светлый, так что пятна не слишком бросались в глаза.

Вахрушин дружелюбно помахал Жене и Мише рукой.

– Жень, привет. Место занято. – Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла напряжённой.

– Это наше место. – Выдавил Женя сквозь зубы.

Вахрушин и Святкин переглянулись.

– Ну, – Вахрушин нарочито медленно поднял указательный палец. – Я бы поспорил. Это, скорее, наше, – он показал на себя и на Олега, – уже лет так пять.

– Оно и моё лет так пять. – Отрезал Женя, его взгляд перебегал с одного на другого, выискивая слабину. – И что-то я вас тут впервые за долгое время вижу.

– Как и мы тебя. – Парировал Святкин ровно и без грубости. – И чье это «ваше»? Насчет тебя – еще готов поверить, а он тут каким боком? – Он бросил короткий, оценивающий взгляд на неподвижного Тряпичкина.

Повисла тягучая тишина.

– Странно получилось. – Нервно рассмеялся Вахрушин. – Ну вообще… – Он взмахнул рукой, описывая крышу. – Крыша, она ничья…

– Я тут с четвёртого класса сижу! – Не унимался Женя.

– Так и мы тоже! – Почти крикнул Святкин. – Мы тут вместе сидели в четвёртом классе, идиот! До того, как ты всё… До того, как ты себя как мудак вести стал!

– Это я-то!? – Злость в его голосе перемешалась с обидой. Вся его напускная бравада рухнула, как только ему напомнили о старом. – Это вы со мной общаться бросили!

– Ну… – Тихо, глядя куда-то мимо Жени, сказал Вахрушин. Он теребил застёжку своей куртки, не в силах поднять глаза. – Это потому, что ты себя как мудак вести стал…

Женя отшатнулся, как от удара.

– Вы че, совсем берега попутали!? Только не надо мне снова этот разговор начинать! Нашлись миротворцы! – Он язвительно передразнил Сашу. – Раз уж я такой мудак, чего же вы на Костанака гоните? А? Вот, даже сегодня: «Малинов и Костанак вместе должны танцевать»! Шутка, кстати, отличная. Прям в точку! Вы-то не мудаки, да? Вы же так, не со зла! Шутки ради!

На другом конце улицы вдруг завёлся мотор. Тряпичкин медленно перевёл взгляд с Жени на Олега и Сашу. В его глазах вспыхнула тусклая искра ненависти. Он сделал едва заметный шаг вперёд.

Святкин скрестил руки на груди. Его светлые ресницы покрылись инеем от мороза.

– Мы не топили Костанака. – Произнёс он с ледяным спокойствием. – Не мы на него вину свалили.

– Вы. – Прошипел Женя. – Вы в том числе! – Он резко развернулся, отбросив с крыши пустую банку из-под газировки. – Да пошли вы!

Он спрыгнул вниз, не оглядываясь. Тряпичкин, не сводя с Олега и Саши тяжёлого взгляда, молча последовал за ним, отступая задом, как охранник, покидающий враждебную территорию.

Они спустились с гаража, и Женя, не останавливаясь, рванул с кооператива. Он бежал по темной улице, пока не уперся руками в колени, тяжело и прерывисто дыша от ярости, которая не находила выхода и сжигала его изнутри. Он с силой пнул ледяной бугорок грязи, и тот разлетелся на крошечные, твёрдые осколки. Тряпичкин в какой-то момент пропал из его поля зрения – Женя и вовсе не думал о нем, но когда остановился – Тряпичкин был тут как тут.

– Пошли ко мне. – Предложил он, дождавшись, когда Женя отдышится.

Женя резко выпрямился, смахивая с лица навернувшиеся от злости слезы.

– К тебе? Нафига? У тебя-ж родители дома. Смотреть будут, как на беспризорного. И поздно уже.

– Ну и что? – Пожал плечами Тряпичкин. – Посмотрят и перестанут. Закроемся в комнате.

Женя снова тяжело выдохнул, но без злости. Он кивком ткнул в сторону дома Тряпичкина.

– Ладно. Только если твоя мамка опять про мои ботинки заведёт, я ей честно отвечу, в чем они.

Мама Тряпичкина смотрела на Женю Колядина с опаской, но не из-за грязных ботинок. Тряпичкины вели весьма порядочный образ жизни: отец Миши работал на судоремонтном заводе, мать – в местном МФЦ. Они жили скромно, но честно, платили по счетам и верили, что главное в жизни – не запятнать свою репутацию. А репутация Жени Колядина была испачкана вдоль и поперёк.

Весь городок знал, что отец Жени отбывает срок по 105-й статье. Соседи шептались, что это случилось на бытовой почве, в пьяной драке, но от этого не становилось легче. А старший брат Жени закрыл собой наркотрафик района и получил семь лет по 228-й. Тряпичкины боялись, что вся эта грязь могла перекинуться на их тихого, скромного сына.

И если бы Женя подавал надежды на светлое будущее, отношение, возможно, было бы другим. Но и сам он был не сахар. Драки, грубость, вечные проблемы в школе. Мама Тряпичкина видела в нём не потерянного мальчишку, а прямую угрозу – дурное влияние на ее немного странного сына.

## Глава 2

Следующим утром, сидя за партой в колючем свитере, Женя нервно грыз ручку. В рукавах – куча бумажек, под бедром – спрятанный телефон. Учительница, Марина Станиславовна, женщина с лицом бухгалтера и душой надзирателя, прохаживалась между рядами, зорко следя, чтобы никто не нарушал тишину лишними телодвижениями. Женя для вида черкал в тетради, а сам бегал глазами по одноклассникам. Он уже несколько раз ткнул в спину сидящего впереди Тряпичкина, но тот лишь пожимал плечами. Помочь Жене могли два человека: Копейкин, но тогда ему пришлось бы тянуться через целый ряд и соседку Ксюшу, и вдобавок – с большой вероятностью не получить ответа, или, что не легче – Валя Костанак.

Последний сидел на первой парте второго ряда, сгорбившись. Вахрушин, его сосед, то и дело смотрел на него требовательно и постукивал ногой, но Костанак делал вид, что не замечает. Варианты у них были разные. Тетрадь Вахрушина была чиста. Валя же в своем сражении преодолел пока половину поля.

Саша Вахрушин, отчаявшись, толкнул Валю локтем в бок. Валя испуганно мотнул головой, его взгляд умоляюще упёрся в Сашу – он, ни говоря ни слова, четко умолял отстать, но Вахрушин был настойчив. Он ткнул пальцем в первый номер на своем варианте и чуток пододвинул к Вале контрольный лист.

– Вахрушин, Костанак! – Раздался резкий голос над ними. Марина Станиславовна замерла рядом, сверля их своим ледяным взглядом. – Прекратить немедленно! И вам, Вахрушин, нечего глазеть в чужую тетрадь, а тебе, Костанак – не поощрять списывание! Понятно? Двойка ставится обоим!

Валя бессильно опустил голову.

Женя прищурился. Он выждал еще минуты две и достал из кармана заранее оторванный кусочек тетрадного листа.

Святкин, сидевший на третей парте первого ряда, всюду окруженный непростыми людьми – Копейкиными спереди, Каролиной – слева, и Майским – сзади – не знал, к кому обратиться. Фрося подсказала ему ровно один раз и больше не реагировала на его телодвижения. Майский вообще писал неизвестно какой вариант.

Дела Святкина, на деле, обстояли неплохо. Он самостоятельно решил почти половину варианта, а списанная у Фроси задача могла вытянуть его на четверку.

Тукчарская пыталась списать у Ксюши. Для этого ей приходилось оборачиваться назад, но Ксюша не противилась, а наоборот – охотно помогала. Женя, глядя на то, как его соседка обменивается записками с Катей, раздраженно вздыхал – Ксюша уже все решила, но заставить ее решать его вариант – задача практически невыполнимая.

Третий ряд был почти пустой. На первой парте одиноко сидела Нина. Ее отсадили сюда от Кати, чтобы та не болтала. Та же участь постигла однажды и Святкина с Вахрушиным – потому они и оказались в разных концах класса. За Ниной сидел Марк. Он бессильно разложился на парте, склонив голову на стол.

– Малинов, чего лежим? – Рыкнула на него учительница. – Все уже решили?

– Наверное, и так можно сказать. – Пробурчал Марк, не подняв головы.

– Тогда сдавайте тетрадь.

Марина Станиславовна переместилась в проход между третьим и вторым рядом. Женя и Нина глянули на Марка с ненавистью.

– И что это? – Спросила Марина Станиславовна, заглянув Марку в тетрадь. – У вас пустой лист.

– Так я ничего не знаю.

Копейкин откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. И он забегал глазами по классу – увидел мечущегося Женю, обратил внимание на Костанака, упавшего головой на парту. Закончил он тем, что уставился в затылок Маляровой, сидевшей перед ним.

Алина Малярова и Борис Берг – тихая пара отличников, отстраненная и неразговорчивая.

Копейкин не видел, но знал – тетрадь Алины была исписана ровными, выверенными рядами решений. Она не суетилась, не списывала, не оглядывалась. Её тёмные волосы были заплетены в тугую косу. От Алины никогда-никогда нельзя было добиться помощи. Берг был добрее и нелепее. Он съёжился над своей партой и что-то быстро и возбуждённо чертил на полях, уйдя в математический азарт.

Копейкин прищурился и отвел взгляд обратно к Жене. Когда Марина Станиславовна переместилась на безопасное для Колядина расстояние, он, собравшись с силами, передал Тряпичкину записку, а тот, спустя минуту, ткнул ее в спину несчастного Костанака.

Реакция Вали была мгновенной. Он вздрогнул всем телом, будто его ударили током, и резко обернулся. Валя уже получил выговор, уже был на мушке, а Тряпичкин предвещал одни лишь беды. Миша молча сунул ему в руку смятый клочок бумаги.

Сердце Вали ушло в пятки. Он развернул записку. Там, кривым, рваным почерком, знакомым до тошноты, было написано следующее:

«Костанаку. 2-й, 3-й номер. БЫСТРО!»

Он замер, разрываясь между страхом перед Мариной Станиславовной и страхом перед Колядиным. Один страх был сиюминутным и знакомым – еще одна двойка. Другой – тёмным, неопределённым и потому куда более жутким.

Секунда колебания – и его пальцы сами потянулись к ручке. Он быстро, почти истерично, стал переписывать решение в свой черновик. Вахрушин нахмурился. Он снова толкнул Костанака, снова пододвинул ему свой вариант, но Валя не реагировал.

– Эй, – сипло прошипел он, – я же первый просил… давай сюда…

Валя будто оглох. Саша отстранился, лицо его покраснело от злости и недоумения. Он мельком обернулся и поймал взгляд Жени – самодовольный, почти торжествующий – который Колядин кинул не конкретно ему, а будто бы всему классу

Через минут пять прозвенел звонок. Начался кипиш, привычная толкучка, но Марина Станиславовна быстро собрала работы.

Когда она ушла, Вахрушин, сдавший почти чистый лист, еще пару секунд смотрел в парту, как вдруг он резко встал, так что его стул с грохотом отъехал назад, и с размаху сгрёб с Валиной парты всё – ручку, черновик, учебники, которые тот только достал.

– Ты что, совсем уже, Костанак?! – Закричал он, что было силы. – Я тебя, блин, просил! Я первый! А ты этому… этому уродцу передаёшь! Мы что, по блату сейчас, да? Кто первый встал, того и тапки?!

Валя съёжился, пытаясь собрать свои вещи с пола, но Саша грубо оттолкнул его ногой.

– Вот и подбирай! Нечестно, блин! Ты мне помогать должен, а не ему! Да если бы не я, тебя бы уже не было давно!

Кто-то из класса фыркнул. Кто-то другой поспешно отвернулся, делая вид, что завязывает шнурок.

– Дайте пройти. —Безразлично бросил Копейкин, чуть ли не перешагивая через Валю, согнувшегося у парты.

Фрося и Каролина последовали за ним. Заметив краем глаза, что Женя с Тряпичкиным уже пробиваются к выходу, Вахрушин бросил Валю и ринулся в коридор, расталкивая одноклассников.

– Колядин! А ну стой, мразь!

Валя остался сидеть на полу среди разбросанных вещей, глотая комок в горле. Он смотрел на свою тетрадь, лежавшую в пыли у ножки парты. Класс окончательно опустел. Валя так и не поднялся, как дверь вдруг скрипнула – он испуганно обернулся, не ожидая ничего хорошего.

В дверях стояла Ксюша. Она оглядела пустой класс, убедилась, что никого нет, и только тогда подошла к нему. Она молча наклонилась и подняла тетрадь, старательно стряхнула с неё пыль.

– Не обращай внимания, – тихо сказала она, протягивая тетрадь, – Саша просто… разозлился. Он не хотел.

Валя не поднимал на неё глаз. Он взял тетрадь и сунул её в рюкзак, и вот – наконец встал. Ее демонстративная, запоздалая доброта была почти так же унизительна, как и агрессия Вахрушина.

– Спасибо. – Пробормотал он в пол.

– Тебе надо… – Ксюша замялась, подбирая слова. – Тебе надо просто не провоцировать их. Не давать повода.

– Какой повод? – Тихо спросил он. – Я просто сидел.

Ксюша растерялась.

– Ну… я не знаю. В общем, не принимай близко к сердцу. Всё наладится.

Когда Ксюша направилась к двери, Катя и Нина, прятавшиеся у стены, тотчас юркнули в разные стороны.

Коридор у раздевалки был забит народом. Несколько классов толклись вперемешку, кто-то уже переоделся, кто-то только пробивался к раздевалке. Девятый класс ждал, когда другие ученики покинут спортзал. Воняло здесь ужасно – и потом, и дезодорантом. Громкие крики ни на минуту не прекращались. Вахрушин догнал Колядина уже здесь, схватил за плечо и с силой рванул на себя.

Копейкины и Карельская мирно сидели на лавке, ожидая.

– Стой, Колядин! Стой, я тебе говорю!

Женя резко вырвал руку, случайно отпихнув стоявшего рядом случайного школьника.

– Да чё тебе надо!? Отстань от меня!

Катя и Нина оперативно добежали до зала и, стоя в дверях, переглянулись. Нина кивнула Кате и та, на всякий случай, достала телефон с включенной камерой.

– Ты Костанака подмял под себя! – Не унимался Саша. – Я его первый просил!

– А я – последний, зато взял! – Женя оскалился. – Костанак сделал свой выбор! Понял, что ты без Святкина ничего не стоишь!

Костанак, только подходивший к залу, услышав своё имя, побледнел и прикусил губу. Его глаза широко распахнулись от ужаса. Он мельком глянул на лица одноклассников из-за спин Кати и Нины, простоял так секунду, а потом резко развернулся и метнулся обратно в коридор, стараясь быть как можно непримечательнее. Из толпы, уже у зала, вдруг вынырнул Олег Святкин.

– Интересный вывод, – сказал он громко и четко, встав в одну линию с Сашей, – а без своего пажа ты кто, Колядин?

Копейкин вздохнул, надел наушники и прикрыл глаза, облокачиваясь на стену. Малинов с интересном переводил взгляд то на Святкина с Вахрушиным, то на Колядина с Тряпичкиным, и вдруг нечаянно столкнулся глазами с последним.

– А из-за чего, собственно, спор? – Спросил Марк то ли у Миши, то ли у всех.

Тряпичкин отвернулся.

– А вообще, – начал вдруг он, глядя на Вахрушина, – ты за что предъявляешь? За то, что тебе Костанак списать не дал? Никто тебя не трогал. Сам себе что-то надумал, сам и злишься.

– Заткнитесь, наконец! – Резкий, холодный голос Алины Маляровой вдруг прорезал гул. Она стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди. – Вы все тут устроили дурдом из-за какой-то контрольной. Вести себя как люди не пробовали?

В нее тут же полетели ответные выкрики.

– Ты вообще замолчи! – Крикнул непонятно кто.

– Малярова, не твое дело! – добавил Вахрушин злостно.

– А ты, – Копейкин вдруг приоткрыл глаза, – могла бы Берга стукнуть, чтобы тот Вахрушину списать дал… И никто бы сейчас не орал, представляешь? Элементарная логика… не женская…

– Я тут вообще при чем? – С искренним недоумением спросил Берг, все это время стоявший в углу. – Меня, пожалуйста, в это не втягивайте.

Колядин, Вахрушин, Святкин и Тряпичкин – все недовольно посмотрели на Берга. Им всем так и захотелось прибить его за компанию.

Ксюша была в растерянности. Она бегала глазами по коридору, приближалась, но не слишком быстро, пыталась что-то сказать, но говорила слишком тихо. Ее никто не замечал.

Костанак выбежал из шумного коридора и прислонился к холодной стене в безлюдном переходе между корпусами. Он сжал кулаки, чувствуя, как дрожь бежит по спине.

– С тяжёлым днём, видимо.

Он вздрогнул и отпрянул от стены. Перед ним стояла Алиса Дмитриевна – молодая практикантка, которая недавно начала вести у них литературу. Она приходила всего пару раз, но уже успела всем запомниться. На её уроках даже такие, как Колядин и Святкин, поначалу пытались блеснуть остроумием – Женя как-то разродился цитатой из Есенина, а Олег Святкин отпускал язвительные комментарии по поводу сюжета «Отцов и детей», надеясь поймать её на ошибке. Но она лишь улыбалась своей спокойной улыбкой, парировала шутки и продолжала вести урок. Понимающая, веселая – в сравнении с советскими педагогами Алиса Дмитриевна была даром свыше.

– Я… всё нормально, Алиса Дмитриевна… – Прошептал он, опуская глаза.

– Конечно, нормально. – Парировала она, улыбаясь. – Обычная школьная идиллия. Крики, толкотня, выяснение отношений из-за какой-то мелочи…

Она сделала паузу. Валя не был уверен, как много могла видеть Алиса Дмитриевна.

– У меня сейчас окно, – сказала она, доставая из кармана брелок, – и ключ от кабинета психолога. Он пустой. Если хочешь, заходи. Чай есть. Можешь там отдышаться. – Она слегка наклонила голову. – Или, если захочешь, можешь рассказать, что там случилось…

Она не ждала его согласия, уже поворачиваясь и направляясь в сторону кабинета, но замедлила шаг, давая ему время, чтобы принять решение. Для Вали это предложение – войти с ней вдвоем в кабинет – было пугающим и невероятным. В ее голосе не было ничего лишнего… Деловой, почти отстранённый тон. Он сделал неуверенный шаг, потом второй, и поплёлся за ней по коридору, чувствуя, как его сердце всё ещё бешено колотится, но уже не только от страха, но и от смутного, тревожного любопытства.

По пути он встретился взглядом с другой одинокой фигурой: Паша Майский стоял в тени у аварийного выхода. Увидев Валю и Алису Дмитриевну рядом, он беззвучно развернулся и растворился в тёмном проёме лестницы, ведущей куда-то в подвал.

В кабинете психолога было пыльно и хотелось чихать. Алиса щёлкнула выключателем, и загорелась тусклая лампа над столом, оставляя углы комнаты в тени. Она жестом указала Вале на кресло, а сама включила небольшой чайник, стоявший на подоконнике.

– Садись. Не бойся, я не буду ничего спрашивать… Если не захочешь.

Валя опустился на край кресла, положив руки на колени, чтобы они не дрожали. Он смотрел, как она насыпает в два бумажных стаканчика заварку.

– Вот. – Она протянула ему стаканчик. – Греет руки, успокаивает нервы. Проверено.

Он взял стаканчик, сделал маленький глоток. Чай был горьким и крепким.

– Спасибо. – Прошептал он.

– Не за что. В таких ситуациях главное – сменить обстановку.

Они сидели в тишине. Из коридора доносились приглушенные крики. Валя украдкой смотрел на Алису.

– Мне скоро на физру. – Вдруг сказал он, и сам удивился, что заговорил первым.

– Успеешь. – Спокойно ответила она. – У них там ещё перекличка, построение…

– Я… я её ненавижу. Физру. – Вырвалось у него, и он тут же сжался, ожидая стандартных упреков про «надо двигаться» и «это полезно».

Алиса повернула к нему голову.

– Понимаю. Особенно, когда ее в середине дня ставят… Я в школе тоже терпеть ее не могла. Всегда искала способ увильнуть… Ладно, – она поставила свой стаканчик, – можешь идти, можешь остаться. Я тебя выгонять не буду.

Валя почему-то засмущался – он отвернулся, приподнялся, выбросил стаканчик в мусорное ведро. Ему было непривычно и неловко от такой простой, ненавязчивой заботы.

– Я пойду все-таки. – Сказал он, не глядя на нее. Ему почему-то показалось важным аргументировать свой уход. – Итак часто ее прогуливаю…

Алиса лишь кивнула, не пытаясь его переубедить.

Класс тем временем уже во всю переодевался.

Женская раздевалка была тесной, с облупившейся краской и кривыми деревянными скамьями. Она была раза в два меньше раздевалки мальчиков. Впрочем, дышать и там и там было почти невозможно. Фрося, уже переодетая спортивную форму, с отвращением разглядывала свои кроссовки, стоявшие на влажном после предыдущего класса полу.

– Ну почему пол такой липкий…

Каролина, поправляя резинку в волосах, согласно вздохнула.

– У меня с собой влажные салфетки. Протрешь кроссовки после зала.

Катя копошилась в своём рюкзаке, вываливая оттуда гору нестиранных носков, фантиков и тетрадок.

– Блин, а я форму-то забыла! – Завопила она, хотя серая казённая майка и штаны уже лежали у неё на коленях.

Нина, молча и покорно надевавшая свои огромные, не по размеру, шорты, лишь покачала головой. Одежда висела на ней, как на вешалке. Из-за тонкой перегородки доносился оглушительный грохот, дикие крики и мат – мальчишки ни на секунду не унимались. Ксюша, уже одетая, нервно теребила край майки.

– Девочки, как думаете, чем там закончится? Я глянула, а они там чуть не дрались… – Её голос был полон тревоги. – Может, кому-то помочь надо?

Алина, завязывающая шнурки, фыркнула и сказала:

– Помочь? Им помочь можно только седативными. В промышленных дозах.

Послышался грохот – стена, у которой сидела Тукчарская вся задрожала.

– Четко. – Сказала Катя, улыбаясь. Она прислонилась к стене ухом. – Сейчас попробую понять, кто кого впечатал в стену…

– На крайний случай есть шпион… – Довольно сказала Нина, глядя на Фросю. – Спросим потом у Миши.

– Я, кажется, и Мишин голос там слышу…

Вдруг послышался голос физрука, и мальчики резко затихли. Он обругал их, поторопил и приказал выстраиваться. К девочкам он осторожно постучался, напоминая, что уже пора выходить. Вскоре все оказались в зале, выстроенные по росту. Дурацкая разница между Женей, на котором заканчивалась мужская половина строя, и Фросей, открывающей женский строй, бросалась в глаза. В этот момент боковая дверь в зал скрипнула, и в проёме показался Костанак. Он замер, боясь сделать шаг. Все головы повернулись к нему.

– Костанак, в строй! – Рявкнул физрук, не вдаваясь в подробности.

Валя, опустив голову, поплёлся к строю. Его место, по воле суровой школьной логики, было между Женей Колядиным и Борисом Бергом. Он втиснулся в этот зазор, чувствуя, как Женя тут же ехидно толкает его локтем в бок.

– Так, пацаны-девчата, на волейбол! Дел у меня сегодня и без вас полно. Капитаны – Вахрушин и Святкин. Сами решайте, кто первый выбирает!

Саша и Олег вышли в центр. Они переглянулись и принялись решать на цу-е-фа. Им пришлось сыграть раза три, пока Вахрушин не вышел победителем. Он коротко, со злорадным торжеством, улыбнулся и пробежался глазами по строю.

– Копейкин. – Выдохнул Саша, почти не думая.

Миша Копейкин, едва заметно закатив глаза, вышел из строя и встал за спиной Вахрушина, не взглянув на Олега. Святкин лишь поджал губы, но в его глазах мелькнуло раздражение.

– Вот так значит. – С азартом бросил он, глядя на Сашу. – Тряпичкин!

Миша Тряпичкин молча встал на его сторону. Колядин мрачно развалился на скамье, провожая Тряпичкина взглядом.

– Колядин. – Тут же бросил Вахрушин.

Женя медленно поднялся и, скрипя зубами, перешёл к Вахрушину.

– Ты же убить меня хотел минуту назад. – Прошипел он Саше.

– Да, но это волейбол.

Распределение шло дальше: Святкин тут же выбрал Фросю, а потом – Ксюшу Гутман. Вахрушин взял к себе Карельскую и Ильскую. На скамейке остались Малярова, играть с которой – дело не из легких, Тукчарская, по общим меркам считавшаяся не спортивной, нескладный Берг, Костанак и Малинов.

Святкин прищурился.

– Ну давай сюда, Катя.

Тукчарская поднялась, отряхнулась и перебежала на его сторону. Малинов недовольно скрестил руки на груди и показательно насупился.

Вахрушин мотнул головой:

– Берг.

Берг равнодушно встал со скамейки. Марк вдруг взмахнул руками.

– Вы серьезно!? – С недоумением завопил он. – Я вообще-то неплохо играю! И Берг подтвердит!

– Да, это правда. – Кивнул Берг.

Святкин и Вахрушин переглянулись. Олег секунды две разглядывал Марка.

– Ладно. – Выдохнул он. – Иди сюда, Марк.

Марк с радостью вскочил и чуть ли не вприпрыжку понесся к Олегу. На скамье остались Алина и Валя.

– Я могу не играть. – Заявила Алина.

Никто не заметил, но Валя кивнул, целиком и полностью поддерживая её инициативу.

– Все играют! – Раздался крик физрука из коморки.

Святкин и Вахрушин снова переглянулись.

– Алина. – Сказал Вахрушин, опуская плечи.

Святкин посмотрел на Вахрушина недовольно, будто тот совершил глубокое предательство.

– Костанак! – Крикнул Олег, глядя не на Валю, я прямиком на Сашу, произнеся эту несчастную фамилию, как обвинение.

Команды получились такие: Копейкин, Колядин, Карельская, Ильская, Берг, Малярова у Вахрушина; и Тряпичкин, Копейкина, Гутман, Тукчарская, Малинов, Костанак у Святкина. Когда натянули сетку, Олег и Саша встали друг к другу почти вплотную – их разделяло веревочное решето.

– Ну спасибо. – Цинично бросил Олег, окидывая взглядом свою команду. – У меня фулл-хаус. Жертвы четвертого энергоблока и Копейкина.

Марк Малинов, стоя рядом с Валей, без умолку тараторил, переминаясь с ноги на ногу: «Слушай, я в прошлый раз такую свечку поймал, все обзавидовались! Главное – не бояться мяча, он же легкий! Правда, в лицо им получать больно…» Валя лишь молча отодвигался от него, вжимаясь в стену зала. Ксюша Гутман пыталась наладить хоть какой-то порядок в стане Святкина: «Девочки, давайте встанем в линию! Олег, ты на подачу!» – но её голос тонул в общем гуле. Алина Малярова в команде Вахрушина стояла в самой дальней точке, скрестив руки. Берг, напротив, с научным интересом наблюдал за траекториями разминочных бросков Колядина, бормоча что-то про «сопротивление воздуха». Колядин четко попросил его замолчать и для убедительности показал ему средний палец.

Подача была у команды Вахрушина. Женя Колядин, получив мяч, не стал выдумывать. Его лицо исказила сосредоточенная злоба. Он изо всех сил швырнул мяч через сетку —прямиком в Копейкину. Фрося с трудом отбила – мяч полетел обратно, где его отшвырнул Копейкин примерно в то же место. Второй раз Фрося отбить не смогла.

– Мило. – Бросила она в сторону брата, холодно сузив глаза.

– Ничего личного. – Парировал Миша с другой стороны сетки и улыбнулся. – Это игра.

Это задало тон. Каролина, подавая, тоже метила в Фросю, видя в ней самого опасного игрока противника. Игра свелась к простой схеме: команда Вахрушина, собранная из сильнейших, методично и злостно атаковала команду Святкина, которая держалась лишь на Тряпичкине, безропотно бросавшемся под самые безнадёжные мячи, и на самом Олеге, который отчаянно носился по всему полю и пытался хоть как-то организовать своё сборище неудачников. Марк то и дело бежал не туда, сталкивался с Костанаком и орал. Валя же просто пригибался и закрывал голову руками при каждой атаке. Вахрушин почти не касался мяча, отдавая инициативу Копейкину и Колядину.

Физрук изредка покрикивал «Так, играем по правилам!», но ему было плевать.

Финальный свисток застал команду Святкина наголо разбитой. К концу урока Олег ненавидел Марка, Валю и Ксюшу, на которую он клал куда большие надежды.

Разборки после физкультуры не прекратились, а будто бы начались заново – но уже по новым поводам. После зала был еще один, последний урок, прошедший в гулком, напряжённом гуле взаимных претензий.

Когда наконец прозвенел звонок, Копейкины первыми выскользнул из класса. Они направился к выходу, как вдруг чуть не столкнулись с Алисой Дмитриевной. Она коротко кивнула Копейкину.

– Михаил, у меня к вам просьба. Нужно помочь донести проекторы в учительскую.

Копейкин переглянулся с Фросей – сестра пожала плечами и пошла к раздевалке, а внутри Миши все напряглось. Помощь практикантке не входила в его планы, но и грубить он не стал – в душе он даже обрадовался. В нем проснулся внезапный, острый интерес.

– Без проблем. – Кивнул он, стараясь звучать еще собраннее обычного.

Они шли по пустеющему коридору. Алиса выждала паузу.

– Скажите, Михаил, а почему в вашем классе такое… особенное отношение к Вале Костанаку?

Что-то холодное и тяжёлое упало ему в грудь. О Вале? Сейчас? Она могла спросить о чём угодно – о его планах, о книгах, о чём-то, что позволило бы ему раскрыться. Но она, как назло, спросила о Костанаке. К тому же, что в классе полно других, куда более достойных объектов для внимания… Копейкин фыркнул, поправляя коробку, и постарался, чтобы его тон остался прежним – лёгким, снисходительным.

– Какое отношение? Его подкалывают. Как и Малинова. В чём вопрос?

– Подкалывают – это немного другое. А на Валю смотрят, как на прокажённого. Будто он виноват в чем-то.

Они зашли в учительскую. Копейкин повернулся к ней, скрестив руки. Его поза была уверенной, но все же он чуток забеспокоился. Она настойчиво смотрела на него, ожидая ответа, и ее её настойчивость была оскорбительной – Копейкин и думать о Костанаке не желал. Это никогда не было его проблемой.

– Вы про случай в пятом классе? – Он произнёс это с подчёркнутой неохотой, давая понять, что тема ему неприятна. – Да, была трагедия. Девочка погибла. Костанак был там. На него и упала вина.

– Упала? – Алиса подняла бровь.

Раздражение, острое и ядовитое, кольнуло его. Она копает и в упор не видит, что перед ней стоит он, Миша Копейкин, живой и реальный!

– Все, кто там был, сказали, что он толкнул Арину. И он сам не стал ничего отрицать. – Миша пожал плечами, вкладывая в этот жест всю возможную долю холодного презрения. «Пожалуйста, пойми, что это меня не касается, что я выше этого» – умолял он её безмолвно. – Что тут ещё обсуждать? А это «особое отношение», как вы выразились… Это социально обусловленная роль. Классу нужен был виноватый, он нашёлся.

– И никто не сомневался?

Копейкин нахмурился.

– Сомнения – это для следователей и философов. – Отрезал он, и в его голосе теперь уже в открытую звучала злоба. – А нам что, заняться не чем? Говорю же – Костанак не отрицал.

Он кивнул ей, резко надел наушники и вышел. На душе остался неприятный осадок от всего разговора. Копейкин шел по коридору к раздевалке, и в ушах стоял её голос: «…такое… особенное отношение к Вале Костанаку?». Эта фраза задела его куда сильнее, чем он готов был признать.

Он зашёл в раздевалку как раз в тот момент, когда Олег Святкин, который никак не мог успокоиться и всюду искал виноватых, тыкал пальцем в грудь Костанаку.

– …и из-за таких сопливых, как ты, мы вечно в пролёте! Ну ты же не девочка, ей богу! Хоть бы в сторонке стоял, а не под мяч подныривал!

Валя как обычно смотрел куда-то в пол, стараясь не реагировать, и осторожно собирал вещи. Он потянулся за своей старой, потертой курткой, висевшей на крючке. Пальцы его дрожали, и куртка упала на грязный пол, прямо между ним и Копейкиным. Валя тут же присел, чтобы поднять её.

Копейкин, не дрогнув, сделал шаг вперёд, чтобы пройти к своему шкафчику. Острый носок его ботинка небрежно наступил на рукав его упавшей куртки. Копейкин небрежно опустил глаза и слегка пнул куртку в сторону.

– Вы надоели уже. – Брезгливо бросил он, обращаясь и к Костанаку, и к Святкину.

Последний звонок очень быстро вытолкнул всех в раздевалку, а оттуда – на улицу. Школа опустела так быстро, будто ученики сбегали с тонущего корабля. За считанные минуты шумная масса детей рассосалась по дворам и переулкам, и у школы остались лишь те, кому идти было некуда, или те, у кого были свои, недетские дела.

Ближе к вечеру Фрося и Миша медленно вели Раю по главной аллее. Официально – «подышать воздухом», но на деле это была засада. Рая, закутанная в тёплый комбинезон, шаркала ногами по шуршащему ковру из листьев, её взгляд был устремлён внутрь себя, на мир, недоступный остальным.

Именно тогда из-за поворота, ведя на поводке упитанного пса цвета кофе с молоком, появился Арам. Он был именно таким, каким запомнился со времён визитов к их отцу – подтянутый, с густыми чёрными волосами и внимательными, немного усталыми глазами. Увидев их, он на секунду замедлил шаг, и на его лице мелькнуло узнавание.

– Здравствуйте. – Ровно, без эмоций, кивнул он, и его взгляд равнодушно скользнул по Рае. Собака потянулась к девочке, но Арам твердо натянул поводок. – Не подходи, Джесси.

Больше он ничего не сказал, не задал вопросов, не проявил ни малейшего личного интереса. Прошёл мимо, как проходят мимо случайных прохожих. Через двадцать метров он отпустил собаку с поводка, и та радостно помчалась к кустам.

Копейкины переглянулись. Взгляд Фроси был острым и разочарованным. Миша ответил ей едва заметным сужением глаз. Они не обменялись ни словом и напоследок покачали друг другу головами, продолжив свой путь. Каждый держал Раю за руку. Её маленькие ладони лежали в их больших и холодных, а сама она неуклюже переступала с ноги на ногу.

Ее глаза с интересом блуждали по оголённым кронам деревьев.

В этот момент с боковой тропинки, громко споря о чём-то, вывалились Святкин и Вахрушин. Олег шёл в расстёгнутой куртке поверх школьной формы, руки в карманах, с привычной развязной уверенностью.

– Что, Копейкины, нянькаете? – Бросил Святкин, останавливаясь и остроумно ухмыляясь. Его глаза, холодные и насмешливые, скользнули по их сплетённым рукам с Раей. – А мамаша, видать, опять с кем-то по делам, раз вам со своей аутисткой гулять приходится?

Саша неловко откашлялся.

Миша застыл, его пальцы в карманах сжались в кулаки. Фрося резко шагнула вперёд и почти побелела от злости:

– Заткнись. – Рявкнули они хором, и Фрося продолжила: – У тебя есть пол минуты, чтобы извиниться.

– Полминуты? Щедро. – Усмехнулся Святкин, но, встретив взгляд близнецов, вдруг сник. – Ладно, ладно, не кипятитесь. Пошли, Саш.

– Мразь! – Тихо, но отчётливо выдохнула Фрося, глядя им вслед. Её пальцы нежно поправили воротник Раиной курточки.

Копейкины постепенно пошли в сторону дома. На Святкине и Вахрушине случайные встречи не закончились.

Не успели они отойти и ста метров от парка, как у подъезда девятиэтажки их нагнал шумный розовый Кайен, за рулём которого сидел мужчина в малиновом спортивном костюме с золотой цепью на шее, толщиной в палец. Это был Виктор Карельский, отец Каролины. Он высунулся из окна, сияя улыбкой во всю ширину лица.

– Миш, Фрось! Здорова! Малую из садика забираете? – Он густо пах дорогим парфюмом, перебивающим запах автомобильного освежителя. Его взгляд на мгновение задержался на Рае, но быстренько отвел в глаза сторону, смущённый её взглядом в никуда.

– Здравствуйте, Виктор Петрович. – С ноткой брезгливости ответил Миша, едва кивнув.

– Каролина дома? – Вступила Фрося, чисто чтобы поддержать видимость разговора.

– Ага, уроки там постигает! – Карельский хлопнул ладонью по рулю. – Вы к ней заходите, когда хотите! Всегда рады! Кстати, насчёт той мойки на Ленинградской, Миш, передай отцу…

– Давайте потом. – Миша резко, почти грубо оборвал его. – У нас сейчас нет времени. Извините.

Он взял Фросю под локоть и буквально потащил её вперёд, не оглядываясь на смущённо бормочущего Карельского.

Бизнес Карельских – две автомойки на въездах в город и автомастерская были выстроены по одному принципу: «побольше хрома, позолоты и неоновых вывесок». Виктор Петрович искренне считал, что роскошь должна быть видна издалека, а его жена щеголяла в норковых шубах даже в оттепель, лишь бы все видели – им есть, на что их носить.

Их деньги были честно заработаны на грязи и поте – сначала Виктор мыл машины сам, с двумя помощниками, потом взял в аренду первый бокс, потом выкупил его. Он был гением выбивания тендеров и обхода налогов, но полным профаном в тонкостях вкуса. Он лез из кожи вон, чтобы вписаться в нужные круги, пытался выстраивать дружбы со страшим Копейкиным, но его попытки выглядели как золотая табличка «здесь живёт богач» на двери из дешёвого шпона.

– Надеюсь, больше мы никого не встретим. – Сказала Фрося, когда Карельский скрылся из виду.

– Особенно его. – Брезгливо поморщился Миша. – Каждый раз, после разговора с ним, мне как-то не по себе…

– И зачем он постоянно пытается втереться в доверие к отцу? – Фрося покачала головой. – Думает, если будет достаточно навязчив, его начнут воспринимать как равного?

– Хорошо, что Каролина хотя бы старается… У неё есть стиль…

– Да, – согласилась Фрося, – и она не лезет с «советами по бизнесу», как ее папаша. И не пытается копировать нас.

Дочь Карельских служила и предметом гордости, и источником постоянного недоумения. Каролина отчаянно пыталась сгладить их кричащую вульгарность своей безупречной, почти аскетичной элегантностью. Она стыдилась золотых кранов в их таунхаусе, стыдилась папиных разговоров о «бабках» и «разводах», стыдилась маминой страсти к брендовым вещам с гигантскими логотипами.

Автомастерская Карельских, громадный гараж с заляпанными стенами и запотевшими окнами, пряталась в сумерках. Здесь пахло соляркой и горьковатым машинным маслом. В центре, под одиноко гудящей люминесцентной лампой, стояла иномарка с разинутым капотом.

Рядом с ней, в ореоле тусклого света, работал Паша Майский.

Он не вытирал пот и не поправлял волосы. Гаечный ключ он чувствовал, как продолжение руки. Каждую открученную деталь он клал на верстак, застеленный чистой ветошью, выстраивая их в безупречный ряд – от самой крупной до самой мелкой. Тихо здесь было, не считая рабочего шума где-то в глубине здания – возможно, работал компрессор или котёл.

Внезапно тяжёлая ржавая дверь с грохотом отъехала по роликам, впустив вихрь ледяного воздуха и хлопья мокрого снега. На пороге появился Марк – вроде бы такой же взъерошенный и неуклюжий, как обычно, но было в нем что-то не то. То ли двигался он как-то скованно, то ли слишком быстро бегал по гаражу глазами.

– Паш… – Негромко начал он. – Можно я… тут посижу?

Паша медленно, как манекен, повернул к нему голову.

– Тут грязно. – Констатировал Паша и снова отвернулся.

Но Марк уже шмыгнул внутрь, прижался спиной к стеллажу с инструментами.

– А чего тебя не физкультуре не было? – Спросил Марк.

– Ненавижу физкультуру.

– А там такое было… Вахрушин с Колядиным чуть не подрались, из-за Костанака, представляешь? Из-за него. Он как тень, а из-за него драки. И все на него еще такими злыми глазами смотрят. А он просто… сидит. Он просто есть. И за это его ненавидят. А Ксюша… Почему ничего не сделает, она же староста…. А мне… мне кажется, она меня вообще не замечает. Я ей про вальс намекал, а она будто сквозь меня смотрит. Как на пустое место. – Он замолчал, перевел дух, глотнув густого воздуха. – А остальные? Копейкин, он умный, он же всё видит. Но ему просто… скучно? А Алина… она могла бы всё остановить. Одним словом. Но она просто с Бергом в своём углу сидит, как в аквариуме. И все молчат. Все делают вид, что так и надо. – Марк нервно провёл рукой по лицу, оставив на щеке тёмный след от грязных пальцев. – Валя виноват, но он итак уже наказан. Но тогда… зачем его травить, если он уже наказан? Или это такое… такое вечное наказание? Чтобы все видели и боялись? А может… может, он…

– Зачем пришел? – Перебил его Паша.

Марк мотнул головой.

– Я уже и забыл. Ладно. Я… я пойду. – Он бросил быстрый, испуганный взгляд на дверь. – Мне ещё… кое-куда надо. Может, я и завтра не приду. В школу. Передашь если что, да?

И, не дожидаясь ответа, Марк выскользнул за дверь, оставив её приоткрытой. Холодный ветер гулял по мастерской, шевеля бумажки на верстаке. Паша так и не обернулся.

Костанак, тем временем, уже давно был дома. Его мама сидела на кухне, уставясь в чашку с остывшим чаем. Её лицо было серым от усталости, а в глазах – вечный, невысказанный к миру вопрос: «Как такое могло случиться?». Она работала бухгалтером, и её жизнь была четко спланированным графиком: работа, магазин, дом.

– Поужинал? – Спросила она Валю, не поднимая головы.

– Да. – Буркнул Валя, проскальзывая в коридор.

Его комната была бывшей кладовкой, отгороженной от гостиной тонкой фанерной перегородкой. Здесь было тихо и тесно, но вполне уютно и тепло. На столе, заваленном учебниками, стояла настольная лампа с зелёным абажуром, отбрасывающая на стену гигантские, дрожащие тени. Над кроватью висела карта звёздного неба – подарок отца, о котором никто не вспоминал вслух. На полке, вместо игрушек, стояли ряды засушенных грибов – трофеи деда, аккуратно подписанные корявым почерком. Комната Вали все же иногда выполняла функции кладовки.

Сам дед, Николай Иванович, сидел в своей комнате и перебирал гербарий. Когда он вышел на пенсию, мир его сузился до леса и грибов. Когда грибов не было – он собирал шишки, а когда не было шишек – пытался охотиться. Когда и охота не удавалась, он просто бродил по лесу, сливаясь с природой в одно целое.

Дверь в комнату Вали скрипнула. На пороге стоял дед, держа в руках две банки с мутными настойками – одна была цвета крепкого чая, другая отливала кроваво-красным.

– На, Валька, – прошамкал старик, протягивая банку с тёмной жидкостью, – для иммунитета. На чайную ложку. А эту, – он кивнул на вторую, – для растирки, если продует.

Валя взял банки и поставил их на полку, к остальным. Для деда это была форма высшей мудрости и коммуникации с внуком – уйти, спрятаться, как гриб под листвой.

Валя лег в кровать, уставился в потолок и принялся невольно прокручивать в голове события сегодняшнего дня. Он не хотел их вспоминать, но стоило ему закрыть глаза – и он снова видел все те же картинки: злобное лицо Вахрушина, брезгливый взгляд Копейкина, собственная куртка на грязном полу. Он свернулся калачиком – от одной мысли, что завтра снова придется идти в школу, его тошнило. Бросало в ужас, когда он представлял эти длинные коридоры, эту ненавистную дверь в их класс.

И это был не абстрактный страх. Валя видел конкретные лица. Он помнил всё. Каждый взгляд, каждое слово, каждый случайный толчок в коридоре врезался в память с фотографической четкостью и отзывался ноющей болью, как синяк, который никогда не проходит. Он боялся Женю – его ярость была предсказуемой, от нее, казалось, можно уклониться, но разве от этого легче? Боялся Вахрушина и Святкина – их презрение было холоднее и обдуманнее. Боялся и Копейкина, который, наверное, и не подозревал, что задевает Валю.

И девочек он тоже боялся. Малярову за её молчаливое, всевидящее презрение, которая будто бы все видела, но находила его недостойным помощи. Боялся Фросю за её спокойную, неоспоримую власть, которая могла в любой момент обернуться против него. Боялся Каролину за её лёгкость и принадлежность к миру, куда ему хода не было и никогда не будет.

В этот момент телефон под подушкой коротко и негромко булькнул. Валя вздрогнул, и сердце заколотилось с немой паникой. Никто никогда ему не пишет. Значит, что-то случилось? Или это чья-то злая шутка?

Он с трудом вытащил телефон, щурясь от яркого света экрана. Незнакомый номер.

«Привет, Валя. Это Алиса Дмитриевна. Надеюсь, ты не против, что я взяла твой номер в журнале. Просто хотела на всякий случай знать, как с тобой связаться. Сегодня был непростой день. Если что, я на своей практике до конца апреля. Не стесняйся».

Он прочитал. Перечитал. Ещё раз. Один, второй, третий. Его пальцы похолодели. Валя, заточенный на поиск угроз, тут же принялся за свое:

«На всякий случай» – для какого? Чтобы подловить? Чтобы уличить в чём-то?

«Взяла в журнале» – значит, без спроса. Значит, ей можно то, что нельзя другим. Она пользуется своим положением.

«Непростой день» – она видела. Видела всё. И это знание может стать ее оружием.

Она либо собирает на него досье, либо это какая-то изощрённая провокация, чтобы он расслабился и совершил ошибку. А скорей всего – это вообще не она. Может, это Святкин или Колядин разыгрывают его, притворяясь ею. Валя убрал телефон и ухмыльнулся собственным положению и догадкам, но вдруг почувствовал что-то теплое в груди.

Кто-то ему написал.

## Глава 3

В пятницу, сразу после шестого урока, Копейкины и Карельская, сославшись на «итоговый проект», отпросились у классной. Это было частичной правдой. Истинная причина – «поймать хороший свет» – казалась Каролине такой же естественной и деловитой, как, например, «сдать лабораторную по физике».

Первой остановкой стал таунхаус Карельских. Пока Каролина копошилась внутри, Фрося и Миша молча стояли у калитки, под взглядом камер видеонаблюдения с золотистыми корпусами.

Карельская вынесла из дома кучу пакетов с одеждой, которые они с Фросей взвалили на спины, и вручила Мише оборудование для съемки – переносную лампу, штативы и сам фотоаппарат с крупнокалиберным объективом.

– Каролина, у меня всего две руки.

– Ты справишься, Копейкин. Считай это силовой тренировкой. Тебе не помешает легкая физическая истощенность для позы уставшего аристократа.

Копейкин с трудом удерживал все это в руках, но старался не подавать виду. Оборудование бренчало и ударяло его по костям. Фрося и Каролина сразу убежали чуть вперед, обсуждая какие-то «акценты» и «контровой свет». Миша почти бесшумно страдал сзади, изредка перехватывая сумки, чтобы хоть на мгновение дать передохнуть намертво закостеневшим пальцам.

Наконец, они добрались до высокого забора у участка Копейкиных. Фрося, зажав пакеты в одной руке, ловко открыла электронный замок. Они ввалились в прихожую. Миша с облегчением сбросил с себя всё оборудование на ближайшее кресло, едва не задев напольную вазу. Раздался тихий, но довольный вздох. Он поправил волосы и сказал Каролине:

– Надеюсь, ты понимаешь, что за эксплуатацию несовершеннолетних и использование рабского труда я имею полное право потребовать у тебя процент с продаж этой твоей коллекции.

– Если ты забыл, – улыбнулась Фрося Мише, прежде чем Каролина успела что-то сказать, – то моя комната самая светлая. А она наверху.

Фрося и Каролина захихикали и побежали вверх по лестнице, тряся пакетами. Миша остался стоять в прихожей, глядя, как быстро удаляются их фигуры. Собрав волю в кулак, он снова взвалил на себя штативы и сумку с лампой и начал свой нелегкий путь наверх. Привычная лестница казалась ему теперь круче Эвереста.

Дверь в комнату Фроси была распахнута настежь. Пакеты валялись на кровати, декоративные подушки были сброшены на пол. Каролина, сгорая от нетерпения, уже пыталась в одиночку распаковать самый большой софтбокс, смахивающий на здоровый серебристый парашют. В дверях наконец возник Миша. Он наблюдал за их суетой несколько секунд, ничего не говоря – его физиономия и без слов передавала нужный посыл.

– Куда прикажете сложить орудия пыток?

– Туда! – Махнула рукой Каролина. – И не называй так мой свет! Лучше помоги-ка вот это собрать. В инструкции ничего не понятно, там одни иероглифы!

С глубоким вздохом он присоединился к ним. Следующие пятнадцать минут прошли в мучительной борьбе с хромированными спицами и непослушной тканью.

Каролина мечтала стать модельером. Пока одноклассники тратили карманные деньги на фастфуд, она копила на японские ножницы для раскроя или шерстяной креп. Но небольшие продажи hand-made вещей через соцсети лишь подчеркивали: расходы на мечту всё равно в разы превышали доходы. Для итогового проекта в девятом классе она выбрала соответственную тему: «Деконструкция школьной формы: между уставом и идентичностью».

Её моделями, по обоюдному согласию, должны были стать близнецы Копейкины. Но в своих задумках она видела не просто портреты, а динамичные групповые сцены – живые картины, где нужно было передать напряжение между личностью и системой. Для этого, как ей казалось, требовалась триада: девушка и двое юношей. Миша был идеален на роль одного из них – его холодная отстранённость как нельзя лучше символизировала «дух устава». Но второго мальчика не находилось. Все одноклассники на эту роль либо категорически не подходили эстетически, либо – что более вероятно – ни за что не согласились бы участвовать в столь абсурдном мероприятии.

В отчаянии Каролина думала позвать одного восьмиклассника из художественной школы, с которым изредка общалась. Он должен был вот-вот прийти.

– Ну, где твой ферзь? – Спросил вдруг Миша. – Опаздывает. Непунктуальность – признак неуважения к чужому времени. Нехорошо.

– Не называй его так… – Буркнула Каролина, а сама заскользила пальцами по экрану. – Я ему сейчас позвоню.

Она отошла к окну, прижав телефон к уху. Фрося и Миша переглянулись. Стало совсем тихо, если не считать приглушенных гудков. Наконец, на том конце взяли.

– Артём, привет, это Карельская… – Начала Каролина сладким тоном, но тут же замолкла. Её лицо изменилось. Она внезапно переменилась в лице, ее серьезность сползла, обнажив недоумение, а затем – нарастающее раздражение. – Что значит «не могу»? – продолжила она уже резко и громко. – Мы же договорились! …Простудился? Сейчас? Серьёзно? Да я по голосу слышу, что ты не болеешь! У тебя там музыка играет! …Что? «Не рассчитал силы»? Да ты вообще… Понятно. Выздоравливай, Артем!

Она медленно обернулась к близнецам. Фрося с сочувствием покачала головой.

– Типично. – Сказала она с сочувствием. – Творческие натуры.

Миша тихо свистнул.

– Предлагаю внести его в чёрный список всех будущих арт-проектов. – Предложил он.

– И где нам теперь взять другого мальчика? Сейчас! Немедленно! – С грохотом плюхнулась на кровать Каролина, утопая в разбросанной одежде.

– Если что, папа скоро вернётся с работы. Он, кажется, метр восемьдесят пять. Правда, есть шанс, что он будет смотреться в твоей «деконструкции» несколько… конструктивно.

– Миша, заткнись! Ты вообще относишься к этому как к шутке!

– Если бы я относился к этому как к шутке, я бы не согласился быть вашим вьючным мулом.

– Нам нужен кто-то примерно твоего роста… Чтобы силуэты в кадре были гармоничными. – Каролина подошла к нему вплотную, смерив взглядом с ног до головы.

– Метр семьдесят пять? – Прищурилась Фрося.

– Метр восемьдесят! – Миша внезапно выпрямился во весь свой, как ему казалось, немалый рост.

– Да мы с тобой почти одного роста. Какие метр восемьдесят?

– Вот именно – почти. Разница – пять сантиметров. Минимум.

– Какие пять? Два, от силы! Ты в прошлом году себе кроссовки на размер больше брал и с тех пор мнишь себя великаном!

Спор внезапно стал делом принципа. Фрося с решительным видом схватила с туалетного столика сантиметровую ленту.

– Давай сюда, Гулливер. Становись к стене.

Миша, бурча что-то о «нарушении личных границ», все же прислонился к дверному косяку. Фрося приложила ленту к его макушке, сделала отметку карандашом для подводки глаз – он первый попался под руку.

– Так и есть! Метр семьдесят семь и четыре миллиметра! Еще бы! – она бросила многозначительный взгляд на Каролину. – За тобой в строю на физре стоят только Малинов, Берг, Костанак и Колядин!

– Что значит «только»!? – Миша отскочил от стены, как ошпаренный. – А передо мной – Святкин, Вахрушин, Майский и Тряпичкин! Я ровно в золотой середине!

– В середине – да. На вершине – нет. Face the truth, братец.

– Я просто ещё не вырос! Это научный факт – девочки растут быстрее, чем мальчики! Поэтому мы с тобой сейчас почти одного роста. Но я буду! Я буду сантиметров на десять, нет, на пятнадцать выше тебя! И буду смотреть на тебя сверху вниз.

Пока близнецы спорили, Каролина безучастно склонилась над своими творениями. Она не вникала в их перепалку. Её пальцы медленно и нежно гладили грубую шерсть пиджака, предназначенного для второго мальчика. Мальчика, которого у них не было. Каролина уронила голову на руки и тихо, почти беззвучно, простонала.

Фрося тут же переключилась с Миши на подругу и приобняла ее за плечи.

– Каролина, ну мы сейчас кого-нибудь найдем!

– Кого!?

– Ну, кто стоит в строю рядом с Мишей?

– Святкин и Малинов! – Крикнул с другого конца комнаты Миша, еще не простивший Фросе внезапный, неплановый замер. – Не будет их в этом доме! Они оба бешеные!

– Вы с Малиновым вообще одного роста! Кто стоит за ним? Имя!

Миша вдруг замолк, перестал сердиться и задумался, перебирая в уме шеренгу одноклассников.

– После Малинова… – Он медленно повернулся к ним, и на его лице появилось новое, странное выражение – смесь предвкушения и цинизма. – После меня стоит Берг.

Фрося и Каролина переглянулись. В глазах Каролины мелькнула слабая искра, но она тут же погасла.

– Берг? – С недоверием переспросила она. – Но он же… Берг.

– Именно. – Парировал Миша и почему-то ухмыльнулся. – Да он не придет.

– А вдруг придет? – Продолжила Фрося. – Давайте хотя бы попробуем.

– Ну, с таким же успехом мы можем позвать папу…

Каролина медленно подняла голову к Фросе и посмотрела на нее с надеждой, игнорируя Мишу.

– Позвони ему, – тихо сказала она Фросе, – только… представь это как, в первую очередь… научный проект. Скажи, что нужна помощь в… визуализации… э-э… социокультурного конструкта.

Фрося уже доставала телефон. Она нашла номер, еще немного подумала, рассматривая несчастную фотографию Берга с его мамой на фоне школы. Берг на ней был при параде, как и всегда, а в руках держал какую-то почетную грамоту. К сожалению или к счастью, это была не единственная его аватарка. Вторая фотография – почти идентичная, где вместо мамы была Малярова, и третья – где Берг стоял в фартуке, за плитой.

Со вздохом Фрося нажала кнопку вызова. Все трое замерли, глядя на гудящий телефон в её руке. Никто из них по-настоящему не верил, что это сработает. Миша упал спиной на кровать, раскинув руки среди бархата и шёлка.

– Сразу предупреждаю, – сказал он в потолок, – если он придёт, я буду над ним издеваться.

– Издевайся. – Бросила ему в ответ Каролина. – Только лишь бы он не ушёл раньше времени.

– Ох, не волнуйся. – Миша зловеще потер ладони. – Я его так очарую своим вниманием, что он забудет дорогу домой. Не дам уйти!

В этот момент в трубке послышались гудки, а затем – ровный, спокойный голос.

– Алло? Фрося?

Фрося с силой ткнула кулаком в воздух, призывая обоих к молчанию, и натянула беззаботную улыбку.

– Борис, привет! Да, это я, Фрося. Слушай, мы тут с Каролиной и Мишей кое-что делаем… Точнее, это проект Каролины. Ей нужна помощь.

– Я слушаю. – Берг звучал вежливо и заинтересованно.

– Ну, это сложно объяснить по телефону… – Фрося замялась, подбирая слова. – Короче, мы проводим… эксперимент. Со светом, одеждой и… визуальными образами. Нам очень нужен ещё один участник. Третий. Миша уже с нами.

Из трубки донесся мягкий щелчок, будто Берг что-то включил или выключил на своём конце.

– Эксперимент. – Повторил он. – А в чём заключается практическая часть? Что требуется делать?

– Носить разную одежду и стоять там, где скажут. – Честно ответила Фрося.

– Понятно. А каков временной промежуток? И где проходит… эксперимент?

– У меня дома. Сейчас. Если ты, конечно, свободен.

Последовала пауза. Фрося, Миша и Каролина затаили дыхание.

– Да, я свободен. – Наконец ответил Берг. – Мне нужно взять что-то с собой? Блокнот? Или определённый вид одежды?

Фрося, не скрывая облегчения, расхохоталась.

– Нет! Только себя. Иди скорее, адрес тебе сброшу.

– Хорошо. Буду через пятнадцать минут.

Связь прервалась. Фрося опустила телефон и посмотрела на обоих с торжествующим видом.

– Всё. Он придёт.

Миша медленно поднялся с кровати, не скрывая удивления, и сказал:

– Невероятно.

Он улыбнулся заговорческой улыбкой, отворачиваясь к окну. Каролина же, вся сияя, уже хватала приготовленный пиджак.

– Пятнадцать минут! Быстрее, нужно подготовить свет! Миша, не смей его пугать, пока мы не сделаем хотя бы базовые кадры!

И снова началась суета, но теперь – радостная и целеустремлённая. Их безумный эксперимент обрёл своего последнего, самого ценного участника.

Пятнадцать минут, объявленные Бергом, растянулись в напряжённом ожидании. Каролина металась между штативами, выстраивая свет так, чтобы он падал под «естественно-драматическим» углом. Фрося пыталась навести минимальный порядок в груде одежды. Миша, исполняя свою клятву, придумывал «мягкие и дружеские» издевки, стоя у окна.

– Смотрите, идёт. – Вдруг произнес он почти с уважением.

Они бросились к окну. По пустынной вечерней улице к их дому двигалась высокая, угловатая фигура. Походка Берга была уникальным явлением. Это была серия нелепых движений, будто он только сегодня утром получил это тело в пользование и ещё не до конца с ним разобрался. Он шёл, слегка раскачиваясь, как молодой и очень неуверенный в себе журавлик.

Миша насмешливо хихикнул, глянул на Каролину, чтобы оценить ее реакцию, а когда столкнулся с ее хмурым, недовольным лицом – и вовсе рассмеялся, откинувшись на кровать.

Берг благополучно добрался до калитки, остановился и уставился на электронный замок. Он потянулся к кнопке вызова, но его палец завис в сантиметре от неё. Он стал внимательно изучать панель, склонив голову набок.

Наконец, Берг нажал на кнопку. Раздался резкий звук отпирающегося замка. Но вместо того, чтобы толкнуть калитку, Берг отступил на шаг, ожидая, что она откроется сама. Когда ничего не произошло, он снова подошёл вплотную и осторожно, двумя пальцами, толкнул дверь – калитка со скрипом поддалась. Он был на территории. Его путь от калитки до парадной двери занял ещё полминуты – он шёл, внимательно глядя под ноги, будто выискивал под ногами мины.

Миша все не мог успокоиться.

– Всё, я иду встречать его! – Все еще смеясь, он вскочил и исчез за дверью.

Но стоило двери в прихожую закрыться, как он тут же пришел в себя. Смешок оборвался, словно его и не было, плечи расправились, взгляд стал отстранённым и ровным – такими глазами он встречал всех гостей в доме. Он успел сделать три неспешных шага по полу, когда снаружи наконец-то раздался неуверенный звонок. Миша распахнул дверь.

На пороге, замерший в вечной позе чуть искривлённого вопроса, стоял Берг. Его пальцы нервно перебирали ремень рюкзака. Миша опёрся о косяк, приняв томную, беззаботную позу, и медленно рассмотрел амплуа Берга.

– Ну что, первооткрыватель, – произнёс Копейкин без единой нотки веселья, – поздравляю с успешной навигацией. Проходи.

Берг стоял на пороге, переваривая слова Миши.

– Спасибо. – Ровно ответил он. – Навигация была линейной. Препятствия отсутствовали.

Он переступил порог с осторожностью, как археолог, нащупавший новые, тайные проходы в Египетских пирамидах. Миша, скрывая улыбку, повёл его по коридору.

– Так, Берг, слушай сюда. – Начала Каролина, едва они вошли в комнату. Она сунула ему в руки сложный многослойный пиджак. – Это твой первый образ. Концепция – «молодой профессор, потерявший грант и рассудок». Примеряй.

Берг послушно надел пиджак. Он сел на нем странновато, и Берг встал перед камерой, приняв позу, которую, по видимости, считал «естественной» – руки по швам, взгляд, устремлённый в пустоту, спина неестественно прямая.

– Берг, ты чего стоишь, как солдат на параде? – Не выдержал Миша, разваливаясь в кресле. – Расслабься. Представь, что ты только что обнаружил, что твоя диссертация – полная чушь.

– Понял. – Кивнул Берг и… резко сгорбился, уставившись в пол с таким трагическим выражением, будто эта диссертация действительно была делом всей его жизни.

Каролина ударила себя по лицу. Фрося подавила смех.

– Нет, не так! – Взмолилась Каролина. – Просто… будь собой!

Берг посмотрел на неё с лёгким недоумением, затем нахмурился, явно стараясь изо всех сил. Он поднял одну бровь и надул губы в задумчивой гримасе. Получилось настолько нелепо и напряжённо, что Миша фыркнул, а Фрося издала звук, средний между кашлем и визгом.

– Знаешь что, – Миша подошёл к Бергу и похлопал его по плечу, – ты гениален. Не меняй ничего. Твоя полная оторванность от реальности – это и есть высшая форма искусства.

Берг внимательно посмотрел на Мишу, переваривая комплимент.

– Интересно. – Серьёзно ответил он. – Но разве искусство не должно вызывать эстетический отклик? Признаю, я не очень хорош в этом вашем ремесле. Моя поза вызывает отклик преимущественно физиологический. Например, желание выпрямить спину.

– О, вызывать можно разное! – Каролина уже бегала вокруг них с камерой. – Миш, встань с ним в кадр. Берг, сделай вид, что объясняешь ему что-то очень сложное.

Миша встал рядом, приняв нашумевую позу скучающего аристократа. Берг посмотрел на него, на камеру, и вдруг оживился:

– Можно я буду показывать на воображаемую диаграмму? – Он чертить что-то в воздухе. – А ты, Миша, попробуй изобразить постепенное прозрение. От полного непонимания к слабому озарению.

Миша, к удивлению всех, вошёл в роль. Сначала он смотрел на невидимую диаграмму с презрением, потом с интересом, а в конце даже приоткрыл рот, изображая изумление.

– Браво! – Закричала Каролина. – Фрось, иди к ним! Сделаем групповой кадр!

Фрося вписалась в композицию, встав с другой стороны от Берга.

– А что я должна делать?

– Смотри на него с обожанием! – Командовала Каролина.

– На Берга? – Фрося подняла бровь.

– Да!

– Подождите, я придумал. – Внезапно оживился Берг. Он уставился на Мишу с пугающей концентрацией. – У нас есть идеальная основа для аллегорической композиции.

– Мне уже не нравится твой взгляд. – Мрачно заметил Миша.

– Фрося будет олицетворять Искусство, – продолжил Берг, указывая на неё, – я – Науку. А ты, Миша… – он сделал паузу для драматизма, – …будешь Глобусом.

Повисла недолгая пауза.

– …что? – Единственное, что смог выдавить из себя Копейкин.

– Глобусом! – С энтузиазмом повторил Берг. – Символом мира, знаний и открытий! Это же логично: Наука и Искусство познают Мир! Нужно просто свернуться калачиком на полу, а мы с Фросей будем смотреть на тебя с вдохновением! И тыкать в тебя указкой.

Фрося залилась таким страшным смехом, что ей пришлось прислониться к стене.

– Я…Глобус!? – Миша смотрел на Берга с недоверием, будто тот предложил ему спрыгнуть с крыши науки ради. – Стой-стой. Ты хочешь, чтобы я, Миша Копейкин, свернулся КАЛАЧИКОМ на полу, чтобы вы с моей сестрой тыкали в меня указкой? Я правильно понял?

– Ну, если калачик для тебя физически сложно, можно просто сесть, поджав ноги, – предложил Берг, как ни в чем ни бывало. – А мы будем обходить тебя по кругу.

Каролина, забыв о камере, села на пол и рассмеялась.

– Я отказываюсь. – Заявил Миша. – Это переходит все границы.

– О, я знаю! – Фрося, наконец отдышавшись, подбежала к шкафу и вытащила оттуда большой синий свитер. – Надень это! Будешь синим океаном! А штаны останутся коричневыми – ну, как материки!

– Нет!

Каролина, со слезами на глазах от смеха, уже умоляюще сложила руки.

– Миша, я умоляю! Ради искусства!

– Ладно. – Неожиданно резко согласился Миша. – Я буду вашим чёртовым глобусом. Но! – Он поднял палец. – По моим правилам. Я не буду синим океаном. Предположим, что на мне есть страны, но для вас они невидимы. У каждой страны – свой политический режим. И когда ваша указка ткнёт в какую-нибудь часть меня, я буду издавать соответствующий звук.

Берг, который тем временем уже отыскал где-то указку и проверял ее на прочность, вдруг замер.

– Ткнули в демократию – говорю «свобода слова!». – Продолжал Миша. – Ткнули в диктатуру – рычу. В нейтральную страну – мычу. А если ткнёте не туда, куда я считаю нужным, я объявлю революцию и переворот.

– По-моему, это уже какой-то сюрреализм. – С опаской бросил Берг.

Все на секунду замолчали, а потом Фрося просто села на пол от смеха. Миша, кажется, хотел ответить Бергу что-то на замечание о «сюрреализме», но его перебила Каролина.

– О БОЖЕ! – Закричала она, хватая камеру. – Да! Тысячу раз да! Берг, быстрее, начинай тыкать!

Берг, казалось, был слегка ошарашен стремительным развитием событий, но быстро адаптировался. Под оглушительный хохот сестры и подруги Миша Копейкин, с лицом, выражавшим величайшую степень страдания, медленно опустился на пол и съёжился в комок, натянув на голову синий свитер.

– Я вас ненавижу. – Прозвучало из-под шерсти. – Но я готов.

– Ладно, – кивнул Берг, – понять бы, где тут экватор…  Начинаем с умеренной демократии.

Указка коснулась Мишиного плеча, и он вдруг угрожающе зарычал.

– Кажется, не угадал.

– Напомните, в чем моя роль!? – Смеялась Фрося.

– Ты – Искусство! – Прокричала Каролина, едва держа камеру. – Должна вдохновляться!

– Я не могу вдохновляться, когда мой брат изображает тоталитарный режим где-то в районе поясницы!

– Это не поясница, это Южно-Американский континент! – Донеслось из-под свитера. – И у них там очередной переворот!

Он снова издал нечленораздельные звуки, кажется, имитируя сирену.

– Может, попробуем Антарктиду? – С надеждой предложил Берг, пытаясь ткнуть указкой Мише почти в копчик.

– Хватит! – Внезапно раздался из-под синего свитера голос Миши, и указка Берга замерла в сантиметре от его бока. – Цирк закрывается. С меня хватит роли неодушевлённого предмета.

Он сбросил с головы свитер. Старательно поправляя растрепанные волосы, он вдруг загорелся новым, ещё более дурацким замыслом.

– Теперь моя очередь режиссировать. – Объявил Миша. – Берг, ты будешь человеко-собакой.

Берг медленно моргнул.

– Человеко-собакой? В смысле, мифологическим существом? Анубисом?

– Нет, – Миша ухмыльнулся. – В смысле – наполовину человек, наполовину собака. Точнее, твоя голова – это задняя часть собаки. А Фрося будет держать переднюю. Получится одна целая собака на двоих.

Фрося, которая отвлеклась на минуту, чтобы попить воды, поперхнулась. Каролина перестала смеяться и уставилась на Мишу с благоговейным ужасом. Берг нахмурился, производя сложные вычисления в уме.

– Но это нарушит все анатомические пропорции. И как мы будем передвигаться?

– Ползать! – С воодушевлением сказал Миша. – Фрося будет на четвереньках впереди и лаять, а ты, согнувшись, будешь сзади, изображая задние лапы и… ну, ты понял. Будете одной длинной, двухголовой собакой. Я буду вашим дрессировщиком.

Берг повернулся к Фросе.

– С точки зрения физики, это возможно. Но потребует координации.

Фрося, всё ещё кашляя, смотрела на брата со смесью отвращения и восхищения.

– Ты окончательно спятил. Ладно, я – за лаять. А что именно будешь делать ты?

– Я? – Миша с достоинством выпрямился. – Да, поправка. Дрессировщик – это банально. Я буду Богом, который наказал двух глупцов, слив их в одно уродливое существо. И буду кидать в вас молнии из фольги.

Через минуту по комнате неуклюже, спотыкаясь и сталкиваясь, поползло странное существо: Фрося впереди, с трудом сдерживая смех и периодически лая, и Берг сзади, двигавшийся в приседе и с предельной серьёзностью комментировавший: «Нужно синхронизировать темп! Твоё правое плечо должно двигаться одновременно с моим левым коленом!». А над ними возвышался Миша, швырявший в них сверкающие комки фольги.

– Мне кажется, – начал вдруг Берг, – мы отошли от темы проекта. Мы сейчас даже не полностью одеты в подготовленные вещи.

Каролина опустила камеру, озадаченно глядя на груду нетронутых, идеально сложенных нарядов. Миша, которому фольга, признаться, уже поднаскучила, медленно опустил руку. Его взгляд скользнул по лицу Берга, потом по сбитой с толку Фросе, и на его губах появилась странная, почти мягкая улыбка.

– Берг, – с легким фальшивым укором сказал он, – ты только сейчас это понял? Весь смысл был в том, чтобы от нее отойти.

Фрося наконец села на пол.

– Он прав. Это была лучшая съемка в моей жизни.

Каролина посмотрела на отснятый материал, где мелькали кадры с рычащим «глобусом» и ползающим «Зевсом», и покачала головой.

– Ладно. Проект «Деконструкция школьной формы» благополучно провалился. Зато родился новый… Осталось придумать ему название… И все-таки… давайте, пожалуйста, отснимем пару нормальных кадров. Мне ведь это и для школы нужно…

Берг кивнул, на его лице застыло выражение глубокой задумчивости.

– Опыт подтверждает, что спонтанная импровизация порождает более интересные результаты, чем строгое следование плану. Однако, – он посмотрел на свои руки, – теперь мне требуется тщательная санитарная обработка. Пол был не совсем стерилен.

– Сейчас отснимем. – Кивнула Фрося. – Только давайте отдохнем чуток…

Они побрели на кухню – четверо уставших, растрепанных, но странно довольных подростков. Миша разлил по кружкам чай и достал коробку с печением. Берг сидел прямо, осторожно обхватив кружку двумя руками. Он смотрел на близнецов и Каролину оценивающе.

– Знаешь, Берг, – вдруг сказал Миша, отпивая чай и глядя куда-то в сторону, – а ты, оказывается, вполне нормальный парень.

Берг на секунду задумался, затем кивнул.

– Спасибо. И вы… не совсем соответствуете моим предыдущим вычислениям.

– То есть? – С любопытством переспросила Фрося.

– Я предполагал, что вы… более бесчувственные. Буржуи, если угодно. Прошу прощения за некорректную параметризацию. – Он произнес это совершенно серьезно.

Каролина хихикнула, Миша усмехнулся.

– Ну, мы и есть буржуи. – Парировал он. – Впрочем, у буржуев бывает скучно. Спасибо, что развеял.

Наступила комфортная пауза. Фрося, глядя на Берга поверх кружки, спросила:

– Кстати, о вальсе… А ты с кем-нибудь договорился? Или тема тоже неинтересна?

Все ожидали услышать что-то вроде «социальные ритуалы не входят в сферу моих приоритетов», но Берг просто покачал головой.

– Нет, тема интересна. Более того, у меня уже есть пара. Мы с Алиной будем танцевать вместе.

Все трое с удивлением переглянулись.

– С Алиной? – С придыханием переспросила Каролина. – Я думала, она на выпускной вообще не пойдет! Она же весь класс ненавидит!

– Весь класс, но не меня. Мы же общаемся. И мы оба уже умеем танцевать вальс. Почему бы и нет?

– Погоди. – Миша поставил кружку с грохотом. – Ты УМЕЕШЬ танцевать вальс?

– Да, – Берг выглядел слегка озадаченным их реакцией, – моя бабушка считала, что это базовый навык. Она учила меня с десяти лет. А Алина ходила в балетную студию до восьмого класса.

Он отпил чаю, а остальные замерли, обрабатывая информацию. Самая тихая и необщительная пара в классе оказалась единственной, у кого все было решено, причем так легко и достойно, что остальным оставалось только курить в стороне.

– Ну вот, – с легкой досадой выдохнула Каролина. – А я тут голову ломаю… А самые адекватные, оказывается, – вы с Алиной. И вы. – она кивнула в сторону Копейкиных.

– Спасибо. – Снова кивнул Берг, приняв комплимент как факт. Его взгляд, чистый и лишенный всякого подтекста, уперся в Каролину. – А у тебя, Каролина, еще нет пары? Это странно. Ты же очень красивая. Может быть, к тебе просто боятся подойти.

Фрося приподняла бровь, Миша замер с кружкой на полпути ко рту.

Каролина смущенно отвела глаза.

– Я… не уверена. Хочу ли я вообще танцевать.

– В любом случае, вальс – это не то, из-за чего стоит переживать, – заключил Берг. – Это просто набор из шести шагов. Подумаешь… Гораздо менее сложно, чем кажется. И гораздо менее значимо.

– Вот тут я согласен на все сто, – поддержал Копейкин, наконец сделав глоток, – просто очередной ритуал. Непонятно для кого, непонятно зачем. Не вижу в этом трагедии.

– Это потому, что у тебя есть напарник… – Парировала Каролина, но уже без прежней нервозности. Удивительно, но простые, бесхитростные слова Берга действительно приободрили ее

## Глава 4

Виктора Сергеевича не было – он ушёл на педсовет, оставив дверь нараспашку для своих. Женя Колядин не сидел на месте. Он метался между верстаками, то вскакивал на табурет и раскачивался на нём, рискуя грохнуться, то с силой сжимал в руке паяльник и размахивал им во все стороны. Испачканными в зеленке, изрезанными пальцами, он безостановочно барабанил по столу.

Тряпичкин сидел на ящике с обрезками труб. В углу, у самого большого станка, полулёжа на стуле и глядя в потолок, отдыхал Паша Майский. Жене было плевать – он думал, что может говорить при нём всё что угодно.

– Нельзя подходить и предлагать вот так в лоб! – выпалил Женя, спрыгивая с табурета. – Она же Копейкина! Нужно не просить, а заставить её захотеть. Понял? За-хо-теть!

Тряпичкин молча кивнул.

– Уже придумал как? – спросил он спокойно.

– Да! – Женя размахнулся руками. – Нужно стать для неё полезным. Решить её проблему. У всех есть проблемы. Узнай, что её бесит. Какая-нибудь училка, которая занижает оценки. Или кто-то достал. Я при всех решу этот вопрос. И она увидит это! Увидит, что с моей помощью её жизнь стала лучше. И потянется сама. Это же логично!

Из угла донёсся тихий, ровный голос Паши. Он не повернул головы, не отвернулся от потолка. Кажется, его глаза и вовсе были прикрыты.

– Она с тобой танцевать не будет.

Женя резко обернулся к нему.

– А с тобой будет? – Язвительно бросил он.

– Мне и не надо. – Так же ровно ответил Паша. – Я не пойду на вальс. Вальс – это глупо.

– Вот и молчи в тряпочку! – отмахнулся Женя, но мысль Майского, казалось, лишь подстегнула его. Он снова зашагал. – В том-то и дело! Для нас это, может быть, и глупо, но для нее – нет!

Колядин остановился перед Тряпичкиным, уперев руки в боки.

– Твоя задача, Миша – простая. Стать ушами. Узнать, что её колышет. Кто её враг. Врага мы уничтожим. Станем для нее героями.

Тряпичкин снова кивнул. Он уже встал с ящика, направляясь к выходу.

– Сегодня же! – приказал Женя. – Не упусти момент. Иди и слушай.

Женя все никак не мог успокоиться. Он схватил с верстака первый попавшийся под руку болт и с силой швырнул его в мешок с опилками.

– Дебил ты. – Не глядя, пробубнил Паша.

– Ты что-то разговорился сегодня! – Он быстрыми, громкими шагами направился к Майскому и навис над ним, заслонив свет от пыльного окна. – Ну-ка, давай-ка, расскажи – почему это я дебил? Интересно, однако, от тебя послушать! Просвети.

Паша не пошевелился.

– Потому что думаешь, как дебил. – Ответил он монотонно. – Ты не герой, а проблема.

– Я что, проблема? – Женя фальшиво рассмеялся. – Я – решение!

– Ты придешь, нахулиганишь, училку унизишь… или кого там. Всем будет понятно, что это ты. А ей – стыдно. Потому что из-за неё.

– Она… оценит смелость! – Уже без прежней уверенности заявил Женя.

– Не оценит. – Паша наконец повернул голову и посмотрел на Женю совершенно пустыми глазами. – Ты хочешь сломать правила ее игры. Зачем? – Он поднялся со стула, став на порядок ваше Колядина, и отряхнул штаны. – Ты хочешь, чтобы она тебя захотела? Стань своим в ее мире.

– В её мире? Ты вообще сам понял, что сказал? Слушай, Майский, мне почти пятнадцать. Меня, в отличие от вас, дебилов, в школу в шесть лет отправили, потому что я уже тогда был умнее вас всех! Так что не учи меня, как жить!

– Ну вот, – безразлично ответил Майский, – и всё равно думаешь, как дебил. Ростом не вышел и умом, получатся, тоже.

С этими словами Паша так же бесшумно, как и Тряпичкин, вышел из мастерской, оставив Женю в одиночестве. Колядин стоял посреди комнаты, сжав кулаки. Он с силой пнул ногой тот мешок с опилками, в который недавно швырнул болт, и выругался. Опилки посыпались через края, и Женя, испугавшись, тут же стал их собирать.

Перемена гуляла по коридору – гомон, толкотня, визгливые взрывы смеха. Почти весь класс ушел в столовую. Берг и Алина стояли у высокого окна в конце коридора, в стороне от всех. Они даже не разговаривали. Впрочем, они почти никогда не разговаривали на людях. Оба смотрели в окно – он с рассеянным любопытством, она – со злой отстраненностью.

Уверенно держа в руке кожаную сумочку с парой учебников, Каролина, щелкая каблучками по полу, направилась к ним, элегантно минуя толпу.

– Борис, привет! – ее голос прозвучал чуть громче и бодрее, чем нужно.

Берг медленно повернул голову. Его взгляд был таким же чистым, как и в пятницу. Алина повернулась чуть резче, и ее холодные глаза сузились, сканируя Каролину с ног до головы. Она словно с первой секунды распознала в ней угрозу.

– И тебе привет. – Кивнул Берг.

– Слушай, мы с Фросей и Мишей собираемся в столовую. – Каролина улыбнулась, стараясь выглядеть непринужденно. – Хочешь с нами?

– Мы не ходим в столовую. – Прошипела вдруг Алина так, что внутри у Каролины все сжалось.

– Да, – прямо кивнул Берг, – санитарно-гигиенические нормы в школьном пищеблоке оставляют… желать лучшего.

– А, понятно… – Каролина почувствовала, как жар бросается ей в щеки. Она вдруг подумала, что со стороны выглядит очень глупо и навино. – Ну, тогда… ладно. Увидимся на истории.

Она развернулась и пошла прочь, стараясь не притупить гордую осанку. За всем этим с высоты своего немалого роста молча наблюдал Миша Тряпичкин. Он стоял буквально в двух метрах, прислонившись к шкафу и делал вид, что копается в телефоне. Рядом, прижавшись к стене, притаились Катя и Нина. Пока Каролина вела свой провальный диалог, Катя и Нина перешептывались, не сводя с нее, Берга и Алины глаз: «смотри, как подошла!», «боже, как неловко», «ой, все!»…

И только когда Каролина ушла, они переключили внимание и заметили неподвижного Тряпичкина в двух шагах от себя. Он тоже смотрел в ту же точку.

Катя слабо толкнула Нину локтем.

– А ты че уставился? – Шикнула она в сторону Тряпичкина, смущенная тем, что их подглядывание заметили.

– Да ничего. – Как ни в чем ни бывало ответил он, и, оттолкнувшись от шкафа, пошел своей дорогой.

Катя в недоумении выгнула бровь. Она схватила Нину за руку, и они юркнули в туалет, пробираясь сквозь толпу школьниц.

Катя и Нина забились в угловую кабинку женского туалета. Тукчарская непринужденно потягивала электронную сигарету, пуская белые облачка. Кроме них в туалете была ещё куча других девчонок, перемалывающих косточки и обсуждающих разного рода непотребства.

– Нет, ну ты видела? – Начала Катя, облизывая губы – Что это вообще было? И зачем Каролина к ним вдруг подорвалась, они же никогда не общались!

– А Алина! Ревнует как! – Тут же подхватила Нина, поправляя очки. – Конечно, она, должно быть, сама в шоке, что на её Берга кто-то посмотрел!

– Но почему Каролина? – Катя развела руками, чуть не выронив вожделенный вейп. – Самая красивая девочка в классе наравне с Фросей! Ей что, парней не хватает? Или это что-то из разряда «хочу самого умного»? Блииин, всё перемешалось!

Она тяжело вздохнула и прислонилась к стене. В соседней кабинке шел разговор на порядок неприличнее, и Катя поморщилась.

– Ладно, с ними всё ясно. Берг и Алина – тёмные лошадки, но, похоже, уже пара. Каролина – ну и черт с ней. А мы что? – Она ткнула пальцем себе в грудь, потом в Нину. – Мы что, так и будем ждать, пока нас в последний момент сгоняют в пару с Костанаком и… Колядиным! Или, что ещё хуже, нас поставят танцевать друг с другом?

Нина сглотнула, её лицо вытянулось.

– Ты думаешь, они так могут?

– Да они всё могут! – Катя злобно шикнула. – Поэтому надо брать инициативу в свои руки. От этих мальчиков-дураков не дождешься!

Она наклонилась ближе, зашептала конспиративно:

– Слушай сюда. Нам надо их опередить. Предложить им самим. Прямо сегодня.

– Кому? – Ужаснулась Нина.

– Ну, кому? Олегу и Саше, конечно! Некому больше! Ты же вроде… – Катя замялась, в её голосе впервые прозвучала неуверенность. – Ну, тебе Вахрушин в принципе симпатичен, да?

Нина уткнулась в пол.

– Ну… Не сказать, что я думаю о нем чаще, чем ты мне о нем напоминаешь, но, наверное, не противен… А тебе Олег?

Катя закатила глаза, стараясь выглядеть безразличной, но по нервному подёргиванию её руки было ясно, что ей не все равно.

– Олег… ничего такой. В меру ушастый, зато высокий. И пятна мне его нравятся. В общем, из тех, кто есть, он – лучший вариант.

Они переглянулись. Между ними пробежала целая молчаливая дискуссия, полная страха, стыда и отчаянной надежды.

– То есть… – медленно начала Нина, собираясь с духом, – ты предлагаешь Олегу, а я – Саше?

– Ага. – Катя кивнула с жадным азартом. – И главное – сделать это одновременно, чтобы они не успели посовещаться и не начали строить из себя клёвых пацанов, которым нас жалко. Просто подойти и спросить: «Пошли на вальс?»

– А если они откажут? – Голос Нины дрогнул от одной только мысли.

– Тогда… Тогда мы скажем, что это была шутка. И пойдём друг с другом. И будем на них злобно косить весь танец. По крайней мере, у нас будет план Б.

Они снова замолчали.

– Ладно, – выдохнула Нина, – давай так – ждем до пятницы. Вдруг они все-таки сами нас позовут? А если нет – то предлагаем. Только… вместе. Одновременно. Чтобы не так страшно.

– Договорились. – Катя судорожно затянулась последний раз и спрятала вейп в карман.

Тем временем, у аварийного выхода на первом этаже, в стороне от основного потока, стояли Олег Святкин и Саша Вахрушин. Школьники часто использовали этот выход, чтобы сбежать пораньше. Почему-то он редко был закрыт и никем не охранялся. На переменах Святкин и Вахрушин тайком приоткрывали дверь и выползали на улицу, чтобы подышать воздухом.

Олег, развалившись на ступеньках, курил. Саша прислонился к стене, лениво перекатывая в ладони мятый фантик.

– Ну че, – безразлично протянул Вахрушин, – с кем идти-то будешь? На этом долбаном вальсе.

– Без понятия. – Пожал плечами Святкин. – С Катей, наверное. Или с Ниной. Какая, блин, разница! Слушай, этот вальс – это последнее, что меня сейчас интересует!

– Ну да… – фыркнул Саша, – отбыть номер и свалить… А что тебя интересует? Не ОГЭ же…

Святкин нахмурился.

– Да не знаю. Просто, – он резко дернул плечом, – странно все как-то стало. Че-то Колядин заладил под конец девятого класса, как ненормальный… И Костанак этот…

Саша перестал мять фантик.

– А еще, представляешь, – продолжил Олег, – ко мне недавно прицепился этот идиот, Малинов. Когда я дежурил. Че-то подошел, встал рядом, и давай мне под ухом чирикать…

– Ну, не вижу ничего необычного. Он перебирает всех одноклассников по кругу, а когда они заканчиваются, начинает заново…

– Не в этом дело! – Олег резко оборвал его. – Он у меня взаймы попросил! Три тысячи.

– Серьёзно? На что ему?

– Говорит, «очень нужно». А на что – молчит.

– И что, ты ему дал?

– Ты идиот? Нет. Я его послал, конечно. Сказал, иди к Ксюше своей попрошайничай.

– И что, ушёл?

– Ушёл. Но блин… – Олег потушил окурок. – Вот не знаю, как тебе сказать. Странно! Как будто все под конец девятого решили коллективно сойти с ума… Предчувствие у меня отстойное…

В столовой творились другие дела. Здесь стучали тарелки и стаканы, а дети боролись за булочки с сахаром. Самым популярным блюдом были макароны за сорок рублей, которые в народе именовали опарышами. Ученики, толпясь у раздачи, выкрикивали свои «компот и булочку» или, брезгливо морщась, тыкали пальцем в, как казалось, шевелящиеся на тарелке макароны.

Копейкины и Каролина сидели в относительно тихом углу столовой, доедая обед. Каролина, всё ещё слегка задетая после утреннего провала с Бергом, ворошила вилкой в тарелке, ковыряла отбивную.

– Ну и ладно. – Сказала Фрося, подводя черту. – Подумаешь, Берг. Было и забыли. Не стоит он того, чтобы из-за него киснуть.

– Да я и не кисну. – Буркнула Каролина, но было видно, что она просто старается это скрыть. – Просто… неприятно.

– Забудь. – Пожал плечами Миша, отодвигая от себя пустую тарелку. – Его логике не удивляйся… Кстати, мне пора. Нужно помочь Алисе Дмитриевне что-то там куда-то притащить.

Он сказал это небрежно, но Фрося тут же уловила нотку фальша – она взглянула на него подозрительно.

– Ты че, за ней теперь бегаешь? – Прямо спросила она. – Только недавно же ей помогал. Она тебе что, нравится?

Миша цокнул и закатил глаза.

– Не смеши. Я просто… проявляю социальную ответственность. Практикантке помочь. И вообще, она единственный адекватный взрослый в этой школе.

Каролина глядела на Мишу с легким недоумением.

– Ну, как сказать, адекватный… – протянула она, – смотрите, я, наверное, сейчас страшную ересь скажу, но… она же совсем беспонтовая. Ну вот честно!

Миша уставился на Каролину, обернулся к сестре, но не нашел в ее глазах понимания. Обе девочки смотрели на него, как на дурачка.

– В смысле? – Нахмурился он.

– Ну я не знаю! – Развела руками Каролина. – Одевается как мешок, волосы крашеные, разговоры… Ну какие у неё разговоры? Про погоду и про «как ваши дела». Скука! Она же абсолютно никакая, пустая. И все мальчики почему-то от неё без ума! Вот этого я вообще не понимаю!

Миша выгнул бровь. Каролина смотрела на Алису по-женски, оценивая ее, как девушку – и находила её несостоятельной.

– Ты просто не в её целевую аудиторию попала, Карельская. – с лёгкой насмешкой заключил он, поднимаясь из-за стола. – Волосы! Что тебе волосы? Не обложка важна, а содержание.

– Нет там никакого содержания! – Крикнула она ему вслед и улыбнулась. – Ты еще помянешь мои слова!

Миша, не оборачиваясь, лишь махнул рукой, отнес посуду и вышел из столовой. Он шёл по коридору с деловым видом, направляясь в кабинет литературы, где они с Алисой Дмитриевной и договорились встретиться. Но дверь в кабинет оказалась заперта.

Нахмурившись, он постоял секунду, затем решил проверить учительскую. Он миновал пару кабинетов и, пройдя мимо кабинета школьного психолога, замедлил шаг: дверь была приоткрыта, и оттуда доносились голоса. Один – тихий, робкий – он узнал его мгновенно. Второй – спокойный, мягкий – голос Алисы Дмитриевны.

– …и ты не должен позволять им решать, кто ты…

Миша в удивлении замер у стены.

– …но они все так думают… – невнятно бормотал Костанак.

Копейкин знал – чем больше он услышит, тем лучше. Стратегически верным было бы стоять тихо, но он не мог сдержаться – уже хотелось ворваться в кабинет с ноги. Их перешептывания, такие простые и такие верные, были для Миши личным оскорблением.

Он стиснул зубы и послушал еще секунд пять, а потом сделал шаг, показательно громкий и четкий, распахнул дверь. Алиса и Валя сидели за столом лицом к лицу. Увидев его, они оба вздрогнули и резко оборвали разговор. Валя инстинктивно отпрянул, будто его поймали на чем-то очень нехорошем. Алиса, напротив, лишь медленно подняла на Мишу удивлённый, вопросительный взгляд.

Повисло неловкое молчание.

– Алиса Дмитриевна. – Произнёс наконец Миша. – Вы же просили помочь с книгами? Я пришёл.

Алиса на секунду смутилась.

– А… да, конечно, Миша. Спасибо. Я сейчас. – Она перевела взгляд на Валю, и мягко ему улыбнулась. – Ну вот, на этом все.

Валя кивнул. Он поднялся, стараясь не смотреть на Мишу, и, сгорбившись, быстро, почти бегом, выскользнул из кабинета. Миша не сводил с него глаз, глядел на него с какой-то немой угрозой. В этот короткий миг, пока дверь закрывалась, между ними двумя пробежала целая буря.

Когда они остались одни, Алиса устало вздохнула и поднялась.

– Пойдёмте, Михаил. – Сказала она холодно.

Все это до ярости его оскорбило.

Он, Миша Копейкин, шёл у неё на поводу, таскал проекторы и вступал в пустые, на первый взгляд, разговоры, вкладывая в это своё время. Он рассчитывал на ответную ставку: её неподдельный интерес к его внутреннему миру, к его сложной, глубокой, достойной изучения личности. Он куда глубже и интереснее многих, а уж тем более – интереснее Вали Костанака, чей личностный портрет можно описать двумя словами.

Возможно, Каролина была права. Если уж Алиса Дмитриевна не сумела в нем ничего разглядеть и выбрала Костанака – в ней действительно нет никакого «содержания». Но так она становилась прямой угрозой. Угрозой фундаментальному закону, по которому Миша жил: он должен быть первым, должен быть наверху.

Он молча, с большой ненавистью, перетаскивал стопку за стопкой из кабинета в кабинет.

Большая перемена уже почти закончилась. Святкин и Вахрушин поднялись на этаж. Они пересеклись с Копейкиным у лестницы, и побрели к кабинету. Копейкин шел чуть позади. Когда все зашли в класс и начали рассаживаться, в кабинете поднялся типичный гул.

И тут Копейкин, не садясь на своё место, громко и чётко, обращаясь ко всему классу, но глядя прямо на Валю, вдруг сказал:

– Кстати, а вы знали, что Костанак теперь к психологу ходит? Видимо, решил свои… ментальные проблемы… наконец решить.

Все затихли, а потом тишину её разорвал взрыв смеха, ехидных перешёптываний и чьих-то одобрительных возгласов. Психолог! Это смешно. Особенно, когда речь идет о Костанаке. Валя опустил глаза в парту и сжался, будто его толкнули в живот. Он снова почувствовал на себе множество насмешливых взглядов.

– Че, серьезно!? – Крикнул Колядин, стараясь звучать борзо, но на деле он напрягся. Женя тут же отыскал в толпе Олега и Сашу – те смотрели на него с той же едва уловимой тревогой. Колядин быстрыми, резкими движениями, перепрыгивая через парту, оказался рядом с Валей, грубо заняв стул Вахрушина. Он вплотную наклонился к его лицу. – А че ты такое психологу-то рассказываешь, а?

Валя съёжился, но Женя не отступал. Вдруг Миша, всё ещё стоя у парты, парировал ленивым, ядовитым тоном, глядя на них сверху вниз:

– Должно быть, – ответил он холодно, – рассказывает, какой гнилой у нас коллектив. И как ему тут… некомфортно.

Класс зашептался. Кто-то засмеялся, кто-то крикнул. Олег и Саша оперативно приблизились к парте Вали, и Костанак оказался окружен уже ими тремя. Святкин и Колядин едва заметно друг другу кивнули. Валя резко вскинул голову, и слова вырвались у него против воли, громко и надрывно:

– Я хожу не к психологу!

Все снова стихли на мгновение, удивленные, что Валя вообще осмелился что-то сказать. Класс ожидал развязки.

– Копейкину привиделось, да? – С издевкой протянул Женя. – Или он может что-то перепутал? К кому ты ходишь тогда?

– К Алисе Дмитриевне! – Почти выкрикнул Валя, чувствуя, как горит лицо. – Она… она там просто сидит иногда!

Тогда ему казалось, что «Алиса Дмитриевна» прозвучит всяко лучше, чем «психолог».

– К Алисе Дмитриевне!? – Миша сказал это громко, изображая наигранное удивление. Весь класс уставился на него. – Ого! Значит, ты не просто психуешь… Ты ещё и подлизываешься к учительнице! Я смотрю, ты решил проблему отсутствия друзей радикально – нашёл себе взрослую подружку.

Он произнес это так цинично, так наигранно, что у Вали защемило что-то внутри. Он посмотрел на Мишу, пытаясь разглядеть в нем хоть что-то, чем можно было его оправдать, но, столкнувшись с ним взглядом, он только почувствовал, как у него самого намокают глаза. Вале не хотелось в это верить – не хотелось верить, что Копейкин – злой, обиженный мальчик, который говорит это без причины, просто, чтобы сделать ему хуже. Валя никогда ничего не делал Копейкину, и, будь он на его месте, он бы точно так себя не вел. Так почему тогда Копейкин ведет себя так?

По классу прокатился новый вал смеха, теперь уже с похабными нотками.

– Костанак, а движ-то какой! – Завопил кто-то с задней парты.

– На кого замахнулся!

Тукчарская и Ильская смеялись, пожалуй, громче всех – из их лепета Костанак лишь изредка выхватывал отдельные слова, которые тут же хотел забыть. Берг смерил Валю сочувствующим взглядом, но тут же отвернулся, Алина – сидела, уткнувшись в тетрадь

Взгляды, которые Вахрушин и Святкин бросили на Копейкина, были лишены тепла, но в них читалось молчаливое, неохотное признание. Копейкин, сам того, возможно, не понимая, иногда был самым эффективным оружием против Костанака. Он делал то, что им было нужно – поддерживал Валю в состоянии вечного унижения, закреплял за ним клеймо, которые поставили они.

Возможно, если бы не старая вина, связывающая их по рукам и ногам, они бы давно поставили Копейкина на место. Но сейчас он был слишком ценным инструментом в их общей миссии – проследить, чтобы Костанак никогда не забывал, кто по-настоящему виноват в смерти одноклассницы.

Женя, увидев, что ситуация повернулась в ещё более унизительное для Вали русло, снова набросился на него:

– Ну конечно! Сидишь там, сопли ей размазываешь, на одноклассников жалуешься? А она тебя по головке гладит? Мол, бедный мальчик, все его обижают?

– И все-таки, – Святкин наклонился к его парте, – знаешь, с учителями личным лучше не делиться…

Из-за второй парты третьего ряда вдруг поднялся Марк Малинов. Уперевшись руками в стол, он, глядя Копейкину прямо в глаза, вдруг закричал:

– Миша! Копейкин! А ты откуда знаешь? Психолог… Ты на приёме в очереди сидел?

Все тотчас обернулись к нему. Тукчарская и Ильская не скрывали эмоций: они ахнули и снова захихикали. Миша Копейкин медленно повернул голову в его сторону. Он, все с тем же наигранным удивлением, похлопал глазами:

– Малинов, – произнёс он слащаво, – ты обиделся, что я тебе в долг не дал? Или что перебил тебя на прошлой неделе, когда ты рассказывал мне про мультивселенные человека-паука? Чем я тебя обидел, Марк? А насчет психолога… Не переживай, я своё место в очереди тебе уступлю. По-моему, ты в нем нуждаешься куда больше. Иди, полечи свою… навязчивую потребность во внимании…

Дверь в класс вдруг открылась и вошла завуч. Стихло. Завуч, хлопнув в ладоши, объявила срочный сбор в актовом зале – лекция по антитеррору. Класс весело завопил: отмена уроков по любому поводу была народным счастьем.

Пока все густой толпой вываливались в коридор, Олег Святкин, проходя мимо Марка, с размаху шлёпнул его по затылку.

В актовом зале царила непривычно напряжённая атмосфера. На сцене, кроме завуча, стояли незнакомый мужчина в строгом костюме и двое полицейских по бокам. Когда все уселись, мужчина представился экспертом по безопасности и начал говорить. Его голос был сухим и бесстрастным, но слова обжигали. Он начал лекцию с примера – сказал, что буквально на прошлой неделе в Хабаровском крае был теракт – бывший ученик школы №14 пронёс в учебное заведение оружие. Многим в душе стало жутко: это была не абстрактная страна, а соседняя область. Это было не «когда-то», а «на прошлой неделе». Эксперт продолжал:

– Подросток, 17 лет, из внешне благополучной семьи. По предварительным данным, систематически подвергался травле со стороны одноклассников. Не сумел найти иного выхода…

Слушали его с разной степенью вовлеченности – Копейкины глядели в телефоны, Миша – так и вовсе был в наушниках. Вахрушин и Святкин слушали краем уха, перешептываясь о чем-то своем. Майский внимательно рассматривал картинки на экране. Тряпичкин, сидевший рядом с ним, заметив справа от Жени свободный стул, кивком предложил ему пересесть. Они сдвинулись. Между Тряпичкиным и Майским остался свободный стул. Катя и Нина шумели, а Ксюша пыталась их утихомирить.

Берг, Малярова и Костанак сидели на первом ряду.

– …часто это замкнутые, социально изолированные подростки. Те, кого игнорируют или травят. Кто не может или не хочет говорить о своих проблемах. Кто копит обиды годами…

Вале казалось, что на него уже смотрит половина класса, но он не хотел проверять. Он вдруг задумался – да, обиды в нем полно, но он бы никогда никого не тронул, что уж убить?

– …или те, чьё поведение окружающие характеризуют как «странное», «неадекватное», «оторванное от реальности»…

На этот раз взгляды, более осторожные, поползли в сторону Паши Майского. Он сидел с каменным лицом, не отрываясь от экрана.

Малинов, сидевший ряда через два, не мог усидеть на месте. Он ёрзал, перебирал ногами и, наконец, откинулся на стуле так далеко, что тот остался стоять на двух задних ножках, мерно поскрипывая. Он слушал и качался в такт монотонному голосу лектора, в ритм мрачному повествованию.

– …важно проявлять бдительность и обращать внимание на изменения в поведении окружающих…

В этот момент стул Марка с громким деревянным треском сложился, как карточный домик. Малинов с оглушительным грохотом исчез за спинками кресел, и через секунду из-за рядов показалась его растрепанная макушка. По залу прокатился сдержанный, нервный хохот. Даже лектор на секунду замолчал, с недоумением глядя в зал.

## Глава 5

Комната Колядина была маленькой. Когда-то она была рассчитана на двоих: две узкие кровати, два старых шкафа. Вторая кровать последние годы вечно была завалена коробками со старыми вещами и мешками с одеждой. Из верхнего ящика шкафа, который наглухо заклинило, торчал край чёрной футболки с вызывающим принтом.

На столе, заваленном обгрызенными ручками и листками с черновиками, горел экран ноутбука. Женя, сгорбившись, ворочал презентацию по истории. Он выискивал самые уродливые картинки с Габсбургами и вставлял в их в слайды в неприличном количестве, ехидно ухмыляясь.

Миша Тряпичкин сидел на краю заваленной кровати. Он молча перебирал вещи из случайной коробки. Старые диски с похабными надписями, замусоленная колода карт, спортивные нашивки. И вот его пальцы наткнулись на чёрный пластиковый диск с намотанной верёвкой – йо-йо. Тряпичкин рассмотрел игрушку, потом взял её в ладонь. Верёвка была истрёпана, сам диск – весь в царапинах.

Женя, заметив движение краем глаза, обернулся. Увидев в руках у Миши йо-йо, он на секунду замер.

– Эту хрень на помойку давно пора. – Буркнул он, отводя взгляд обратно к экрану, но работать уже не мог. – Он с ним как сумасшедший носился! И бил меня им. Очень больно, кстати!

Тряпичкин молча покрутил йо-йо в пальцах, затем так же молча аккуратно положил его обратно в коробку.

– Хочешь, забирай. – Сказал вдруг Женя, уставившись на Габсбурга на экране.

– Да нет. Зачем?

– Ну не знаю. Брату оно не нужно. – Женя пожал плечами, делая вид, что это его не волнует. – Может, научишься крутить. Или просто… выбросишь. Мне всё равно.

Тряпичкин ничего не ответил. Он отодвинул коробку чуть дальше, вглубь кровати, подальше от глаз, сказав без слов: «Выбрасывать не будем. Но и доставать больше не станем». Женя взглянул на коробку прежде, чем Тряпичкин убрал ее, и кивнул, сам не зная чему. С новым остервенением он принялся вставлять в презентацию звуковые эффекты для убедительности.

Однако хватило его ненадолго. Вскоре он свернул презентацию и откинулся на стуле, скрипящем на всю комнату.

– Слушай, Миша… – он начал негромко, – Костанак этот… Он же теперь с этой Алисой языком чешет…

Тряпичкин медленно перевёл на него взгляд, давая понять, что слушает.

– Ну и чё? – Спросил он глухо.

– Какой «ну и чё»! – Женя резко вскочил со стула, весь затревожился. – Он же там, у неё в кабинете, сидит, как на исповеди! А если он ей начнёт про старое трепать? Про пятый класс? Про Арину?

Они все годами избегали этого имени, старались не произносить его вслух. Женя принялся заламывать пальцы.

– Она же училка! Она начнет вопросы задавать, на педсовете поднимет этот вопрос… Нас же тогда всех на уши поставят! Меня – в первую очередь! Все и так знают, откуда я, а тут ещё и это… Меня на учет поставят, а такими темпами – я, как брат, в тюрьму! А потом… А потом я там туберкулёзом заболею и помру. Понимаешь? И все из-за Костанака!

Женя указал пальцем в сторону воображаемого врага, будто Валя лично подсыпал ему в чай чахоточную палочку.

– Не помрёшь. – Ровно, без тени утешения, констатировал Тряпичкин.

– А вот и помру! – Парировал Женя, тяжело дыша. – Ты в курсе, какая там сейчас обстановка? Антисанитария!

– Ты ещё не в тюрьме, – заметил Миша, – и на учёте не стоишь.

– Так это же вопрос времени! – Женя снова забрался на стул. – Она всё узнает, я тебе говорю! Этот слабак всё выложит! И всё – пиши пропало! Слушай… А может, мы его просто…

Женя замолчал, ожидая, что Тряпичкин его перебьет. Миша, не меняясь в лице, засунул руку в карман своих безразмерных штанов, порылся там и вытащил слегка помятый шоколадный батончик. Не глядя, он швырнул его в Женю.

Батончик мягко шлёпнулся Жене в грудь и упал ему на колени. Колядин уставился на него, потом на Тряпичкина, ошеломлённый случившимся.

– Чего? – Только и смог выжать он.

– Это тебе. – Пояснил Тряпичкин. – У тебя трясётся рука. И ты говоришь чепуху про туберкулёз.

Женя фыркнул, подобрал шоколадку, развернул её.

– Ладно, Габсбурги мне уже надоели. – Буркнул он, откусывая. – Пойдём на улицу. Там погода ничего.

Он встал, и, жуя, вышел в прихожую, потянулся за курткой. В лифте пятиэтажки, где ужасно пахло куревом, он молча доедал батончик, а Тряпичкин стоял рядом, глядя в потолок кабины. Женя небрежно натянул шапку на бок и стал похож на взъерошенного воробушка.

На улице их встретило слепящее, но холодное мартовское солнце. Снег скатался в грязные комья, а в просветах проступал черный асфальт. И все-таки в воздухе уже витал тот особый, едва запах сырости и далёкого, забытого тепла. Только-только наступила весна.

Они вышли на залитую бледным солнцем советскую площадку. Горка была в ржавых подтёках, качели скрипели, хоть закрывай уши, а в центре медленно, под ветром, вращалась карусель.

Колядин, не раздумывая, плюхнулся на одно из холодных сидений. Тряпичкин легко толкнул ржавую балку, и карусель с жалобным скрипом сдвинулась с места.

– Ну и жизнь… – Философски изрёк Женя, лениво отталкиваясь ногой от земли. – Крутишься, вертишься, а все равно никуда не уехал…

Минут пять они болтали о своем, пока из-за угла пятиэтажки не показались знакомые фигуры: Олег Святкин и Саша Вахрушин. Увидев их, они чуть замедлили шаг, но продолжили идти своей дорогой.

– Эй! – Вдруг позвал их Женя. – Подойдите сюда на секунду!

Олег и Саша переглянулись. Медленно, нехотя, они приблизились, остановившись в паре метров.

– Чего? – Коротко бросил Святкин.

– Вы же понимаете, о чём я. – Женя говорил тихо, но чётко. Он слез с карусели. – Алиса и Костанак. Вас же должно это беспокоить.

– А нам-то что? – С вызовом спросил Святкин.

– Хватит придуриваться! Все ты понимаешь! Если он проболтается – нам всем – и мне, и вам – мало не покажется! Нас всех в один котёл запихают, ты думаешь, кому-то будет дело, кто там главный был?

Он посмотрел на Олега, потом на Сашу и продолжил совершенно серьезно:

– Знаю, вы меня не любите, но это дело десятое. Но сейчас у нас общая проблема. И её нужно решать. Вместе.

– И что ты предлагаешь? – Спросил Вахрушин.

– Временный союз. – Чётко сказал Женя. – Пока Алиса не уедет. Давить на Костанака. Следить, чтобы он не болтал лишнего. Не давать им общаться. Создавать ему такие условия, чтобы у него мыслей не оставалось ни на что, кроме как выжить. Как тогда.

Повисла тяжёлая пауза. Олег и Саша молча переваривали его слова. Подобные мысли у них проскакивали, но им обоим почему-то не хотелось обсуждать это с Женей, хотя стоило бы.

– Ладно. – Сказал наконец Святкин, не глядя Жене в глаза. – Пару месяцев. Разберёмся с этим.

– Ага. – Мрачно поддержал Вахрушин.

Напряжение чуть спало: цель была обозначена, враг – назначен. И тут Женя, как спохватившись, неуверенно кашлянул в кулак. Он уставился в сторону, на качели.

– Кстати… – Он начал небрежно, но все же немного неуверенно. – У меня скоро день рождения. Шестого марта. Можете зайти, если хотите. Мать на работе будет. Посидим… Обсудим всё ещё раз.

Он старался сказать это так, будто это его была пустяковая, случайная мысль.

– Посмотрим. – Уклончиво бросил Олег.

– Ага, как-нибудь. – Пожал плечами Саша.

Женя понимал, что скорей всего это не обещание, а отговорка, но для него и это уже было чем-то. Он кивнул, делая вид, что его всё устраивает.

– Ну, ладно… – он отступил назад, к карусели, – значит, договорились.

Олег и Саша, не прощаясь, развернулись и пошли своей дорогой. Женя смотрел им вслед, а потом пнул ногой пустую банку из-под пива, валявшуюся у песочницы.

– Ну что, Миша, – сказал он Тряпичкину, – похоже, у меня будет день рождения. Почти что вечеринка.

– Я приглашен?

Женя едва заметно улыбнулся.

– Ты? – Он сделал вид, что задумался. – Ну, если принесёшь пиво, чипсы и не будешь стоять в углу сонными параличом… то ладно. Приглашён. – Он снова пнул банку, отправив её звенеть в сторону качелей. –  Будем вдвоём сидеть, торт жрать. А если эти придут…будет уже целых четверо… – Он вздохнул уже без улыбки. – Всё равно лучше, чем одному. Да? – Колядин вдруг потер ладошки от холода и нахмурился. – Ладно! Хватит об этом. Ты мне лучше скажи, что ты за неделю про Копейкину узнал? Какие у нее проблемы?

– Никаких.

– Как это никаких? – Женя скорчил сердитую мину. – Не может быть! У всех есть проблемы!

– У неё – нет. – Ровно ответил Миша. – Честно, Жень. Я смотрел в оба. Учителя её хвалят. Каролина с ней дружит. Брат за неё горой. Обстановка в классе ее не напрягает. Её всё устраивает.

– Устраивает… – Женя задумался на секунду, и в его глазах мелькнула искра. – Тогда нужно сделать так, чтобы не устраивало!

– Плохая идея.

– Опять?!

– Если создашь проблему, она придёт к брату. А Копейкин… – Тряпичкин сделал многозначительную паузу, давая Жене самому додумать, чем все закончиться.

– Тьфу! – Женя с досадой плюнул. – Ну и что мне теперь делать!?

Тряпичкин молчал долго. Он разглядывал под ногами серую мартовскую слякоть.

– Не знаю даже… – Промычал он. – А нужна тебе эта Фрося? Позови, не знаю, Катю или Нину…

Женя резко обернулся, явно намереваясь на него наорать, как вдруг его рука зависла в воздухе, а на лице мелькнуло озарение: что-то в голове щёлкнуло и сложилось: перешёптывающиеся девочки, их ахи и вздохи, их жадные глаза, вылавливающие каждую крупицу сплетни. Они же ходячий школьный архив! И они наверняка в курсе всех потайных ходов в жизни Копейкиных.

– Миша! – Он вдруг радостно подпрыгнул, смутив Тряпичкина. – Ты гений! – Женя выдохнул, уже доставая телефон. – Они же всё про всех знают! Сейчас я им позвоню…

Тряпичкин явно не понимал, что происходит, но возражать не стал. Женя пролистал контакты, нашёл номер Кати Тукчарской и набрал. Трубку взяли не сразу.

– Алё? – Раздался её голос, полный недоверия и писклявой обиды. – Чё тебе надо?

– Тукчарская, это Колядин, – начал Женя важно, – ты где щас?

– А тебе зачем? – Последовал мгновенный, колючий ответ.

– Дело есть. Серьёзное. Говори, где ты, я к тебе подъеду. Поговорить надо.

– Мы с Ниной в ТЦ. На фудкорте. Но это не значит, что я с тобой разговаривать хочу.

Женя чуток смутился – он ожидал, что она отнесется к нему с недоверием, но ее слова звучали уж слишком злостно.

– Допустим. – Сказал Женя, чувствуя, что сделка уже трещит по швам, не успев начаться. – Ждите там. Через двадцать минут буду.

Он бросил трубку, не дав ей возможности отказаться, и обернулся к Тряпичкину с видом полководца.

– Чего она так взъерепенилась… – С негодованием произнес он, но тут же встрепенулся и дернул Мишу за рукав. – Все, Миша, пошли, пока они там!

– Куда?

– В Галерею!

ТЦ «Галерея» был одним из немногих обожаемых школьниками мест. У входа толпились старшеклассники, переминаясь с ноги на ногу и пуская клубы пара; кто-то уже почему-то был пьяный и громко ржал, опираясь на игровые автоматы.

Женя, встряхнувшись, как мокрая собака, прошел мимо бабушки у ларька с шапками, смотрящую на молодежь с укором. Фудкорт был сердцем Галереи. Гул голосов стоял такой, что слова тонули, как камни в болотце. Повсюду – свои маленькие кланы: стайки девчонок; пацаны, азартно тыкающие в телефоны; парочки, жующие бургеры в углу, стараясь делать вид, что они не вместе.

Женя, встав на цыпочки, принялся водить взглядом по залу. Искать Катю и Нину в этой каше было всё равно, что выбирать две конкретные блестяшки и флакончика.

– Где же они, чёрт… – Проворчал он, продираясь сквозь толпу.

И тут он их увидел: они сидели за столиком у самой стены, под огромным рекламным постером с улыбающимся бургером. Перед ними стояли два стакана и лежали три пустые коробки от наггетсов.

Катя что-то горячо и злостно доказывала Нине, размахивая картошкой фри, как дирижёрской палочкой. Нина слушала, кивая. Они были так поглощены своей беседой, что не заметили приближающуюся угрозу в лице Жени Колядина, который уже пробивался к их столику, расталкивая локтями безмятежных детей.

– Вот вы где! – Он ударил ладонями по их столику, отчего стаканы подпрыгнули. – Еле нашёл вас!

– Лучше бы не нашел. – Недовольно бросила Катя, смотря на него исподлобья. –  Ты у нас вырос, чтобы с девушками разговаривать? Или проголодался, Колядин? Место только для двоих.

Нина нахмурилась. Женя, совсем сбитый с толку, посмотрел на Тряпичкина, но тот пожал плечами.

– Чего несёшь? – Спросил он, выгибая бровь. – Я по делу. Серьёзному.

– Ага, конечно. И мы, такие уродливые и неинтересные, вдруг понадобились для твоего «серьёзного дела». Удивительно. Может, ты всё-таки Каролину с Фросей ищешь? Они, наверное, в бутике кашемировом, а не на фудкорте.

Женя без приглашения сел на свободный стул, кивнув Тряпичкину, чтобы тот сделал тоже самое.

– Хватит трепаться. Вам же охота, чтобы Олег и Саша с вами на вальс пошли?

Катя и Нина переглянулись.

– Ну, предположим. – ответила Нина. – А тебе-то что с того?

– А то, что они никуда вас не позовут. Им этот вальс не нужен. А некрасиво как-то выйдет, если вы, девочки, будете звать первыми… Но! – он поднял указательный палец для убедительности, – я могу на них повлиять.

– Повлиять? – Спросила Катя. – Ты? Смешно. Они тебя на дух не переносят.

– А я и не буду с ними в душеньки играть. Есть другие методы. Но сначала – инфа. Хотя бы половинка. В качестве аванса. Чтобы я знал, что вы не трепете просто так.

Катя и Нина снова переглянулись. Молчаливый торг длился несколько секунд.

– Ладно. – Сказала Катя. – Спрашивай. Но один вопрос. И мы решим, стоит он твоего «влияния» или нет.

Женя понизил голос и наклонился к ним ближе:

– Вы же знаете, что у Копейкиных с сестрой нечисто? Ну, что она там ненормальная какая-то, это все знают. А что там вообще у них происходит? Что там у них с мамой и папой? И главное… – он сделал паузу для драматизма, – …почему они эту девочку, Раю, как сумасшедшую опекают? Она что, им не родная, что ли?

Катя улыбнулась по-кошачьи.

– Да ладно, Колядин! Ты попал в точку. Она им и не родная. А это что – откровение? Тебя не смущает, что она черная?

– Я, – Женя запнулся, – я догадывался, просто… У меня не было подтверждений.

– Их и нет. Фрося и Миша ведут свое расследование.

– Вот! Это то, что мне надо! Какое расследование? Есть подробности? Они же мне сами в жизни не расскажут…

– О-о-о, подробности… Это уже не «половинка», Колядин. Это целый торт с кремом. Мы знаем, на кого они копают. Но имена – это уже полная цена. – Она посмотрела на него с вызовом. – Сначала – Олег и Саша при всех нас приглашают. Публично. Абсолютно серьёзно. Потом – получишь свои имена. Все три.

– ТРИ? Их там трое?!

Нина кивнула с важным видом:

– Именно.

Женя вскочил с горящими глазами:

– Ладно! Договорились! Готовьте свои платья, девочки. Пацаны будут вашими. – Он уже отходил от стола, но обернулся. – Эй, а вы… молодцы. Жуткие сплетницы, но молодцы! Я даже не представляю, как это все можно было прознать!

Они с Тряпичкиным смешались с толпой.

– Вот видишь! – Радостно крикнул Женя. – А ты говоришь – нет проблем!

– И как мы будем решать… это…

– Нароем компромата! – С энтузиазмом выпалил Женя. – Поможем им с расследованием! Ты же понял? Им нужен кто-то со стороны! Кто-то, кто может пролезть туда, куда они не могут! Кто-то, кого не ждут! Кто-то… вроде меня!

– Они… не просили помощи… – осторожно заметил Миша, – это же дело семейное… Не как с оценками, учителями, все такое…

– Ну и что! – Отмахнулся Женя. – Они и не знают, что она им нужна! Мы найдём для них какую-нибудь улику, какую-нибудь косточку, сами всё проверим и… бац! Положим им её на стол. И она такая: «Ой, Женя, спасибо, ты просто спас нашу семью!»

Пока Женя Колядин пытался вломиться в жизнь Копейкиных с дубиной наперевес, Валя Костанак учился входить в единственную приоткрытую для него дверь.

Их общение с Алисой Дмитриевной перестало быть случайным и вынужденным. Валя заходил в ее кабинет, когда там не было других учителей. Не за утешением, а просто за ее присутствием. Алиса не лезла с расспросами. Она могла готовиться к урокам, а он – сидеть в кресле и читать свою книгу или просто смотреть в окно. Постепенно молчание сменилось редкими, осторожными разговорами. Сначала на безопасные, отстранённые темы. Она могла спросить, какую музыку он слушает – он отвечал обрывками, но она ловила суть. Алиса понимала, что ему важны порядок и предсказуемость.

Не так давно она попросила его помочь разобрать журналы. Для Вали, к которому никогда не обращались за помощью, это было невероятно – ему впервые доверили дело. Он выполнял работу с тщательностью, сортируя не только по годам, но и по темам. Алиса наблюдала за ним и видела, что он обладает аналитическим умом и невероятной усидчивостью.

Впрочем, все это происходило до инцидента с Копейкиным. А следующие дни после Валя к Алисе не ходил, но тут-то случилось удивительное – она выцепила его сама. Они быстро переговорили в пустом коридоре.

– Они догадываются, что ты ко мне ходишь. – Заметила Алиса

Валя потупился.

– Наверное, все же не…

– И что ты чувствуешь? Зная, что они в курсе.

Он поднял на неё глаза, смущенный вопросом.

– Я… я будто делаю что-то запретное. Плохое.

– Как у настоящих сообщников. – Она улыбнулась и пошла своей дорогой.

Этот разговор ошеломил Валю настолько, что он до конца дня не проронил ни слова. Что это вообще могло означать? Слово «сообщники» сжигало его изнутри.

Ходить к Алисе стало опасно, и он, зная, что не сможет увидеться с ней лично, теперь ловил себя на том, что ищет её взгляд в коридоре. Он стал запоминать, в чём она была одета – сегодня зеленый свитер, вчера – серая кофта. Он начал замечать смешные детали: как она поправляет очки, когда читает, как прикусывает нижнюю губу, думая над чем-то. Однажды, когда она отвела у них урок, и все покинули класс, он зачем-то стащил с ее стола забытую ручку.

Валя не смел даже думать словом «влюблённость». Это чувство было слишком страшным и запретным. Оно приходило к нему обрывками: внезапным теплом в груди, когда он слышал её смех из учительской; болезненным сжатием сердца, когда он представлял, что через два месяца она уедет и исчезнет из его жизни навсегда.

Так или иначе, сейчас он старался сосредоточиться на домашке по истории. Валя, съёжившись за своим заваленным учебниками столом, старательно выводил в презентации пункт о «предпосылках реформации». Ему было тяжело – от нескончаемого потока слов крутящегося рядом Марка, от вторжения в его единственное безопасное место. Но он терпел, и в его памяти жила картина: Марк, краснеющий и кричащий на весь класс в его защиту. Валя кивал каждому его слову.

– …и вот, представляешь, – несся поток сознания Марка, – Лютер, конечно, крутой, но ему бы не помешало поработать над пиаром! Нужно туда что-нибудь смешное вставить, чтобы все ахнули! А? Валя, ты слушаешь?

Буквально вчера Марк неожиданно для всех покрасился в синий цвет. Валя все не мог смириться с его новым образом.

– Слушаю. – Отозвался Валя, вставляя в слайд портрет Тетцеля с его индульгенциями. – Пиар.

– Вот именно! – Марк удовлетворённо откинулся назад, чуть не свалив гербарий деда. Он схватил с полки тысячелетний спиннер и начал неловко его крутить. – А ты не бойся делать шрифты покрупнее! Чтобы все прочитали, какой он… ну, в общем, чтобы прочитали! Валя, Валя! А это кто?

– Томас Кромвель.

– А-а… Он на тебя похож!

Валя невольно улыбнулся. Эта улыбка была редкой и неуверенной. Они немного подурачились, подбирая самые нелепые картинки для предстоящего раздела о папской власти.

Через пару минут Марк, глядя на карту звёздного неба над кроватью и все не выпуская из рук этот дурацкий спиннер, сказал спокойным, бытовым тоном:

– Кстати, Ксюша мне вчера отказала. Сказала, что уже договорилась с кем-то на вальс.

Спиннер вылетел у него из руки и упал на кровать. Марк тут же поднял его.

Валя замер. Он ожидал от Марка всего – истерики, злобы, самоуничижения, но не этого отстраненного спокойствия. Он повернулся и уставился на Малинова, пытаясь что-то в нем разглядеть.

– И… – С трудом выдавил Валя. – И что?

– И ничего. – Он пожал плечами. – Я, конечно, надеялся. Но… она же не виновата, что не хочет со мной танцевать. У неё свой вкус… Может, это из-за волос? – он вдруг задумался. – Хотя, стоп, я покрасился вчера, а это было уже после…

Вскоре Марк ушел. Валя ещё долго лежал, глядя в потлок, пытаясь разобраться в клубке новых чувств. Чтобы упорядочить хаос в голове, он достал из-под стола толстый альбом с чертёжной бумагой. Он любил выстраивать фасады несуществующих зданий, придумывать им историю. Валя углубился в работу, выводя тушью стрельчатые окна готического собора. Забылось всё: и Марк, и школа, и Алиса Дмитриевна.

И тут в тишине вдруг зазвонил телефон.

Валя вздрогнул, и линия поползла. Он оставил некрасивую, жирную чирку. Сердце его ёкнуло. Он осторожно взял телефон и удивился:

Ксюша Гутман.

– Ало? – Начал он осторожно.

– Валя… Валя, привет… – Повисла пауза. – Извини, что поздно… Я тут подумала… насчёт вальса…

По спине пробежался холодок. Он понял всё, даже не дослушав. Её тон – нерешительный, жалостливый, слишком тихий.

– …Если ты ещё не с кем не договорился… Может… пойдём вместе? Я буду рада.

Слово «рада» прозвучало такой фальшивой, вымученной добротой, что его чуть не стошнило. Он представил лицо Марка, вспомнил это его неестественное спокойствие. И понял, что не может этого принять. Ни эту жалкую подачку, ни это предательство по отношению к единственному человеку, который за него заступился.

– Нет. – Выдохнул он. Это прозвучало почти грубо.

– Но… почему? – В голосе Ксюши послышалось искреннее недоумение. Она ждала благодарности.

– Просто нет. – Он говорил, глядя на испорченный чертёж. – Не надо. Мне… не надо.

Он бросил трубку, не дослушав. Ему было противно от её жалости, противно от собственной грубости, противно от мысли, что теперь он должен будет смотреть в глаза Марку. Он свернулся калачиком на кровати, зарывшись лицом в подушку, и почувствовал себя соучастником чего-то грязного.

Подумать только – она отказала Марку, потому что была уверена, что он, Валя, согласится. Ведь кроме нее его никто не позовет – в этом был ее величественный подвиг.

## Глава 6

На следующей неделе классная вновь подняла тему вальса. На вопрос о собравшихся парах руки подняли Копейкины и Берг с Маляровой. Классная тяжело вздохнула, но сказала, что готовилась к худшему, и вписала имена и фамилии танцующих в важный журнал, в миг придав событию почти юридическую значимость.

Она также объявила, что первая репетиция будет в следующую пятницу, так что у остальных есть еще две недели, чтобы подумать и начать практиковаться вовремя.

Олег и Саша так и не позвали Нину и Катю. А Нина и Катя благополучно забыли про обещание, данное себе в туалете – по большей части из-за вмешательства Колядина. Пока классная говорила, они как раз пилили Женю взглядами, четко намекая, что ждут от него действий. Колядин жестом показал, что все под контролем.

Как коршун, он выследил курящих на большой перемене Олега и Сашу.

– Ну что, пацаны, – начал он без предисловий, – слышали? Журнал подписан. Дедлайн горит.

Олег скривился, а Саша нервно затоптался на месте.

– И чё с того? – Бросил Святкин. – Успеем ещё.

– Ладно. – Женя вдруг опустил плечи, изобразив усталую искренность. – А знаете, я скажу вам всё честно, как есть. Но сперва скажите: вы вообще планируете их звать?

– Наверное… – Уклончиво ответил Вахрушин.

– Ну, вот и хорошо. В общем, они очень хотят, чтобы вы их позвали.

– А ты теперь посыльный? – С презрением спросил Святкин. – Или как? Какая тебе вообще разница?

Женя развёл руками:

– Абсолютно никакой. Плевать мне на них, но смотрите, в чём дело. Мне нужно кое-что узнать про Копейкиных, а рассказать могут Нина и Катя. Но они поставили мне условие – сказали сначала сподвигнуть вас на действия.

– А мы что, с тобой друзья? – Олег фыркнул. – Ты? Сподвигнуть нас? Они знают, в каких мы отношениях. Че-то тут не то, Колядин.

Женя нахмурился, почуяв, что «честный» подход проваливается, и заговорил уже твёрже, с лёгкой угрозой в голосе:

– Слушайте, вы серьёзно всё ещё злитесь на меня? Из-за контрольной? Или из-за чего? Из-за гаража? – Он сделал шаг вперёд. – Давайте начистоту. У нас есть общая проблема. Имя которой – Валя Костанак. Зачем нам с вами ссорится? Это вообще невыгодно. Давайте мириться. По-настоящему.

– Да не в этом дело. – Ответил Вахрушин. – Дело в том, что ты – тот еще кадр. Ты в последнее время дофига чудишь. – Вот, даже сейчас, – Саша ткнул пальцем в воздухе в сторону Жени. – Зачем тебе че-то про Копейкиных узнавать? Ты сам знаешь, что Копейкиных лучше вообще не трогать. А ты идешь, как танк. Ты сам упомянул Костанака. Ты же понимаешь, что Копейкины в этой истории на нашей стороне. Они держат его в ежовых рукавицах получше нас. А вся эта твоя беготня за Фросей… – Саша с отвращением помотал головой. – Ну нафига ты их злишь? Ты одну проблему создаёшь, вторую, а потом приходишь и предлагаешь «мир». С тобой, как на пороховой бочке.

Женя не знал, что ответить. Он отступил на шаг. Дерзость его притупилась.

– Я… – Начал он растерянно, тише. – Я же не со зла всё это… Контрольная, гараж… Я просто хотел… – Он замялся, не зная, что говорить, и посмотрел на Олега и Сашу – некогда бывших друзей. – Вы правы. Я чудил. Чудил, потому что… Потому что все вокруг уже всё решили. У Копейкиных – их мир, у вас – ваш. А я… я просто метаюсь туда-сюда…

Святкин и Вахрушин слушали.

– А по поводу Костанака, – продолжил Женя, – понимаете, мне было десять. И мой отец уже тогда сидел…

– Лучше замолчи. – Сказал Святкин.

– Я и не собирался продолжать.

Воцарилась тишина.

– Мы позовем их. – Сказал Вахрушин, переглянувшись со Святкиным. – Но не потому, что ты попросил. А потому, что сами так решили.

Женя лишь кивнул. Он развернулся и пошёл прочь, оставив их одних.

Арина была веселой, задорной девочкой. Она подтрунивала многих и близко общалась с Женей, Сашей и Олегом – была своей девчонкой в мальчишеской компании. На осенних каникулах в пятом классе, когда они пошли гулять на заброшенную стройку на окраине, именно ей в голову пришла идея – позвать Валю Костанака, чтобы было над кем посмеяться. Валя, польщённый и напуганный, поплёлся за ними – он искренне надеялся, что его наконец-то приняли.

Они забрались на груду огромных бетонных плит. Играли в Царя горы. Арина и Женя, как самые азартные, боролись с особым энтузиазмом. Они смеялись, толкались, но это было по-детски невинно.

Женя толкнул Арину в плечо – она поскользнулась – ее носок зацепился за скользкий, поросший мхом край плиты. Потеряв равновесие, она кубарем полетела вниз, в неглубокий овраг, заваленный ржавым железом и бетонными обломками. Раздался короткий, глухой звук, который и Женя, и Олег с Сашей, до сих пор вспоминали ночами. Крика не было. Но Арина просто не встала. Женя помнил, как еще с минуту кричал ей, чтобы она поднималась – смеялся и кидал в нее шишки, думая, что она притворяется.

А когда он спустился, он наконец сообразил, что она мертва. Олег и Саша, не сговариваясь, убежали, когда Женя с криком сообщил эту новость. Колядин остался стоять над ее маленьким телом, наивно тряс ее, все еще надеясь, что она встанет. Невдалеке остался Валя – он стоял, вжавшись в стену оврага, его всего трясло.

Тогда Женя, плача и рыдая, сказал Вале что-то вроде: «ты же видел, что она упала сама». И Валя помнил, как Женя, весь зареванный, чуть ли ползая у него в ногах, умолял его принять эту версию.

«Тебе поверят! Ты же не врешь никогда! А мне… мне не поверят… Меня же также – в тюрьму».

И Валя, оглушённый шоком и этой чудовищной доверенностью, кивнул.

Они вдвоем ушли из леса, разбежавшись по сторонам. Уже позже Олег и Саша отыскали Женю одного, переводящего дух у гаражей. Святкин сразу сказал, что нужно все рассказать, но Колядин, уже догадываясь, что версия «просто упала» не спасет его. И тогда он предложил обвинить на допросе Валю. Олег и Саша были против, но страх оказался куда сильнее их несогласия.

С тех пор всё и пошло под откос. На допросе Костанак ответил, что Арина упала. А остальные трое, как один, отчеканили – столкнул Арину Валя. Следствие вели небрежно. Когда у Костанака спросили напрямую, он повторял все ту же заученную версию: «она упала».

Вахрушина вина мучила больше всех. Олег презирал Женю и самого себя с Сашей за слабость, но все уже сложилось, как сложилось – и если бы правда всплыла теперь, если бы выяснилось, что на допросе они врали… Все стало бы куда сложнее. Олег не готов был принять эти риски.

Оставалось одно – гарантировать, что Валя будет молчать. А самый надёжный способ заставить человека молчать – сделать так, чтобы его голос не в принципе не имел веса.

После ухода Жени Олег и Саша ещё минут пять стояли в гнетущем молчании.

– Ну чё, – наконец выдавил Олег, с силой отшвыривая окурок, – пошли, что ли.

– А кто кого зовёт? – Растерянно спросил Саша.

Олег замер. Они оба вдруг с ужасом осознали, что всерьёз не обсуждали этот технический момент.

– Ну… – Олег нахмурился. – Ты вроде с Ильской больше болтаешь.

– Это она со мной болтает! А я с Тукчарской в прошлом году за одной партой сидел, это вроде как обязывает…

Они уставились друг на друга, будто пытались решить сложнейшую логическую задачу.

– Может, у мамы спросить? – Предложил Вахрушин.

– И как она, прошу прощения, тебе поможет?

– Наши родители дружат. Может, наши мамы окажутся умнее нас в этом вопросе.

– Саша, ты дебил?

– Я вполне серьёзно. Они умеют видеть то, чего не видит никто. Мы же хорошо общались с Катей и Ниной в детстве.

– Так, всё! Камень-ножницы-бумага. Кто проигрывает… тому Тукчарская!

– А почему это Тукчарская? Говоришь, как будто она хуже.

– А, значит, она лучше? Ну, тогда иди с ней.

– Нет. Давай лучше, знаешь… Камень-ножницы-бумага. Если ты проиграешь – то Тукчарская будет вариантом проигрыша в следующем раунде.

Олег покрутил пальцем у виска, но всё же ответил:

– Ладно. Давай.

Они сыграли. Олег показал камень, Саша – бумагу.

– И че теперь? – Спросил Олег, смотря на свои кулаки с недоумением.

– Получается, кто проигрывает в следующем раунде – тот идет с Ильской.

– Саша, тебе надо провериться. Подобные схемы человек в здравом уме не придумывает.

– Так, – отрезал Саша, игнорируя его, – все. Играем.

Они три раунда подряд сыграли в ничью, оба с каждым разом всё больше бесясь. Наконец, Вахрушин показал ножницы, Святкин – камень.

– Ну вот и все. – С облегчением заключил Саша.

– Че все? – Олег смотрел на него с искренним непониманием. – С кем я иду?

Саша развел руками, как будто это было очевидно.

– Господи, ну ты вообще! Ты проиграл! Ты – с Тукчарской!

Олег ударил себя по лбу и коротко взвыл.

– Я же выиграл! Ладно! – Он смирился со своей участью. – Я с Тукчарской! Пошли, пока я не передумал. И чтоб никто не узнал про эту игру. Никто!

Святкин и Вахрушин поднялись на этаж и вернулись в класс, где уже собралась половина одноклассников. Катя и Нина были там. По пути они решили, что будут импровизировать, и обречённо приблизились к девочкам. Они встали в проходе между партами и простояли так пять неприличных секунд, как два столба. Олег ткнул Сашу локтем в бок. Саша шикнул и ткнул в ответ.

Катя уже хотела было нагло спросить: «че?», но Олег всё же успел её опередить, частично предотвратив тотальный позор:

– Ну, – сдавленно начал он с абсолютно каменным лицом, но зачем-то театрально взмахнув рукой над Катиной головой, – значит, так. Вальс этот… Ты со мной, это… пойдешь?

– Можно подумать, у меня есть выбор. – Катя пожала плечом, нарочно отворачиваясь. – Ладно. Пойду. Только чтоб без этих ваших дурацких шуток.

– Офигеть, принцесса нашлась. – Пробурчал Олег.

Саша, видя, что лёд тронулся, обречённо повернулся к Нине. Та смотрела на него широко раскрытыми глазами, и он вдруг испугался, что она сейчас либо расплачется, либо закричит.

– Ну и… ты тоже, наверное… – Выдавил Саша, чувствуя, как горит лицо. – Со мной, значит.

Нина, не в силах вымолвить ни слова, лишь закивала с такой силой, что её небрежный хвостик затрепетал.

– Ну, отлично. – Олег хлопнул в ладоши, как прораб, закрывающий смену. – Всё обсудили.

И они, не прощаясь, развернулись и зашагали прочь, оставив девочек наедине с этими новостями. Катя и Нина переглянулись.

– Господи. – Фыркнула Катя. – Я, конечно, знаю, что они недалекие, но чтобы настолько… Где хоть капля романтики? Они как будто хлеба купили.

– Ну чего тут ещё ждать? Нормального предложения? От них? – Она безнадёжно махнула рукой в сторону двери. – Главное, что есть с кем идти. Теперь мы не аутсайдеры!

То ли они отвлеклись, то ли Колядин действительно затаился где-то под партой и неожиданно выскочил, напугав их обоих.

– Ну! – Тут же рявкнул он, сверкая глазами.

– Господи, псих! – Взвизгнула Катя, хватаясь за сердце. – Ну пошли, придурок, хоть отойдём…

Они отошли в самый дальний и укромный угол школы, чтобы никто их точно не услышал. Убедившись, что вокруг ни души, Нина и Катя выдали всё под чистую, перебивая друг друга. Женя, ознакомившись со списком подозреваемых, от удивления разинул рот.

– Не, ну на трудовика такое гнать – это надо очень большую фантазию иметь. – Заключил он, скептически хмыкнув. – А откуда вы, собственно, всё это знаете? Напомните…

– Все, Колядин, иди! – Отрезала Катя, делая шаг вперёд и указывая пальцем в сторону выхода. – Ниоткуда! Просто знаем. И если кому слово проболтаешь – конец тебе!

Школа закончилась, наступил вечер.

Женя забрался на стул, запустил Дискорд и запрыгнул на основной сервер, где бушевало человек сорок – кто-то со двора, кто-то с соседних районов. Его появления никто не заметил – канал взрывался от какофонии криков, мата и грохота взрывов. Стоило ему щелкнуть мышкой, как из канала послышалось:

– ДА Я ТЕБЯ ЧЕРЕЗ ВСЮ КАРТУ ПРОНЕСУ, МУДАК!

Женя поспешно убавил звук наушников, с опаской глянув на дверь. Он выждал пару минут, пока голоса не утихли хотя бы на пол тона.

– Так, ребят, извините, что отвлекаю, – вклинился он хрипловато, – вопрос есть. Кто-нибудь шарит за инспектора ПНД, Игоря Владимировича?

Голоса на секунду стихли, но ненадолго.

– А тебе зачем? – Тут же отозвался кто-то. – Ты чё, на контроль пошёл?

– Да не, личное дело. – Отмахнулся Женя. – Слышал, у него с одной дамой крутилось, Алла Копейкина. Кто чё знает?

Послышался задумчивый мычащий звук.

– Слышал краем уха… Но я хз. Спроси у Стаса. Он в «Адронном» сидит.

«Адронный коллайдер» – так назывался соседний сервер, где сидели в основном ребята постарше, лет по двадцать пять – уже почти пенсионеры.

– Кто такой Стас?

– Ну, знакомый! Он старый уже. Он с этим инспектором вроде как пересекался. Все, отстань!

Женя, не прощаясь, перепрыгнул на «Адронный». Контраст был разительным. Даже визуально здесь было спокойнее, в чате было тише. В голосовых каналах почти никто не сидел, хотя почти все участники сервера были онлайн. Женя щёлкнул по единственному активному голосовому каналу. Никаких криков, никакого грохота.

Его появление вызвало лёгкий переполох.

– Это кто? – Раздался спокойный, низкий голос.

– Колядин. – Бойко представился Женя.

Повисла короткая пауза, после которой кто-то на другом конце с искренним удивлением воскликнул:

– Ты вышел из тюрьмы?!

– Да нет же! – Поморщился Женя. – Это Женя Колядин. Младший!

– А, младший… – заговорил Стас без удивления, с ленивым любопытством, – ну, привет. А чё по инспектору? Ты чё, на контроль пошёл?

– Да нет! – Женя негромко ударил по столу кулаком. – Просто… слышал, у него с одной дамой было что-то… Хочу понять, что за мужик.

– Ну окей… – Стас протяжно вздохнул. В его голосе послышалась усмешка. – Ну да, Игорь Владимирович… Он не из тех, кто на эмоциях пускается. А по поводу бабы – ну вообще был случай. Серёгу, моего кореша, как-то раз в участок за шум притащили. Сидит, ждёт, когда его оформлять начнут. А тут – бац – врывается одна. Я подробностей не знаю, рассказываю, как помню: Сережа сказал, она была не заплаканная, но все на нервах. Подходит к Игорю Владимировичу, и он… он бросил все бумаги. Отвёл её в подсобку, разговор у них тихий, серьёзный. Серёга говорит, через стекло видел – он ей что-то говорил, а она сперва ругалась, а потом… будто сдалась. Голову на плечо ему склонила. И это у него все. У мента-то. Представляешь? Серега ничего не понял, но говорит, впечатлился.

– И чё, он её утешал? – Не удержался Женя. – Из-за чего она вообще приперлась?

– Хрен его знает. Серёгу быстро упрятали, чтобы не пялился. Но ясно одно – мужик он замкнутый, а ради неё… Странная это парочка была. Не знаю, я чем дело кончилось. Это лет десять назад было.

– А где сейчас этот Серёга? Он чё, может рассказать подробнее?

– Серёга? Он уже три года как на Сахалине, на рыбе. Ищи ветра в поле. Но если тебе реально надо… – Стас сделал театральную паузу. – Есть один мужик, Семёныч. Он раньше с Серёгой в одном ЖЭКе работал. Они с инспектором в одно время в народную дружину ходили. Теперь Семёныч у гаражей бутылки собирает. Он всё про всех помнит. Принеси ему водки и скажи, что от Стаса, и он тебе всю подноготную выложит. Почему она к нему в часть прибегала и почему всё так заглохло.

– Понял. – Женя уже мысленно составлял план. – Спасибо.

– Так а зачем оно тебе? С чего тебе вдруг про женщин инспектора выяснять?

– Да так, тебе будет неинтересно. Забей.

– Смотри там, Колядин-младший… Не надейся, что этот Семёныч трезвый будет. И не вздумай ему в долг давать…

Женя, не дослушав, покинул канал.

Вечером следующего дня он собрался и пошел на улицу. Водка, взрослый, гаражи – все было просто. Включать Тряпичкина в план было не зачем, и поэтому Женя пошел один. Первое препятствие его ждало у магазина, но он перепрыгнул его с нахальством, подкараулив у подъезда соседа-алкаша, вечно просившего на «бутылочку пивка», Женя притворился несчастным ребенком и сказал что-то вроде «помогите, бабушка просит растирку купить, а мне не продают. Нога у неё болит, старая…».

Мужик, тронутый таким внучатым попечением, и предвкушая свой процент, промычал: «жди тут, пацан» – и вскоре вернулся с вожделенной бутылкой в потрёпанном пакете. Женя сунул ему сторублёвку, сказал «сдачи не надо» и, довольный, рванул к гаражам.

Он побрел в знакомый гаражный кооператив, огляделся, и, не смущаясь, направился к компании мужиков, греющихся у бочки с огнём.

– Мужики, – бойко бросил он, подходя, – Семёныча не видели? Мне Стас передал.

Один из них, в промасленной телогрейке, мутно посмотрел на него.

– А тебе зачем Семёныч, пацан? Соцопрос проводишь?

– Дело есть. – Твёрдо ответил Женя, не отводя глаз. Он знал – тут слабых заворачивают. – Важное.

Мужик что-то пробурчал, но ткнул грязным пальцем в сторону дальнего ряда – в проёме, на корточках сидел невысокий, сморщенный мужик в нелепой шапке.

– Смотри, не связывайся – он сегодня не в духе.

Женя кивнул и пошёл в указанном направлении.

– Семёныч? – Окликнул его Женя, держа пакет на виду.

Тот медленно обернулся. Лицо, залитое морщинами и прожилками, изучало его пустыми, выцветшими глазами.

– Я от Стаса, – Женя протянул пакет, – говорит, ты всё про инспектора Игоря знаешь.

Глаза Семёныча внезапно оживились. Он быстрым, воровским движением схватил пакет, сунул его за пазуху и кивком показал следовать за собой. Они устроились на ржавом колесе от КамАЗа.

– А че тебе? Ты чё, на контроль пошёл?

Женя обреченно вздохнул. У него уже не было сил злиться.

– Нет. – Ровно ответил он. – Алла Копейкина, может, слышали про такую? Я слышал, у нее с Игорем был роман.

– Игорь… – Прошамкал Семёныч, уже откручивая крышку. Глотнул, крякнул и вытер рот рукавом. – Игорь да Алла… Это ж целая история, пацан. Мы с ним в молодости в одной дружине ходили. Он на неё запал ещё со школы. Она – первая красавица, он – простой парень, но упёртый. Роман у них был долгий, года три, все вокруг уже как своих воспринимали.

Женя нахмурился, в его картине мира не складывалось, как инспектор ПДН мог быть «простым парнем» из-за угла.

– Ну, не в смысле дурак, – пояснил Семёныч, видя его непонимание, – а из рабочих. Отец на заводе. А её родители – интеллигенты, с претензиями. Ну, и всё… Потом – бац! Она бросает его и выходит за этого… ну, за Копейкина. Богатого. Все думали, Игорь забудет. А нет!

– И что, он её преследовал? – Оживился Женя.

– Преследовал? Нет. Он её ждал. А она… – Семёныч снова глотнул. – А она вернулась. Уже замужняя. Приходила к нему в часть, скандалила, кричала, что он её жизнь поломал… А в глазах – всё та же муть. А он ей сказал: «Ты ко мне ещё вернёшься, Алла. По-хорошему». И она вернулась. Уже лет через пять, а то и больше. Тихо так. И пошло-поехало.

Женя слушал, затаив дыхание. Это было уже горячее.

– Ладно, сказки рассказывать каждый может. – Скептически буркнул он. – Доказывать это ты чем будешь? Есть что-то железное?

Семёныч уставился на Женю чуть недовольно, потянулся. Неподалеку запела чайка.

– Я тебе не на допросе, пацан. Но если уж ты такой дотошный… – Семёныч надолго задумался, вглядываясь в темнеющее небо над гаражами, как будто старался разглядеть в нем подсказку. – Фотка… Была фотка. На каком-то мероприятии их снимали, молодых ещё. Для газеты. Турслёт, что ли… Или может смотр художественной самодеятельности. Она тогда в самодеятельности этой участвовала, а он за кулисами дежурил, как бы охрана. И кто-то сфоткал… Ну, ты понял, для отчёта. А вышло… не для отчёта…

– Что за газета? – Тут же спросил Женя.

– Да какая разница, пацан? – Семёныч махнул рукой – «Знамя труда», что ли… Или «Вперёд». Какая-то районная. У всех тогда такие были. Номер не помню, год… да хрен его знает. Двадцать лет назад, не меньше… У меня тот листок давно истлел. На чердаке, поди, валяется, мышами изъеден… Ищи, если охота. Вон, говорят, теперь всё в этом… интернете есть.

Это меняло дело. Женя кивнул, уже прикидывая, что делать дальше. Он поблагодарил Семёныча и почти бегом пустился назад, стараясь не забыть названия: «Знамя труда», «Вперёд», турслёт, лет двадцать назад…

Дома, влетев в комнату, он снова уткнулся в экран. Женя открыл браузер. Поиск архивов местных газет оказался делом муторным. Он пролистал сотни оцифрованных страниц, глаза его слипались от усталости и мелкого шрифта. Спортивные сводки, отчёты о субботниках, скучные передовицы… Он уже начал сомневаться – вдруг Семеныч его обманул.

И тут он увидел его. Небольшой репортаж с туристического слёта работников завода. Мутная фотография, и на ней… Он прищурился: группа молодых людей в простой одежде. И там, в углу… Молодой Игорь, ещё без присущей ему строгости в позе, и Алла – смеющаяся, с распущенными волосами. Они стояли не просто рядом. Он обнимал её за талию, а её рука лежала на его груди.

Женя от радости замахал руками, откинулся на спинку стула и чуть не упал. За окном уже давно наступила ночь, но результат стоил каждой потраченной секунды. Дрожащими пальцами он сохранил изображение. Он отыскал железное доказательство того, что их роман был настоящим, давним и серьёзным. Теперь он знал, с чего начнёт свой следующий шаг. С этой фотографией в телефоне он чувствовал себя вооружённым до зубов.

Следующим днем он не мог сидеть спокойно – подобно Марку раскачивался на стуле и ерзал туда-сюда. После школы он подгадал момент.

Женя поджидал их на аллее, ведущей от школы к их дому. Он нервно переминался с ноги на ногу, сжимая в кармане телефон.

– Миш, постой тут. – Бросил он Тряпичкину через плечо. – Если что… я сам.

Когда вдали показались знакомые силуэты, сердце ёкнуло. Женя сделал глоток воздуха и шагнул вперед, преграждая путь.

– Мне надо вам кое-что показать. Дело серьёзное.

Фрося и Миша нахмурились. В их глазах читалось лишь усталое раздражение.

– Ну, что опять, Колядин? – Выдохнула Фрося.

Женя, не говоря ни слова, сунул им перед носом телефон. На экране – та самая газетная вырезка: молодые Алла Викторовна и инспектор, их взгляды сплетены нежностью, которой не скрыть.

– Это… это ещё до вашего папы было, – выдавил он, но голос подвёл, прозвучал сипло, – у вашей матери, получается… роман с ним был. Ещё до того, как вы родились. – Он лихорадочно листал галерею. – Тут ещё есть…

Фрося смотрела на фото и все бледнела. В глазах близнецов бушевала буря из стыда, гнева и страха. Главный вопрос витал в воздухе: откуда он знает? Близнецы пока не успевали в порой мере понять, что увидели. Но откуда Колядин знает об их расследовании?

Это уже не были догадки. Это было доказательство. Доказательство того, что идеальная картина их семьи, которую им с детства внушала мать, была ложью с самого начала. И этот… этот кучерявый дурак вскрыл это так легко, так буднично.

– Это… неправда. – Прошептала Фрося дрожащим голосом.

– Что неправда? – Спросил Женя с искренним, обезоруживающим недоумением. – Мне кажется, вам стоит присмотреться к инспектору. Скорей всего, это он ее…

– Зачем ты это сделал? – Перебил его Миша. Он смотрел на Женю с таким ледяным, беспощадным презрением, что тому почти что стало холодно. – Нашу мать ты решил «прокопать»? Нашу семью?

Женя оробел. Не ожидал он от них такой реакции.

– В смысле? Вы же сами копаете! Вы же хотели выяснить…

– Ты, грязное ничтожество, вообще понимаешь, во что полез?! – Миша сделал резкий шаг вперёд.

Фрося, не выдержав, ахнула. По её щеке скатилась одна единственная слеза, и она тут же прикрыла лицо руками.

– Вы… – Женя отступил, окончательно обескураженный ее плачем. – Вы что, издеваетесь? Я за вас всю работу сделал!

Миша взглянул на Фросю, тут же обернулся к Колядину и замахнулся. Его удар был коротким, точным и по-настоящему злым. Кулак врезался Жене в челюсть, и Женя отшатнулся. Однако Женя, движимый собственной яростью, тут же выпрямился и, не целясь, всадил Мише в живот.

Копейкин согнулся с хриплым выдохом.

– Больше ни шага, Колядин. – Прошипел он, зажимая бок. – Ни шага к нам, к нашему дому, к нашей семье. Иначе в следующий раз я тебя убью. Идиот.

Он грубо взял Фросю за локоть и поволок её прочь, не оглядываясь. Женя остался стоять один на грустной аллее, потирая онемевшую челюсть. Он плюнул на асфальт – слюна была розовой от крови – и побрёл обратно к Тряпичкину, который ждал его неподалеку.

– Всё, пошли. – Буркнул Женя. Он делал вид, что вытирает кровь, а на деле протирал мокрые глаза. – Сделали тут из себя королей… Чёрт с ними!

Он шёл быстро, почти бежал. Тряпичкин молча зашагал рядом, бросая на него тяжёлые, взгляды. Он всё видел. Отойдя подальше, Женя резко остановился, сжал кулаки и с размаху пнул случайный мусорный бак. Тот громко закачался.

– Да что с ними не так, а?! – Закричал он голосом, в которым смешались ярость, боль и главное – детское, непробиваемое недоумение. – Я ж им помог! Я всё выяснил! Я им реальную улику принёс! А они… А они вот так! Я что, не так что-то сделал? Это какая-то их, блин, буржуйская логика, я её не понимаю!

Он повернулся к Тряпичкину, в надежде увидеть подтверждение, что он не сходит с ума.

– Ну? Скажи! Я же прав? Я же за них всё про этого их инспектора выяснил!

Тряпичкин молчал несколько секунд, обдумывая.

– Ты полез в их семью. – Наконец произнёс он глухо. – В их боль. Этого не прощают.

– Какая боль?! – Взвыл Женя. – Они сами это расследовали! Я просто нашёл то, что они искали!

– Они, наверное, хотели знать это для себя. А не чтобы ты им это принёс… – Миша посмотрел на него прямо. – Ты сказал им, что у их матери был роман с другим мужчиной ещё до их рождения. И, вероятно, он есть до сих пор. Если бы ты оказался на их месте, тебе бы не было обидно?

Женя замер. В его глазах мелькнула тень понимания, но никак не принятия.

– Чёрт… – Прошептал он, снова потирая челюсть. – Ну и идите вы все… Все они долбаные сволочи… – Его ярость сдувалась, сменяясь обидой. – Ты видел, как он меня? Я ему сейчас же в ответ всадил!

Тряпичкин кивнул.

– Видел. Дрались честно.

Отойдя за поворот и убедившись, что Жени больше не видно, Фрося вдруг остановилась, забегала глазами по аллее и опустилась на ближайшую лавочку. Она старалась дышать ровно, но вдруг вздрогнула, издала сдавленный звук, и вот – наконец разрыдалась, но почти беззвучно.

Миша молча сел рядом. Он пару секунд смотрел перед собой, нервно топая ногой по асфальту и, кажется, что-то обдумывал. Внезапно он встряхнул головой, и обнял Фросю за плечи, притягивая ее ближе.

– Всё, хватит. – Сказал он твёрдо, прямо над её ухом. – Плакать сейчас – значит позволить ему победить. Мы справимся. Всегда справлялись.

Фрося всхлипнула, но еще тише. Она цепко обняла его в ответ.

– Она нам врала, Миш… Всю жизнь…

– Знаю. – Он прижал её чуть крепче. – Ну, что я могу сказать… Я тоже… Немного в шоке.

– Он… он смотрел на нас, как на дураков… – Выдохнула Фрося.. – Откуда он вообще про это узнал? – Она замолчала и особенно быстро продолжила. – Это Каролина. Должна быть она. Больше некому.

Миша кивнул.

– Слабое звено. Я же говорил. Доверять никому нельзя.

Горе от предательства матери смешалось с обидой на подругу. Это стало для Копейкиных большей мотивацией к действию. Фрося выпрямилась, с силой утирая лицо ладонями.

– И Колядин… – все продолжала Фрося, – этот придурок… Он за пару дней сделал то, что мы не могли месяц!

Это ранило не меньше всего остального. Их интеллектуальное превосходство, их тщательное расследование – всё оказалось ничтожным перед наглым вмешательством хама.

– Мы сами виноваты. – Безжалостно заключил Миша. – Действовали слишком медленно. Доверились не тем.

– Что нам теперь делать, Миш? – Твердо спросила Фрося. – Она… она наша мать.

– Теперь мы знаем правду. – Ответил он, и его рука наконец легла ей на спину, тяжелая и твёрдая. – Сперва разберёмся с предательством. Сначала – Каролина.

Прийдя домой, Копейкины окончательно пришли в себя и обдумали все еще раз. Кроме Каролины никто не знал о расследовании. Они не трепались о нем в школе – обсуждали детали только дома – лично или по телефону. Взвесив все, Миша и Фрося решили прибегнуть к тактике холодного игнорирования, что было показательно – Каролина сидела за ними.

На следующий день они отчаянно делали вид, что Каролины не существует. Их взгляды скользили сквозь неё, на уроках они не общались, молча уходили, их смешки замолкали, едва она приближалась. Каролина была в полной растерянности – она и не представляла, что могло случиться и сначала думала, что им не до неё, или же – у них произошло что-то, чем они пока не хотят делиться. Но когда Фрося в столовой демонстративно взяла свой стакан и пересела за другой стол, сомнений не осталось.

Каролина не выдержала и перехватила их у лестницы.

– Фрось, Миш, погодите. Что случилось? Скажи хоть что-нибудь.

Фрося медленно повернулась. Миша сделал вид, что рассматривает собственные ногти.

– Ты сама должна понять. – Ровно сказала она. – Если не понимаешь, то тебе и объяснять бесполезно.

Школа – организм чуткий. Все мгновенно учуяли, что в стане элиты случился раскол. Нина и Катя тотчас зашептались и, почуяв угрозу, старались лишний раз не попадаться Копейкиным на глаза. Марк наивно попытался выяснить у Миши «не поссорились ли они с Каролиной», но получил подзатыльник, после чего класс окончательно уяснил: к Копейкиным сейчас лучше не подходить.

Колядин, упорно не признававший своей вины, относился к отстраненности Копейкиных с большим раздражением. Он быстро смекнул, что к чему, но даже вид страдающей Каролины не пробудил в нём ни капли раскаяния. Колядину все это казалось циничным цирком, которые Копейкины сами же и устроили.

Однако Нина и Катя переживали. В середине дня они подошли к Жене.

– Колядин. – Начала Катя шепотом, приблизившись к нему на максимальное расстояние. – Ты че, уродец, устроил?

– Вам какая разница? А вы только сейчас одумались? Наша с вами сделка выполнена.

– Если они узнают, – продолжила Нина, стараясь принять зловещий, угрожающий вид, и у нее это даже получилось, – что слух пошел от нас – тебе конец, Колядин.

– Ничего они не узнают. – Ответил Женя совершенно спокойно. – Относитесь ко всему проще.

– А тебе Каролину не жалко? – Спросила Нина.

– Ой! – Женя фальшиво рассмеялся. – А вам, можно подумать, жалко!

На следующей перемене Каролина выловила момент, когда Миша отошел от Фроси, и тут же подбежала к ней, преграждая ей путь. Она заговорила быстро, эмоционально:

– Фрося, хватит этого цирка! Я больше не могу. Скажи мне в лицо, что я сделала? Я имею право знать, в чем меня обвиняют!

– Ты прекрасно все знаешь. – Ответила Фрося холодно. – Ты проболталась про наше расследование. Про маму. Про инспектора. Кому? Я не знаю. Либо Тукчарской и Ильской, либо, что еще хуже – напрямую Колядину.

Каролина застыла в шоке и отступила на шаг, упершись в спиной в стену. Она точно не ожидала услышать такое. Что угодно – но не это. Каролина за все время ни разу не вякнула про расследование вне своего дома или дома Копейкиных.

– Что? – Спросила она уже с обидой. – Я ни слова! Я бы никогда! Как ты можешь такое говорить? Что вообще случилось!?

– Не ты!? А кто? Больше никто не знал! Никто! Только ты! Может проболталась, а теперь боишься! Или по глупости вякнула, а теперь даже помнишь – это сути не меняет.

– Фрося, я никому ничего не говорила, – голос Каролины сорвался, в нём зазвучала мольба, которую она сама ненавидела, – почему ты мне не веришь? Мы же всё обсуждали только у вас дома! Я бы не стала…

– Потому что некому, кроме тебя! – Отрезала Фрося, и в её глазах вспыхнула настоящая ярость. Всё её холодное спокойствие испарилось. А вся боль от Жениного «разоблачения» вылилась наружу. – Этот подонок теперь тычет нам в лицо нашим же секретом! И ты хочешь, чтобы я верила в сказки?

Фрося резко развернулась, чтобы уйти. Но Каролина вдруг сказала ей в спину:

– Я думала, мы друзья… – Её голос дрогнул, но она заставила себя продолжить. – Вы всё время были обо мне такого мнения? Думали, что я – дурочка, которая вас сдаст? И ты сейчас готова вот так… вот так вот всё порвать? Без доказательств? Легко, как дверью хлопнуть?

Фрося застыла на месте, но не обернулась.

– Это вы, Фрося. – Каролина выдохнула, по ее щекам покатались слезы. – Вы – ужасные друзья. И ужасные люди. Но спасибо вам за всё.

Каролина вдруг побежала, резво стуча каблучками по холодному полу. Слёзы застилали глаза, она лишь смутно видела повороты, и рванула в самый конец коридора третьего этажа – на самый верх лестницы.

Пробегая по коридору, она едва не столкнулась с Тукчарской, которая слишком неожиданно выплыла из толпы. Заметив, что Каролина все зареванная, она осторожно пошла за ней.

Карельская села на ступеньки и горько заплакала. Пару минут ее никто не тревожил, но вдруг она услышала сдавленный вздох. Каролина вздрогнула и подняла голову. В метре от нее стояла Ксюша. Она смотрела на нее с большим сожалением, и вот – спросила, можно ли присесть рядом. Каролина кивнула, смущенно вытирая красные щеки.

– Как ты? – Спросила Ксюша.

– Ну как! – Не выдержав, выдохнула Каролина. – Все, меня Копейкины кинули! – Сказать это вслух было и больно, и странно легко. – Обвинили в том, что я проболталась про их семейную тайну. А я не делала ничего! Просто взяли и вычеркнули!

Ксюша смотрела на неё с тихим пониманием.

– Да уж… С ними такое бывает… – Она вздохнула.

– И ведь самое ужасное, – Каролина снова почувствовала подступающие слёзы, – что теперь у меня даже пары на вальс нет! И теперь я осталась совсем одна!

Она ждала сочувствия, но Ксюша вдруг горько усмехнулась – такой же безрадостной и усталой улыбкой.

– Что-ж, у меня тоже нет пары… – она покачала головой, – я получила отказ.

Каролина не поверила своим ушам.

– Что? От кого? Ты же… тебя же все любят!

– Валя Костанак. – Выпалила она стремительно.

Каролина застыла в ошеломлённом молчании. Все для нее перевернулось с ног на голову. Костанак, тот, кого все считали последним шансом для самых отчаявшихся, отказал самой Ксюше, образцовой и доброй девочке.

– Валя… отказал? – Только и смогла выдохнуть она. – Но… почему?

– Вот и я не знаю. – Ксюша бессильно развела руками. – Видимо, все мы тут дуры.

Катя, стоя на лестничной клетке этажом ниже, едва не упала в обморок от таких новостей. Она вцепилась в перила – ей неиронично казалось, что она вот-вот начнет терять равновесие.

Фрося, громко, но утонченно топая каблуками, возвращалась в класс. В ушах стоял собственный голос, безжалостно ранящий Каролину, а в груди было тяжело и холодно. Она не сомневалась в своей правоте, но от этого не становилось легче.

Из-за угла, озираясь по сторонам, появился Миша. Он почему-то тревожился, но, увидев Фросю, тут же переменился в лице.

– Где ты была? Я тебя пять минут ищу!

Фрося лишь покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Она попыталась пройти мимо, но он схватил её за локоть.

– Фрось. Смотри на меня. Что случилось?

Она наконец подняла глаза.

– Она подошла. – Тихо, почти беззвучно, сказала Фрося. – Каролина. Спрашивала… Спрашивала, в чём её вина.

Миша, не отпуская ее руки, нахмурился. Он хотел что-то ответить, но Фрося перебила:

– И я всё сказала. Всё, как мы и договорились. – Её голос дрогнул. – А она смотрела на меня… как на чудовище. И сказала, что мы ужасные друзья. – Она замолчала, глотая ком в горле. – А если… если мы ошибаемся, Миш? – Вырвалось у неё шёпотом. – Если не она?

– Не она, так кто? Логика неопровержима. Доверять больше нельзя никому. – Он произнёс это без колебаний, но потом его голос смягчился. – Ты сделала то, что должно было быть сделано. Вышло жестоко. Но иногда по-другому не получается.

## Глава 7

Вернувшись домой после инцидента с Каролиной, близнецы не моги стерпеть, что все было как обычно – мама была добра к ним, спрашивала про школу, звала к чаю, но они оба отворачивались, не могли смотреть ей в глаза от горькой обиды – но это рождало и стыд перед ней.

Алла Викторовна душила их прямо с порога:

– Дети, это вы? —говорила она ровно, ласково. – Я тут суп сварила, любимый ваш, с шампиньонами…

Она появилась в прихожей, улыбающаяся, чуть усталая, с бигуди в волосах – прямо идеальная мама с обложки семейного журнала. Миша не выдержал ее взгляда. Он отвернулся, делая вид, что не может расстегнуть замок на ботинках. Она однако тут же почувствовала неладное и подошла к нему ближе, спрашивая, «все ли в порядке», «не простудился ли он» – все, что и подобает спрашивать любящей матери.

– Я… в порядке. – просипел он, глядя куда-то в район ее плеча.

– Ужинать будете? Или потом?

Ужинали они в тяжелом молчании, стараясь не смотреть в глаза никому из родителей. Отец, кажется, тоже что-то заподозрил – и стать бросаться многозначительными взглядами жену, а та от этого терялась только сильнее. Фрося, давно проглотившая последний кусок, водила по тарелке последней оставшейся макарониной – она ждала, когда Миша доест, чтобы уйти вместе. Но Миша к еде почти не притронулся.

Внезапно он поднялся, взял почти полную тарелку.

– Я не голоден. – сказал он отрывисто и, сделав паузу, добавил: – Пойду на каток.

Родители переглянулись. Фрося смотрела на брата в полном недоумении.

– На каток? – переспросила Алла Викторовна. – Сейчас? Уже поздно.

– До десяти работает.

– У тебя нет тренировки сегодня. – сказала вдруг Фрося, глядя ему прямо в глаза.

Миша посмотрел на нее как-то спутанно.

– Я все равно пойду.

Не дожидаясь возражений, он отнёс тарелку и быстрыми шагами поднялся на второй этаж. Родители молча проводили его взглядом, а затем уставились на Фросю.

– Фрося, что-то случилось? – спросил отец, уже строже.

Фрося замерла в растерянности. Лучше бы он тогда разревелся с ней на лавке, чем устраивал эти нелепые, подозрительные телодвижения на глазах у родителей. А теперь ей предстояло за всё это отвечать.

Миша вернулcя уже после дсяти и тут же заперся в ванной, простояв под душем добрых полчаса. Он не обмолвился с Фросей ни словом, прежде чем уйти в свою комнату. Ее не слишком устраивал такой расклад: ей отчаянно хотелось снова всё обсудить, а он – сбежал с ужина, отсиживался на льду, а теперь и вовсе увалился спать. Однако Фрося решила не придавать этому значения – день и правда выдался тяжёлым, и, должно быть, у Миши был свой, особый способ переваривать случившееся.

Конфликт с близнецами, признаться, измотал и задел и Колядина. Он старался держаться бойко, но к концу недели его съедали грусть и обида. Женя пытался отвлечься, следил за Валей – но Валя был тише воды, ниже травы, к Алисе не ходил, а на её уроках вёл себя совершенно неприметно. Но даже так Колядин нашел причину напасть на него –и уже в конце дня толкнул на лестнице. После ссоры с Копейкиными его глубоко-печальные глаза вымораживали Женю еще больше, чем обычно.

Тем же вечером Колядин вдруг объявил Тряпичкину, что дня рождения все же будет. А в том, что Вахрушин и Святкин не придут, он не сомневался, и не предупредил их, зная, что это будет наивно.

К концу недели напряжение в классе стояло невыносимо: класс пережил отстранение Каролины от Фроси и Миши, но когда Копейкины стали ограничиваться светскими разговорами и между собой – стало страшнее. Фрося сперва вела себя, как обычно, но когда поняла, что Миша отвечает ей односложно – стала и сама вести себя подобным образом. В итоге их общение превратилось в одну большую формальность. Они становились похожи на Малярову с Бергом – что никак не могло не пугать.

Тукчарская и Ильская уже десять раз пожалели, что пошли на сделку с Колядиным. Им было страшно до глубины души, что их вот-вот раскусят. Точка невозврата была достигнута, когда Каролина подошла к ним «на пару слов».

– Это вы, да? – прошипела она злобно, как змея. – Колядину про маму Копейкиных. Кто ещё, кроме вас, мог так подробно всё знать? Подслушали небось где! Или подсмотрели…

– Не-а, это не мы! – тут же взвизгнула Катя, активно жестикулируя.

– Кому вы врёте? Да вы живете ради этого! Вы за каждое слово цепляетесь!

—Не обвиняй вот так, без доказательств. – Нина помахала указательным пальцем.

– Действительно. – шикнула Каролина. – Я ведь не Фрося!

Она развернулась и ушла. Нина и Катя тотчас убежали в туалет, забились в свою любимую кабинку. Тукчарская нервно закурила.

– Ситуация выходит из-под контроля, Нинка. – заговорила она бодренько. – На будущее, будем знать…

– С Колядиным – не связываться. – закончила за нее Нина.

– Да, риски были слишком большие. Мы их неправильно оценили. Но теперь нам нужно что-то делать. Если так продолжиться – рано или поздно мы попадем под чью-нибудь горячую руку. Нужно, чтобы про Копейкиных и Каролину все забыли. Даже они сами! Нужен новый, громкий скандал.

Нина посмотрела на нее тревожно.

– Черт… – протянула она. – Про Костанака и Ксюшу? Это же ужас…

– А у тебя есть другие идеи?

– Нет у меня идей…

На уроке обществознания неожиданно взвыла пожарная сигнализация. В классе начался предсказуемый кипиш: кто-то хватал рюкзаки, кто-то в панике бросал всё на партах. Все, за годы привыкшие сомневаться в достоверности пожарных тревог, нехотя поплелись в коридор, а оттуда – потянулись к аварийному выходу. Но уже в строю кто-то вякнул, что пожар, возможно, и вправду настоящий: всё было уж слишком по-дурацки. Учителя, сами не ожидавшие тревоги, метались по коридорам, не в силах навести порядок. Школьниковвытолкали на мороз в школьный дворик, не дав одеться, а взрослые суетливо выяснили обстоятельства.

Катя и Нина, дрожа от холода, тотчас стали фиксировать всё в свой канал. Валя, чуток отбившись от своей толпы, забегал глазами в поисках одноклассников – и вдруг увидел Алису Дмитриевну. Она организованно выстраивала скопление пятиклассников, сама съёживаясь от холода в тонком бежевом свитере. Он заворожённо смотрел, как она жестикулирует, и, возможно, ему показалось, а возможно – их взгляды действительно встретились на секунду.

Длилось это мгновение, и тут Валю с силой толкнули локтем. Он, не удержав равновесия, повалился на стоящих рядом школьников, и те, не разобравшись, с матом оттолкнули его обратно – прямиком на Женю Колядина, который и ударил его изначально.Колядин грубо вцепился Вале в куртку, не давая упасть, и потащил за собой, пытаясь заслонить от чужих глаз спиной.

– Как дела с Алисой Дмитриевной? – спросил Женя, выдыхая горячий воздух. – Успехи есть?

– Что? – Валя попытался вырваться, но Женя лишь сильнее вцепился в его куртку. – Никак! Я не общаюсь с ней!

– Что-то мне не верится. – он пренебрежительно кивнул в сторону Алисы Дмитриевны. —Может, я просто не успеваю за тобой следить?

– Отстаньте вы от меня…

– Мне бы гарантию, что ты не вякнешь ей лишнего. Уж больно влюбленными глазами ты на нее смотришь. Можешь и проболтаться. Не специально, так случайно. В порыве чувств.

– Я не хотел, не хочу и не захочу ей ничего рассказывать. Отстань от меня уже!

Женя грубо оттолкнул его.

– Смотри. Я тебе горло перережу, если что-то вякнешь. Мне уже все равно будет.

Костанак смотрел на него, приобняв себя за плечи от холода.

– Женя, – сказал вдруг он. – А ты не хотел бы это по-человечески обсудить?

– Нет. – нет отрезал Женя. – Мне уже поздно с тобой что-то обсуждать. Нам всем уже поздно.

Копейкины стояли в полуметре друг от друга, почти синхронно дрожа. Нина и Катя вцепились друг в друга, не переставая шептаться. Каролина, стоя поодаль, вдруг увидела класс с новой, пугающей стороны – почти у всех была своя негласная пара: Вахрушин и Святкин, Колядин и Тряпичкин, Тукчарская и Ильская. Зачастую, даже Марк и Валя держались вместе, а Ксюша – была одновременно со всеми и ни с кем – она не могла уделить одному человеку больше пары минут, ведь что-то внутри твердило ей, что пора немедленно перебежать к другому. Берг таскался с Алиной. В гордом, нерушимом одиночестве пребывал лишь Паша Майский. И теперь она, по чудовищной случайности, оказалась с ним плечом к плечу.

Каролина никогда не обращала на него внимание. Он был совершенно невзрачный, при том, что был самым высоким мальчиком в классе.

– Холодно.– сказал вдруг он непонятно кому. То ли присутствие Каролины вынудило его открыть рот, то ли он просто разговаривал сам с собой.

Каролине вдруг стало не по себе. Там, через пару голов, стояли Копейкины – такие же одинокие, но вдвоем.

– Холодно. – неожиданно для себя повторила Каролина, но ноги сами понесли ее прочь от Паши – рядом с ним ей и вправду было странным образом жутко.

Каролина продирались сквозь джунгли школьников, как вдруг кто-то тронул её за плечо. Каролина обернулась – перед ней стоял Берг, деловито поправляя очки.

– Я слышал, – начал вдруг он. – Вы с Фросей и Мишей поссорились…

– Ты только сейчас заметил? Вся школа уже, наверное, обсудила.

– Нет, – Берг покачал головой— Я заметил это в среду. Но я не понимаю причинно-следственной связи. Вы не поделили ресурсы? Или это связано с вальсом?

Каролина смотрела на него, не зная, смеяться ей или плакать.

– Какие «ресурсы»? – горько улыбнулась она. – И вообще – это личное, Берг.

– Личное… – задумчиво повторил Берг. – Даже после конфликта ты не раскрываешь конфиденциальную информацию. Ты хорошая подруга. Вы определенно помиритесь.

– Если я такая хорошая подруга, что же со мной сейчас никто не стоит!? – вырвалось у неё. – Даже ты! Когда я пыталась с тобой поговорить, ты меня послал!

– Я не посылал тебя.– заметил Берг. – И ты не пыталась со мной… сдружиться. Ты предложила мне посетить столовую. Санитарные условия там действительно оставляют желать лучшего. Если это была попытка «сдружиться», то, извини, но она была крайне нелепой…

– Все, Берг! Спасибо!

Катя и Нина столкнулись с Олегом и Сашей. Между ними завязался какой-то непринужденный разговор. Они принялись обсуждать вальс, смеяться, как вдруг в их круг вклинился Марк, который, судя по всему, слышал диалог лишь обрывочно и пытался найти, с кем бы поговорить.

– О, вы вместе пойдете на вальс? – спросил Марк радостно.

– К сожалению, так. – бросил Святкин, и Катя тут же пнула его в коленку. – Ай!

– А ты, Марк, а ты, – тут же подхватила она. – Ты же с Ксюшей пойти хотел? Знаешь, я слышала – она тебе отказала.

Марк на секунду замялся.

– Да. А откуда ты знаешь?

– Ксюша рассказала. – пожала плечами Катя. – И она сказала тебе почему?

– Да. Она уже договорилась с кем-то.

– Знаешь с кем?

Марк сделал пол шага назад.

– Нет. – ответил он спокойно. – Я не стал спрашивать.

– С Костанаком. – с чрезвычайной легкостью бросила Катя.

Олег и Саша переглянулись, вытаращив глаза. Святкин от удивления развел руками, показал пальцем на Катю, кажется, попытался жестом изобразить Костанака, показал на Марка… Вахрушин ударил его по руке и кивнул – они оба выпрямились и стали наблюдать.

– С… Костанаком? – медленно повторил Марк, надеясь, что ослышался ли он. Его взгляд побежал по толпе, выискивая знакомую худую фигуру. – Погоди… Но он же… Он же знал…

Марк плавно нырнул в толпу. Стоило ему исчезнуть, как Вахрушин и Святкин тут же набросились на Катю за подробностями. Валя тем временем только выцепился из хватки Жени – и они с Марком почти столкнулись. Колядин стоял неподалеку, наблюдая.

– Валя, – тихо спросил Марк. – Это правда? Ты… ты пойдёшь с Ксюшей?

Валя, едва увидев его, тут же напрягся.

– Что? Нет… Она просто спросила, а я отказал.

– Но она тебя позвала? – Марк наклонился ближе, его голос дрогнул от непонятной обиды. – Почему тебя? Ты же знал, что я… что я хотел с ней пойти. Почему она позвала именно тебя?

Пока Марк пытался хоть что-то выяснить, слух, запущенный Катей, уже полетел вольной птицей: «Что, Костанак? Серьёзно?», «Ксюша его позвала, а он послал её, представляешь?», «она с Костанаком хотела пойти?»… Валя видел, как Колядин ухмыльнулся, оскалив зубы, и нырнул в толпу, напоследок бросив то ли ему, то ли Марку, снисходительный взгляд. И тут кто-то громко, через всю толпу, крикнул уже Ксюше, которая стояла чуть поодаль:

– Ксюш, это правда? Ты Костанака на вальс звала, а он тебе отказал?

Все головы повернулись к ней. Ксюша замерла, будто её ударили. Её лицо залилось густым румянцем.

Копейкин негромко засмеялся. А за ним – засмеялся уже и Женя, Фрося, Олег, Саша…

Ксюша открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла выдавить ни слова. Алина Малярова вдруг насмешливо крикнула:

– Чего раскраснелась? Стыдно, что ли? Зачем звала, раз стыдно?Или позвать – это геройство, а раз отказал – то уже стыдно?

Ксюша готова была провалиться под землю. Не справившись сдвойным унижением – и от отказа, и от публичного осмеяния – она резко развернулась и, прикрыв лицо рукой, смешалась с толпой. Валя опустил глаза в пол. Бешеный холод сковывал его.

Марк медленно проводил Ксюшу взглядом.

– Почему? – спросил он обреченно, обращаясь к Вале.

– Марк, я не знаю! – неожиданно для себя закричал Валя сквозь подступающие слезы. – Я отказал ей! Отказал по двум причинам. Первая – я знал, что ты хотел с ней танцевать! Вторая – она позвала меня из жалости! Самого уродливого, самого ненужного! Чтобы что? Чтобы стать спасительницей? Не нужна мне её жалость!

– Ты понимаешь, что ты сделал? – вдруг нахмурился Марк. – Ты публично унизил девочку. Для них это в десять раз важнее, чем для нас! Над ней сейчас смеется весь класс!

Валя выдавил из себя истеричный смешок.

– А что же? Ты бы хотел, чтобы я согласился? Чтобы все смеялись надо мной? Или чтобы ты потом обижался на меня?

– Я не бы не хотел, чтобы Ксюша плакала!

Валя смотрел на Марка глазами, полными растерянного непонимания и главное – большой обиды. О чем здесь можно спорить? Они говорили на разных языках.

– Ты, – Валя запнулся. – Ты сейчас шутишь, да?

– Нет, Костанак. Я надеюсь, это ты все это время шутил.

– Чего ты хочешь от меня? – спросил Валя через пару секунд.

– Даже не знаю. Может, для начала, стоит извиниться перед Ксюшей?

– Нет. – твердо ответил Валя. – Я не буду извиняться. Мне жаль, если тебя это обижает.

Это был не последний урок. Но когда их завели обратно в школу, Валя вернулся в класс, под насмешки и косые взгляды собрал все свои вещи, спустился к раздевалке и ушел.

Дома никого не было. Валя ворвался в комнату, расплакался и прокричал в подушку, что не вернется в школу никогда.

Недопонимание между Копейкиными никуда не исчезло. Миша стал убегать. Как будто только на льду он мог дышать полной грудью. Раньше он ходил на тренировки по расписанию, без фанатизма, а теперь уходил на каток в любое время – после школы, вместо ужина, в выходных.


Возвращался затемно, замерзший и уставший, с пустым, отрешенным взглядом. Он отмалчивался за столом, не смотрел ни на родителей, ни на сестер, и запирался в комнате.

На катке Копейкин стирал себя в порошок. Вечером там почти никого не было, а иногда он и вовсе был там один, включал музыку в наушниках и бросался в многочасовые прогоны программ. Он крутил аксель за акселем, до тех пор, пока не проигрывал вестибулярному аппарату. Прыгал – и падал, поднимался – и снова падал, больно ударяясь коленями о лед.

Он катался до тех пор, пока не начинал задыхаться, а мышцы не отказывались слушаться. И только тогда, полностью вымотанный, он уходил.

А Фрося оставалась дома. Она не знала, куда ей идти, да ей и не хотелось – она бы лучше закрылась в комнате, но не одна, а с Мишей. Фрося была под прицелом растерянного и тревожного взгляда матери. Алла Викторовна не понимала, что происходит, но чувствовала стену, и ее попытки пробиться – ласковым словом, любимым блюдом – разбивались о каменное молчание сына и напряженную вежливость дочери.

Фрося места себе не находила. Она ненавидела эту тишину, ненавидела эти запахи с кухни, которые теперь казались ей ненастоящими, фальшивыми. Ей было невыносимо оставаться одной в своей комнате, и в конце концов она стала проводить время в комнате Миши. Она садилась на его кровать, гладила ладонью холодное стекло витрины с машинками, смотрела на его стол, на аккуратно разложенные учебники, и чувствовала, как ее переполняет обида. Миша сбегал от нее, от их расследования, от их общего горя. Он занял свою шлюпку, а ее оставил тонуть в море лжи.

В понедельник вечером, за ужином, Миша лениво ковырялся в тарелке и никак не мог заставить себя съесть последний лист салата. Ужин, как и все последние дни, проходил в напряжённом молчании, но родители Копейкиных уже не давили – чтобы поддержать «семейную атмосферу», они для вида обменивались какими-то формальностями. Фрося смотрела на Мишу, но он не смотрел на нее. И вдруг неожиданно сказал:

– Кстати. В среду я поеду на соревнования. Во Владивосток. Вернемся в субботу.

Алла Викторовна тут же оживилась – Миша, всюду ее избегавший, вдруг дал ей возможность поддержать диалог.

– Конечно, Миша! Что за соревнования? По краю? А то ты же ничего не говорил…

– Сколько денег нужно? – тут же спросил отец.

– Нисколько. Стартовый взнос недорогой.

У Фроси мир поплыл перед глазами. Она молча уставилась на Мишу, а потом медленно опустила глаза в тарелку —есть ей резко расхотелось.

Как он может вернутся в субботу, когда в пятницу – репетиция школьного вальса?

Она разжала пальцы, и вилка с жалким лязгом упала на тарелку. Все тут же обернулись в ее сторону.

– Я… я не буду. – прошептала она, вставая. Фрося поднялась, опираясь руками на стол. – Уже наелась.

Она не смотрела ни на кого, чувствуя, что вот-вот заплачет. Фрося успела добежать до комнаты, прежде чем горькие, бессильные слёзы хлынули ручьём. Это предательство было вдвое, втрое, нет – в десятки раз обиднее поступка Каролины. Миша не просто сбегал от проблем, он сбегал от нее, а значит – она стала для него частью их горя. А самое страшное в том, что он, наверное, и не поймет, что ее так задело – подумает, что она плачет из-за вальса, как и свойственно подумать мальчишке – они все почему-то не понимают настоящих причин, видят только самую верхушку.

Фрося плакала в подушку, но минут через пять нашла в себе силы встать.Она вышла в коридор, чтобы добраться до туалета.

Миша, поднимавшийся по лестнице, увидев её содрогающуюся спину и залитое слезами лицо, замер.

– Фрось?Что такое? – спросил он с неподдельной тревогой.

Она резко обернулась.

—Ты что, меня теперь ненавидишь, что ли? – выкрикнула она с горяча. – Ты видишь, что тут творится! Мама с ума сходит, я тут одна, а ты… ты просто убежал! Сначала на каток, теперь вообще в другой город! Как будто тебя тут ничего не держит!

Из гостиной, где сидела Рая, вдруг донёсся испуганный всхлип. Может, она услышала их голоса, может – подумала о чем-то своем. Послышался громкий, отчаянный плач.


Миша встал, как парализованный.

– Что? Ненавижу?… Я не от тебя сбежал… – начал он, но Фрося уже отшатнулась, сменила траекторию и, вся сжавшись от обиды, побежала обратно в комнату.

– Всё равно! – крикнула она напоследок. – Ты уезжаешь. А в пятницу… репетиция вальса! Наша репетиция!

Фрося громко хлопнула дверью, оставив его одного в коридоре, но не щёлкнула замком.


От слова «ненавидишь» он едва не потерял равновесие и опёрся рукой о стену. Не думая, он рванулся за ней, распахнув дверь в её комнату без стука.

Фрося уже стояла спиной, у окна, всхлипывая и яростно вытирая слёзы.

– Никогда, – с испугом бросил он. – Слышишь? Никогда так не думай. Это ужасно.

Она не оборачивалась.

– Я не хотел… Я не подумал про вальс, честно. – Он сделал неуверенный шаг вглубь комнаты. – Мне просто нужно было уехать. От неё. От этого… всего. Но не от тебя. Никогда от тебя. – Он подошёл вплотную, почти касаясь её спины, но не решался прикоснуться.– Ты – единственное… настоящее, что у меня есть. Я просто… я не могу тут, Фрося… А когда я смотрю на тебя, я вижу в тебе её черты, и мне становится так плохо, что я не знаю, что делать… Но это не значит, что я тебя оставляю. Понимаешь?

Фрося медленно обернулась. Её лицо было распухшим от слёз, а в глазах стояла такая же боль, что и в его.

– А я? – прошептала она. – А мне что делать? Мне тоже плохо. А убегать некуда. Черты… – она горько улыбнулась сквозь слезы. – А я в тебе не вижу их?

Она говорила без упрека, но с горькой обидой. Миша тревожно заметался глазами по полу, затеребил пальцами краешек кофты – он совсем не знал, куда деть руки.

– Прости, – выдохнул он искренне. – Я… мы пропустим эту репетицию…

– Нет, – она покачала головой, снова вытирая щёку. – Не в вальсе дело. А в том, что мы должны были быть вместе. И в хорошем, и в… вот в этом.

Фрося повернулась – Миша смотрел на нее совершенно потерянно.

– Бежать – не выход, Миш. От себя не убежишь. И от меня – тоже.

Повисла тяжёлая пауза.

– Фрось… ради всего святого… прости меня, – заговорил он, почти умоляя. – Я не думал… Я не хотел… Просто скажи, что прощаешь.

Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, словно от ее ответа прямо сейчас решит его судьбу. Фрося вздохнула, устало поднесла руку к вискам. Она безумно устала, и эта новая волна отчаяния с его стороны была для нее почти невыносима.

– Я… не знаю, Миш. Мне… мне нужно время. Просто немного времени, чтобы прийти в себя.

Она говорила без злобы, как факт, но у Миши земля ушла из-под ног. Ей нужно время, значит – не прощает. Значит – он причинил ей такую боль, что даже их связь не смогла это исправить. Значит – он действительно всё разрушил, жестоко и безвозвратно.


У Миши перехватило дыхание. Он сделал пару шагов назад, отшатнулся и ударился о дверной косяк. Ему было в плохо почти в гротескном смысле: воздух стал густым и тяжёлым, мир потемнел, отдельные фрагменты выпали из поля зрения. Он схватился за дверь, понимая, что рискует упасть и попытался отдышаться – но дышать было больно.

– Я… – он попытался что-то сказать, но получился лишь беззвучный выдох.


Трясущимися руками он вцепился в краешек двери. Темные пятна перед глазами расплывались большими, страшными кляксами.

Фрося увидев, как он чуть ли не падает, как трясутся его руки, медленно сделала несколько шагов к нему и осторожно обняла его. Он не смотрел на нее, не обнимал в ответ.

– Тихо, – прошептала она ему в плечо, гладя ладонью по спине. – Тихо, Миш. Ну всё. Всё хорошо. Я просто… я сейчас злюсь на тебя. Понимаешь? Просто злюсь. Это пройдет.

От ее слов не становилось легче, напротив – Миша старательно отворачивался, чтобы не дай бог она не разглядела поступившие слезы в его глазах.

– Хорошо, – продолжила Фрося, обнимая его уже крепче. – Поезжай на свои соревнования. Я… я как раз всё обдумаю. Остыну.

Миша кивнул, и она отпустила его. Он чуть ли не бегом, спотыкаясь, вылетел из ее комнаты и понёсся в свою. Теперь ему предстояло провести несколько дней вдали от дома, в чужом городе, с этой тяжестью на душе. Мучится, от того, что она его не простила. С мыслью, что она там одна, «обдумывает», а он не может ничего исправить, не может быть рядом, не может заглянуть в глаза и понять – прошло ли уже наконец это «время».

Копейкин не спал пол ночи.

В субботу утром Колядин проснулся от скрипа входной двери – мама уходила в субботнюю смену. Он лежал, уставившись в потолок, и слушал, как на кухне звенит чашка. Не ждал ничего. Но тут его дверь приоткрылась.

– Не спишь, сынок? – Мама робко вошла, с какой-то виновато-тёплой улыбкой. Она вдруг нырнула обратно в коридор и вернулась с пакетом. – С днём рождения, Женя.

Колядин сонно приподнялся на кровати. Она подошла ближе, протягивая пакет. Он, бормоча под нос неловкое «спасибо», принял свёрток и осторожно вытянул оттуда классическую адидасовскую зипку с тремя полосками. Женя расплылся в счастливой, почти детской улыбке.

– Блин, мама… – это было всё, что он смог из себя выдавить.

Она улыбнулась в ответ, потрепала его за спутанные волосы.

– Всё, мне бежать надо. С днём рождения ещё раз. Пятнадцать лет – уже серьёзный возраст.

Когда дверь за ней закрылась, Женя тут же надел зипку: три полосы легли чётко по плечам. Он покрутился перед зеркалом в полумраке комнаты, разглядывая своё отражение – теперь он выглядел… авторитетно! Он не снимал её весь день, лёг в ней на кровать и до самого вечера лежал, уставившись в потолок.Он уже представлял, как наденет её в школу, поверх рубашки, как полный дурак, и ему будет плевать.

Весь день он провел наедине с собой, пока в дверь вдруг не постучали. Женя с испугом прокрался к двери, приподнял изоленту, закрывающую глазок, и мельком глянул в коридор. За дверью был Тряпичкин.

Женя нехотя открыл дверь.

– Ну и че ты пришел? —грубо спросил он, не давая тому войти.

Тряпичкин посмотрел на него сверху вниз – маленького, помятого, в адидасе, и невольно улыбнулся. Колядин тут же заметил этот неуважительный жест:

– Че ты лыбишься? – спросил он борзо, пряча руки в карманы.

– С днем рождения. —так и не совладав с улыбкой, он покопошился в карманах и протянул ему свёрток. – На.

Женя, глядя на него с удивлением, взял свёрток и развернул его – внутри был складной нож в крепком чехле.

– Чего?

– В мастерской ножи ужас. Я посмотрел. Будет тебе хороший. По крайней мере, он не сложится в неудобный момент.

Женя отвернулся, встряхнул головой и ответил:

– Спасибо. Но не стоило. Я же сказал, что не праздную.

—Ты херню какую-то сказал. Импульсивно.

– Тряпичкин,– он нахмурился, отступая на шаг. – Не будет ничего! Не придут Вахрушин и Святкин. И я не в духе праздновать.

– Ты говорил, что не против праздновать вдвоем.

– Это тогда я был согласен. Сейчас я уже вообще ничего не хочу.

Повисла напряжённая тишина. Тряпичкин явно не собирался уходить.

– Ну? – язвительно бросил Женя. – Чего стоишь? Сказал же, не праздную. Можешь идти.

Тряпичкин взглянул на нож в его руке.

– Я уже пришёл. – сказал он твердо. – И подарок отдал. Все уже сделано.

– Ну, возьми его обратно, если все сделано! – Женя грубо сунул свёрток обратно в руки Тряпичкину, но тот не шевельнул и рукой.

– Не возьму. Нет. Он твой. А торт я купил. Чипсы тоже. Выбрасывать что ли?

Женя, до этого тыкавший в него свертком, медленно опустил руку. Он обречённо протер лицо рукой. Тряпичкин не уступал ему в упрямстве, и Женя прекрасно это знал.

– И пиво я купил. – внезапно добавил Миша.

– Ты вообще слышишь, что я тебе говорю? —сказал Женя уже с какой-то обидой. – Мне… фигово. Понял? Не до праздников.

– Я и не на праздник. – так же спокойно ответил Тряпичкин. – Посидим, как всегда.

Женя на секунду закрыл глаза и неохотно отступил, пропуская Тряпичкина внутрь.

– Ладно… – он театрально развел руками, приглашая его войти. – Заходи, чёрт с тобой! Все равно ты не уйдешь, блин!

Тряпичкин молча кивнул, переступил порог и понёс свои пакеты на кухню.

– Классная зипка, кстати. – послышалось с кухни.

– Еще бы. Мама подарила. Я весь день представляю, как буду в ней суету наводить

## Глава 8

Восьмое марта выпало на понедельник, так что день был не учебный, но еще в субботу вечером Марк неожиданно для всей мужской половины класса создал чат, торжественно обозвав его «восьмое марта». Олег и Саша тут же срастили, что к чему – и вышли из группы, но неугомонный Малинов тут же добавил их обратно и объявил денежный сбор.

Женя Колядин, который в десять вечера вовсю праздновал свой день рождения на кухне в компании Тряпичкина, увидев сия движуху, выругался в слух, обозвав Марка самыми ужасными словами. Все тоже самое он готов был сказать Марку и в лицо – и потому записал долгое, почти на три минуты, голосовое сообщение, в котором грубо и нецензурно изложил все свои мысли – про Марка, про то, что «девочки им ничего не дарили», про денежный вопрос…

Женю обвинили в графомании и алкоголизме, но это не мешало многим поддержать его точку зрения. Олег даже похвалил его за смелость.

Попытки Марка пробудить в одноклассниках рыцарский долг провалились – скидывать деньги готовы были только Берг, Копейкин и частично Тряпичкин. Валя вообще ничего не отвечал. Тогда Марк предложил альтернативу – подарить открытки или испечь печение. Но эту идею восприняли также холодно, а то и холоднее: теперь и Копейкин стал психовать, четко обозначив, что ничего печь и рисовать он не собирается, а потом и вовсе перешел к угрозам – сказал, что если в течении пяти минут ему не назовут сумму и счет, он выйдет из группы и заблокирует Марка.

Марка поддерживал только Берг. Говорил, что девочек всего шесть и показывал наглядные расчеты: он предложил купить каждой девочке сладостей на триста рублей, и объявил, что тогда каждому мальчику придется пожертвовать всего две сотни. Конечно же, Колядин ответил, что и двух, и одной, и половины сотни у него нет и никогда не будет. С каждым сообщением в чате, Копейкин бесился все сильнее. Майский, который еще в самом начале сказал, что не поддерживает инициативу, опередив Копейкина, вышел из группы.

Валя, не реагируя, читал чат полуоткрытыми глазами, лежа на мокрой от слез подушке. Он читал все колкости, читал расшифровку всех голосовых, но не писал ни слова. На судьбу девочек в женский день ему было плевать. Он лишь ждал, когда его тэгнут лично – тогда он был бы готов капитулировать и, не говоря ни слова, перевести деньги по указанному номеру. Лишь бы отстали.

Вверху экрана вдруг всплыло уведомление, от которого Валя аж приподнялся с кровати. Он тут же перепрыгнул в чат с Алисой Дмитриевной:

«Валя, привет. Не занят в понедельник? Сходим в музей? Там открылась интересная выставка старинных карт.»

Его сердце ушло в пятки. Музей? С ней? В понедельник? Восьмого марта?

В последнее время он отвечал ей односложно, и она, как следствие, тоже стала писать ему меньше. Валя думал, что их общение постепенно сходит на нет, но это сообщение было ударом под дых, перевернувшим все с ног на голову.

Какой музей? Зачем? И стоит ли идти? Он снова упал лицом в подушку, не зная, что думать. Вспоминался Колядин, его слова про «влюбленные глаза». Вспоминался и Марк, и Ксюша, из-за которых он уже второй день не мог сдержать слёз. А учебная неделя неумолимо приближалась, грозя новыми унижениями…

Она зовет его в музей – и это точно не кончится ничем хорошим. Вдруг одноклассники узнают? Хотя как они узнают? Кто из них ходит по музеями? Берг?

Его пальцы дрожали, когда он набирал ответ. Весь кипящий чат одноклассников, все их склоки и проблемы – всё это мгновенно обесценилось, отступило на второй план.

Было страшно, но не так страшно, как больно. И тогда он все же ответил Алисе Дмитриевне:

«Конечно. Я свободен.»

Когда наступил понедельник, Валя прихорашивался перед зеркалом, а на кухне квартиры Брегов царил творческий хаос. Марк, с лицом, испачканным в муке, с воодушевлением размахивал венчиком, в то время как Берг с особенной скрупулёзностью отмерял на электронных весах граммы разрыхлителя. Последний, впрочем, уже начинал жалеть, что впустил Малинова в святую святых, и с тревогой представлял, как будет оттирать столешницы или, что хуже, получит внушительный подзатыльник от мамы, если не успеет ликвидировать последствия этого кулинарного безумия до её возвращения.

– Борис, ты представляешь, – тараторил Марк, – мы могли бы добавить голубой пищевой краситель! Так сказать, в честь морской тематики. Ну, или в честь… моего глубокого отчаяния.

– Восьмое марта – женский праздник. А голубой – не женский цвет. – парировал Берг, не отрываясь от шкалы весов.

– Нужно преодолевать стереотипы! – воскликнул Марк, делая особенно энергичный взмах венчиком, отчего по кухне взметнулось облачко муки. Берг поморщился. – Девочки бы оценили, что мы ценим и поддерживаем их независимость от гендерных клише!

– Эта внезапная страсть к деконструкции гендерных норм как-то связана с тем, что ты на прошлой неделе покрасил волосы в синий? – поинтересовался Берг, аккуратно высыпая разрыхлитель в миску. – Кстати, крайне рекомендую тебе их подвязать. Волосы в тесте – критический дефект.

– Ага, сейчас, – Марк провёл рукой по волосам, оставив на них белый мучной след. – О, смотри, я теперь, как Копейкины! Седая прядь, только временная. Я уже могу смотреть на всех свысока?

– Полиоз Фроси и Миши – это врождённое отсутствие меланина, а не результат плохой гигиены…

– Боже! – воскликнул Марк. – А я то, блин, не понял! Ты лучше скажи – синий краситель берем?

– Категорически нет.

– А розовый?

– Марк, у меня нет розового красителя. Как и синего. Стоило озаботиться этим раньше.

– Кто же виноват, что эта идея пришла мне в голову только сейчас, – с комичной обидой пробурчал Марк. – Ладно. Значит, будут скучные… классические… бежевые печенюшки. Без намёка на индивидуальность…

Валя пришёл на полчаса раньше и с тех пор не находил себе места. По дороге он купил для Алисы коробку конфет – все-таки он не мог оставить ее без подарка. Когда он увидел её, у него перехватило дыхание. Она шла не спеша, в лёгком пальто, и улыбнулась, заметив его. Простая, будничная улыбка, от которой у Вали свело живот.

– А я уже думал, вы пошутили… – сказал он, едва она подошла. – Алиса Дмитриевна, сегодня восьмое марта. – он неловким движением протянул ей пакет. – Поздравляю вас с праздником…

Алиса удивлённо подняла брови.

– Это очень мило, Валя. По-настоящему. Спасибо.

Она взяла пакет, и её пальцы на мгновение коснулись его руки: лёгкое, случайное прикосновение, от которого уже кружилась голова

Музей встретил их ожидаемой затхлостью. Под высокими сводчатыми потолками их шаги отдавались гулким эхом, и Валя по привычке старался ступать тише. Они медленно двигались по залу, где в мягкой подсветке лежали развернутые старинные карты – пожелтевшие, с зияющими белыми пятнами Terra Incognita и причудливыми рисунками морских чудищ на полях.

Алиса шла чуть впереди, её взгляд скользил по витринам с деловым интересом. Валя шёл за ней тенью, чувствуя, как его сердце колотится в такт ее шагам. Он смотрел не на карты, а на Алису – как свет ламп падает на её волосы, на линию плеча.

Изредка они обменивались парой-тройкой ничего не значащих комментариев о «странных очертаниях берегов» или «желтизне пергамента». С каждой минутой Валя всё меньше понимал, зачем она вообще позвала его сюда. Выставка была небольшой, и они обошли её где-то за полчаса, но уже на выходе Алиса вдруг потянула его в музейный буфет.

Он сели за маленький столик на двоих – она взяла себе пирожное из буфета, а Валя ограничился чаем.

– И все же, Валя. – начала вдруг Алиса. – Не хочешь рассказать, что случилось, и почему ты меня, как огня, боишься? Опять с одноклассниками что-то?

Валя перестал крутить ложечкой в кружке. Он нервно осмотрелся по сторонам, будто кого-то выискивая.

– Что-то… – повторил он почти шепотом. – Может быть, немного иногда и бывает «что-то»… но в целом – ничего.

Арина приняла задумчивый вид и долго молчала – она разломила вилкой пирожное, и из него потекла струйка горячего шоколада. Вале одновременно хотелось остаться тут на подольше и спрятаться в укромное место.

– Я слышала про инцидент в пятом классе. – вдруг сказала Алиса, и он тут же нервно посмотрел ей прямо в глаза. По спине его пробежали мурашки. – Это из-за него же, да?

– Откуда вы знаете?

– Попалось как-то личное дело той девочки… Марина Станиславовна вкратце рассказала мне историю…

– Вы из-за этого со мной общаетесь? – робко спросил Валя, чуть улыбаясь и отводя глаза в сторону. – Какой-то… интерес научный? Или вам тоже жаль меня?

Алиса легко, по-доброму улыбнулась.

– Нет, Валя, что ты… Конечно нет…

– Почему же тогда?

– А нужна причина? – она подперла голову рукой и уставилась на него с интересом. Валя совсем смутился. – Интересный ты. Сам по себе.

– Это ведь неправда…

– Перестань всюду искать подвох. А если бы ты был бы интересен мне только из-за инцидента, я бы уже давным-давно спросила про него.

– Хорошо… – пробормотал Валя неуверенно. – Тогда я отвечу на ваш вопрос. Впрочем, да: это все из-за инцидента. Только что это меняет и… зачем вам это знать?

Он посмотрел на неё с недоверием. Алиса на секунду замерла. Она сделала глоток, чтобы выиграть чуточку времени.

– Я же вижу твою рану, Валя…

– Значит, все-таки вам жалко меня?

– Валя, – вновь улыбнулась она. – Почему же сразу жалко? Будто других чувств, кроме жалости не бывает…

Валя вжался в спинку стула. Щеки горели, сердце стучало, и ему казалось, что их слышит весь музей, и все же он старался отвечать ей ровно:

– Я просто… Мне все еще не вериться, что я сижу с вами в кафе.

– Знаешь что, Валя? – сказала она почти небрежно, отламывая еще один кусочек пирожного. – Вне школы можешь обращаться ко мне на «ты». А то эти выканья начинают утомлять. Я же не старая.

Валя чуть не выронил кружку. Границы между ними все стирались и стирались, держа его в тяжелом напряжении, и вот, казалось – стерлись окончательно. Творилось что-то немыслимое: в его голове она была недосягаемым образом, и «тыкать» он мог ей только во снах.

Валя смог только молча кивнуть – в груди разливалась странная и сладкая паника. Они молчали еще минут пять – Алиса Дмитриевна лишь изредка поглядывала на него, занятая поеданием пирожного. Валя все хотел встать и уйти, но никак не мог подняться. В голове крутился ураган странных, навязчивых мыслей. Сделав глубокий вдох, он вдруг спросил:

– Алиса Дмитриевна… – начал он дрожащим голосом. – А когда… когда… вы уедете?

Она небрежно посмотрел на него, и показательно взяла в руки телефон – принялась что-то листать, легко улыбаясь. Отвечать на вопрос она, кажется, не собиралась.

– Алиса Дмитриевна… – повторил он чуточку настойчивее.

Она все также не отвечала. Валя чуть ли не трясся – он прекрасно понимал, чего она от него хочет, но он никак не мог заставить себя это сказать. Прошло еще не меньше минуты. За это время она успела разобраться с пирожным.

– Ну что, – вдруг сказала она. – Я уже все. Пора нам расходиться…

Валя сжал кулаки под столом.

– Когда… когда ты уедешь?

Алиса Дмитриевна посмотрела прямо на него и снова улыбнулась, но в этот раз уже не так, как в другие – и от этого Вале резко стало не по себе. Он уже пожалел что сказал это. Однако ее лицо тут же смягчилось:

– В конце мая, Валя. – она отодвинула стул и встала. – Времени еще достаточно.

Вечером того же дня Марк, окрылённый кулинарным успехом, записал в чат восторженное голосовое, в котором с пафосом объявил об успешном приготовлении печения и торжественно призвал одноклассников скидывать деньги за ингредиенты на его карту. Однако, открыв чат через полчаса, он с ужасом обнаружил, что половина класса молча покинула беседу, а из оставшихся деньги прислали только двое: Тряпичкин – он перевел ровно столько, сколько было нужно – и Валя – отправил странную, неровную сумму, почти на пятьдесят рублей меньше, чем было нужно.

Копейкин, как и обещал, вышел из группы еще на выходных, и Марку пришлось штурмовать его личные сообщения. После пятого напоминания «эй, ты там с деньгами определись» Миша ответил скупым «отстань», но через минуту сделал перевод. Сумма была ровно в два раза больше запрошенной.

– Кошмар. – заключил Марк, всё ещё сидя на кухне у Берга, который уже мыл третью по счёту тару и никак не мог дождаться, когда Малинов уйдёт, но не подавал виду. – Что ими движет? Я не верю, что у них нет ста рублей. Это же копейки! Это же не миллион!

Берг, не отрываясь от раковины, спокойно ответил:

– Вероятность того, что у них нет ста рублей, стремится к нулю. А вот вероятность того, что им плевать на наше печенье и на коллективную инициативу в принципе, просто огромна. Сто рублей действительно тяжело назвать денежным взносом, но ты просил не о нем, а о символическом жесте солидарности. А они, как мы видим, солидарны лишь в своем нежелании её демонстрировать.

– Ну вот Копейкин скинул! – возразил Марк, тыкая пальцем в экран. – Даже в два раза больше!

Берг на секунду задумался.

– Формально – да. Он произвёл оплату, и даже с превышением. Но если смотреть на последовательность его действий: демонстративный выход из группы, затем игнорирование запросов, вынудившее тебя перейти к активному спаму в его личных сообщениях, и лишь затем – перевод двойной суммы… Это не похоже на щедрость. Это похоже на сарказм. Или на откуп. – Он помолчал, собирая мысли в аккуратную цепочку. – Раньше я думал, они с сестрой просто зазнайки. Но когда мы готовили тот проект… они были другими. Вполне себе нормальными. А сейчас… Сначала они игнорируют Каролину, теперь он выходит из чата, но при этом шлёт двойную сумму. Что это вообще за поведение? Я уже не говорю о систематической травле Костанака с Мишиной стороны. Человек, который уверен в себе, не станет при всех травить того, кто слабее. Самоутверждаться за чужой счёт – признак глубокой неуверенности. Либо у них сейчас серьёзные проблемы, о которых мы не знаем, либо он просто запутался в себе. В любом случае, с такими людьми лучше не связываться, пока они сами не разберутся в своей голове.

На следующий день Малинов и Берг, как официанты-труженики, торжественно раздали своё печенье. Берг молча протягивал аккуратный пакетик, а Марк сопровождал это поздравительными комментариями.

Кульминацией стала Ксюша, на которую тут же наползла краска стыда. Она пробормотала «спасибо», не поднимая глаз, и быстро припрятала угощение.

На перемене она тут же собрала всех девочек кроме Алины Маляровой:

– Ну не знаю, – вздохнула Ксюша, вертя в руках злополучный пакетик с печением. – как-то это… неловко. Они там вложили душу, а мы… Мы им на 23 февраля ведь ничего не подарили. Так не делается.

– Душу? – переспросила Нина. – Готова поспорить, что кроме Марка и Бориса в этом «благотворительном» параде никто не участвовал.

– Вот именно, – подхватила Катя, с наслаждением отламывая кусочек печенья. – А Марк и Борис – странные. Если ими руководит чувство долга – это не наша проблема. Мы ни о чём их не просили.

В воздухе повисло молчаливое, но единодушное согласие. Все прекрасно помнили, как в канун прошлого 23 февраля девочки дружно сделали вид, что чата не существует.

– И к тому же, – продолжила Катя. – мы же девочки! С нас и так спросу нет. А они – будущие мужчины, им сам бог велел проявлять инициативу и не ждать взаимности.

– Вот и делайте выводы, – холодно вмешалась Каролина, хмурясь. Она почему-то скептически, почти вызывающе посмотрела на Фросю. – Что «нормальные» мужчины – у нас Берг и Малинов. Поздравляю всех с блестящим выбором.

– И оба, кстати, все еще свободны. – парировала Фрося, также глядя в глаза Каролине. – Интересно, почему же так?

– Да потому что странные они! – с раздражением пожала плечами Катя. – Нормальные пацаны не будут возиться с тестом, они сразу пригласят в кино. Без этих вот жестов…

В среду Копейкин, как и планировалось, уехал во Владивосток, заранее предоставив учителям все необходимые справки. Фрося осталась за партой одна.

Среда и четверг прошли на удивление спокойно. Колядин, зорко наблюдавший за Копейкиной, сразу учуял свой шанс. Он видел, как она стала ещё более отстранённой, как отвечала односложно и всё перемены проводила, уткнувшись в телефон. Он не лез к ней с вопросами и уж тем более с предложениями. Он просто ждал, зная, что ситуация сыграет ему на руку. Тряпичкин, глядя на его энтузиазм, лишь горько вздыхал. Уже в пятницу, когда Женя пришел в ботинках на нелепо-высокой подошве, белой рубашке, поверх которой, как и обещал, натянул свою адидасовку, и в очередной раз пилил Копейкину взглядом, он сказал:

– Идея плохая.

Колядин посмотрел на него вопросительно и махнул рукой, демонстративно показывая, что не считается с его мнением.

После уроков, когда за ними зашел кто-то из учителей, все решилось в считанные секунды.

– Берг и Малярова, Копейкин и Копейкина, Святкин и Тукчарская, Вахрушин и Ильская – в актовый зал. – протараторила учитель, зачитывая список.

Все тут же поднялись. Фрося, встав рядом с партой, негромко ответила:

– Я не танцую. Копейкина нет.

– Как это – не танцуешь? А где он?

– На соревнованиях.

– Очень интересно! Только вот у нас график. У вас репетиций всего-то – по пальцам пересчитать. Ты вальс-то танцевать умеешь? Никто тебе ничего объяснять не будет, а тебе еще братца подтягивать. Встань с кем-нибудь другим. – она оглядела класс. – Есть желающие встать с Копейкиной?

Фрося не успела ничего ответить, как Колядин тут же выпалил:

– Я встану. Временная замена.

Словно хлыстом стегнули. Фрося резко вскинула голову, и в её глазах вспыхнула такая неподдельная, обжигающая ненависть, что, казалось, воздух затрещал.

– Нет. —ответила она холодно, чётко.

– Копейкина, прекрати капризничать, – отмахнулась учительница. – Других желающих, как видишь, нет.

– Я не капризничаю! – она почти закричала и повернулась к учительнице. – Вы слышали, что я сказала? Я не буду с ним танцевать. Никогда!

– Это просто репетиция. На настоящем вальсе будешь с Копейкиным.

– А как я должна с ним танцевать? – выдохнула она, закрывая лицо руками. Она снова посмотрела на Женю, чуть ли не плача. – Он… Он ниже меня… Я не хочу, чтобы он ко мне прикасался. Вы понимаете? Я не хочу!

В классе наступила мёртвая тишина, и даже учительница на секунду опешила. Женя стоял, сжав кулаки, его лицо пылало, но он молчал, стараясь проглотить оскорбления, как свою горькую победу. Однако это было не так легко – он тут же засомневался и уже пожалел, что выдвинулся.

– Копейкина, перетерпите…

Их разница в росте была комичной, несмотря на все усилия Жени казаться выше. Его это невероятно смущало, впрочем, как и ее, но Колядин старался не подавать виду. Когда заиграла музыку, он взял ее под руку, и они сбивчиво зашагали под счет. Фрося держалась отстраненно, скованно и не смотрела на него.

– Брось, не такая уж и трагедия. – шепнул Колядин так, чтобы она его слышала.

Фрося на мгновение посмотрела ему в глаза, от недовольства и стыда вся скривившись.

– Трагедия. – прошипела она. – Крупномасштабная, Колядин. Зачем ты это делаешь? Тебе самому не стыдно?

– За что мне должно быть стыдно? Мне досталась вполне себе милая партнерша.

Фрося злостно ухмыльнулась.

– За себя, Колядин. Ты выглядишь ущербно. И я ненавижу тебя. И ты знаешь это. И все равно лезешь ко мне.

– И что?

– И то, что я никогда не буду с тобой танцевать настоящий вальс.

– Ты танцуешь со мной сейчас. – он с силой сжал ее руку и потянул на себя, вынуждая ее сделать шаг, который она отчаянно пыталась саботировать.

– И тебе дорого это обойдется.

Колядин нахмурился.

– Знаю. – выдавил он сквозь зубы. – И я осознаю все риски. Когда твой сумасшедший братец вернется, он, должно быть, кинется на меня с кулаками. Но где он сейчас? Он бросил тебя на растерзание? Как же так?

Фрося резко дёрнула руку, пытаясь высвободиться, но он держал крепко. Она была в шаге от того, чтобы ударить его по лицу, несмотря на пристальные взгляды хореографа. Кто-то из учителей мельком фиксировал все на видео – первая репетиция девятиклассников определенно станет неплохим инфоповодом для школьного паблика.

– Он меня не бросил! – шикнула Фрося. – Он… уехал! Что-ж, поздравляю, Колядин – ты добился своего. Вот твоя минута рядом с Копейкиной. Наслаждайся. Потому что большего тебе никогда не светит. Это твоя вершина.

Женя опустил глаза в пол. Он вдруг зашагал резче, злее – ему даже захотелось наступить ей на ногу, толкнуть или намеренно уронить. Краем глаза заметив снимающую учительницу, он тут же отвел взгляд.

– Что такое? – спросила его Фрося. – Уже представил, как станешь героем школьного канала, и все будут смеяться над твоим ростом?

– Все будут восхищаться моей смелостью. – его голос звучал фальшиво, и он это знал. – Что я, несмотря на небольшой рост, не побоялся встать с тобой в одну пару. Скорее все зададутся вопросом – что творилось в твоей голове, раз уж ты со мной встала? Так что смеяться будут не надо мной.

Фрося коротко и презрительно фыркнула.

– Ты действительно в это веришь? Это даже звучит смешно. Женя Колядин, полтора метра смелости, в очередной раз полезший туда, где ему не рады, чтобы потешить свое убогое самолюбие. И чем больше ты стараешься, тем смене выглядишь.

Он резко дёрнул её за талию, и они сделали некрасивый, порывистый поворот. В его глазах заиграла неприкрытая злость.

– Заткнись.

– Боже, а то что? Уронишь меня? Сделаешь еще смешнее? Давай.

Женя ничего не ответил. Что-то внутри него перевернулось, и он перестал стараться: чисто механически переступал с ноги на ногу, то и дело встречаясь с замечаниями со стороны хореографа. Он не смотрел ни на кого – ни на Фросю, ни на учителей, ни на одноклассников. Когда репетиция кончилась, они мигом отпрянули друг от друга.

– Ну все. – подытожил Колядин. – Моя минута прошла. Теперь радуйся ты – тебе больше никогда не придется держать меня за руку. Будешь наслаждаться компанией своего любимого, длинноного братика.

Фрося показательно протерла руки о юбку. Ее пальцы слегка дрожали.

– Тебе грустно что ли? – цинично протянула она. – Что даже эти уродливые ботинки тебя не спасли?

– Мне грустно глядеть, как вы с Мишей транжирите свой потенциал.

– Чего?

– Вы прекрасная пара. С вашей больной любовью друг к другу и такими выдающимися внешними данными… Вы могли бы стать звёздами. Фильмов одного жанра.

Женя не успел увидеть, ударила ли она его ладонью или кулаком, и почувствовал ослепительную, яркую боль в щеке. Фрося стояла перед ним, вся белая от ярости, с сияющими глазами.

– Ты ублюдок, Колядин. – выдохнула она, не скрывая ненависти. – Мерзкий, ничтожный ублюдок.

Она тотчас развернулась и пошла прочь. Колядин остался стоять, окруженный пораженными одноклассниками. Олег, Саша, Катя и Нина тут же переглянулись.

– Хорошо потанцевали, Жень. – бросила Катя.

– Да, уж… – подхватил Олег. – Позорище полное. Но шутка безупречная. Ты в последнее время ловко озвучиваешь то, что бояться озвучить все остальные Мы восхищены твоей смелостью.

– Иди ты к черту. – прошипел Женя.

Он отшатнулся от них и побрёл к выходу. В голове смешались остаточные звуки музыки, её последние слова и этот дурацкий, нарочитый смех. Он чувствовал на себе кучу взглядов – любопытных, насмешливых, осуждающих. Каждый из них прожигал его насквозь. Сорвав куртку с крючка в раздевалке, Женя выскочил в школьный двор и почти бегом вылетел за ворота, отчаянно пытаясь убежать от самого себя, как вдруг – заметил на лавке мирно сидящего Тряпичкина. Увидев Женю, он тут же поднялся и, ничего не говоря, молча встал рядом. Колядин посмотрел на него вопросительно, но Миша, кажется, не собирался ничего говорить.

– И чё ты тут делаешь!? – закричал Женя с надрывом, замахав руками.

– Жду. – спокойно ответил Тряпичкин.

– Кого!?

– Тебя.

– Зачем!?

– Чтобы пойти домой.

Колядин опустил руки и посмотрел Тряпичкину прямо в глаза. В горле встал тяжелый ком. Жене захотелось рухнуть прямо здесь – на холодный асфальт, припорошенный снегом. Он, отворачиваясь, вытер лицо рукавом куртки.

– Ладно! – выкрикнул Женя. – Пошли домой! Хочешь… Хочешь зайти ко мне?

– Окей.

Они молча дошли до его дома. Женя всю дорогу прятал руки в карманах и шел чуть впереди. Поднялись на лифте, зашли в квартиру – все также молча. И только когда они уже были в его комнате, Женя вдруг спросил:

– Почему ты вообще общаешься со мной? На мне буквально труп.

Тряпичкин посмотрел на него с легкой растерянностью.

– И что?

– Смысле – и что!? – Женя с силой провел рукой по волосам. – Ты, может, не услышал? Я говорю – на мне труп!

– Хватит орать об этом, я итак в курсе. К чему тут это вообще?

– Да к тому, что я ублюдок! И все это знают. И ты это знаешь. А ты… ты вот. Здесь. Всегда. В чём подвох?

Миша молча смерил его взглядом и выждал небольшую паузу.

– Я так понимаю, репетиция прошла плохо? – спросил он, тяжело вздохнув.

– А что, она могла пройти хорошо!? Фрося ненавидит меня!

– Ты и так это знал. Идти с ней на репетицию изначально было плохой идеей.

– Раз все мои идеи плохие, что ж ты меня не останавливаешь!? – выкрикнул Женя, в отчаянии разводя руками.

– Ну, во-первых, ты меня что, послушаешься что ли? Во-вторых, ты и сам можешь принимать решения. В-третьих… – Он ненадолго замолчал. – Я, как друг, должен поддерживать все твои начинания. Даже идиотские. Могу быть другого мнения, но это ничего не меняет.

– Вот именно! – Женя ткнул в него пальцем. – Поддерживать. Зачем? Что тебе с этого? Я же сплошная проблема.

На этот раз пауза затянулась. Миша уставился в угол комнаты, и на его лице, обычно невозмутимом, мелькнуло легкое раздражение.

– Слушай, Колядин, – сказал он твердо. – Хватит. Надоело.

Женя посмотрел на него с удивлением.

– Надоело что?

– Это. – Тряпичкин сделал неопределённый жест рукой. – Вечно ты ищешь, к чему бы прицепиться. То ты ублюдок, то на тебе труп. Может, хватит уже прикидываться, будто ты не понимаешь? Мне просто не всё равно.

Женя замер – в нем уже не осталось никакой энергии. Он молча сел на кровать рядом с Тряпичкиным, поджал колени и обхватил их руками.

– Ладно. – грустно сказал он, отворачиваясь. – Хорошо…

Тряпичкин достал телефон и принялся заниматься чем-то своим. Через пару минут он вдруг сказал, спокойно и ровно:

– Тукчарская переслала пост из школьного канала в нашу группу.

Женя тут же оживился и подлез к нему вплотную, заглядывая в телефон: в посте было несколько фотографий с репетиции, и на одной из них четко виднелись они с Копейкиной. Разница в росте действительно была забавной.

Копейкин едва не выронил телефон из рук, когда увидел пост – все громкие звуки, аплодисменты, разговоры меркли на фоне гула в его ушах. Тренер тут же одернула его и приказала продолжать разминаться. Очень скоро его фамилию громко объявили.

Копейкин, не мешкая, выкатился в центр под аплодисменты. Его взгляд, беспокойный и скользкий, метнулся по трибунам, выискивая хоть одно родное лицо, но всюду были лишь размытые пятна. Тренер смотрела на него сурово, но уверенно, а он все никак не мог заставить себя думать о программе – даже сейчас, когда уже был на льду. Мыслями Копейкин был там – в школьном зале, где его место занял кто-то другой.

Заиграла музыка, и Копейкин приступил – неплохо, но слегка скованно рванулся вперёд, как заведённый. Готовясь сделать один из первых прыжков, он разбежался и грубо оттолкнулся ото льда – три впечатляющих оборота – и приземление, грубое, немного бестактное – лед крошится под коньком. Миша сглотнул, понимая, что уже портачит – он может лучше, и он это знает, и лучшего него это знает только тренер, чей неодобрительный взгляд он уже чувствует на себе. Но даже сейчас – ни мысли о программе. Он знал ее, как свои пять пальцев, и выполнял на автоматизме, без чувств, без эмоций, как будто это все не по-настоящему.

Он все же попытался сосредоточиться, но в нем была только сплошная злость – на Колядина, на себя. Очередная связка была выдавлена с демонстративной, разрушительной силой. Дорожка шагов, что должна была струиться изящным узором, превратилась в рубку – он резал лёд, как бумагу ржавым ножом, оставляя за собой резкие, страшные дуги.

Когда номер подходил к концу, и ему оставалось лишь последний раз прыгнуть – также, как он прыгнул в начале, он, вновь разбежавшись и оттолкнувшись, обернулся вокруг себя – раз, второй, третий – и чуть не докрутил. Его занесло, и левая нога, которая должна была принять на себя всю нагрузку, подвернулась вовнутрь. Раздался негромкий, но отчетливый хруст, который Копейкин и не услышал, но здорово почувствовал. Острая, ослепляющая боль, наконец, пронзила его и выдернула из оцепенения. Впервые за всю программу он почувствовал себя здесь, на катке, по-настоящему.

Упав, он почти тут же, на одних руках, оттолкнулся ото льда и поднялся. Боль пронзала до мозга костей. Стиснув зубы так, он выполнил последнее, жалкое вращение на одной правой ноге, держась за лезвие конька не ради изящества, а лишь бы не рухнуть снова.

В субботу вечером он вернулся, хромая, с потухшим взглядом и бронзовой медалью на дне сумки. Родители встретили его на пороге, мама – пожалела, отец, узнав, что он занял третье место, бросил лишь скупое «печально». Фрося, услышав шум внизу, тут же выбежала на лестницу и, дождавшись, когда родители исчезнут из прихожей, спустилась. Только от одного его вида – бледного, с тёмными кругами под глазами, с этой неуверенной походкой, ее сердце сжималось. Она безмерно по нему скучала.

– Миш… – начала она, но он тут же перебил ее.

– Ты простила меня? – выпалил он сразу, как увидел ее. – Если что: я помучился. Я проиграл. Опозорился. Ногу подвернул. Ночами не спал. Полный аут. Всё, как ты хотела.

Фрося вся сжалась, не совсем понимая, как себя вести.

– Мне тоже было нелегко… – тихо ответила она

– А знаешь что? Не прощай. Я не заслужил. Ты танцевала с Колядиным. Это из-за меня. Всё из-за меня…

– Так, прекрати… – она протянула к нему руку, но он резко отпрянул, как от огня.

И, не сказав больше ни слова, заковылял в свою комнату. Это был не резвый побег, а жалкие полторы минуты прыгания по лестнице. Фрося молча смотрела на него глубоко печальными глазами, не торопясь догонять.

Когда Миша наконец добрался до комнаты, он закрылся на замок. Он не вышел к ужину. Не отвечал на стук.

Уже вечером Фрося снова подошла к его двери и постучала:

– Миша. Всё, хватит. Давай это закончим. Пожалуйста.

Сначала – ничего. Потом щелчок замка. Дверь приоткрылась, и он, не глядя на неё, заковылял обратно к кровати. Он рухнул на неё лицом в подушку, спиной к выходу.

Фрося тихо вошла, прикрыла за собой дверь и села на край матраса.

– Миш… – заговорила она вполголоса. – Я не могу на тебя такого смотреть. Скажи, что мне сделать? Что мне сделать, чтобы тебе стало легче?..

Он не повернулся.

– Ничего, – сказал он разбито. – Не надо ничего. Я же… я сам во всём виноват. Всё сам.

Фрося тяжело вздохнула и медленно, осторожно, легла рядом с ним поверх одеяла, повторив его позу – спиной к спине

– Дурак, – сказала она беззлобно, почти нежно. – Мы оба виноваты. Но сколько это может продолжаться? Я не могу, когда ты так… Мне же от этого ещё хуже. Это как самому себя резать.

Он медленно, с трудом, перевернулся к ней, и тогда она тоже обернулась. Его лицо было опухшим, красным, совершенно беспомощным.

– Тебе пришлось танцевать с Колядиным, – выдавил он. – Знаешь, я там, в другом городе, всё думал… Я ужасный человек. Злой, эгоистичный, высокомерный ублюдок. Меня, наверное, все ненавидят. Но это ладно… Самое страшное, что я вдобавок ещё и ужасный брат…

– Прекрати. Не говори так.

– Ты не должна меня прощать.

– Я, кажется, простила тебя ещё тогда, когда ты вышел из моей комнаты. – спокойно ответила она, глядя ему прямо в глаза. – Просто не сразу смогла тебе это сказать…

– Я же сам себя в это загнал. – прошептал он, закрывая лицо руками.

– Слушай, – она мягко оттянула его ладони ото лба и взяла за руку. – Пока тебя не было, я вот что поняла: наше с тобой состояние – это одно целое. Если одному плохо, то и другому невыносимо. Мы не можем болеть по отдельности. Гриппом же мы болеем вместе. Вот, и тут тоже.

Он не ответил, но его пальцы слабо сжались в ответ на её прикосновение.

## Глава 9


– Как бы не хотелось это говорить, но результаты на момент конца третьей четверти… плачевные. – Марина Станиславовна прищурилась, листая журнал. Её палец медленно скользил по строчкам, будто она надеялась отыскать там что-то другое. – У нас четыре несдачи: Вахрушин, Колядин, Малинов и Тукчарская. Будьте добры, скажите, как вы собираетесь сдавать ОГЭ? Тукчарская, у вас, упаси господь, два первичных балла…

– Да не понимаю я эту вашу математику… – Пробурчала себе под нос Тукчарская. – И вообще: у меня все ответы сбились…

Копейкины переглянулись, улыбнулись, и, мысленно перекинувшись парой фраз, вновь сделали вид, что заняты своим делом. Малинов рисовал карандашом на парте, прячась за волосами. То ли он не услышал результаты пробника, то ли они его не волновали – в любом случае ничто не могло остановить Марка от тщательного вырисовывания причудливых рож.

Колядин выругался себе под нос, обвинив Марину Станиславовну в составлении варварского КИМа, а Вахрушин лишь мельком переглянулся со Святкиным, который развалился на парте с видом победителя.

За окном моросил снего-дождь, размывая школьный двор акварелькой. Берг глядел на подоконник и разглядывал подсохшую герань.

Марина Станиславовна еще какое-то время отчитывала Тукчарскую, и вот – переключилась на Колядина.

– Колядин, – начала она, глядя исподлобья, – у вас решены третье и пятое задание, и при этом – не решены первое, второе и четвертое. Стесняюсь спросить, каким образом, если ответы в этих заданиях вытекают друг из друга?

– Я правильно всё решил, просто переписал неправильно, – отмахнулся Колядин. Он нервно провёл ладонью по виску. – И вообще – мне попались шины!

– Вот‑вот, – подхватила Тукчарская, дёргая край рукава, – и у меня были шины…

– А у первого и четвёртого вариантов, – продолжил Колядин, повышая голос, – были участки. Это, хотите сказать, справедливо?

– Колядин, прекратите сейчас же. – Нахмурилась Марина Станиславовна. – Вон, у Копейкиной, у Маляровой были шины – и ничего, как-то ведь решили. Это просто условия задач, а задачи типовые. Если не можете работать с данными, то как вы собираетесь сдавать экзамен?

Малинов, не отрываясь от рисунка, пробурчал: «и все равно это бред…», но Марина Станиславовна его, к счастью, не услышала. Он черкнул карандашом особенно резко, оставив глубокую бороздку на парте.

– А у вас, Вахрушин, что стряслось? – Продолжила Марина Станиславовна, поворачиваясь к Саше. Она пыталась уловить на его лице хоть тень раскаяния или стыда. – У вас, насколько я помню, были участки. С вами тоже несправедлива обошлась горькая судьба?

– Я не буду оправдываться. – Сказал Вахрушин, глядя прямо перед собой. – У меня сколько баллов?

– Семь баллов, как и у Колядина. Вы синхронисты.

– Семь баллов – это почти проходной.

– Вот только у меня шины были, – буркнул Колядин, дёргая молнию своей трехполосной кофточки, – а у него участки…

– Колядин! – Рявкнула Марина Станиславовна. – Еще один звук! – Она вдруг резко обернулась к Малинову. – Малинов! Вы опять за свое!? Вы мне парты оттирать будете, или кто!?

– Я ничего не рисую, тут уже все было… – ответил Марк, чуть приподняв голову, но даже не отложил карандаш.

– У вас в работе что за белиберда!? – Марина Станиславовна схватила его лист с большим раздражением. – Все задания – ти-по-вы-е! Мы с вами все разбирали! И не нужны мне ваши оправдания. Вроде бы всех учу одинаково, но у кого‑то за два месяца до экзамена – два балла, а кто‑то стабильно решает всё на пятёрки. Если бы здесь не сидели Берг, Малярова, Карельская, Копейкины – я бы, может быть, и задумалась…

– Так у них почти у всех участки. – Перебил Колядин, с вызовом глядя на Марину Станиславовну.

Учительница совсем сорвалась на крик, схватила работу Колядина и принялась публично громить его по всем фронта – за «незнание базовых вещей» и оформление в единственном развернутом задании, которое он осилил. Ее голос набирал обороты, а слова лились сплошным потоком, но Женя и не дрогнул. Он терпеливо выслушал её тираду, считая про себя секунды, пока волна замечаний не иссякла, и в ту самую паузу, когда Марина Станиславовна перевела дыхание, он выкрикнул:

– Марина Станиславовна, вы вообще слышите, что я вам говорю?! Давайте я прямо сейчас выйду к доске и решу первые пять заданий из варианта Копейкина! Если я сделаю все правильно, вы поставите мне ещё три балла – и у меня будет моя заслуженная тройка!

– Да как ты смеешь ставить мне условия?! Ты не на рынке! Если бы ты слушал на уроках, а не ныл про шины, у тебя были бы баллы! Тоже мне – сделка! Садись, слушай и готовься!

Она швырнула его работу с такой силой, что ручка покатилась по столу.

– Колядин, ты уже надоел. – Шикнула ему Малярова через плечо.

– А ты вообще заткнись, дура! – Прокричал Женя, что было сил.

Марина Станиславовна резко выпрямилась и помрачнела.

– В коридор. Сейчас же. И жди завуча.

– Да-да, сейчас! – Воскликнул Женя, вскочив со стула. Он быстро сгреб учебник с тетрадью со стола, закинул их в рюкзак, едва не порвав обложку, и выскользнул в проход. – Да ради Бога! Только ждать я никого не буду!

Он стремительно направился к выходу, по дороге едва не споткнувшись об рюкзак Тукчарской и мельком обругав ее. Марина Станиславовна кричала ему что-то в след, но он не слушал. Напоследок Колядин столкнулся глазами с Марком – тот посмотрел на него внимательно, холодно, и Женя, бросив ему грубое «че смотришь», вышел в коридор, громко хлопнув дверью. В коридоре послышались четкие, звучные, быстро удаляющиеся шаги.

Колядин не вернулся на уроки. Уже после школы Копейкины шли домой, синхронно шагая между домов.

– Я не понимаю, как математику можно написать ниже тройки. – Начал вдруг Миша, глядя ровно перед собой. – Там на тройку даже Рая бы нарешала. И это при том, что ей четыре, и у нее задержка в развитии.

– Мне теперь еще противнее от того, что я танцевала с Колядиным на репетиции. – Сморщилась Фрося.

– Фрось, ну прости ты меня уже…

– Успокойся. Я ни на что не намекаю. Просто – как факт… И на что Колядин вообще рассчитывал? Может быть, ему стоило не позориться и подтянуть математику, прежде чем рваться ко мне в пару. А не лезть в наши семейные дела…

Копейкин сделал вид, что оттряхивает руки.

– Надо жить дальше. – Мягко сказал он, остановившись. Он поднял голову, и пару мокрых снежинок упали ему на ресницы и тут же растаяли, оставив на щеках холодные дорожки. – Снег падает и тут же тает.

Они посмотрели друг на другу и оба легонько улыбнулись.

– Мама все равно любит нас. – Продолжил Миша. – Да и папа тоже.

– Мама не любит папу. – Фрося пнула носком ботинка льдинку, и та покатилась по тротуару. – И никогда не любила. А папа не любит Раю.

Копейкин, будто не услышав ее слов, высунул язык, стараясь поймать снежинку. Одна коснулась кончика.

– Я смотрю, у тебя хорошее настроение. – Сказала Фрося.

– И у тебя уже должно быть тоже. – Миша подошел к перилам, провел рукой по холодной железяке, собрав тонкий слой мокрого снега, и быстро слепил из него мелкий снежок. Он швырнул его Фросе в живот, но та даже не попыталась увернуться. – Я устал. Всю прошлую неделю настроение было плохое. Пора выздоравливать.

Снежок разбился о куртку Фроси, рассыпался белыми крошками.

– Скоро ОГЭ. – Пробормотала она, отворачиваясь.

Ветер небрежно трепал седую прядь ее волос, прилипшую ко лбу.

– Ага. – Кивнул Миша. – Ну и ладно?

– Тебе не страшно?

– Не-а. Это же не ЕГЭ. Все только делают вид, что от него что-то зависит. – Он замолчал, глядя на снежинки на рукаве. – Поднимают лишний шум… А тебе?

Фрося пожала плечами, но Миша заметил, как сжались ее пальцы на ремешке сумки.

– Я просто думаю… – Она запнулась, а потом продолжила резко. – Что если я не сдам? Если все пойдет не так?

– Что не сдашь? Математику?

– Ну не знаю… Вдруг мне попадутся…

– Менее удачные шины? – Усмехнулся Копейкин.

– Да. – Сказала Фрося после недолгого молчания.

– Фрося, у тебя почти максимальный балл. Не тебе стоит переживать. У Тукчарской два балла. У Колядина семь.

– Не думаю, что они переживают. Тукчарская и Колядин вряд ли способны к рефлексии… И вообще: хотелось бы набрать максимум… А не «почти максимум».

– Зачем?

– Затем, чтобы мама не сказала опять «можешь лучше». Чтобы папа глаза в пол не опускал. Ты как будто сам не понимаешь.

– Ну не знаю… Мне кажется, что у родителей это уже прошло… Они не мучили нас последний год-два. Я же занял третье место на соревнованиях, и мне особо ничего и не сказали… Ну сказали, конечно, «жаль»… Ну так… Правда жаль… Думаю, ничего такого не будет, если мы не на пятерки сдадим, а, скажем, на четверки.

– Неправда. Это от тебя родители отстали. Потому что ты мальчик, может. А от меня нет. Меня родители сильнее ругают за оценки.

Миша опустил руки, посмотрел на нее пристально, смахнув со лба мокрые волосы.

– Фрося. – Сказал он уже совершенно серьезно. – Я долго думал. Мы злились на родителей целую неделю. Оправдано злились. Но нельзя же так вечно… Ты так говоришь, будто они нам враги, – он говорил осторожно, без упрека, – а они просто… не знают, как иначе. У них у самих каша в голове. Папа смотрит на Раю и не видит себя. Мама смотрит на нас и видит… ну, я не знаю, кого… Папу. – Он горько улыбнулся. – Может, они не ругают меня, потому что мне и так досталось? Третье место, подвёрнутая нога… С меня, вроде как, и спросу нет. А ты… ты держишься. И они думают, ты выдержишь ещё и их упрёки.

– Я не хочу держаться! – Закричала она с какой-то обидой. – Я хочу, чтобы хоть что-то было по-настоящему. Не для оценок, не для галочки, не чтобы «не ударить в грязь лицом». Вот этот вальс… я его ненавижу. Но я бы его танцевала, если бы он был наш… А он стал еще одним полем боя. С Колядиным, с учителями, с тобой, когда ты уехал… Ну зачем, зачем обязательно устраивать Бристольскую резню? Даже сейчас, когда мы идем домой… И притворяемся, что у нас «хорошее настроение»!

Миша тут же поник. Он подошел к ней, развернул ее и крепко обнял, уже ожидая, что она оттолкнет его или расплачется, но ни того, ни другого ни случилось.

– Ладно. – Сказал он ей прямо в ухо. – Всё. С этого момента – никакого Бристольской резни. Мы тактично отступаем. Слышишь? Мы не участвуем в семейных разборках. Мы не Копейкины для галочки. Мы просто Фрося и Миша. И экзамены мы сдаем не для мамы с папой, а для себя. Вальс – если и танцуем, то только чтобы всех позлить. А родителей… мы их просто любим. И всё. А как они там – это их проблемы.

– А с Раей что? – Тихо, почти шёпотом, спросила Фрося.

– Раю мы любим за троих.

Они постояли так ещё с минуту. Снег покрывал их куртки белым налётом. Вскоре Фрося глубоко вздохнула и отстранилась, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

– Ладно. – Повторила она, пытаясь улыбнуться. – Просто Фрося и Миша. А ты уверен, что у «просто Миши» хватит наглости, чтобы на всё и всех плевать?

– Уверен, – без тени сомнения ответил он, – у «просто Фроси» её всегда было больше, чем у меня, так что я буду за тобой повторять.

Уже после уроков Валя побродил между домов около получаса, а потом развернулся, чтобы сходить к морю. Он снова проходил мимо школы, как вдруг заметил Алису Дмитриевну, но она определенно не заметила его – и они столкнулись. Она едва не выронила сумку, а когда обернулась, Валя увидел ее лицо – неожиданно заплаканное. Он опешил.

– Алиса Дмитриевна?

Она была вся красная, тушь ее была размазана, и смотрела она не так, как всегда. В ее глазах читались искренние страх и тревога.

– Извини, что ты это видишь. – Сказала она дрожащим голосом, – У меня… сегодня рухнуло всё.

– Всё в порядке? – Тревожно спросил он, все еще держась на расстоянии.

– Нет, – сказала она, прикусывая губу, – у меня сломался замок в квартире. Я не могу попасть внутрь, а мне срочно-срочно нужно отправить пакет документов. В приёмную комиссию. До 18:00. Все бумаги… Все там… Я знаю, это звучит очень глупо… Но, черт, они сегодня перенесли все даты… Мастер будет только через три часа… Это моё поступление. Моя аспирантура. Если я не отправлю сегодня – всё, год к чёрту.

Валя посмотрел на нее растерянно-смущенно.

– Я бегала в школу, искала Виктора Сергеевича… – продолжила Алиса, – но он куда-то делся! На звонки не отвечает… Соседи сказали, что не могут помочь… А отец из города уехал, как на зло, хотя и он бы, наверное, с замком не справился…

– Как же так? И вы… – он запнулся и прикусил губу. – И только сейчас стало известно, что сегодня крайний день?

– Валя, я знаю, как глупо это звучит… – она тревожно забегала глазами по сторонам, и стала вытирать слезы. – извини, пожалуйста… Мне нужно идти…

Она уже приготовилась куда-то побежать, как вдруг Валя, сам того не ожидая, легонько коснулся рукава ее куртки:

– Алиса Дмитриевна… Я… У меня дедушка в замках соображает. По крайней мере – раньше соображал…

Валя одернул руку тут же, как произнес ее имя, да и вообще – с каждым словом он говорил все боязливее. По спине пробежали мурашки. Валя почувствовал смесь стыда, страха и тотального недоумения – от собственного жеста. Он явно не хотел говорить эти слова, они вырвались из него мистическим порывом. Жар залил его шею и щеки.

– Он… он не профессионал, конечно, – тут же запинаясь, поправился Валя, – но может… может, попробует?

Он смотрел на нее, ожидая увидеть ее вежливую, учительскую, отстраненную улыбку, которой она улыбалась его одноклассникам. Ему было ужасно страшно, что она отреагирует иначе, и в то же время он ужасно на это надеялся, от чего ему самому было не по себе.

– Правда? – Переспросила Алиса шепотом. Она сделала шаг к нему, сократив и без того крошечную дистанцию. – Валя, ты правда не шутишь? Ты спас бы мне… Ты не представляешь…

Стоило ей сделать шаг вперед, как Валя тут же почувствовал запах ее духов – цветочный, сладкий. От этого запаха его мысли окончательно спутались.

– Я… я не уверен, что он сможет… – Пробормотал он, не зная, куда деть свои руки.

– Но попробовать? – Она схватила его за рукав, как он ее минуту назад, но тверже. – Валя, просто попробовать…

– Хорошо, – выдохнул он, и сам испугался этого слова, – я… я позвоню ему. Скажу… – Он замялся, представив, как объясняет деду, кто такая Алиса Дмитриевна и почему она плачет у запертой двери. – Скажу, что нужно помочь… знакомой.

Алиса улыбнулась, смахнула слезы и стала многократно благодарить его, чем смущала еще больше. Валя, уже как в тумане, набирал номер деда, боясь, что рискует позвонить не туда из-за невнимательности и своего фатального смятения. Когда же послышались гудки, он вдруг поймал себя на мысли, что на этот раз надеется, что дед не ответит. Но он ответил, причем почти сразу. Валя пробормотал что-то невнятное, про «дверь», про «знакомую», стараясь не смотреть в глаза Алисе, которая, сжимая кулачки, наоборот – с надеждой и блеском в глазах смотрела на него. Дед каким-то образом быстро все срастил – он был человеком дела, спорить не стал и тут же спросил адрес.

– Алиса… – Выдохнул Валя, – адрес?

Она продиктовала адрес скороговоркою, и он повторил его еще быстрее. Дед что-то промычал, сказал, что скоро будет, и повесил трубку.

Валя глупо смотрел в пол, вновь не понимая, что происходит.

– Спасибо. – Сказала она, наклонившись чуть ли не к его уху.

Он рискнул взглянуть. Слезы Алисы высохли, она улыбалась, но улыбка была странной – слишком нервной, слишком резкой.

– Пойдем? – Спросила она. – Он же будет у подъезда. Надо встретить.

С неба падала снежная крупа, тут же превращаясь в жижу под ногами. Это была не зима и не весна, а какое-то промозглое, затянувшееся межсезонье.

Фрося и Миша, тем временем, уже вернулись домой. Но стоило Копейкиным переступить порог, как из гостиной послышались крики. Они переглянулись, притаились и стали осторожно, тихо, снимать верхнюю одежду, зажимаясь в углу, чтобы их не увидели. Родители ругались, и вдруг отец, надрывая горло, прокричал:

– Поздравляю, Алла! Твой ребенок – инвалид! Теперь официально!

Фрося прикрыла рот руками, коротко ахнув, и замерла в оцепенении. Миша почувствовал, как по спине пробежали мурашки, и выронил шапку – она беззвучно упала на пол.

– Пожалуйста, не говори такого при ней… – Пыталась ответить Алла Викторовна. – И аутизм – это не…

– А что такого? Все равно она ни черта не понимает! Ты, значит, нагуляла доченьку-красавицу, а я теперь ей врачей оплачивать должен!?

В проходе, за стеной, мелькнула Рая. Она стояла, прижимая в груди плюшевого зайца, и глаза ее были на мокром месте. Она пока не плакала, но внимательно наблюдала за перепалкой родителей.

– Она все понимает! – Вырвалось у Фроси прежде, чем она поняла, что сказала. Она вылетела из тени прихожей вся бледная. – Папа, она все чувствует, прекрати!

Отец резко обернулся, злой и почти красный.

– Что-то вы рано вернулись со школы. – Он фыркнул и повернулся обратно к жене. – Видишь? Подслушивают. Ты научила.

– Послушай. – Снова попыталась вставить слово Алла Викторовна. – Чего ты хочешь? Ты же знаешь, что Рая не виновата…

– Зато ты виновата! – Рявкнул он. Рая вздрогнула всем телом. – Виновата, что родила урода! Она не будет здесь жить. Забирай свое чучело – и прочь из моего дома!

Повисла секундная тишина, как вдруг раздался горький, жалобный звук – Рая застонала, заплакала, опустилась на пол, выронив зайца. Фрося кинулась к ней, встала рядом на колени и притянула сестру к себе.

– Вот видишь? – Прошептала Фрося, глядя на отца, сама едва сдерживаясь, чтобы не заплакать. – Видишь?!

Миша, долю мгновения рассматривавший Фросю и Раю, вдруг сорвался с места и влетел в гостиную. Он встал между отцом и сестрами, заслоняя их собой. Алла Викторовна тоже оказалась позади него.

– Хватит! – Прокричал он, что было сил. – Прекрати! Никто никуда не пойдет! Ни Рая, ни мама! Это их дом тоже! Убирайся сам, если не можешь смотреть!

Отец на секунду опешил, но тут же побагровел. Он сделал резкий шаг вперёд.

– Ты как со мной разговариваешь, щенок?!

– Как следует!

Раздался короткий, хлесткий звук. Отец с размаху ударил Мишу по лицу. Удар был такой силы, что тот едва удержал равновесие и даже не успел подставить руку. Фрося и Алла Викторовна одновременно вскрикнули. Миша медленно поднял голову, глядя в глаза отцу, и отступил на пару шагов, чувствуя, как по щеке расплывается алое пятно. Алла Викторовна бегло оттянула его за руку.

– Что-то вы с сестрой в последнее время совсем от рук отбились… – Продолжил отец, смотря на свою руку, будто видя ее впервые. – … Ходите тут, носы задрав. Ну‑ну. Давайте, расскажите мне, как надо жить. Как Раю воспитывать, что мне делать… Только вот одно непонятно: кто вы тут такие? Вы – никто. У вас все есть: крыша, одежда… денег я на вас не жалею, ничего вам не запрещаю. От вас требуется одно – соблюдать правила. А правила простые: учиться, помогать по дому, не лезть в чужие дела. А вы что делаете? Вместо учёбы – истерики. Вместо помощи – указания. – Он усмехнулся, глядя на Мишу. – А ты! Ты вместо того, чтобы тут умничать, лучше бы на соревнованиях не позорился! Третье место! Семь лет спорта – и бронзовая медаль?! На мои деньги!.. Десятый класс не набирают? Отлично. Отправлю вас в интернаты. В разные. Пусть вас там научат, что такое ответственность. А то привыкли, что папа всё решает…

У близнецов перехватило дыхание. Фрося вскочила, схватила всхлипывающую Раю на руки и рванула вверх по лестнице – спотыкаясь, цепляясь за перила, едва не падая на каждом шагу. Миша на долю мгновения замер, уставился на отца и пытался просчитать, насколько серьёзна угроза: может, это просто эмоции? Но глаза отца были ледяными, а поза – непоколебимой. Миша осторожно попятился в коридор, не рискуя повернуться спиной, и бросился вслед за сестрой. На бегу он подхватил с пола плюшевого зайца.

Фрося уже сидела на полу в комнате брата. Прижавшись к стене, она испуганно вглядывалась в коридор через узкую щель приоткрытой двери, дожидаясь Мишу. Когда он ворвался внутрь, они молча задвинули щеколду, опустились на пол и упёрлись спинами в дверь, усадив Раю между собой.

Снизу слышалась ругань, и Рая не переставала плакать. Миша смотрел куда-то перед собой, но взгляд его был расфокусирован, и он обгрызал кожу на большом пальце. Фрося четко пыталась успокоить Раю, гладила ее по голове, шептала какие-то присказки, стараясь не выдавать собственного страха.

– Тише, Раечка, тише… – Её голос звучал сдавленно, но она заставляла себя говорить мягко, напевно. – Вот увидишь, скоро всё закончится. Мы рядом, мы тебя не оставим…

Миша краем глаза следил за сестрами. Он хотел что‑то сказать – ободряющее, твёрдое, – но слова застревали в горле, и тогда Миша молча обнял Фросю и Раю.

Крики стали тише, и близнецы понадеялись, что они уже почти переждали, но вдруг в коридоре, на лестнице, послышались громкие, настойчивые шаги. Кто-то требовательно дернул ручку их двери.

– Дети, откройте! – Кричала Алла Викторовна жалобным, надрывным голосом. – Мне нужно забрать Раю…

– Заперлись? – Тут же послышался раздраженный голос отца.

– Миша, Фрося… – Снова заговорила мать, уже тише, почти шёпотом. – Откройте, не усложняйте…

Ручка задергалась еще яростнее, отец в коридоре выругался, и, судя по шагам – куда-то ушел. Однако не прошло и минуты, как он вернулся. Звякнул ключ, щелкнул замок. Дверь дёрнулась, ударив им в спины.

– В последний раз говорю! – Кричал отец, – Отойдите от двери!

Миша поднялся и навалился на дверь всем телом.

– Все еще не понимаешь, что стоит это прекратить? – Прошипел отец, толкая дверь сильнее. – Или тебе в интернат уже после весенних каникул хочется?

Миша опешил и на долю секунды ослабил спину и руки. Дверь с силой распахнулась, отбросив его в сторону. Отец стоял на пороге, тяжело дыша, и взгляд его скользнул по прижавшимся к стене Фросе и Рае, по Мише, поднимающемуся с пола.

– Цирк устроили. – Он сделал шаг внутрь, и его тень грозно легла на пол. – Я сказал – мать забирает ребёнка.

Алла Викторовна стояла в стороне, прикрывая рот рукой и нервно кусала губу.

– Нет! – Выдохнула Фрося, закрывая Раю собой.

Отец грубо оттолкнул её плечом, наклонился и вырвал Раю из её рук. Девочка забилась в истерике, пытаясь ухватиться руками за Фросю.

– Отдай её! – Крикнул Миша, делая порывистое движение вперёд.

Отец резко развернулся к нему, снова занося руку.

– Подойдёшь – Получишь по полной! Хватит ныть! – Он отступил к двери, утягивая за собой Раю. – Всё!

Алла Викторовна на секунду задержалась в проёме. Её взгляд скользнул по детям – виновато, беспомощно. Она открыла рот, будто хотела что‑то сказать, но не нашла слов. Только кивнула едва заметно. И тут же исчезла. А когда они с отцом оба вышли из комнаты – дверь захлопнулась. Последовал щелчок – на этот раз замок повернули снаружи.

В полутьме Миша посмотрел на Фросю, Фрося – на Мишу. Она тихо заплакала, обнимая колени, а Миша опустился на пол рядом. Они совсем не разговаривали. За дверью, кроме криков Раи, послышались шаги, приглушённые голоса, а потом – звук захлопнувшейся входной двери. Миша зажмурился, протер лицо руками докрасна. Они с Фросей просидели на полу у кровати еще минут пять, пока замок вновь не щелкнул. Отец снова возник у двери, и струйка света из прихожей вылилась на пол, осветив измученных своим горем Фросю и Мишу.

Отец прошел в комнату, не глянув на них, и подошел к шкафу. Миша вздрогнул и приподнялся, мгновенно осознав, что к чему.

– Папа, нет… – Жалобно протянул он, чувствуя, как едва сдерживает слезы. – Ну это зачем… Зачем?

Он не обернулся, открыл шкаф и грубо выхватил с нижней полки коньки.

– Взрослеть пора. – Рыкнул он. – Пора заниматься чем-то другим. Неземных способностей к фигурному катанию я у тебя не наблюдаю. И я всегда был против катка. Если тебя мама на лед поставила – это ничего не значит. Не мужской это спорт.

– Папа… Я… Я стараться могу лучше… Я могу лучше. Я тренироваться могу больше, если ты… если ты этого хочешь?

– Поздно тебе стараться. Что-то я не много знаю фигуристов, кто семью бы кормил после двадцати лет. Удивительно – но их карьера, как правило, заканчивается в шестнадцать, а то и в четырнадцать. Есть, конечно, и те, кто постарше – но это одаренные, таланты. Это не про тебя.

Он повернулся к выходу. Миша, свозь глухие рыдания, сделал последнюю, отчаянную попытку – рванулся вперёд и ухватился за ремень чехла:

– Пожалуйста!

Отец, не оборачиваясь, резко дёрнул чехол на себя и вышел. Дверь в комнату на этот раз он не стал закрывать. Миша упал на колени, давясь слезами и горько глядя ему в след, и схватился пальцами за краешек ковра. Фрося подползла к нему и накрыла его собой, прижавшись лбом к его виску – их слезы смешались в один цельный ручеек.

– Всё забрал… – Выдохнул Миша. – Всё… И Раю… И коньки… Я… я даже слова сказать не смог… Опять…

Он замолк, давясь собственным бессилием. Фрося прошептала ему в ухо, горячо и отчаянно:

– Мы вернём ее обязательно. Обязательно…

Они еще недолго молчали, как вдруг Фрося спросила:

– Он это серьезно, про интернат?

Копейкин застыл.

– Я не знаю… не знаю… – Миша сжал её руку так, что ей стало больно, но она не отняла её. – Но тебя я точно не отдам…

Они оба знали – это были просто слова.

Фрося молча встала, и, едва переставляя ноги, стащила с кровати большой шерстяной плед, подвинула стол. Дрожащими руками натянула одеялко, соорудив детский, смешной шатер. Миша не смотрел на нее – он сложил голову на колени и закрылся от всех руками. Фрося подползла к нему и, не говоря ни слова, обняла за шею.

– Иди сюда. – Выдохнула она. – Пожалуйста.

Миша позволил ей втянуть себя в их импровизированное укрытие, и они, забившись в дальний угол, сели полулежа, обнявшись.

– Помнишь, мы в детстве такие шалаши строили? – вдруг прошептала Фрося. Её пальцы всё ещё сжимали его рукав.

Миша кивнул, а потом попытался улыбнуться.

– Да… Что-то мне кажется, что «просто Миша» не смог плевать всем и вся в лицо…

– Что ж… – Фрося прижалась к нему сильнее, закрывая глаза. – Просто Фрося тоже…

Вдруг Фрося отстранилась ровно настолько, чтобы разглядеть его лицо в полумраке их укрытия. Её пальцы осторожно коснулись его щеки, точно в том месте, где застывало багровое пятно.

– Тебе больно? – Прошептала она, и в её голосе снова задрожали слёзы, но теперь – от беспокойства. – Он тебя так… Я испугалась…

Миша ответил не сразу. Он лишь бессильно ткнулся лбом в её плечо, пряча лицо.

– Ничего… – Выдавил он наконец. – Не бойся… Со мной всё… нормально…

За окном сгущались сумерки.

Прошло ли десять минут, прошел ли час? Валя уже совсем запутался. Он елозил носком ботинка по земле, вырисовывая четкие, ровные фигуры, пока они стояли у ее подъезда. Алиса то проверяла телефон, то крутила головой, и ничто не могло спасти Валю от всепоглощающей неловкости и уже подступавшего сожаления за содеянное.

За углом нарисовалась знакомая фигура с неспешной, твердой походкой. Дед, Николай Иванович, нес в руке старый, смешной саквояж, откуда торчали какие-то рукоятки и прутья. Алиса вопросительно посмотрела на Валю, и тот едва заметно кивнул.

Николай Иванович оценил глазами сцену: растерянного внука и стоящую рядом девушку с неестественно блестящими глазами. Его пронзительный взгляд задержался на Алисе на секунду дольше, чем нужно было в рамках приличия.

Реакция Алисы была театральной – ее лицо заиграло подобострастной живостью.

– Здравствуйте! – Радостно сказала она. – Огромное вам спасибо, что пришли!

Она сделала шаг навстречу, но дед отступил на полшага назад, не протягивая руки и не меняя выражения лица.

– Валина… знакомая? – Наконец произнес он, обращаясь то ли к Алисе, то ли к Вале. Взгляд его прыгал по обоим.

У Вали закружилась голова.

– Ага… – Пробормотал он в ответ, глядя куда-то ему в сапоги. – Это… Алиса… Подруга…

Дед посмотрел на него с недоверием, но пожал плечами и фыркнул.

– Так… – Сказал он, глядя на Алису. – Показывай, где тут у тебя замок сломался.

Он больше не стал ничего спрашивать, и все трое прошли в подъезд – Алиса жила на первом, так что идти долго не пришлось.

Он сел на корточки, поставил сумку к двери и принялся ковыряться в замке. Алиса замерла в почтительном молчании. Валя же стоял по стойке смирно – ему казалось, что дед смотрел на него, даже когда тот очевидно был развернут к нему спиной. Процесс «взлома» занял не больше пяти минут – вскоре раздался щелчок.

– Готово. – Сказал он, собирая инструменты. Он вытер руки о старую тряпицу из кармана и снова посмотрел на Валю. – Телефон не выключай. Не задерживайся.

Николай Иванович не стал ждать благодарностей и пошел прочь.

– Сделано! – Обрадовалась Алиса, и на ее лице снова проступила смесь маниакальной паники и восторга. Она бешено впорхнула в прихожую, резко и быстро, как будто боялась, что дверь снова захлопнется. – Спасибо, спасибо, Валя, я сейчас, одну секунду!

Она исчезла в глубине квартиры, и Валя услышал ее торопливые шаги, шуршание бумаг. Он остался стоять на пороге, как вкопанный – переступить эту черту было страшнее, чем спрыгнуть с крыши. Он видел краешек прихожей – аккуратные полки, комнатные растения, висящее пальто, зеркало в тонкой раме… Но в этом мире ему точно не было места.

Прошла минута, другая. Его начало бить мелкой дрожью. Он не понимал, стоит ли уйти, или же ей еще что-то от него нужно.

И тут она снова мелькнула в дверном проеме, вся запыхавшаяся. Заметив его, она остановилась и уставилась на него широко раскрытыми глазами.

– Валя! Ты все еще здесь? – Спросила она счастливо. – Я все отправила! И… – Она сделала шаг назад, внутрь квартиры, и махнула рукой, приглашая. – Заходи, прошу тебя! Я хоть чаем тебя отблагодарю, как человека!

Сердце снова защемило. Все логичные доводы – «нельзя», «неудобно», «странно» – рассыпались в прах.

– Да ладно… – Пробормотал он сипло. – Не надо…

– Прекрати. – Она рассмеялась. – Хотя бы на пять минут, чаю попьем, я настаиваю.

Сопротивляться стало глупо, невежливо. Валя опустил голову, спрятался за волосами и робко-робко переступил порог. Оказавшись в квартире, он нервно сглотнул, хотя еще даже не поднял глаз, чтобы осмотреться. Что-то щелкнуло в нем в этот момент.

Весь ее дом пах сладко, как ее духи.

Оказавшись на кухне, он сел на самый краешек стула, и они приступили к привычной, незамысловатой «чайной церемонии». Радость Алисы постепенно утихала, и от этого становилось еще более неловко. Они говорили спокойно. Алиса все больше приходила в себя и становилась похожа на себя прежнюю – такую, какой была с ним в музее.

Каким-то образом, когда он уже собрался уходить, она утянула его в зал. Валя заметил на ее столе пачку школьных тетрадей – и от этого в горле встал ком на ряду с ощущением, что он определенно делает что-то неправильное. Так быть не должно. И он здесь явно лишний. И это было ясно еще до того, как он ступил сюда, но теперь – когда ступил, вырваться назад стало не легче. Все казалось ему каким-то странным, волшебным, ненастоящим. Потому что так – определенно быть не должно.

Валя поддерживал диалог, но сам не слышал, что говорил. Речь лилась складно, машинально, а голова была занята попыткой распутать эти неестественные ощущения. Он даже не заметил, как они оказались на диване – на разных краях.

Валя инстинктивно жался к краю дивана, как вдруг Алиса пододвинулась ближе:

– Расслабься. – Сказала она тихо, но властно. – Тебе не нужно здесь напрягаться.

Она протянула к нему руку и кончиками пальцев провела по его костяшкам, внимательно следя за его реакцией.

Валя вздрогнул, но не одернул руку.

– Видишь? – Она почти прошептала, приближаясь. Её дыхание обожгло его щёку. – Всё хорошо.

Валя невольно поднял руку и коснулся ее запястья – не смог с собой совладать. Слабый, робкий, вопросительный жест. Он надеялся, что она улыбнется, но она вдруг переменилась в лице – стала серьезной, почти жестокой. Алиса посмотрела ему прямо в глаза.

Одна её рука схватила его за затылок, впиваясь в волосы, резко притягивая его к себе. Другая – уперлась ему в грудь, прижав к спинке дивана.

В ее поцелуе не было ни капли нежности. Ее губы были жёсткие, язык навязчивый, движения – подавляющее. Она будто воровала его дыхание, его мысли, остатки его воли.

Валя не отвечал – все его тело сковало.

Он тонул в этом безумии, захлёбывался. Он чувствовал вкус ее помады и всепоглощающий ужас, смешанные с пьянящим, постыдным желанием.

Алиса оторвалась так же резко, как и начала. Её глаза блестели, влажные губы были слегка приоткрыты. Она смотрела на его потерянное, испуганное лицо, на его дрожащие руки и вдруг сказала, с лёгкой, леденящей душу усмешкой:

– Ну вот. Не так уж и страшно, правда?

Валя, тяжело дыша, смотрел на нее глупо, будто и вовсе не видел ее перед собой. В его глазах стоял детский, неприкрытый страх. Всё пытаясь осознать случившееся, он перебирал мысли одну за другой: «учительница… поцеловала… », но они никак не могли собраться в адекватную, достоверную картинку.

Он сделал резкий, судорожный вдох, как человек, только что вынырнувший из ледяной воды, и отпрянул инстинктивная словно коснулся раскаленного железа. Его спина с глухим стуком ударилась боковушку дивана.

Он поднял руку и тыльной стороной ладони грубо протер свои губы, пытаясь стереть её прикосновение, её запах, её вкус.

– Зачем? – Прошептал он голосом, полным такого недоумения и ужаса, что ему самому стало не по себе. – Зачем вы это сделали?

Он вскочил с дивана и резкими, неуклюжими движениями понёсся в коридор, спотыкаясь о ковер.

Уверенность Алисы мгновенно сменилась паникой. Это точно была не та реакция, которую она хотела увидеть.

– Валя, постой! – Она схватила его за рукав. – Милый, ну что ты? Что такое? – Она попыталась вложить в голос «учительскую» нежность, но вышло фальшиво и истерично.

Валя выдернул руку.

– Не трогайте меня!

– Валя, успокойся, пожалуйста! Я же… я не хотела тебя напугать…

Она лгала. Она хотела увидеть его потрясение, но определенно не такое.

– Просто… – продолжала она, – всё было так естественно… Ты сам…

Алиса настойчиво протянула руку, пытаясь перехватить его.

Это слово «сам» глубоко ранило его, ведь он знал, что в этом была доля правды. Валя посмотрел на Алису стеклянными, мокрыми глазами, резко обернулся и, схватив ботинки с коврика и куртку с крючка, вылетел в подъезд босой, неодетый. Резкость, быстрота движений и его импульсивность пугали Алису все больше – она думала, он достаточно взрослый, чтобы не вести себя так, чтобы все понять.

Алиса сунула ноги в тапочки и выбежала за ним, крича ему вслед:

– Валя, подожди, давай поговорим, как взрослые люди!

– Ради Бога, отстаньте вы от меня! – Прокричал он в ответ, чуть ли не плача, накинул куртку на плечи и, не зашнуровав ботинки, вылетел на улицу без оглядки.

Фонари расплывались в грязные желтые пятна, тротуар уходил из-под ног. У Вали звенело в ушах, и он не слышал ни уличных звуков, ни того, как сильно стучит его сердце. Он все еще чувствовал вкус ее помады, ее запах, и не знал, куда бежать от них, ведь неизбежно нес их за собой. «Сам» – это не отговорка, а обвинение. Действительно ли он подал ей знак? Неужели это правда? Его мучило страшное отвращение и к ней, и к себе.


КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

## Глава 10

Утром следующего дня Копейкины, чьи глаза только-только высохли от слез, молча сидели за партой, не глядя друг на друга. Фрося уставилась в окно, Миша – бесчувственно смотрел перед собой, сложив руки замком. Они оба небрежно причесались, и у них обоих почти одинаково топорщились воротники, чего они не замечали. Миша пристально наблюдал, как учительница истории, Мария Анатольевна, прячась за экраном компьютера, настойчиво щелкает мышкой.

– Девятый… – Произнесла она строго, поправляя очки, и снова щелкнула мышкой. – И седьмой… Костанак и Копейкин. Вместе садимся. Вон, третья парта, третий ряд.

Миша посмотрел на Валю, сгорбившегося, поникшего, дергающего рукав своей толстовки. Костанак не шевельнулся, не обернулся, никак не отреагировал. Копейкин нахмурился, взглянул на Фросю – та вздохнула и пожала плечами – и он встал, взяв с собой только ручку. Мария Анатольевна сердито посмотрела на Валю, который все еще сидел на месте, но тот отчаянно не замечал ее, и тогда Вахрушин, смущенный тем, что она пялится на их парту, легонько толкнул соседа в плечо. Валя вздрогнул, как кошка, и инстинктивно выдвинул руку. Вахрушин кивнул на учительницу и выгнул бровь в негодовании.

– Костанак! – Повысила голос Мария Анатольевна. – Вы выходили куда-то?

– А? – Валя посмотрел с испугом и на нее и на Вахрушина. – Что?

– К Копейкину иди. – Недовольно прошептал Вахрушин.

Костанак поднялся, покрутил головой в поисках Копейкина, и, не обнаружив его на второй парте первого ряда, растерялся. Кто-то в классе тихо захихикал.

– Третья парта! – рявкнула Мария Анатольевна. – Третий ряд! Ночью спать нужно!

Костанак тут же развернулся, и увидел Копейкина – тот смотрел на него, как на дебила, с отвращением, и медленно, издевательски, махал ему рукой.

– Я… – Пробормотал Валя. – Я спал.

Он опасливо прошелся между партами, из-за всех сил стараясь никого и ничего не задеть, и наконец сел с Копейкиным. Мария Анатольевна что-то пробурчала и вернулась к монитору – полоска генератора случайных чисел стремительно побежала.

– Еще контрольная не началась, – тихо сказал Вале Копейкин, не глядя на него и также сложив руки замком, – а мы уже позоримся.

Костанак медленно поднял глаза и внимательно посмотрел на Копейкина, устало поморгав – Валя тут же приметил едва заметные полоски тонального крема у Миши под глазами и его помятый воротник. Копейкину определенно не понравился этот жест – он внимательно посмотрел на Валю – на синие, не замазанные круги у его век, грязноватые волосы – и сморщился, стиснув зубы – вид Костанака отталкивал его и не вызывал ни каплю жалости.

– Чего ты смотришь? – Ядовито прошептал Копейкин.

– Ничего. – Он отвернулся. – У тебя воротник немного… – Валя протянул пальцы к собственному воротнику. – Вот здесь…

Копейкин замер на секунду и потянулся к шее, но вдруг услышал, как Мария Анатольевна строго произнесла: «номер восьмой…». В то же мгновение он вздрогнул, поднял голову и стал нервно поправлять воротник, заминая его только хуже.

– И номер пятнадцать. – Продолжила Мария Анатольевна. – Копейкина и Тукчарская.

Миша тут же обернулся обратно к Костанаку и поправил воротник уже как следует. В результате последующего распределения получились следующие пары: Малярова и Ильская, Гутман и Малинов, Карельская и Вахрушин, Тряпичкин и Святкин, Колядин и Берг. Майский отсутствовал. Всех рассадили, как попало, а телефоны заставили сдать. Однако самым предусмотрительным эти меры были не страшны – многие таскали с собой телефоны-запаски. Колядин с облегчением выдохнул: в паре с Бергом ему вряд ли придется елозить на стуле и набирать запросы в ИИшки одним мизинцем.

Когда все расселись, Мария Анатольевна сделала обход и протянула каждой паре веер с билетами. В каждом билете был индивидуальный тест и тема для сочинения.

Каждая пара действовала по-своему – кто-то сперва занялся тестом, кто-то сразу бросил все силы на сочинение, кто-то распределил задачи пополам.

Копейкин вытянул бумажку с конца и сразу обратил внимание на тему сочинения:

– Причины и значение выступления Мартина Лютера. – Зачитал он, улыбаясь. – Оценка его деятельности в исторической науке. Отлично, Костанак. Тест решай. – Он бросил ему вариант. – Я пока набросаю план.

Валя молча взял вариант в руки и пробежался глазами по вопросам. Тон Копейкина четко давал понять, что он не предусматривает обсуждения, требуемого в работе, но у Вали не было ни сил, ни желания спорить с ним. И хотя оценка зависела по большей части от сочинения, Валя скорее был готов получить кол, нежели тратить ресурсы на совместную работу с Копейкиным. Да и кол ему вряд ли грозил – Копейкин почти отличник, и его опус скорее всего обеспечит им четверку-пятерку.

Копейкин зашуршал черновиками, и быстрые, уверенные буквы поползли по листу. Миша работал молча, сосредоточенно, изредка черкая ровные, жирные линии.

Взглянув на вопросы и тему: «роль ордена иезуитов в Контрреформации», Тряпичкин и Святкин устало переглянулись. Без слов они поняли, что никто из них не знает, кто такие иезуиты, и что такое контрреформация.

– Ладно. – Прошептал Святкин. – Списывай пока вопросы.

Тряпичкин вздохнул, но вытащил телефон из кармана.

– Мы на первой парте первого ряда.

Мария Анатольевна пока ходила по классу.

– И че? – Спросил Святкин, откровенно не понимая смысл сказанного Тряпичкиным.

– Ладно. – Ответил Тряпчикин после недолгого молчания.

Святкин тоже достал телефон и, оглядываясь каждые две секунды, они принялись оперативно списывать тест и собирать по крупицам информацию для сочинения. Стоило Святкину ввести запрос, как ИИшка забежала бешеной, молниеносной строкой. Вчитываясь, Олег нахмурился.

– Короче контрреформация… – Пробурчал он себе под нос. – Ну, реформация – это когда Лютер, как я понял… А контр… Судя по всему те, кто были против Лютера! Логично. Сейчас только проверю… А то они че как скажут…

За их спиной кто‑то тихо кашлянул. Оба вздрогнули и на секунду замерли, но, убедившись, что Мария Анатольевна всё ещё на другом конце класса, они снова склонились к телефонам.

Гутман и Малинов пока разглядывали листок и не обменялись ни словом. Ксюша отводила глаза, не зная, к чему приступить, и как начать разговор. Она предполагала, что Марк не блещет знаниями в истории.

– Научное открытие Н. Коперника и его влияние на мировоззрение эпохи Возрождения. – Марк первый озвучил тему сочинения.

Ксюша кивнула.

– Я могу начать писать. – Сказал Марк и уже взялся за ручку.

– Только… пиши сначала на черновик.

Марк помолчал.

– Я знаю про Коперника. – Сказал он как-то опустошенно, не глядя на нее.

– Я верю. – Соврала Ксюша. – Но все равно, вдруг нужно будет что-то добавить? И нужно же написать все аккуратно… Может, сперва составить план? Или, может, давай вообще вместе с теста начнем?

Марк, уже собравшись что-то писать, замер и уставился куда-то перед собой.

– Я посмотрел вопросы. Я ни на один ответа не знаю. А про Коперника я знаю, что писать.

– Марк, это же задание в парах. Мы вместе должны его делать.

– Так мы будем. Я напишу сочинение, а ты решишь тест.

Ксюша нервно потянула пальцы ко рту.

– Ты боишься, что я какую-нибудь ахинею напишу? – Спросил вдруг Марк, легонько хмурясь. – Думаешь, что я тупой?

Ксюша аж вздрогнула. Она тут же опустила глаза и принялась поправлять волосы.

– Нет, Марк. – Ответила она с дрожью в голосе. – Просто сперва стоит на черновик. Ну разве я не права? Вон, посмотри – Копейкин на черновик тоже пишет…

Марк отвернулся.

– Как хочешь. – С каким-то разочарованием ответил он и придвинул к себе черновик. – Как будто ты разрешишь по-другому.

Малярова и Ильская, Берг и Колядин работали по схожему принципу: всю работу делал один, а другой – тактично вставлял свои пять копеек в обсуждение в момент, когда учительница проходила мимо, создавая вид бурной деятельности. Что Берг, что Малярова были не против выполнить всю работу самостоятельно. Колядин, увидев, с какой скрупулёзностью Берг обводит верные варианты ответов и какие умные слова он использует, откинулся на стуле и принялся разглядывать ногти – хотя в первые минуты Женя даже пытался посоветовать Бергу что-то по «причинам» и «последствиям», но тот реагировал холодно и тактично намекал ему замолчать.

Копейкина и Тукчарская сперва решили тест. Точнее – решила его Фрося, а Катя его «проверила». Когда же пришло время работать над сочинением – «Варфоломеевская ночь 1572 года: причины и последствия события» – Фрося, придвинув черновик, начала набрасывать план. Катя смутно помнила тему, но все же мысли в ее голове были побогаче мыслей тех же Святкина и Тряпичкина. Комментарии Кати очень раздражали и без того уставшую Фросю. Но Тукчараская все заглядывала в ее черновик:

– Зачем первым пунктом политическую борьбу выносить? – Спросила Катя. – Там же резня по религиозным причинам была.

Фрося напряглась и посмотрела на Катю с укором:

– Ты к контрольной готовилась-то?

– Не-а. Но я это с уроков помню. И вроде на эту тему презентация у Майского была.

– Вот и молчи, раз не готовилась.

– Ой, а ты прямо всю ночь за учебниками сидела? Ну и ладно. Сами пиши тогда.

Катя упала лицом на парту и демонстративно закрылась руками, но очень скоро поднялась – Мария Анатольевна сделала ей замечание. Фрося все строчила и строчила. Катя принялась от скуки качаться на стуле, и все же заглянула в работу Копейкиной:

– Блин, ну что ты про одну только политику пишешь… Я, конечно, не знаток, но ты подумай: все эти слухи, сплетни, что католики хотят всех перерезать… может, стоит начать с того, как народ был недоволен?

Фрося с силой сжала ручку и смахнула со лба седую прядь.

– Народное недовольство – это следствие, а не причина, – отрезала Фрося, стараясь говорить ровно, хотя внутри все уже кипело, – всё началось с политической борьбы за власть. Гугеноты, католики, дворцовые интриги…

– Да ладно тебе, – махнула рукой Катя, – это была просто кровавая резня! Люди друг друга резали из‑за веры.

– Люди резали друг друга, потому что их натравили. – Фрося провела линию под первым пунктом плана, подчёркивая свою правоту. – Это не с бухты барахты. Это спланированная акция.

Катя лишь закатила глаза.

Карельская и Вахрушин пока справлялись. Каролина решила тест, оставив одну ошибку для вида. Потом она наконец взглянула на тему:

– Внутренняя и внешняя политика Филиппа Второго: противоречия испанского «золотого века».

– Кто такой Филипп Второй? – Тут же спросил Вахрушин. – Ты знаешь?

– Да. – Пренебрежительно ответила Каролина. – Приблизительно.

Она поправила волосы и уверенно схватила ручку, но замерла над чистым листом. Каролина стала мысленно перебирать обрывки знаний, но никак не могла связать их.

– Ну, он правил Испанией… – Начала она. – И у него было много проблем…

– Короче, понятно. – Вздохнул Вахрушин и, оглядевшись, осторожно достал телефон.

Каролина резко накрыла его руку ладонью.

– Да подожди ты. – Прошипела она. – Успеешь еще списать.

– Не факт. И вообще я не мастер списывания. А сейчас удобный момент.

– Раз не мастер – то вообще не списывай.

Марк, тем временем, набросал пару фраз на черновике, но очень скоро закончил тем, что совсем отстранился от Ксюши и стал рисовать. Она же, в свою очередь, только закончила пыхтеть над тестом.

– Ну что там? – Спросила она то ли с опаской, то ли с надеждой.

– Ничего. – Отмахнулся Марк, не отрываясь от своих каракулей. – На черновик мысли не идут.

Она внимательно посмотрела на него – недовольного, насупленного, никак не желающего посмотреть ей в глаза, и вдруг почувствовала легкое раздражение, смешанное с досадой.

– Ты обижаешься из-за вальса? – Спросила она в лоб.

Марк пожал плечами.

– Нет. – Ответил он почти сразу. – Ни капли. Ну не хочешь ты со мной танцевать – подумаешь? Я уже вообще об этом забыл.

– Тогда что с тобой?

– В каком смысле?

– Ты ничего не написал, Марк.

– Ну извини. – Бросил Марк равнодушно.

Костанак закончил решать тест. Он перечитал все вопросы несколько раз и все перепроверил. Копейкин уже вовсю писал сочинение на приложенный лист. Валя старался сидеть тихо и не мешать, но любопытство и выстраданный интерес к теме – их с Марком доклада – заставили его заглянуть пускай не в работу, но в черновик Копейкина. В нем он разглядел кучу размашистых тезисов: «…ключевая причина – злоупотребления католической церкви, продажа индульгенций…», «…значение – раскол западного христианства, рождение протестантизма…», «…оценка: прогрессивная фигура, бросивший вызов догматизму…»

Валя прищурился.

– Миша… – Робко выдавил он. – Можно я посмотрю, что ты пишешь?

– Зачем?

Костанак опешил. Он даже и не знал, что ответить.

– Это наша общая работа. – Выдавил он из себя.

– И ты, как я вижу, уже сделал свою часть. Молодец, Костанак. Дай мне две минуты.

Миша снова принялся бешено строчить. Прошло еще около минуты.

– Просто… – продолжил Валя, уткнувшись в черновик, – прогрессивная фигура… Все ведь немного не так однозначно… А то, что он потом… резко выступил против крестьян… и призвал дворянство их усмирять… это ведь тоже важная часть оценки? Он же… он не хотел такой уж свободы для всех… Только для своей веры.

Рука Копейкина зависла над листком, и он медленно поднял голову на Валю.

– Что? – Переспросил он холодно.

– Я просто… – Валя сглотнул, чувствуя, как горит все лицо. – Это же показывает противоречивость. Что его выступление было не таким уж… однозначным…

– Я смотрю, ты главный эксперт по Лютеру. – Перебил Копейкин наигранно сладким голосом. Он отложил ручку. – Ты думаешь, я не готовился?

– Нет, я не…

– Думаешь, я не знаю, что Лютер был против крестьянской войны? Ты думаешь, я не в курсе? – Он наклонился ближе. – Это не входит в критерии, понял? Нам нужно раскрыть причины и значение. А не блистать эрудицией. Ты своей «помощью» сейчас нам гарантированно испортишь оценку.

Валя отвернулся. Он сложил руки на парте, принялся ковырять ногти.

– Хорошо. – Сказал он мягко-мягко, но с ноткой печали в голосе.

Начал считать предметы: фонарь, три скамейки, пять голубей… Дышал под счёт: раз – вдох, два – выдох… Копейкин не отворачивался – он смотрел ему в затылок и с каждой секундой все больше злился на Валю. Это самое «хорошо» Костанак произнес так, как будто едва сдерживал слезы. Копейкин подумал, что отвернулся он, вероятно, по той же причине – чтобы не заплакать. Но это вымораживало Копейкина – выходит, что Костанак снова строит из себя жертву, а Миша – виноватый. Виноватый, в том, что вновь сказал очевидное?

Какая-то бешеная, иррациональная волна гнева нахлынула на Копейкина.

– Что хорошо? – Переспросил он полушепотом. – Ты рыдать собрался? Да ради бога!

Валя не смотрел на него, но когда услышал, как Копейкин громко и яростно что-то черкает, испуганно повернул голову. Костанак опустил глаза в работу – Миша вычеркнул все строчки про «оценку деятельности». Листок слегка порвался.

– Всё. – Произнес Копейкин, тяжело дыша. – Вообще уберем это. Не будет у нас никакой оценки, раз тебе не нравится.

Валя встретился взглядом с Мишей и инстинктивно отодвинулся – Копейкин неиронично выглядел так, будто из-за всех сил сдерживался, чтобы его не ударить. Костанак еще раз посмотрел на работу – и на этот раз на его глазах по-настоящему навернулись слезы.

– Зачем? – Спросил он шепотом, сглотнув. – Зачем ты это сделал?

Копейкин хотел что-то ответить, но вдруг заметил рядом стоящую Марию Анатольевну. Он посмотрел на нее, на Костанака, схватил листы встал, и тут же понес их к учительскому столу. Валя опустил глаза в пол.

– Копейкин, вы уже все? – Спросила Мария Анатольевна. – Еще пять минут.

– Да. – Ответил Копейкин. – Я могу выйти?

– Можешь.

Копейкин, не глядя ни на кого, вылетел из класса и хлопнул дверью. Валя остался за партой один. Он все также считал предметы, все также дышал на раз-два-три, но мир все расплывался, а слезы подступали все сильнее. Валя поднял трясущуюся руку и еле слышно окликнул учительницу:

– А можно… Можно тоже выйти?

– Копейкин только что вышел.

Валя опустил руку. Он протер глаза, смахнул слезы и лег на парту, закрывшись руками. В последние минуты по классу поползли шуршания, переговоры – все засуетились. Когда прозвенел звонок, Мария Анатольевна шустро собрала работы и вышла из класса.

Копейкин вернулся в класс с влажным лицом и чуть мокрыми волосами. Он ожидал увидеть Валю на втором ряду, но тот даже не пересел, и все также лежал на парте. Пока все менялись местами и раскладывались, Копейкин, выпрямив спину, прошелся меж рядами и остановился у парты Костанака.

– Встань. – Сказал он грубо. – Костанак, встань!

Валя поднял голову. Все в классе притихли, прислушались.

– Пошли в коридор. – Продолжил Копейкин. – Поговорить.

– Ну что тебе нужно…? – Пробормотал Валя, вздыхая.

– Я повторять не буду, ты все услышал.

Копейкин взмахнул рукой для демонстрации собственного авторитета, но Костанак вдруг пригнулся и закрылся руками. Миша замер, глядя на его жалкую, сгорбленную фигуру. Он сделал полшага назад и горько усмехнулся:

– Ты ненормальный? Ты думаешь я тебя бить буду? Собственно, я об этом поговорить и хотел! Ты на кого похож!? Ты на кой черт из себя вечно жертву строишь!? Тебе самому от себя не противно!?

Колядин, наблюдая боковым зрением, улыбнулся. Тукчарская и Ильская тут же зашушукались.

– Это нужно снимать, снимать… – Прошептала Катя и уже потянулась за телефоном.

Из-за их спин бесшумно вылетела Фрося. Она схватила Катю за руку, больно сжала ее запястье и посмотрела на нее так, что та побледнела пуще Вали.

– Только попробуй. – Прошипела Фрося. – Если начнешь снимать, я тебе пальцы переломаю. Или расскажу всем, что ты в туалете одноразки толкаешь.

Катя кивнула, замерев на месте, и тут же спрятала телефон.

Каролина, которая до этого раскладывалась на парте, пробурчала себе что-то под нос и вышла из класса гордой походкой, чуть не задев Фросю плечом. Вахрушин и Святкин переглянулись и отошли на расстояние, встав у подоконника.

Валя медленно опустил руки.

– Я не строю из себя жертву. – Сказал он тихо. – А ты… – он посмотрел прямо на Мишу с какой-то горечью. – …ты почему так злишься? Что я тебе такого сделал?

– Да ты одним видом меня выводишь! И не только меня – всех! На контрольной черти что устроил! Я ему про Лютера, а он – сразу плакать! Чего ты, черт возьми, добиваешься!?

Валя протер глаза. Он уже совсем не понимал сути разговора.

– Я… Я ничего не добиваюсь… Я… просто не совсем понимаю, почему у большинства из вас, – он запнулся, – такое ко мне… отношение…

Копейкина чуть ли не передернуло. Он тут же вспомнил, как это слово, «отношение», ровно в том же ключе произнесла Алиса Дмитриевна.

– Какое? – спросил Копейкин, рассмеявшись. – Я тебе могу все рассказать, Костанак. Я могу тебе рассказать, как все было, если ты вдруг забыл. Сначала, помнишь, было просто… настороженно. Да, ребята? – Он обернулся к одноклассникам, ища подтверждения. – Никто тебя не трогал. Просто… боялись. Ну, знаешь, как с собакой, которая раз куснула. Родители так говорили. Избегать тебя. Не одного же меня предостерегали?

Тукчарская, над которой все еще нависала Фрося, вдруг сказала:

– Да… – она замялась. – Было… Это правда. Мои родители тогда испугались.

Вахрушин резко опустил голову и отвернулся к подоконнику. Он постоял так пару секунд, и вдруг даже попытался уйти, но Святкин грубо схватил его за локоть. Колядин переглянулся с Тряпичкиным. Фрося смотрела на Мишу молча, не вставляя ни слова.

Копейкин, воодушевленный молчаливым согласием, продолжил:

– Но потом, знаешь, что случилось? – Он уперся руками в парту Вали. – Ты сам начал вживаться в эту роль. Ты сам стал подставляться, ходить с таким видом, будто твоя жизнь – сплошная трагедия. Ты сам начал искать жалость! Это уже не мы к тебе так относимся, Костанак. Это ты себя так представляешь. И всем надоело ходить вокруг тебя на цыпочках. Ты не вызываешь жалости. Ты вызываешь раздражение. Понимаешь? Обычное, человеческое раздражение.

Лицо Костанака теряло последние краски. Он весь затрясся, сжался, и тут же попытался привстать, не поднимая головы.

– Сам? – Переспросил он дрожащим голосом. По его щеке скатилась слеза.

– Сам! – Прокричал Копейкин ему прямо в лицо.

Костанак приподнял голову. Его большие, заплаканные глаза забегали по одноклассникам. Святкин тут же отвернулся, Колядин – сделал вид, что роется в рюкзаке, а Вахрушин – то ли случайно, то ли специально посмотрел ему в глаза. На лице Саши мелькнуло что-то жалостливое, что-то глубоко виноватое, но он так ничего и не сказал. Костанак все еще выискивал поддержку – посмотрел на Ксюшу, но то молчала, посмотрел на Марка – и тот посмотрел на него с сожалением, молча. Валя наткнулся на взгляд Фроси – бесчувственный холодный, и на этом – все. Берг, Малярова, Карельская – все уже вышли из класса. Тряпичкин же пристально смотрел на Колядина.

Костанак, надрываясь, резко вдохнул.

– Я… Я сам? – Повторил он, обращаясь как бы ко всем, и вот – вторая слеза потекла по щеке.

Колядин встал из-за парты и как-то неуверенно переместился к двери. Оперевшись на косяк он, не оборачиваясь на Валю, произнес четко:

– Сам!

И тут же выбежал из класса.

Костанак громко всхлипнул. Он резко схватил рюкзак и вдруг толкнул Копейкина в сторону, что было сил, просто для того, чтобы освободить дорогу. Он побежал так быстро, как только мог, вылетел в коридор – и оттуда вниз по лестнице…

Все в классе замерли, но тут же ожили. Катя и Нина первыми сорвались с места. Тукчарская, все еще бледная от страха перед Фросей, схватила Нину за руку, и они, как испуганные грызуны, юркнули в коридор, а оттуда – в женский туалет. Следом за ними Марк взмахнул головой и вышел из класса, осматриваясь.

– Черт… – сказал он себе под нос и бросился бежать в сторону лестницы.

Святкин наблюдал, как и Ксюша выходит из класса. Вахрушин не мог и пошевелиться. Он внимательно смотрел на Копейкиных, но те, кажется, не собирались никуда уходить.

– Пойдем. – Сказал он Святкину. – Просто пойдем…

Святкин кивнул, и вот – и они тоже покинули класс.

В кабинете воцарилась тишина. Копейкины остались вдвоем, и оба застыли на месте. Миша так и стоял у парты, спиной к Фросе, а Фрося молча глядела ему в затылок.

– Ну и что это было? – Спросила она строго, но без упрека.

Миша обернулся, неловко отвел глаза и прикусил губу.

– Так… – сказал он глухо, – я, блин… Фрося, ты просто не слышала, как он… – Он поправил волосы и бессильно махнул рукой. – Так… Насколько все плохо?

Фрося выдержала паузу. Она смотрела на него, оценивала, взвешивала каждое движение, каждую ноту в его голосе.

– Наверное, плохо. – Сказала она наконец. – Но и ладно, наверное…

– И ладно? – Миша резко поднял глаза, полные растерянности, недоумения. – Ты серьёзно? – Он шагнул ближе, будто ждал, что она скажет что-то, что он не мог сформулировать сам. – Это же не «и ладно». Я… я не хотел, чтобы так. Но он… он всегда так, Фрося. Всегда!

Фрося медленно подошла к окну, скрестила руки.

– Почему ты мне не сказала замолчать? – Спросил вдруг Миша.

– А ты бы послушал? Ты был зол. Я бы не стала вставать между тобой и твоими эмоциями… Ты бы разозлился только сильнее. Но я всё вижу. Разберёмся потом вместе.

Валя вернулся домой задолго до мамы и деда, вечно где-то пропадавшего. Часа полтора-два он просто лежал на кровати, не в силах пошевелиться.

Тело казалось чужим, неповоротливым. Взгляд скользил по потолку с едва заметной трещиной, по стопке книг на полке – но всё это выглядело ненастоящим. Не размытым, не искажённым, а именно не‑настоящим – пустышкой, декорацией. Это ощущение пугало его, и все эти полтора-два часа он никак не мог от него избавиться. При этом ощущения – запахи, прикосновения – были до боли реальными. Он чувствовал грубую фактуру одеяла, отчетливо слышал, как тикают часы на кухне, хотя дверь в его комнату была закрыта.

Ему уже не хотелось ничего – ни есть, ни вставать, ни думать. Хотелось уснуть и не просыпаться уже никогда. Но уснуть не получалось. Вместо сна бежали мысли. Они ползли с темных затворок сознания и сцеплялись в огромный, грязный снежный ком.

Страшная мысль пришла ему в голову, и Вале тут же стало тошно: а что если бы ему внезапно, ни с того ни с сего, пришлось бы стать террористом? Без раздумий, в ослепляющей ярости – он бы первым выстрелил в Копейкина.

Вале стало тошно. Он зажмурился, пытаясь отогнать эту мысль, но она оказалась навязчивой.

А в кого вторым?

Вторым ему вообще не хотелось ни в кого стрелять. Даже сейчас. Даже вот так.

Да и в Копейкина он бы никогда не выстрелил.

Он перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку, вдохнул запах стирального порошка, но он показался ему на редкость мерзким. Валя поднялся с кровати, зареванный, замученный, с тяжелой головой и ватными ногами, и вышел из комнаты: часы затикали еще громче. Он сделал несколько бесцельных кругов по квартире – мимо кухни, ванной, гостиной, снова в коридор. Ноги сами привели его к порогу комнаты‑чулана. Он остановился, не решаясь зайти. Взгляд его упал на школьный портфель, брошенный у стола. От одного его вида что‑то надломилось внутри – и по щеке скатилась очередная слеза.

– Нет… – Пробормотал он себе под нос. – Ну нет…

Голос его дрогнул, оборвался. Валя опустился на колени прямо на пороге. Его плечи содрогнулись – и он заплакал навзрыд, закрывая рот рукой.

Все не прекращая плакать, он все же нашел в себе силы подняться, зайти в комнату. Валя потянулся к рюкзаку, но тут же одернул руку и, нервно замотав головой, вытащил из-под кровати другую сумку. Он, сам не зная, что делает, стал быстро, рваными движениями складывать в нее вещи – зарядку, деньги, наушники, какую-то одежду, блокнот с карандашами, паспорт…

С сумкой он выбежал в коридор, быстро оделся, намотал на шею шарф, надел шапку потеплее и хлопнул входной дверью.

На улице шел мерзкий дождь. Температура колебалась у нуля.

Колядин и Тряпичкин сидели в подъезде – ни Женином, ни Мишином – в каком-то случайном. Лампочка на этаже мигала через раз. Женя с силой прижимал портфель к груди.

– Я не хотел это говорить. – Прошептал Колядин, глядя на свои ботинки. – Серьезно. Я даже не думал, что скажу это. Но я чувствовал… да что уж там – я видел, как он на меня смотрел…

Тряпичкин ничего не ответил.

Тучи на улице все сгущались и сгущались. Вот-вот должен был пойти либо снег, либо дождь. Валя бежал до автовокзала, то и дело наступая в унылые лужицы. Он замедлил шаг, когда шел мимо крытого катка. Костанак осторожно посмотрел на него боковым зрением.

Он не знал расписания Копейкина, тем более – не знал, где именно его искать, и у него не было никаких гарантий, что Миша окажется на катке. Но Валя, движимый чем-то страшно иррациональным, вдруг сменил траекторию, поправив шарф.

Он толкнул тяжелую дверь – и тут же прищурился от яркого контраста. Здесь было шумно: скрежет коньков, разговоры, музыка… Яркий, белый свет слепил ему глаза.

Валя прошелся вдоль бортика – ему казалось, что все смотрят на него, как на чужого, но это не так уж и волновало его. Он едва не столкнулся с тройкой худых девчонок и вдруг – действительно заметил Копейкина, грустно стоявшего у бортика.

Копейкин пока не мог кататься. Пришел посмотреть.

– Копейкин! – Окликнул он его достаточно громко, так что обернулся не только он, а ещё и несколько других ребят.

Миша явно не ожидал увидеть здесь Валю. На его лице мелькнуло замешательство, то тотчас сменившееся привычной привычными холодностью и презрением.

– Ты чё тут делаешь? Тебе поздно уже в спорт.

Валя подошел почти вплотную и взглянул прямо на Копейкина все еще мокрыми, красными глазами.

– Я хотел тебе кое-что сказать. – Сказал Валя негромко.

Копейкин демонстративно отступил на пол шага назад и выгнул бровь. Валя сделал паузу, давая словам осесть.

– У меня нет на тебя время. – Бросил Копейкин, но даже не попытался сделать вид, что чем-то занят.

– Знаешь, я могу понять Колядина. – Все же начал Костанак. – Могу понять Вахрушина, могу понять Святкина. Они… – Валя прикусил язык и ненадолго замолчал. – Скажем так: прежде чем что-то про них говорить, нужно прожить хотя бы день в их шкуре. У Жени отец убийца, брат – за наркоту сидит. Он злой, испуганный… но я понимаю, почему… И я, в общем-то, прощаю его…

– Ближе к делу. – Перебил Копейкин, едва не сбив его с мысли.

– Ближе к делу… Колядина нельзя назвать полной сволочью, хотя я, конечно, ненавижу его… Но ты, Копейкин… Ты – другой случай. Ты – сволочь. Самая настоящая. У тебя все есть: деньги, ум, отличная внешность… сестра, которая за тебя горой. И что ты делаешь? Вместо того, чтобы строить что-то, уже имея отличное начало, ты тратишь все свои силы на одно – пытаешься сделать так, чтобы кто-то рядом с тобой чувствовал себя еще хуже. Чтобы кто-то был еще ниже…

– Заткнись! – Резко, сквозь зубы, прорычал Копейкин.

– И знаешь, что в этом самом ужасное? Ты делаешь это не потому, что сильный. Ты делаешь это, потому что боишься…

– Я сказал, заткнись, урод! – Миша резко шагнул вперед и с силой толкнул Костанака в грудь. – А вот сейчас уже стоит ручками начать закрываться!

Валя пошатнулся, замолчал и сделал пару шагов назад, не отводя взгляда от Копейкина.

– …потому что боишься, что кто-нибудь однажды узнает, какой ты жалкий, пустой, неуверенный и трусливый. Как Колядин, которого ты так не любишь, да? Ты презираешь в нем то, что боишься увидеть в себе.

Копейкин вновь замахнулся на него, но Костанак увернулся и продолжил говорить быстро-быстро:

– Только Колядин не был таким изначально! А ты – ты всегда был такой! Ты по природе такой! И не хочешь над собой работать! И поэтому! – Костанак выдохнул, еле сдерживая слезы. – Я ненавижу тебя больше всех! И я никогда-никогда не прощу тебя!

Валя бросился бежать, не оглядываясь.

## Глава 11

Валя проснулся от того, что в автобусе стал жертвой толкучки: пожилая женщина, не удержав равновесия, повалилась на него, мирно спящего.

Это была конечная. Он неуверенно ступил на подтрескавшийся асфальт города, в котором был впервые. Смешнее всего было то, что он не помнил, куда брал билет, а навигатор не работал, и поэтому Валя, как безумный пьяница, понятия не имел, где очутился. Впрочем, выяснять это у него не было ни желания, ни сил.

Ощущение «фальшивости» не пропадало. Теперь он лучше осознавал свои действия – понимал, куда хочет пойти, запоминал повороты, – но легче не становилось.

Кирпичные здания, облезлые фасады… Кто‑то курит у подъезда, смеясь; кто‑то всеми силами пытается завести машину. Город вроде тот же, но вроде другой – и, кажется, здесь его никто не знает… Валя немного побродил и вернулся на вокзал.

Голод сводил с ума. Разбитый, измученный, он добрёл до привокзальной столовой и взял стандартный набор: суп с фрикадельками, компот, который он ненавидел, и макароны с пюре. Неприятный, белый больничный свет мучил его, и Валя даже пересел – забился в угол поскромнее, потемнее, где почти лицом к лицу встретился с потрёпанным бездомным. Мужчина, плотно одетый и замотанный двумя шарфами, дремал, но нисколько не смущал Валю своим присутствием.

Валя мельком взглянул на него и отвернулся к тарелке. Есть хотелось отчаянно, но, стоило поднести вилку ко рту, как густая, тяжёлая тошнота подступила к горлу. Его не вырвало – было нечем, но и поесть он так и не смог.

Пока он безвольно ковырял еду, на него навалилась бешеная тревога. Вопрос ночлега нельзя было откладывать – сумерки превратились в холодную, мрачную ночь.

А главное – зачем он сюда приехал? Сколько ни думал, ответа не находил. Наверное, стоило вернуться, но одна мысль об этом вызывала мурашки. Лучше остаться здесь, заснуть рядом с бездомным, а потом, когда их выгонят, лечь под сугробы…

Он вспомнил мамино лицо. Она, должно быть, ужасно переживает. Но даже эта мысль не заставила его достать телефон.

За спиной хлопнула дверь – он вздрогнул. В столовую ввалились двое мужчин среднего возраста, раскрасневшиеся, взбудораженные. Они громко топали, оставляя на полу грязные следы. Порыв ветра колыхнул объявление на стене: «требуется мойщик посуды»…

В голове Вали мелькнула навязчивая мысль – избавиться от телефона как можно скорее. Тогда его точно никто не найдёт. Но хочет ли он этого на самом деле? Он тщательно протер глаза руками, откинулся на спинку – да что, черт возьми, вообще происходит? Валя знал, что все эти мысли ужасны, но не мог – или, вернее, не хотел с ними бороться.

Он замер, глядя в одну точку. Шум вокруг – разговоры, звон посуды, шаги – все это было где-то далеко. И только сейчас до него в полной мере дошло: он один. Не просто в незнакомом городе – а по‑настоящему один, без опоры, без плана. И у него нет ни малейшего представления, что делать дальше.

Валя встал, отнес почти полный поднос и отошел в сторону туалета. Он подошел к зеркалу и внимательно посмотрел на себя, выдохнув.

– Я все еще здесь… – Сказал он самому себе, хлопая себя по щекам. – Еще здесь…

Он опустился на корточки, уперевшись спиной в дверь, и дрожащей рукой достал телефон. Экран тускло засветился – ровно 21.30, ноль пропущенных и несколько сообщений из школьной группы. Валя неохотно открыл чат. Марк Малинов писал:

«ребят, по литературе что задали на завтра?»

16.09

Спустя долгое время Ксюша ответила:

«стихотворение учить»

20.18


Марк тут же уточнил:

«какое?»

20.18.


И в чате повисла тишина. Валя глубоко вздохнул, опустил голову и, посидев так минуту, с большим усилием напечатал:

«анчар»

Он выключил телефон, достал симку и разломил ее пополам.

– Мама, прости… – Процедил он сквозь зубы.

Марк, жертва онлайн игнорирования, проверял телефон каждые две минуты – и сообщение Вали он прочел почти сразу. На секунду его охватил чистый восторг: наконец‑то ответ! Он машинально поставил огонёк, набрал «Спасибо!», но увидев «Анчар» в лицо, тут же помрачнел. Выучить девять четверостиший за оставшийся вечер не представлялось возможным, особенно, если брать во внимание то, что речь идет о памяти Марка – рассеянного, постоянно отвлекающегося.

Марк откинулся на подушку, и телефон скользнул по одеялу. Можно было написать Алисе Дмитриевне в личку, уточнить… но оправданы ли риски?

Учить стихотворение совсем не хотелось – Марк был более, чем уверен, что не справится, а если и попробует выучить – то выучит плохо, запнется, опозорится, и все снова будут смеяться. И зачем ему тогда пытаться?

Он снова открыл чат, чтобы прочитать сообщение снова. Может быть, ему вообще почудилось слово «анчар»? Может быть, Валя назвал что-то другое…

Марк вдруг опустил брови – он кликнул на аватарку Вали, открыл его профиль. У Вали, конечно, не было фотографий с лицом – в основном он выбирал героев сериалов, аниме и прочего. Марк полистал их переписку. Там, среди мемов, которые Марк слал в одну сторону, и коротких «ок», нашлись и почти дружеские моменты: шутки про физрука, обсуждение сериала, даже пара смешных голосовых.

В груди что‑то сжалось.

Марк стиснул зубы и быстро-быстро, почти не думая, набрал сообщение:

«Валя, привет. А ты стих учил? А нам давно его задавали? Я, блин, вообще не помню, чтобы Алиса его задавала… Ее можно будет уговорить, чтобы она два не ставила? А то еще и этого не хватало. Я итак по всем предметам отстаю, меня только недавно классная ругала»

Отправил. И тут же пожалел. Но удалять все же не стал.

Он повертелся на кровати еще минут пять, а потом встал и прихватил со стола ноутбук, чтобы отвлечься – лишь бы ни о чем не думать и не учить стихотворение. Он то ли присел, то ли прилег – в общем, свернулся в какую-то нелепую позу, поставил ноутбук в такое же нелепое положение и включил сериал. Что-то легкое, комедийное, со средней оценкой. Марк едва ли следил за сюжетом – но очень скоро он действительно забыл и о стихотворении, и о Вале, и вот – уже долго листал тиктоки, глядя на экран ноутбука боковым зрением.

Тиктоки внезапно утихли, звук куда-то пропал, и Марк инстинктивно мотнулся на главный экран – и обнаружил, что ему звонят. Неизвестный номер. Опять вымогают деньги? Но Марк, признаться, любил болтать с мошенниками.

– Ало? – Тут же ответил он.

Ему ответил спокойный, но немного неуверенный женский и совсем не мошеннический голос:

– Марк? Это мама Вали. Извини, что поздно звоню. Хотела спросить, Валя с тобой?

Марк приподнялся, машинально пригладив свои волосы.

– А? Что? Нет, он не со мной… – Марк запнулся. – Я не знаю, где он… После школы его не видел… А что?

– Понимаешь, он обычно предупреждает, если задерживается. А сейчас уже больше одиннадцати… – Она сделала паузу, словно подбирала слова. – Ты ведь его друг, да?

Марк сглотнул. «Друг» – это, наверное, сильно сказано… Особенно теперь.

– Ну, мы… общаемся… – Пробормотал он, чувствуя, как краснеют уши. – Иногда… Я могу ему написать, спросить, где он…

– Было бы хорошо, – её голос чуть потеплел, – только, пожалуйста, сразу мне скажи, если ответит. Не хочу его ругать, просто… хочу знать, что всё в порядке…

Марк вспомнил, когда в последний раз видел Валю – он побежал за ним на первый этаж, но тот уже вылетел из школы. Это было после второго урока, ровно после его ссоры с Копейкиным.

– Подождите… А вы сегодня его вообще не видели что ли?

– Не видела. Пришла с работы – его не было дома…

– Он… – сказал Марк неуверенно, – он ушел после второго урока.

Повисло недолгое молчание.

– Почему? – ее голос стал тревожнее. – Он говорил что-то? Что куда-то собирается?

Марк поджал колени, понимая, что сам направил разговор в это русло. Ему было страшно говорить о случившемся, но вина перед Валей, то, что он так и не догнал его – мучили его не меньше. Куча всего в нем перемешалось: и прошлая обида, и эти новые чувства и попытки мыслить рационально.

Ему казалось, что от его слов сейчас зависит многое.

И почему только так страшно рассказать про Копейкина?

– Он… – его голос дрогнул, – …он ушёл после того, как с ним… ну… – Марк запнулся, думая, что сказать, чтобы не звучать обвинительно, но и не скрыть правду, – он с Копейкиным… поругался…

Он замолчал, вспоминая все до мелочей. Мама Вали тоже молчала. Не перебивала, не торопила – просто ждала. И от этого молчания стало ещё страшнее: будто она уже всё поняла, а он лишь подтверждает ее худшие опасения.

– Точнее… Я бы сказал это Копейкин с ним поругался. – Он почти протараторил это. – Это он доставал его. А Валя… он не отвечал. Просто встал и… ушёл. Я хотел пойти за ним, но…не догнал.

– Доставал… как?

Марк закрыл глаза.

– Обычно! – Марк сказал это с излишней эмоциональностью, опуская в глаза в пол. – Ну говорил ему всякое! Как и всегда…

Мама Вали определенно испугалась его тона и спросила робко:

– Ты думаешь… он из‑за этого ушёл? Из‑за Копейкина?

– Я… – Марк снова запнулся.

И снова пожалел обо всем, что сказал. Кто он, чтобы оценивать, искать правых, виноватых? Он и сам не ангел, и к тому же – он в ссоре с Валей… Как он может в чем-то обвинять Копейкина, ведь где Копейкин, а где он? И если Миша узнает, что Марк что-то вякнул про него… Чем это кончится?

Подсознательно Марк понимал: молчать сейчас – это трусость. Но все же ему ужасно хотелось бросить трубку. В горле пересохло.

– Я не знаю! – Вырвалось громче, чем он хотел.

Мама Вали все также молчала.

Марк чувствовал: она ждёт. Ждёт правды, а он не может её выдать – не потому, что скрывает, а потому что запутался.

Сказать – «из-за Копейкина»? Выдвинуть обвинение. А что, если он ушел не из-за него? Откуда Марк вообще может знать?

Он закрыл глаза.

– Может… – пробурчал он, – …может, это просто… последняя капля? Я хотел пойти за ним. Честно. Но… Извините! Я правда не знаю! Я… Я могу ему написать! Простите, я не могу уже говорить… До свидания!

Марк нагло бросил трубку, не дожидаясь ее ответа.

Литература была третьем уроком. Колядин отчаянно пытался выучить стихотворение, качаясь на стуле. Он весь сморщился, закрыл глаза и уши и, как безумный, повторял по себя злосчастные строчки Анчара. Учить ему предстояло еще долго – он начал за пять минут до первого урока и за все время выучил только пять четверостиший. До начала литературы было еще восемь минут.

В висках стучало. Тукчарская внезапно повернулась к нему, хмурясь:

– А можно потише? – Фыркнула она.

– ЗАТКНИСЬ, ЗАТКНИСЬ! – Прокричал Колядин на весь класс. Он открыл глаза и вцепился руками в парту. – ОПЯТЬ ВСЕ ЗАНОВО!

– Выйди в коридор, раз тебе тяжело… – предложила Ксюша, с трудом терпевшая его компанию. Она повторяла молча, по учебнику.

– Вот сама и выйди! В коридоре – шумно! – Колядин снова зажал уши, забормотал быстрее, но слова сливались в невнятную кашу.

Тряпичкин тоже обернулся, обреченно выдохнув. Он посмотрел сперва на Катю, а потом – на Ксюшу.

– А у вас самих как успехи? – Спросил он у девочек.

– Вроде бы выучила, – кивнула Ксюша, не отрываясь от страниц, – если не забуду от волнения.

– Ну… – Катя пожала плечами. – На четыре – если повезёт. И если она не спросит про какие-нибудь… эпитеты.

– ДА ЗАМОЛЧИТЕ ВЫ УЖЕ! – Взревел Колядин.

– Сам замолчи! – Отмахнулась Катя. – Мы тоже повторяем!

– Вы повторяете, а я, – Колядин погрозил кулаком, для убедительности схватив себя за локоть, – я – учу! Про что, блин, вообще этот дебильный стих!?

– Правильно говорить – стихотворение. – Поправила Ксюша. – И оно о пагубной власти одного человека…

Рядом с партой Ксюши и Жени внезапно нарисовался Святкин. Вахрушин же поглядывал на них со своей первой. Олег с силой ударил руками по парте и спросил нарочито бодро и уверенно:

– Вы стих выучили?

– ДА ЗАМОЛЧИ! – Не выдержал Колядин, сжимая кулаки.

Класс понемногу стягивался вокруг их парты. Нина и Катя засмеялись. Вахрушин, который выглядел на редкость расстроенно, улыбнулся. Малинов, оставшийся на третьем ряду с Майским, лениво поднял голову. Прислушался, потом вдруг бросил:

– Колядин, ты не переживай. Я тоже ничего не выучил.

– Ну вот! – Развел руками Женя, словно обращаясь ко всем, кроме Марка, – А я бы мог выучить, если бы вы меня не отвлекали! А вы, выходит, нарочно меня подставляете. Хотите, чтобы я получил двойку на пару с Артемием Лебедевым!

Все засмеялись и непроизвольно обернулись к Марку. Он удивлённо похлопал глазами.

– Артемием Лебедевым? – Переспросил он, не понимая.

– Слушай… – Вмешалась Нина, прищурившись. – Отрасти бороду…

– И покрась её в жёлтый. – Закончила Катя.

Все ненадолго замолчали, посмотрели на Катю – и залились смехом. Тукчарская гордо улыбнулась, довольная своей шуткой. Колядин тоже хохотнул – коротко, нервно, – похвалил Катю с Ниной за изобретательность. Смех ещё дрожал на губах, но уже через секунду его лицо резко переменилось: брови сошлись к переносице, глаза сузились.

– Да идите вы все! – Рявкнул он, вскакивая. – Отстаньте от меня!

В ответ – лёгкий подзатыльник от Святкина. Тот, ухмыляясь, потянулся через парту, нарочно задевая вещи Жени.

– Предлагаю мешать Колядину учить стих. – Объявил он громко, будто это была игра. – Кто со мной?

Катя с Ниной наблюдали за перепалкой с выражением лёгкой скуки и любопытства, а Ксюша, не выдержав того, что Святкин, ленясь обойти ряд, тянется к Жене напрямую через нее, вздохнула и вышла в коридор.

– Какие вы все скучные. – Бросил Святкин, провожая ее взглядом.

– Ты, я так понял, стих тоже не выучил? – Спросил Тряпичкин.

Святкин плюхнулся на место Ксюши, закинув ногу на ногу.

– Да. – Он кивнул в сторону Марка, – Не хочу получать два на пару с Артемием Лебедевым. Так что ты, Колядин, стих тоже не выучишь.

– Устала я уже… – Протянула Катя, потягиваясь. – Кстати, вы вообще заметили? Костанака нет.

– Это последнее, что меня сейчас интересует. – Раздражённо протараторил Колядин. – А ты, Олег, иди к чёрту.

– Это месть. – Ответил Святкин.

– За что?

– За пятый класс.

Колядин замер, выгнув бровь.

– Чё?

– В пятом классе, – продолжил Святкин, – нам задали сделать доклад по объектам ЮНЕСКО в России. Я сделал доклад про египетские пирамиды, потому что не услышал, что нужно делать про Россию. Но я сделал его. Я старался. И я надеялся, что меня не спросят. Но ты, шваль, узнал, что у меня пирамиды. И громче всех орал на уроке: «Спросите Святкина! Святкин хочет ответить!» И меня спросили. И поставили мне два.

– Ты дебил? – Спросил Колядин после недолгого молчания. – Начнем с того, что я вообще такого не помню.

– В смысле? Мы ещё дрались потом.

– Ну ты точно поехавший. Чё бы я с тобой дрался из‑за пирамид?

– Это я с тобой дрался. И не из‑за пирамид, а из‑за того, что ты меня сдал.

– Господи! – Воскликнула Катя, хлопая ладонью по парте. – Вы можете обсудить эту трагедию где‑то ещё?!

Вахрушин, до этого молча наблюдавший со своей парты, вдруг произнёс:

– Странно, что Костанака нет… – он поглядел на пустое место рядом с собой, потом на часы, – стихи лучше вовремя сдавать…

Алиса Дмитриевна зашла в класс и тут же осмотрелась. Первым делом ее взгляд метнулся к первой парте второго ряда – и, когда она не обнаружила там Вали, сердце ёкнуло, а земля под ногами словно поплыла.

Дети оживлённо здоровались, перебрасывались шутками, но она, растерянная, едва находила в себе силы отвечать привычным тоном.

Она села за стол и уткнулась в журнал. Буквы расплывались перед глазами. Случившееся позавчера не давало ей покоя: все эти два дня она только и думала о том, как будет вести себя в школе, когда встретит его. Она допускала, что Валя может не прийти на урок, но изо всех сил старалась верить: судьба выберет другой сценарий.

Алиса Дмитриевна глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. В конце концов, единичное отсутствие Вали на уроке ещё ни о чём не говорило… Но она уже невольно готовилась к худшему.

– Что ж… – Начала она, проводя пальцем по строчкам журнала. – Сегодня вы у меня рассказываете «Анчар». Кто первый?

– А как же время для повторения? – Спросил Вахрушин.

– Разве что две минутки. – Сдержанно ответила она.

– Алиса Дмитриевна! – Вдруг громко выкрикнул Колядин. – Знаете, вы сегодня так хорошо выглядите…

– Женя, ты хочешь пойти первым? – Спокойно перебила она, не поднимая глаз.

– Наверное, – неожиданно подключилась Тукчарская, глядя прямо перед собой, – Костанак бы хотел. Но его сегодня почему‑то нет…

В классе повисла короткая тишина. Алиса Дмитриевна медленно подняла глаза на пустую парту.

– Да, – произнесла она наконец. – Его нет… – она нарочно оглядела весь класс, делая вид, что выискивает других отсутствующих, хотя сразу заметила, что все, кроме Вали, в сборе. – Кого еще у нас нет…

– Остальные все на месте. – Бойко ответила Ксюша.

– А Костанак почему отсутствует? – Спросила Алиса Дмитриевна как могла осторожно.

Ксюша помедлила.

– Не знаю. – Ответила она. – Не говорил, не писал. Могу я ему написать.

– Напиши, узнай, – кивнула Алиса Дмитриевна, сжимая край журнала, – если болеет, то всяко лучше поставить «б», чем энку…

Марк потупил взгляд.

Копейкин грозно глядел в никуда, перебирая пальцы. Воротник его снова топорщился, но уже с другой стороны. Фрося тоже выглядела уставшей – она сегодня даже не накрасилась. Не шевелясь, она скользила глазами по строкам «Анчара».

Близнецы молчали. От них веяло энергией такой недоброжелательной, что они спокойно могли вызывать Алину Малярову на дуэль. Весь первый ряд теперь был окутан какой-то страшной, нечеловеческой аурой. Будто – стоит сказать лишнее слово – и тебе без лишних эмоций снесут голову с плеч.

Святкин на этом ряду чувствовал себя чужим. Он легонько наклонился к Каролине и тихо-тихо зашептал:

– Каролина, – он кивнул в сторону Копейкиных, – ты не знаешь, от чего близнецы сошли с ума?

Каролина отрицательно покачала головой и нахмурилась.

– Во‑первых, что значит «сошли с ума»? – Прошептала она, не отрывая взгляда от учебника. – Во‑вторых, говори потише. В‑третьих – нет, я не знаю.

– Вы так и не помирились? – Святкин чуть подался вперёд

– Нет. – Отрезала она.

Повисло недолгое молчание.

– Просто, – Святкин заговорил еще тише, – я так понял, у них там в семье какие-то проблемы… Ну… и ладно? У многих в семье проблемы.

– Я понять не могу, чего ты хочешь?

– Я хочу понять, что сподвигло Копейкина вчера наорать на Костанака так, что тот аж из школы убежал. – Святкин сузил глаза. – И сегодня его нет.

– Чего?

– А, ты не знаешь? – Он удивился. – А-а… Тебя в классе тогда не было. Хотя все равно странно. Это же и потом обсуждали…

Каролина приоткрыла рот, явно намериваясь что-то спросить, но Алиса Дмитриевна вдруг громко объявила, что время на подготовку кончилось.

Малярова с Бергом ответили один за другим. Следом пошла Ксюша, а за ней – Копейкины. Потом, как ни странно, руку поднял Колядин. Он, ни упомянув ни автора, ни названия, начал рассказывать, еще даже не подойдя к доске. Он дважды запнулся, исказил пару строчек в конце, но получил четыре.

После урока Вахрушин быстро подошел к парте Святкина.

– Давай поговорим. – Сказал он взволнованно. – Нужно поговорить…

Святкин посмотрел на него с подозрением. Его взгляд метнулся к пустой парте Вахрушина, перескочил на Колядина, и вот – он наконец посмотрел Саше в глаза.

– Всё ещё переживаешь? – Спросил Святкин негромко.

– Не «всё ещё», а уже. Уже переживаю.

– А не стоит, – бросил Святкин, хмурясь, – ну, пойдём поговорим…

– Колядина нужно взять. Обязательно.

Олег посмотрел на Сашу с легким снисхождением и почти сразу окликнул Колядина. Женя сидел за партой с Тряпичкиным – они, кажется, во что-то играли. Святкин еще раз посмотрел на Вахрушина, как бы переспрашивая, и тот настойчиво закивал. Олег недовольно цокнул.

– Колядин! – Он грубо окликнул Женю. – Иди сюда!

– Чё тебе надо опять? – Настороженно спросил он.

Святкин встал из-за парты и направился к двери вместе с Вахрушиным, вместо ответа дернув головой в сторону коридора. Колядин переглянулся с Тряпичкиным.

– Я сейчас. – Сказал Женя и тоже вышел из класса.

Они спустились на первый, добрались до аварийного выхода и сели на ступеньки снаружи. Холодный ветер обдувал со всех сторон – Женя приобнял себя за плечи. Святкин достал из кармана пачку сигарет.

– Ну? – Спросил Колядин, разводя руками.

– Костанака нет. – Тут же ответил Вахрушин, вглядываясь куда-то вдаль.

Святкин щелкнул зажигалкой.

– Боже, ну и что? – Нахмурился он. – И что, что его нет?

– Да и то! – Чуть ли не прокричал Вахрушин. – Вы что, идиоты оба? Вы не понимаете? Он вчера из школы убежал! И вы сейчас мне скажете – «ну подумаешь»? «будто раньше его травили»! А я вам скажу, в чем разница! Разница в том, что он впервые ушел и не вернулся на следующий день!

– Еще не вечер. – Тут же ответил Святкин. – Ты очень рано начинаешь переживать.

– И… – Женя запнулся, отводя глаза. – Если уж на то пошло, не мы на него вчера орали…

– Ты издеваешься? – Вахрушин повернулся к Колядину, истерично улыбнувшись. – Ты вообще на кой черт вчера че то вякнул под конец? Ты вообще тупой, что ли? Ты если бы это «сам» не сказал, он бы, может быть, и не убежал никуда.

– Я… – Женя отвернулся. – Я знаю. Оно само как-то вырвалось.

– Ну, – спокойно ответил Святкин, потягивая сигарету, – это правда то еще действо было… Называется: угадай, че выкину. Самое смешное, что ты сказал это в контексте смерти Арины….

– Я бы сказал, – Вахрушин сглотнул, – Это самое печальное. Самое мерзкое.

– Простите. – Выдавил Колядин. – Просто страшно очень… Предчувствие у меня ужасное… Из-за этой Алисы. Будто он вот-вот, еще немного – и точно бы ей все рассказал. Я думал, прижать его хотя бы на пару месяцев… Думал, что как раз подвернулся… момент? – Он махнул рукой. – Нет… Точнее – я не думал… Правильнее будет так сказать… Говорю же: оно само как-то…вырвалось…

– Предчувствие! – Передразнил Вахрушин. – У меня ТЕПЕРЬ плохое предчувствие! Есть маленькое подозрение, что мы самую малость… довели его!

– Мне эти ваши предчувствия уже надоели. – Рыкнул Святкин. – Давайте не будем творить ахинею без видимых на то причин.

Колядин уже не слушал, все подыскивая слова, чтобы оправдаться.

– Вы вообще видели, как Алиса Дмитриевна сегодня спрашивала про него? – Вдруг выдал он скороговоркою. – Она же точно что-то знает! У них что-то не чисто! Он бы точно ей все рассказал!

– Замолчи ты уже. – Вахрушин оскалился. – Мы поняли, что ты трус.

– Я трус? А вы – самые смелые? – Колядин протер нос рукой. – Самые смелые… Убежали тогда…

– Колядин, серьезно, – Святкин обернулся к нему, – замолчи. Признай, что ты в очередной раз сделал полную, беспросветную, наитупейшую дичь, которой нет оправдания. Так что прекрати оправдываться.

Женя замер на месте, посмотрел Святкину прямо в глаза и яростно выдохнул. Он вскинул голову, глаза его блеснули злой, обжигающей горечью. Он заговорил резко:

– Сам замолчи! Удобно, однако: я всегда во всем виноват, я тупой, я дебил, я творю «беспросветную дичь». А вы? Вы стоите в сторонке! И смотрите! Растете: тогда и в сторонке стоять не смогли, убежали, а сейчас – едва перетерпели, но это большой-большой прогресс!.. – Он заговорил уже тише. – Я знаю, что виноват. Я и без вас это понял. И я над этим подумал… Просто сразу – «дичь», «тупой», «опять ты всё испортил»… Как будто я вообще ничего не стою…

– Окей. – Перебил его Святкин. – Возвращаемся к теме. Мое мнение такое: пока переживать не стоит… Нет смысла гадать, что случилось. Может, он просто заболел. Может, родители куда‑то увезли.

– Зачем вообще Копейкин на него так… – Сказал Вахрушин, дергая себя за рукав. – Он что-то очень перегнул…

– Вот именно. – Кивнул Женя, хватаясь за эту мысль. – Копейкин! Девяносто процентов вины – на Копейкине. Из-за него он убежал… Так что, наверное, действительно нам пока переживать не стоит…

Вахрушин посмотрел на Женю с раздражением.

– Если что‑то случится, – начал он, стараясь говорить ровно, – начнутся разборки. И быстро вскроется, что помимо Копейкина, который наорал на него разок, Костанака систематически травим мы.

– Ну фактически… – замялся Женя, – фактически это из-за Копейкина.

– Он идиот белопальтовый… – Вдруг сказал Святкин, подперев голову кулаком. – Чё вы от него хотите?.. Короче, давайте без этих «фактически» и «девяносто процентов»… Просто успокойтесь оба. Еще не вечер!

– Ну хорошо! – Нахмурился Вахрушин. – Давайте представим! Просто представим: Костанак не вернулся! Ваши действия?

Святкин отбросил сигарету и выпрямился во весь рост. В глазах его мелькнуло что-то жестокое, почти злое.

– Ты мне скажи, – прошипел он, – с какого перепугу бы он не вернулся?

– Я тебе говорю: представь!

– То есть, ты допускаешь, что Костанак убился? Я правильно понимаю?

Повисла тишина. Порыв холодного ветра бросился на них со двора. Вахрушин побледнел, но не переставал смотреть на Святкина исподлобья. Колядин помотал головой:

– Это бред.

– Вот именно, – кивнул Святкин, не отворачиваясь от Вахрушина, – даже Колядин соображает, что это бред, так что успокойся, Саш, и не дергайся пока. Обсудили?

Они снова замолчали. Святкин чуть съежился от холода – все же они сидели на ступеньках раздетые. Вахрушин смотрел ему в затылок с какой-то невысказанной обидой, будто хотел добавить что-то еще, но сдерживался.

– А от Копейкина я такого не ожидал. – Продолжил Святкин. – Я его вообще понять не могу. Вроде всегда был… ну предсказуемый что ли. Издевался над ним – но без фанатизма. А тут вдруг наорал так, что тот убежал. И ведут себя они с Фросей в последнее время странно. Начиная с их ссоры с Каролиной. Я, конечно, слышал, что у них проблемы в семье…

– Странно – это мягко сказано. – Буркнул Вахрушин, потирая шею. – Они оба будто… не в себе.

– Я пытался у Каролины спросить, – Святкин провёл ладонью по лицу, – может, она что‑то знает… Но она сказала, что они так и не общаются…

Колядин сделал шаг назад, опершись на дверь. Святкин и Вахрушин перебросились еще парой фраз.

Женя понял, что наглухо запутался, и теперь уже не понимает – кто что знает?

Он не знал, кто и насколько хорошо осведомлён о ситуации с «расследованием». Не понимал, кто в курсе настоящих причин ссоры Копейкиных и Каролины. Пытались ли Копейкины хоть как‑то объяснить Каролине, за что на неё обижаются? Стараются ли они заметать следы – или уже смирились с тем, что всё вылезет наружу?

Женя не видел ни одного их разговора. Не слышал ни одного объяснения. Он лишь наблюдал фрагменты: напряжённые взгляды, резкие реплики, долгие молчания. И теперь, пытаясь сложить мозаику, понимал – у него не хватает половины деталей.

И насколько сильно он сам замешан в последнем скандале?

Пока Вахрушин и Святкин не смотрели, он незаметно ступил назад, толкнул тяжёлую дверь и вошёл обратно в школу. До урока еще оставалось пару минут и он, мелькнув у двери класса, подозвал к себе Тряпичкина. Она спустились в начальное крыло, чтобы уж точно никого не встретить.

– Ну что? – Спросил Тряпичкин. – Все нормально?

– Слушай. – Колядин нервно осмотрелся по сторонам. – А с чего все началось?

– Смысле?

– Я имею в виду, в какой момент все пошло…не так? В момент, когда Копейкины неадекватно отреагировали на мою помощь?

Тряпичкин недолго помолчал.

– Да. – Ответил он. – Наверное.

– Смотри, – Колядин заговорил быстрее, будто боялся, что его прервут, – изначально про их расследование знали Каролина и… Тукчарская с Ильской? Причём, как я понял, Копейкины и Каролина не знали, что Катя и Нина в курсе. Потом, когда они наорали на меня, в школе меня не трогали. Но точили зубы на Каролину. Без объяснений, манипулятивно. Никто ничего не понимал, но атмосфера была… губительная, так?

Тряпичкин моргнул.

– Ну, наверное.

– То есть на этот момент в классе никто не знал, что я напрямую замешан в этом скандале? – Женя сделал шаг вперёд, почти вплотную к Тряпичкину, – Тогда у меня следующий вопрос: а знает ли Каролина, что это я во всём виноват? Или Копейкины ей так ничего и не сказали? Просто: «ты сдала нас» – и всё?

– Слушай, Жень, я не знаю…

– Тукчарская и Ильская бы точно молчали. Это был бы селф‑репорт… Казалось бы, тогда всё нормально! – Колядин начал ходить кругами, заложив руки за голову. – Но сейчас Святкин такой говорит: «Я слышал, что у них проблемы в семье». Откуда он, блин, это слышал?! И знает ли он, что это всё из‑за меня?! – Он резко остановился, посмотрел на Тряпичкина почти с отчаянием. – Я не могу понять, кто что знает. Все разваливается… Теперь, когда Костанак исчез – все стало еще хуже. Святкин и Вахрушин сказали, что Копейкин «ведет себя странно». Так это он из-за меня себя странно ведет? Или нет? И знают ли Святкин и Вахрушин об этом? Они издеваются надо мной, что ли?

Тряпичкин тихо вздохнул:

– Жень, может, хватит копаться? Пока никто ничего открыто не предъявил – значит, нет доказательств. Давай просто ждать, как всё сложится…

– Ждать!? – Колядин резко выпрямился. – Ждать, когда меня виноватым перед всей школой выставят!? Я же вообще не хотел всего этого…

Он шагнул вперед и цепко схватился за рукав Тряпичкина.

– Ты чего так разволновался вдруг? Что тебе Вахрушин со Святкиным сказали? – Тряпичкин осторожно положил ладонь на его запястье, пытаясь ослабить хватку.

– Вахрушин сказал, что он за Костанака боится. Что тот не вернётся… – Женя прикусил губу. – Больше никогда. Святкин орал на него, что он рано паникует. И они оба орали на меня, что я вчера в ссоре поучаствовал. Но, Миша, оно само! Само вырвалось!

– Слушай, успокойся. Святкин прав – паниковать рано. И если уж на то пошло, вашей вины в случившемся нет. Это Копейкин его довел.

– Вот именно! Я им так и сказал! – Женя рванулся вперёд, почти прижался к Тряпичкину. – Но они не слушают! Вахрушин на меня так посмотрел, блин… Хотя в чем я не прав!?

Он замолчал, тяжело дыша. Тряпичкин осторожно хлопнул его по плечу.

– Жень, – тихо, но чётко произнёс он, – успокойся. Пусть они вдвоем думают, что им делать. А мы с тобой подумаем. Но пока… пока нет смысла себя изводить.


## Глава 12

В большом доме Копейкиных стало пусто‑пусто. Без мамы, без Раи, без няни все было совсем не так.

Фрося стояла у плиты, сжимая в руках кухонное полотенце. Перед ней шипела сковорода с полусырым мясом, над которым поднимался странный, неаппетитный пар. Она никогда не готовила. Не любила. Не умела. Но теперь, когда мамы не было – отец настаивал. Вся процедура готовки казалась Фросе унизительной.

Миша вызывался помочь, но его попытки были быстро пресечены. Теперь он был вынужден сидеть за столом и смотреть, как сестра борется с непокорной сковородкой, чувствуя, как внутри все растет злость – на отца, себя, обстоятельства.

– Ну что, справилась? – Раздался голос отца из‑за спины.

Фрося вздрогнула, едва не выпустив полотенце. Обернулась – Копейкин-старший стоял ровно позади нее с тем же непроницаемым выражением, что и всегда.

– Почти. – Буркнула она, отвернувшись к плите.

– Мясо чуть недожарено. – Сказал отец равнодушно.

Они сели ужинать. Снова в молчании.

И Мишу, и Фросю, все мучил один вопрос. Подходящий момент, чтобы его задать, казалось, никогда не собирался наступать. И вот, Копейкин все же отчаялся.

– Пап, – он постарался начать как можно увереннее, – всё хочу спросить. Ты говорил про интернаты. Это… ты серьёзно?

– Абсолютно. – Отрезал отец, даже не взглянув на него. Он откусил кусок говядины, прожевал. Сказал это с такой простотой, с такой лёгкостью, что у Копейкиных внутри все как оборвалось.

Стало тихо.

– Зачем?! – Выпалила Фрося, громче, чем стоило. – Просто зачем?!

Копейкин-старший медленно отложил вилку и посмотрел на нее холодными глазами.

– Затем, что вы в своём волшебном мире живёте и не понимаете, что такое настоящая жизнь. Если так оно и продолжится – вплоть до университета – вы не сможете встать на ноги. Нужно учиться жить самостоятельно. Без папиной поддержки. Без друг друга… – Он вдруг закашлялся. – Вы слишком близки… Для шестнадцати лет это уже ненормально.

Фрося вскинула голову:

– Что в этом ненормального? Мы близнецы!

– Двойняшки. – Отрезал отец. – И родства в вас столько же, сколько в обычных брате и сестре. Так что про «связь» мне не загоняйте.

Миша выпрямил спину. Он с трудом заставил себя говорить спокойно:

– Допустим… Ты говоришь про самостоятельность, про то, что мы должны учиться жить сами… Я даже готов это принять. Но зачем нас разделять? Мы можем учиться самостоятельности вместе.

– Именно потому, что вы не умеете жить отдельно. – Отец наклонился вперёд. – Посмотрите на себя: у вас нет друзей кроме друг друга. Была одна подружка, но вы и с ней, как я понял, поссорились. От Карельского слышал. Вы закрываетесь ото всех, прячетесь в своем мирке и думаете, что все играют против вас. Это нездорово.

– А почему это нездорово?! – Закричала Фрося. – Потому что так ты решил? Потому что тебе так удобнее?

– Потому что вы не сможете всю жизнь держаться за руки. Жизнь не такая простая. Рано или поздно кто-то из вас встретит человека, с которым захочет быть больше, чем с братом или сестрой. И что тогда? Вы с ног попадаете, потому что не умеете существовать отдельно?

Миша сжал кулаки под столом.

– Ты говоришь так, будто мы больные. Или слабые. Но мы просто… мы просто привыкли быть вместе. Мы поддерживаем друг друга. Разве это плохо?

– Плохо, когда это становится зависимостью. Когда вы не можете сделать и шаг без оглядки на второго. Когда любой внешний раздражитель – одноклассник, учитель, случайный прохожий – воспринимается как угроза. Вы живёте в оборонительной позиции. Воспринимаете все в штыки.

Фрося вскочила со стула:

– И ты решил, что лучший способ научить нас жить – это разорвать нас пополам? Отправить в разные города, в разные интернаты? Чтобы мы вообще друг о друге забыли!?

– Чтобы вы научили видеть дальше собственного носа! – Он повысил голос, но тут же выдохнул и продолжил спокойно: – Я не хочу, чтобы вы выросли инфантильными людьми, которые не могут справиться ни с одной проблемой без поддержки. Вы должны уметь стоять на своих ногах. Каждый на своих.

– Значит, – решительно начал Миша, – по‑твоему, единственный способ стать самостоятельным – это отречься от того, кто тебе дорог?

– Нет. Но если вы не можете представить жизнь друг без друга, значит, вы уже зависимы. А зависимость – это слабость.

– Это не слабость! – Фрося сжала кулаки. – Это дружба! Это любовь!

– Вы не любите друг друга – вы друг в друге нуждаетесь. Вы думаете, что вы – исключение. Но история всегда одинаковая: такие связи разрушают обоих. И я говорю это не чтобы обидеть. Я говорю, чтобы вы проснулись. Пока не стало поздно.

Повисло молчание.

Миша вдруг замер. В его глазах мелькнуло понимание – резкое, болезненное. Он посмотрел на отца, его голос дрогнул:

– Ты… ты на что вообще намекаешь? Как ты можешь такое говорить?

Фрося побледнела. Она уловила тот же подтекст – скрытый, мерзкий, самый страшный.

– Пап… – прошептала она, – ты что, думаешь… думаешь, что между нами… что‑то такое?

Отец нахмурился.

– Я ничего такого не говорил. – Твердо ответил он, он Миша тут же перебил.

– Да как тебе не стыдно?! Как ты вообще можешь такое думать?!

– Мы же твои дети! – В глазах Фроси уже стояли слезы. – Твои собственные дети! Как ты мог… как ты мог даже мысль такую допустить?!

Она всхлипнула и понеслась в свою комнату сломя голову. Миша чуть помедлил, но, когда Фрося уже была достаточно далеко, вдруг опомнился и побежал за ней. Отец крикнул им вслед:

– Вот об этом я и говорю! Вы сами сейчас додумали то, чего я не произносил! Сами! Значит – эта мысль уже у вас в головах!

Они оба метнулись в комнату Фроси, показательно хлопнув дверью. Грохот был слышен на весь дом. Фрося упала на кровать и неистово закричала в подушку. Из горла вырывались лишь обрывки слов: «нет, нет, нет».

Миша сперва безвольно опустился на пол, как будто ноги уже не держали его, но через секунду резко вскочил, подошёл к зеркалу и уставился на своё отражение. Его взгляд был совершенно расстеряный. Он легонько ударил себя по щекам, словно проверяя – здесь ли он на самом деле.

– Как он вообще мог подумать об этом?! – Вскрикнула Фрося, резко приподнявшись. Лицо её было все красное, глаза были огромными, полными слёз и ярости. – Как?! – она с силой ударила руками по кровати. – Как мерзко! Как мерзко! Какие же все вокруг… мерзкие! Миша, ты вообще слышал?! Ты слышал?! Чего ты молчишь?!

– Я хочу стянуть с себя кожу. – Ответил он, не отворачиваясь от зеркала. Его голос звучал так, будто он не говорил уже пару дней. Миша встряхнул головой, волосы упали на глаза. – Чёрт! – Выкрикнул он с надрывом. – Как… Как это забыть?

– Почему он это сказал?! Он наш отец! Как он мог сказать это?!

– Он не просто хочет нас разлучить. – Миша шагнул к кровати. – Он хочет… обесценить. Всё. Нашу дружбу, нашу поддержку, наше право быть рядом. Как будто то, что между нами… это что-то неправильное…

Фрося перевернулась на спину, вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Она помолчала, переводя дыхание и собираясь с силами.

– А ведь Колядин мне на днях что‑то в этом духе говорил… – Она снова чуть не зарыдала, но тут же взяла себя в руки. – Про «нездоровую любовь». Подколол, ухмыльнулся. Я ему врезала. Но, честно, значения не предала. Теперь я вижу – они все так думают. Все вокруг! – Она резко выдохнула. – Они не понимают. Ни отец, ни Колядин, никто! Для них близость – это обязательно что‑то грязное, порочное… Они даже представить не могут, что можно просто… просто любить брата или сестру без всяких «подтекстов».

– Колядин? Что сказал Колядин?!

– Ты не хочешь этого слышать! А я не хочу вспоминать!.. – Фрося сжала кулаки. – И что отец может говорить про оборонительную позицию?! Как нам быть?! Если все – против нас?! Если родной отец обвиняет нас в таком!

Миша медленно опустился на край кровати и уставился в пол. Его нога нервно постукивала по полу.

– Так, – наконец сказал он, резко взмахнув руками, – нужно успокоиться. Это откровенно ненормально. Думать такое. Это не наша проблема. Это проблема папы. Как бы это ни было обидно… Проблема Колядина… – он сделал паузу, – …я могу сказать одно: я не поеду ни в какой интернат. Хоть под дулом пистолета – не поеду.

Фрося поднялась и села рядом, свесив ноги.

– Ему не нужно наше согласие.

– Я не поеду, – повторил Миша, глядя прямо перед собой. – Пусть отрывает меня от батареи. Просто – «нет», и всё…

Фрося какое-то время молчала. Она нахмурилась и спустя минуту-другую обреченно произнесла:

– Завтра снова в школу…

И следующим днем Костанак не появился в школе. Остальной состав был в сборе. В классе витало напряжение – какие-то непонятные взгляды, намеки, недоговорки… Но урок шел, как и всегда.

Вдруг раздался стук дверь – и вошла завуч. Все встали со своих мест, но она жестом приказала садиться.

Скользнув взглядом по классу и чётко произнесла:

– Марк, пройдите со мной.

Марк замер. На секунду в его глазах вспыхнуло недоумение, потом – досада. Анчар определенно нанес критический удар по его успеваемости.

– А… что случилось?

– Обсудим в кабинете. – Коротко ответила завуч, уже поворачиваясь к выходу.

Он медленно поднялся, бросил растерянный взгляд на одноклассников, получив в ответ лишь сдержанные ухмылки. Кто‑то едва заметно кивнул, кто‑то отвернулся, пряча улыбку. Марк чуть покраснел, сглотнул и побрёл к двери.

Уже в коридоре он неуверенно сказал:

– Я если что двойки исправлю… До конца четверти еще… Еще есть немного времени… Полторы недели целых…

Завуч ничего не ответила.

Марк вошёл в кабинет и тут же оцепенел: при виде двух людей в форме у него перехватило дыхание. Высокий, широкоплечий мужчина с морщинистым носом и пышными бакенбардами тут же поднял на него глаза, а статная девушка с собранными в тугой хвост волосами взглянула лишь мельком.

Марк весь растерялся, закрутил головой по сторонам и уже приоткрыл рот, готовый начать оправдываться – сам не зная за что. Ладони мгновенно стали влажными, и он тут же вытер их о штаны, но разволновался только сильнее.

– Марк, правильно? – Спросил вдруг мужчина. – Присаживайся.

– А… – Марк запнулся, чувствуя, как пересохло в горле. – А что происходит?

– Сядь, успокойся. – Фыркнула завуч, скрестив руки на груди.

Он сел. Голова уже кружилась. Марк отвернулся к окну, делая вид, что его очень интересуют занавески с выцветшим геометрическим узором. Он сосредоточился на них, пытаясь выровнять дыхание.

– Марк, меня зовут Игорь Владимирович. – Спокойно начал мужчина. Его голос оказался неожиданно мягким, без капли жёсткости, которую Марк ожидал услышать. – Я из подразделения по делам несовершеннолетних. Мы пытаемся понять, что случилось с Валей Костанаком. Хочу попросить тебя помочь – расскажи, как ты видел ситуацию в последнее время. Всё, что помнишь, даже мелочи. Договорились?

Марк наконец посмотрел на инспектора. Игорь Владимирович уже не казался таким устрашающим: в уголках глаз – морщины, будто от частого прищура, глаза – большие, темные, глубокие. Он не сверлил взглядом, не нависал – просто сидел, положив большие ладони на стол, и ждал.

Рядом девушка‑сотрудница молча раскладывала бумаги, изредка поглядывая то на Марка, то на инспектора.

– Я… я не знаю, с чего начать. – Прошептал Марк, сжимая и разжимая пальцы под столом.

Игорь Владимирович чуть наклонился вперёд, не нарушая дистанции:

– Начни с последнего раза, когда ты видел Валю. Где это было? Что вы делали?

Марк вжался в стул. Целый ураган мыслей пронесся в его голове. Он не смог ничего сказать матери Вали, но, может быть, это его шанс прекратить стоять в стороне и приложить хотя бы каплю усилий, чтобы покончить со всем этим? Если уж здесь инспектор – значит дело серьезное. Значит, молчать уже нельзя.

– Позавчера… – Осторожно начал Марк. – Я видел его позавчера… После второго урока… Он ушел. Убежал…

Инспектор посмотрел на него вопросительно, но не перебил. Марк замялся – сказать про Копейкина? Он действительно хочет сказать про Копейкина? И сделать это первым? Игорь Владимирович, кажется, приметил его замешательство.

– Убежал? – Переспросил он. – Из школы? Почему?

Марк отвел глаза, сглотнул. Страх и вина внутри него вели ожесточенную борьбу.

– Я могу спросить, почему вы вызвали меня первым? – Вдруг спросил Марк. – Или не первым? Или как?

– Марк! – Перебила завуч. – На вопросы инспектора отвечай.

– Ваша классная руководительница сказала, что вы с Валей дружите. – Объяснился инспектор.

Марк поднял на инспектора большие, мокрые глаза.

– Это неправда… – Промямлил он виновато. – Мы… не друзья… Просто… общались

Инспектор чуть наклонил голову, не сводя с него спокойного, выжидающего взгляда, а завуч у двери нервно переступила с ноги на ногу, но вмешиваться не стала.

– А в последнее время? – Подтолкнул инспектор. – Как общались?

Марк зажмурился.

– Мы поссорились. Уже пару недель назад. – он вдруг заговорил быстрее, эмоциональнее, глядя инспектору прямо в глаза. – Я не помню, когда точно! Я… Я расскажу вам. Расскажу, как было… В общем, в классе девочка есть, Ксюша. Я на вальс ее звать хотел. И позвал. А она отказала. Я расстроился, но что поделать? – Марк развел руками. – Ну отказала! Ну ладно!..

Инспектор переглянулся с помощницей.

– … Ксюша сказала, что уже с кем-то танцует. Я не стал вдаваться в подробности. А потом оказалось, что она хотела танцевать с Валей, а Валя ей отказал! Вы представляете, какой для нее это был ужас? Это был конец всего!

– Что же, Валя – такой плохой партнер для вальса? – Инспектор задал вопрос мягко, но Марк все равно вздрогнул, снова вжался в стул и замер, тотчас осознав, как много уже успел наговорить. – Почему это стало для нее таким ударом?

– Потому что… – Марк запнулся, подбирая слова. – Потому что это же вальс! На выпускном! Она сама подошла к нему, а он… Он даже не попытался сгладить. Просто сказал: «Нет»! Она же девочка, для нее это важно! А потом… потом об этом все узнали! Ксюшу засмеяли! Мало того, что она сама звала, так она еще и звала Валю! А он! Он еще и отказал ей…

Марк осекся и внезапно замолк, прикусив губу.

– И ты решил, что Валя должен перед ней извиниться? – Спросил инспектор.

– Да! – Выпалил Марк, и снова оборвался на полуслове. – То есть… Просто… Короче… Я сказал Вале, чтобы он перед Ксюшей извинился. Он сказал, что не станет. Потому что он думает – она его из жалости позвала… Что-то вроде этого… Но для меня! Для меня это дикость! Над ней весь класс смеялся! Как можно девочку в такое положение поставить!? И поругались мы, в общем… Он и тогда убежал вроде бы… Но то уже конец дня был… Я тогда не понял. Для меня это было… ну, как предательство. Ксюша – хорошая, а он… А сейчас… – Он посмотрел на инспектора, и, негромко всхлипнув, продолжил. – Он же точно ничего плохого не хотел. Я… хотя бы я мог себя так не вести. Но я обиделся на него, обвинил во всем… А теперь, теперь, когда его нет, и раз уж вы здесь сидите, я понимаю, что дело серьезное. И, может, если бы не поссорились тогда… – он протер глаза руками, – он, знаете, не мог, наверное, по-другому… А мы все… мы все на него навалились. И Ксюша, и я, и…

Марк замолчал. Имя Копейкина вертелось на языке, но он не нашел в себе сил озвучить его.

Завуч стыдливо отвела глаза.

– И кто еще? – Спросил инспектор через пару секунд.

Марк все молчал.

– Марк. – Снова заговорил Игорь Владимирович, чуть подавшись вперёд. Голос его звучал еще мягче, почти по‑отечески. – Ну хорошо. Говоришь, это было неделю‑две назад? А после этого что‑то похожее случалось?

Марк всхлипнул, быстро вытер щёку тыльной стороной ладони.

– Я… я не хочу, чтобы меня потом… – он запнулся, сглотнул. – чтобы они…

– Послушай, – спокойно перебил инспектор. – здесь нет «их». Есть только ты и я. И Валя, которого мы пытаемся найти. Ты же хочешь помочь его найти?

Марк зажмурился, и слёзы потекли уже без стеснения.

– Хочу… Конечно, хочу… Но они же… Они всегда…

– Кто «они»? – Мягко подтолкнул Игорь Владимирович.

– Вахрушин, Святкин, Колядин… – Марк говорил, не поднимая глаз. – Они постоянно. Шутки, толчки, сумки пинают. Но это… это как бы… по привычке, что ли…

Он замолчал, теребя край рукава. Инспектор терпеливо ждал.

– А в последний раз… – Марк заговорил еще тише. – В последний раз был Копейкин.

Завуч тихо вздохнула, но Марк не обратил на неё внимания. Инспектор напрягся. Ручка, которую он вертел в руках, упала на стол. На секунду в кабинете повисла плотная тишина, что слышно было только ветер за окном. Он моргнул, настойчиво стараясь не меняться в лице, но все же легко побледнел.

– Что именно сделал Копейкин? – Спросил инспектор. Его голос прозвучал куда строже, чем прежде.

Марк вздрогнул от его тона, но продолжил, глотая слёзы:

– Вчера это было. Началось… да черт знает, из-за чего… На контрольной они в паре работали, там на чем-то не сошлись, наверное… Потом, уже на перемене, Копейкин подошел к нему и такой: «пойдем, выйдем, поговорим». Валя отказался. И Копейкин на него кричать стал. Говорить, что он из себя жертву строит, что он сам себя в такое положение загнал, что он сам во всем виноват…

– Один только Копейкин? – Спросил вдруг инспектор. – Ты говорил, Валю дразнили трое других…

– Да. – ответил Марк. – Один Копейкин… Все молчали… Или… – Марк задумался. – Может, кто-то что-то и сказал… Колядин, кажется… Но совсем не так, как Копейкин… Я почему-то уже и не помню…

– Ты был там? Видел всё своими глазами?

Марк кивнул, не глядя.

– Думаешь, из-за ссоры с Копейкиным он ушел? – Спросил инспектор напрямую.

– Я не думаю! – Выпалил Марк. – Это так! Он ушел из-за ссоры с Копейкиным! Он убежал после второго урока, на перемене! Я… Я за ним побежал. Но не догнал… И все… Больше я не видел его…

– Ты упомянул Колядина. Точно не помнишь, что он сказал?

– Выкрикнул что-то под конец…

Инспектор принялся черкать в блокноте.

– Хорошо, Марк. – Сказал он спустя секунд десять. – А что было раньше? Раньше Копейкин задирал Валю?

Марк сложил брови домиком.

– Я… Даже не знаю, как сказать… Да?

– Как это не знаешь?

– Он не так задирает, как Колядин, Святкин и Вахрушин. Реже… Точечнее…

Инспектор попросил рассказать его о конкретных случаях. Марк вспомнил случай на контрольной, когда Вахрушин кричал на Костанака, вспомнил, как Копейкин тем же днем прошелся по его куртке. Рассказал, как Колядин то и дело пинает или толкает Валю, упомянул пару конкретных случаев. В общем – выдал почти всю подноготную.

Инспектор поблагодарил его за содействие и похвалил за смелость.

Марк вернулся в класс и молча опустился на стул.

Ильская тут же обернулась к нему, прищурившись:

– Ну что, тебя отчислили?

Марк опустил глаза.

– Из школы не отчисляют, – тихо ответил он, вцепившись пальцами в предплечья, – я… Отругали просто.

Боковым зрением он уловил фигуры Вахрушина, Святкина, Колядина – те смотрели равнодушно, без особого интереса, и почти тут же отвернулись. Но этого мгновения хватило: по спине пробежал холодок.

Он робко поправил волосы и отвернулся к доске: зелёная, испачканная в разводах белиберда, кашица из формул.

Копейкина решала задачку по физике – она водила мелом уверенно, с нажимом, глухо стуча, рисуя пунктир. Ее запястье вдруг замерло в воздухе – и Марк испуганно подумал, что она каким-то образом заметила, как он пялит ей в спину. Испугавшись, он нагнулся и уставился в тетрадь. Копейкина продолжила писать.

Марк знал: за ним последуют другие. Инспектор вот‑вот потребует новых свидетелей. А он не станет предупреждать, не станет смягчать удар.

Меловой штрих – и внезапный хруст: Фрося надавила слишком сильно, кусок мела осыпался на пол.

Минут через десять завуч снова появилась в дверях.

Она спросила Вахрушина.

Саша опешил, тут же заподозрив неладное. Он отмахнулся, сказав, что с оценками у него «все, хоть и не лучшем образом, но в порядке». Завуч лишь покачала головой и настойчиво потребовала выйти.

На пути к двери Вахрушин переглянулся со Святкиным. Олег в подозрении выгнул бровь.

Пока инспектор возился с бумагами, у Вахрушина была минута-другая, чтобы настроиться. Руки его тряслись, он никак не мог успокоиться, не мог решить – что для него особенно важно. Если здесь инспектор – значит, с Валей беда. Значит, они доигрались, а значит – всему конец.

Вина и страх вели в нем борьбу куда более ожесточенную, чем в случае с Марком. Он, выходит, второй. Первый был Марк. И что только Марк наговорил? Зная Марка, он мог наговорить все, что угодно!

И не сказал ведь никому про инспектора. Не предупредил, не подготовил.

Вахрушин сглотнул. Инспектор повернулся к нему прежде, чем он успел придумать ответы на все возможные вопросы. Он представился, сказал что-то про «помощь», постарался смягчить.

– Расскажи, что ты видел в тот день, когда Копейкин разговаривал с Валей. Кто был рядом? Как они говорили? О чем?

Вахрушин напрягся. В это мгновение он стал говорить, руководствуясь чем-то на затворках сознания. Он постарался принять как можно более уверенную позу, сцепил руки, выпрямил спину и посмотрел в окно отстранено-расслабленно.

– Разговаривал? – Переспросил он. – Может, точнее сказать: орал? О чем орал? Ну – о том, что Валя такой-сякой… Жертва… Что всех раздражает.

– Кто тогда был в классе? Ты говоришь, Копейкин на него орал. Один ли он?

– Один. А кто был в классе… – Вахрушин махнул рукой, лениво рассматривая пейзаж за окном. – Я не помню.

– Понимаю, что сложно вспомнить всех. Но ты же тоже стоял недалеко. Можешь назвать хотя бы пару имён?

– Сестра Копейкина была… – Он запнулся, и лицо его чуть переменилось. – Ксюша Гутман… Нет, её не было. Извините, честно – плохо помню.

– Давай так: много было вас в классе?

– А много – это сколько?

– Это больше половины класса.

– Может, где‑то половина и была…

Инспектор замолчал. Давление росло.

– И что же, ты не можешь вспомнить никого? Из половины класса?

– Я боюсь назвать не тех. Шанс пятьдесят на пятьдесят.

– Ну хорошо. Олег Святкин и Женя Колядин в классе были?

Вахрушин вмиг возненавидел Марка – за то, что тот не дал ему подготовиться. И теперь ему категорически не хватало времени на раздумья.

– Ну были… – Ответил Саша.

– Что они делали?

– Олежа рядом со мной стоял. Мы ни Костанака, ни Копейкина не трогали. Колядин – черт знает, наверное, за партой своей был?

Инспектор слегка наклонил голову.

– Ты говоришь, Святкин стоял рядом с тобой. А где именно? У доски? У окна?

– У окна… – Неохотно бросил Вахрушин.

– Рядом с Валей?

Вахрушин замешкал.

– Ну…нет… в паре метров.

– И что он делал в этих «паре метров»? Просто смотрел? Или что‑то говорил?

– Да ничего особенного… – Вахрушин провел рукой по лицу. – От слова совсем.

– Так все-таки «ничего особенного» или «ничего от слова совсем»?

– Боже! – Вырвалось у него. Он махнул рукой. – Не знаю! Ничего… особенного! Я не знаю – может, кивнул мне или что-то типа такого…

– Почему тогда тебе именно он запомнился?

– Потому что мы стояли рядом!

– Почему вы стояли рядом?

– Потому что он мой друг! – Вырвалось у Вахрушина. – Мы… мы всегда… рядом…

Инспектор что-то отметил в блокноте, и Саша в миг пожалел о сказанном. Но времени на подумать снова не было.

– Другие ребята рассказали, что Святкин не просто стоял. – Убедительно соврал инспектор, – Он якобы подбадривал Копейкина – кивал, ухмылялся, может, даже что‑то говорил. Ты это видел?

Вахрушин опешил – это была неправда!

Он возненавидел Марка еще сильнее.

– Да не было такого! Олежа вообще молчал! Он даже не смотрел на Копейкина!

Инспектор очень правдоподобно сделал вид, что сверяется с записями.

– Странно. Очень странно. Почти все говорят, что Святкин активно участвовал. Может, ты просто не заметил?

– Я вам точно говорю – Олег ничего не делал! Он просто стоял рядом! Может… Может вы с Колядиным путаете? Это Колядин в конце выкрикнул там что-то! Не Олег!

– А что именно он крикнул? Можешь вспомнить дословно?

Вахрушин побледнел.

– Нет… – Ответил он сдавленно. – Не могу…

Битва казалась ему жалко и унизительно проигранной. Он попался на простейшую уловку и сдал Колядина – вот так, почти сразу. Вахрушин опустил плечи и уставился на свои ботинки. Ситуация была катастрофичной, но сил бороться уже не было.

– Хорошо. – Продолжил инспектор. – Значит, вы с Олегом никак не поддерживали Копейкина.

– Нет.

– Только Колядин?

– Да.

– Хорошо… – Он чуть помедлил. – Мне сказали еще кое-что. Говорят, вы с Олегом все же «подшучивали» над Валей. Не сейчас, раньше. Это правда?

Вахрушин отвернулся, чувствуя, как к горлу подступает ком.

– Да… – Ответил он глухо. – Это правда…

– Как вы это делали? Почему?

Вахрушин молчал.

– Из-за инцидента с Ариной? – Переспросил инспектор.

– Нет. – Ответил он, сам того не ожидая. – Знаете, дразнил его преимущественно я. Олег так – в стороне обычно стоит.

– Если не из-за инцидента, то почему?

Вахрушин развел руками, посмотрев инспектору прямо в глаза.

– Ну, – он выдохнул, – вот такой вот я. Просто!

Когда допрос кончился, Вахрушин обнаружил, что случившееся уже выветривается из его памяти – и вопросы инспектора, и его собственный бред. Он добежал до класса – бледный, разбитый, на ватных ногах. Едва опустившись на стул, Вахрушин тут же выхватил телефон и отписался Святкину. Ни первая парта, ни строгая физичка не смогли препятствовать его безумному диалогу с Олегом. Пальцы дрожали, набирая сообщение. Экран то и дело расплывался перед глазами.

Прочитав одно только слово «инспектор», Святкин чуть не выронил телефон. Дика паника свернулась клубком в животе.

Едва прозвенел звонок, Святкин вскочил – весь белый, дрожащий – и они с Вахрушиным пулей вылетели в коридор: петляли обходными путям, скользнули в подвал и забились под лестницу. На минус первом этаже были дополнительные занятия у младшеклассников. Здесь было темно и сыро – свет в коридоре почему-то почти никогда не горел – дети бродили здесь, как спелеологи.

– Что ты ему сказал?! – Рявкнул Святкин, вцепившись в ворот Вахрушина. – Что он тебя спрашивал?! Говори!

Святкин рвался между яростью и болезненной паникой. Вахрушин поджал губы, уставился в пол.

– Далеко не лучшее, что можно было сказать.

– Не тяни! Ну не тяни!

– Я не врал.

– Не врал по поводу чего?! – Святкин резко опустил его, отвернулся, взмахнул руками. – Вахрушин, ты на Копейкина валил?! Нужно было всё на Копейкина! Идиот!

– Я говорил, как есть. Когда про последнюю ситуацию спрашивал – я про Копейкина. – Вахрушин прикусил губу. – Я… Я нечаянно Колядина сдал. Про тебя – ни слова.

– Колядина?! – Святкин резко выдохнул. – Зачем?! Нам же хуже будет!

– Говорю же… Нечаянно…

– Как можно сдать кого‑то нечаянно?!

– Вот так… – Вахрушин сглотнул. – Олеж, послушай главное… Когда он про «систематические издевательства» спрашивал, я не отрицал… Смягчал… Но не отрицал…

Святкин побледнел и снова сделал пару уверенных, злых шагов к Вахрушину. Глаза его полыхали яростью. Саша невольно отступил на шаг.

– Идиот! – Святкин толкнул его в грудь, резко, с размаху. – Нужно было на Копейкина! Всё валить на него! Что Копейкин – организатор! А мы – стадо тупорылое! Дебилы! Тупые! Ведемся! Своей головы у нас нет!

– Я сказал, – Вахрушин отступил ещё, невольно выставив руки перед собой. – что это я. Что среди нас двоих – я его чаще задираю.

Повисло молчание.

– Идиот! – Выкрикнул Святкин с надрывом. – Ты придурок!

Он резко согнулся, опустился на корточки, забился в самый дальний угол под лестницей, обхватил голову руками. В этот момент толпа младшеклассников вывалилась из кабинета и рванула вверх по лестнице – с криками, визгами, бессмысленной детской болтовнёй. Они вовсю заливались звонким смехом, по-детски матерились.

Святкин закрыл уши руками. Вахрушин присел рядом – осторожно протянул руку к плечу, но Олег мигом отшвырнул её.

– Нужно было… – Прошептал Святкин глухо. – На Копейкина всё… Валить.

– Олеж… – Произнёс Вахрушин, кажется, сквозь слёзы – в темноте было не разглядеть. – Ну что это значит – «валить»? Опять валить? Свалили уже… И вот тебе итог…

Святкин резко вскинул голову.

– Замолчи уже, а? – Выдохнул он. – Готов я простить твои морали! Меня другое волнует: зачем себя подставил? Идиот!

Вахрушин молчал.

– Не знаю… – Наконец выдавил он, пытаясь улыбнуться. – Знаешь, что самое удивительное? Я уже с допроса почти ничего не помню… Все как в тумане, я как будто там и не был по-настоящему. И чем я руководствовался, когда отвечал? Я будто не в себе был. Но, видать, посчитал, что так будет лучше… Когда уж и Колядина сдал… Тебя решил защищать до конца…

– Защищать… – Повторил за ним Святкин. – А меня не надо защищать…

Олег замолчал – и вдруг резко рванулся вверх, ударившись головой о ступеньку лестницы. Сверху посыпались пыль и сор, осыпав их волосы, плечи. Святкин выругался, согнулся, схватился за затылок. Боль вспыхнула ярко.

– Колядин! – Выкрикнул он. – Где Колядин?! Чё мы тут сидим, как идиоты?! Где Марк?! Где Колядин?!

Вахрушин тут же подскочил. Ступеньки замелькали под ногами. Святкин несся впереди, Вахрушин – едва поспевал за ним.

Ничего не подозревающий Колядин встретился им на пол пути. Он лениво хулиганил в коридоре: соревновался с восьмиклассниками, кто оставит на полу самую жирную чирку ботинком. Святкин и Вахрушин, как оперативники, разогнали всю эту толпу, и Колядин остался один – в окружении тысячи чирок.

Тряпичкин ошивался где-то поблизости.

– Мы что, горим? – Спросил Колядин недовольно, пряча руки в карманы.

Они чуть ли не силой затолкали его обратно под лестницу, заодно прихватив с собой Тряпичкина. Колядин, выслушав их эпопею, от страха и ярости едва не двинул кони.

– Нам нужен Марк! – Уверенно заявил Святкин. – Этот урод нас всех сдал!

– Как мы разговорим его? – Спросил Вахрушин. – Если про допрос ничего не сказал, то и сейчас ничего не скажет, а мы – только попадемся лишний раз. Любая агрессия с нашей стороны обернется против нас.

– Запугаем его так, что мало не покажется! – Выкрикнул Колядин. – Да я убью его! Ноги ему оторву!

Вахрушин с силой толкнул Колядина.

– Я могу попробовать поговорить с ним. – Сказал Саша после их недолгой перепалки. – Я на допросе уже был, уже сказал парашу, и к тому же – сказал, что я инициатор. Хуже мне не будет.

– А кто сейчас на допросе? – Святкин обернулся к остальным, взгляд его заметался между лицами. – Никто? Колядин, ты видел?

– Нет! – Отозвался Колядин. – Я с этой тупой физики вылетел стрелой!

– Ксюша. – Вдруг вставил Тряпичкин, глядя в пол. – Кажется, я видел, как она шла с завучем.

– Ксюша или «кажется»?! – Рявкнул Святкин.

– Спрашиваешь, как инспектор. – Скороговоркой выпалил Вахрушин.

– Кажется. – Повторил Тряпичкин.

– Замечательно! – Святкин развёл руками. – Мы вообще ничего не знаем и не успеваем! Ни кто на допросе, ни что там именно было, ни что сказал Марк!

– Потому что мамаша Берга урезала перемену до десяти минут! – Выпалил Колядин. – Сволочь!

Мама Берга была директрисой школы.

– Мне искать Марка? – Спросил Вахрушин, уже приподнимаясь.

– Давайте я поищу. – Предложил Тряпичкин. – И поговорю с ним. С меня то взятки гладки?

Все разом обернулись к нему и посмотрели с недоверием, удивлением, даже лёгким замешательством. Святкин прищурился, как будто разглядывал незнакомца, а Колядин приоткрыл рот, явно собираясь что‑то сказать, но вдруг передумал. Вахрушин замер на месте, вопросительно уставившись на Святкина.

– Ну… – Протянул Святкин задумчиво. – Ладно?

Тряпичкин молча выбрался из-под лестницы и поднялся наверх. Его ровные шаги эхом отзывались в темном коридоре и вскоре слились с шумом верхних этажей.

– Какая у нас стратегия? – Спросил Колядин, как только Тряпичкин ушел.

– Обвинять Копейкина. – Уверенно сказал Святкин. – Костанак ушел из-за последнего случая. И в последнем случае мы ни при чем. Это правда. Нужно не стесняться гнать на него. Саш, как вообще инспектор? Как в прошлый раз?

– Нет. – Сказал Саша угрюмо. – Вообще не также… В прошлый раз все легко было. Может, потому что мы дети были? Там можно было по кругу повторять одно и тоже… А сейчас он на каждом слове ловит.

– Объективно: какие у нас риски? Риск номер один – вскроется старая история. Что, будем честны, вполне возможно, если нас прибьют за, – он фыркнул в сторону Вахрушина, – систематический буллинг…

– Риск номер один, – Вахрушин посмотрел ему в глаза, – что Валя совершил суицид.

– И что мы сядем по сто десятой. – Пробурчал Колядин.

Вахрушин сглотнул:

– И что Костанак мертв.

Они вдруг замолчали. Святкин поправил волосы и, посмотрев на Женю, нарушил тишину:

– Колядин, – сказал он, стараясь скрыть тревогу за напускной небрежностью, – Тряпичкин-то справится?

– Справится. – Бросил Колядин без раздумий. – А че? Он точно не сдаст. И сделает все, как надо.

– Да я не про то… – Олег чуть наклонил голову, всматриваясь в лицо Колядина. – Как вообще вышло, что он в курсе? Ты к нему подошел и такой: «О, новенький! Давай я тебе про труп поведаю»?

– Нет.

Колядин, кажется, больше не собирался ничего добавлять.

Тряпичкин вернулся к кабинету, но не обнаружил Марка ни в классе, ни в коридоре – его место пустовало, вещей на парте не было. В кабинете были только Копейкины и Берг с Маляровой.

– Где Марк? – Спросил Тряпичкин, обращаясь ко всем.

– Ушел. – Ответил Берг. – Вроде бы, ему плохо стало, и он отпросился.

– Еще бы ему плохо не стало с его то средним баллом. – Язвительно бросил Копейкин.

Тряпичкин кивнул Бергу и, секунду посмотрев на Копейкина, как на душевнобольного, не понимающего, где он находится, и какой сейчас год, рванул из вон класса. Лестница, первый этаж, раздевалка – он крутил головой, выискивая знакомое лицо. Марка нигде не было. Но среди разбросанных вещей, пакетов со сменкой и кроссовок он вдруг выхватил взглядом её – цветастую перчатку.

Тряпичкин точно помнил, что такая же была у Марка, и к тому же – она валялась у самого входа, будто ее выронили в спешке. Тряпичкин подхватил перчатку, на ходу накинул куртку. У турникета маячил охранник – Миша метнулся к аварийному выходу. Пробегая мимо часов, он заметил, что конца перемены оставалось жалких три минуты.

На улице ослепительно сияло солнце, но воздух бил холодом. Снежная каша под ногами превратилась в тонкую корку льда – школьники скользили по ней, как котята по ламинату. Тряпичкин обежал школу, едва не сбив пару младшеклассников. Он примерно помнил, в какой стороне живёт Марк, но точного адреса не знал.

Пробежав метров двести, он наконец увидел знакомый силуэт. Марк шёл быстро, уверенно. Тряпичкин сократил дистанцию до десяти метров.

– Марк! – Выкрикнул он, уже запыхавшись.

Марк вздрогнул, обернулся. Он посмотрел на него испуганными глазами, а лицо его было все красное: то ли от холода, то ли от слёз. На голове – старая меховая ушанка с яркой, выразительной красной звездой.

– А? – Выдавил Марк. – Миша?

Тряпичкин улыбнулся и сделал пару шагов вперёд, но Марк, не замедляя шага, бросил:

– Мне домой нужно скорее.

Тряпичкин пристроился рядом.

– Твоя перчатка? – Спросил он, вытаскивая её из кармана.

На лице Марка сначала мелькнуло недоумение, потом подозрение – и вдруг расплылась тёплая, почти детская улыбка.

– Да! – Он радостно выхватил перчатку. – Спасибо! Мама меня бы убила – это уже пятая пара… Я теряю их, как дошкольник! Она говорит, что скоро верёвочки привяжет, – он хмыкнул, но тут же осёкся. – Ну, ещё чего не хватало… Тогда я уж совсем буду… совсем… – Марк снова переменился в лице, в его глазах снова мелькнула отстраненность. – Ты мне специально ее принес? Урок же. А ты не в школе.

Тряпичкин замялся. Он не знал, как начать, что говорить. Дипломат из него был никудышный, а до урока оставалась от силы минута.

– Тебя инспектор спрашивал? – Выпалил он прямо.

Марк опешил. Миша Тряпичкин был не той фигурой, к встрече с которой он себя готовил. В его глазах мелькнуло замешательство – будто он пытался переработать стратегию на ходу.

– Ну… да. – Наконец ответил он и невольно ускорил шаг.

– И что он тебя спрашивал?

– Про Валю.

Марк еще прибавил ходу и показательно сунул руки в карманы.

– И что сказал? – Спросил Тряпичкин расслабленною

– Правду. – Ответил Марк четко.

Он нахмурился. Тряпичкину совсем не понравилась его интонация.

– Правду, значит? – Переспросил Тряпичкин, сделав наигранно задумчивый вид. – Правду про то, что Копейкин вчера затравил Костанака?

Марк укусил себя за щеку. И ему совсем не нравилась эта интонация – то ли угроза, то ли издевка. Он сглотнул, подбирая слова:

– И про это тоже. – Ответил он. – Слушай, Миш. Урок уже начался.

– Ничего страшного. – Бросил Тряпичкин легко, как ни в чем ни бывало. – У нас еще есть время.

– Время на что? – Марк остановился, повернулся к нему. В глазах мелькнула настороженность, в голосе – едва сдерживаемое раздражение.

– На то, чтобы поговорить.

Марк посмотрел на Тряпичкина в упор – впервые за весь разговор.

– О чём? – Спросил он тихо.

– О том, что ты сказал инспектору.

Малинов рваным движением поправил рюкзак, отвернулся и, делая вид, что Тряпичкина нет рядом, пошел вперед.

– Марк, – продолжил Тряпичкин, не отставая. – ты же не с Колядиным говоришь. Не со Святкиным. Ты говоришь со мной.

– А ты потом все это скажешь Колядину и Святкину. Думаешь, я совсем тупой?

– Не думаю. Я говорю о том, что у тебя есть шанс спокойно рассказать все мне. Или иметь дело с ними. Твой выбор.

– А ты у них, как всегда, на побегушках? – Сказал Марк резко, не глядя.

Они за шли за гаражи.

Тряпичкин нахмурился – обстоятельства итак действовали ему на нервы, а это смешное, невесть откуда взявшееся, упорство Марка так и вовсе доводило до белого каления. Он дал Марку обогнать его на пару шагов – и вдруг резко, со спины, пнул его под ногу. Марк тут же потерял равновесие и упал, выставив перед собой руки, и быстро, рефлекторно, перевернулся, развернулся к Тряпичкину лицом. Гравий обжег ему ладони.

Миша навис над ним горой.

– Сейчас же говори. Что ты инспектору сказал.

Марк, и без того с трудом державшийся, негромко всхлипнул.

– Какие же вы все сволочи… – Сказал он с надрывом, полусидя на земле. Он уперся обеими руками в землю и опустил голову – его лицо скрылось за синей шторкой волос. – Что я сказал? Что уроды они! Что издеваются над Костанаком. Что я их боюсь…

– Подробности?

– Ну какие тебе подробности? – Марк резко вскинул голову. Тряпичкин посмотрел на него зареванного, испуганного и лишь немного сузил глаза. – Пару примеров привел. Как на контрольной по математике Вахрушин на него кричал, как Колядин к нему то и дело пристает… Разное… Повспоминал чуток…

– Ты сказал, что вчера за Колядиным последнее слово было?

– Сказал.

Тряпичкин пнул землю.

– Ясно. – Ответил он.

Марк приподнялся, взглянул на свои руки – на каждой ладошке по паре крупных ссадин. Он вытер нос кулаком, но слезы хлынули с новой силой.

– Я хочу, – сказал Марк на выдохе, – чтобы честно все было!

– А не ты ли, моралист, недавно чуть не заставил Костанака извиняться перед Ксюшей за то, что он ей в вальсе отказал? Этим ты с инспектором поделился?

– Поделился! – Закричал Марк отчаянно. – Поделился, потому что мне стыдно! И я был не прав! И я это понял!

– Ясно. – Повторил Тряпичкин.

Он уже хотел было развернуться и броситься обратно в школу, но Марк все не унимался.

– А ты!? – Закричал он ему в спину. – Ты разве не понимаешь!? Ты понимаешь! Зачем ты тогда… Зачем тогда ты с ним водишься!?

– С кем?

– С Колядиным! Он же… он же всё это начинает!

Тряпичкин посмотрел на него из-за плеча.

– Колядин – мой друг. – Отчеканил он. – И, в отличие от тебя, Марк, я всегда на стороне своих друзей. Даже когда они не правы. Потому что дружба – это не когда удобно, а когда надо.

Марк задрожал – это «в отличии от тебя» чуть не сбило его с ног. Он снова протер лицо, испачкав щеки в грязных разводах.

– Дружба – это когда правило работает в обе стороны… – Пробормотал он. – Колядин… Даже близко не дает тебе того же…

– Ты не знаешь Колядина. – Прошипел Тряпичкин. – А раз не знаешь – значит молчи. В себе для начала разберись. Стукач.

Тряпичкин развернулся и понесся к школе, оставив Марка одного среди гаражей. Ветер, до этого едва ощутимый, вдруг усилился – он гулял между тесными рядами построек, поднимая пыль и обрывки мусора. Холодным порывом он ударил Марку в спину. Ладошки горели от ссадин.

Тряпичкин летел сломя голову и определённо собирался ворваться в класс без стука, но вовремя опомнился: сегодня физика подряд, а на втором уроке – очередная контрольная. Он постучался, открыл дверь – и с порога был осыпан ругательствами физички. Та возмущалась, что «и так всех растаскали, а он ещё и опаздывает».

Из монолога учительницы и факта того, что Ксюши так и не было в классе, он сделал вывод, что она все-таки еще на допросе.

Святкин, Вахрушин и Колядин – поголовно уставились на Мишу, отчаянно надеясь, что он сможет передать им всю необходимую информацию мыслями. Контрольная не заботила их. Святкин же, так и вовсе пытался делать три дела одновременно: упражняться в телепатии с Вахрушиным, красть мысли Тряпичкина и, самое рисковое – писать Тукчарской мизинцем левой руки, пряча телефон на стуле.

Первое дело не увенчалось успехом – Вахрушин напрочь не понимал, что Святкин пишет Тукчарской, и тем более не догадывался, что он побуждает его писать Ильской. По логике и предположениям Олега, Катя и Нина должны были отправиться на допрос следующими – после Ксюши. Но, в отличие от неё, Марка и прочих «им подобных», Тукчарскую и Ильскую ещё можно было подготовить.

Когда физичка наконец отстала от Тряпичкина, Святкин сделал какой-то неопределенный жест в его сторону: видать, пытался намекнуть, чтобы Миша побудил Катю взять телефон. Тряпичкин, разумеется, жеста не понял. Он достал телефон с целью пересказать Колядину последние события, и, с трудом укрывшись от физички, обнаружил, что Олег создал чат с их волшебным квартетом.

Беседа называлась матерным выражением (если кратко – ПП), написанным капсом. Олег шпарил в нее, как сумасшедший, не попадая по буквам, и раздавал указания. Среди всего этого бреда Тряпичкин разобрал следующее: Олег хочет, чтобы он толкнул Катю и Вахрушина, который, как на зло, все не мог подгадать момента, чтобы достать телефон и наконец узнать, что от него требуется. Миша посмотрел на Святкина устало-обреченно и легонько толкнул Катю.

– Че? – Прошептала она раздраженно. – Я ничего не знаю.

– Проверь телефон. – Бросил он, кивая под парту.

Физичка наворачивала уже который круг по классу, ругалась себе под нос, время от времени останавливаясь у чьей‑нибудь парты и вглядываясь в листы с заданиями. Катя приподняла бровь, метнула взгляд на учительницу, потом обратно на Мишу.

– Издеваешься? – Переспросила она едва слышно. – Это самостоятельная. Она того не стоит.

Колядин, который не мог никого толкнуть в силу своего расположения, не обладал полезными знаниями и не делился мыслями, беспокойно ерзал на стуле.

– Проверь. – Повторил Тряпичкин. – Стоит. Олегу надо.

Катя посмотрела на него с подозрением и осторожно потянулась к карману. Процесс разблокировки экрана в условиях обхода класса шел медленно. Тряпичкин, подгадав момент, ткнул в спину Вахрушина.

Саша обернулся испуганно, и вот – уже Миша сделал неопределенный жест, стараясь намекнуть ему, чтобы он наконец взял телефон. Святкин, увидев, что Вахрушин обернулся, скривил такую рожу, стараясь привлечь его внимание, что Саше стало не по себе. Олег, однако, по большей части привлек внимание физички.

– Святкин, вы болеете? – Спросила она раздраженно.

Олег спрятал телефон и уткнулся в свой пустой лист. Он даже не подвинул к себе контрольный вариант.

– Нет. – Ответил он.

Катя тут же открыла чат с Олегом – краем глаза она прочла начало, но не совсем уловила смысл – соотношение опечаток и автозамен к читаемому тексту было где-то шесть к четырем.

Физичка вовсю принялась орать на Святкина, и Саша, пользуясь положением, окликнул Нину, кивнув на свой телефон. Она поняла его и быстро, опасливо, достала свой.

Учительница резко обернулась. Катя, вздрогнув, попыталась спрятать телефон в карман, но тот выскользнул из ее дрожащих пальцев и с отчётливым стуком упал на пол. Олег, которому было уже нечего терять, с силой ударился головой о парту.

– Что это?! – Голос физички прогремел на весь класс. Она стремительно подошла и подняла телефон раньше Кати. – Двойка! Кто следующий? Может, вы, Вахрушин? Или, быть может, вы, Тряпичкин?

Катя побледнела, но промолчала. Она все еще не могла понять, зачем «Инспектор ПДД» приехал в школу, почему это так важно для Олега, кто кого «убил в Костанае», и на каком «обросе» сейчас Ксюша.

Она поняла только две вещи: Марк – мудак, а валить – на Копейкина.

Нина торопливо убрала свой телефон.

Колядин стал пилить взглядом Тряпичкина – разбираться с Тукчарской и Ильской – дело Святкина и Вахрушина, а ему остается только готовить себя. Жене непременно нужно было узнать, что наговорил Марк.

Дверь открылась без стука – в класс вошла Ксюша, чуть бледная, а в дверях стояла завуч.

– Тукчарская Катя, пожалуйста, со мной. – Сказала она ровно.

Физичка посмотрела на завуча с большим недовольством, снова стала ругаться, мол – у них контрольная, но завуч пропустила все это мимо ушей и лишь кивнула Кате.

Тукчарская замерла, широко раскрыв глаза, переглянулась с Ильской, и, поморщившись, встала из-за парты. Берг прищурился – на этом моменте даже они с Алиной, отреченные и равнодушные, стали подозревать неладное.

Одни только Копейкины и Каролина не обращали на происходящее никакого внимания. Кого и куда там забирают – им было глубоко плевать. Они, кажется, даже и не увидели, как вернулась Ксюша, а вместо нее ушла Катя.

Олег не отрывал взгляда от Кати. Когда она наконец обернулась, в её глазах читалось чистое, незамутнённое непонимание. Олег на мгновение сложил руки в безмолвной мольбе.

Ксюша опустилась на свое место рядом с Женей. Ей вручили лист, контрольную и она принялась нагонять. Колядин глядел на нее боковым зрением, щурился, пытаясь разгадать, как она себя чувствует, и что сказала инспектору. Ксюша старательно делала вид, что не замечает Колядина. Но его присутствие определенно напрягало ее, а может и пугало. Колядин заметил, как дрожит ее рука, и нарочно повернул голову – Ксюша, не глядя, сгорбилась и показательно уставилась в вариант.

– Сучка. – Прошипел он сквозь зубы злобно-злобно.

Ксюша не вздрогнула, не обернулась. Она продолжала писать – механически, без мысли, лишь бы не смотреть на него, лишь бы не показать, что ей не все равно.

Когда урок кончился, Женя, Олег, Саша и Миша молнией вылетели из кабинета, без объяснений прихватив с собой Нину. Они разделились – Вахрушин и Тряпичкин уволокли Нину в подвал, где ввели ее в курс дел, а Святкин и Колядин подкараулили Тукчарскую.

Катя возвращалась из кабинета вся на эмоциях – лицо чуть раскраснелось, взгляд беспокойно скользил по коридору. Кажется, она сама искала их, и, наконец заметив, подбежала первая.

– Это кошмар! – Выпалила она, нервно поправляя волосы. – Просто ужас!

– Что? Что ты сказала?! – Затараторил Святкин, шагнув к ней. – Ты меня поняла? Я тебе писал! Чётко указал, что и как надо говорить!

– Я ни черта не поняла, Олег! Ты писал, как аутист‑дислексик!

– Ты про меня что‑то сказала? – Тут же выпалил Женя, вглядываясь в её лицо.

Катя часто поморгала, приходя в себя.

– Вы шутите? – Переспросила она чуть раздраженно. – Вы думаете, я вас сдала? Менту!? Ишь чего! Я ничего вообще про вас не сказала. Сказала – что в последней ссоре целиком и полностью виноват Копейкин! Потому что это правда! Сказала, что даже пыталась снимать! Но эта дура Копейкина чуть не сломала мне руку! Потому что это правда! А когда спросили про «прошлые случаи», – она изобразила пальцами кавычки, – я про вас ни слова. Сказала, что, может, маленечко, чуть-чуть, – она изобразила «чуть-чуть», – самую малость могли подшутить. Как и все. А Копейкин… Он – не чуть‑чуть! Всегда издевался, высокомерный, считал нас всех пылью! Может, я даже переборщила немного. Но инспектор так давил! Так и хотел, чтобы я про вас сказала. А я – не сказала. Пускай у Копейкина будут проблемы – он наглый, мерзкий. А вы… Хоть и дебилы‑дебилами, зато по совести все делаете. Не всегда, конечно… Но стараетесь! И я не стукачка.

Олег слушал внимательно, и с каждым словом в нём росла признательность. Он смотрел на неё сверху вниз – маленькую, с цветными волосами – и неосознанно пригибался, стараясь быть хотя бы примерно на одном с ней уровне. Колядин глядел на Катю чуть смущённо.

– И про меня… – начал он, запнувшись, – про меня не сказала?

– Нет, Колядин. – Отрезала она, скрестив руки на груди. Голос звучал грубо, но без злости. – Во‑первых, потому что, если бы я тебя сдала, он бы сразу под Олега с Сашей стал копать. Во‑вторых… Ты хоть и урод последний, но я не стукачка.

Колядин улыбнулся.

– Вот! – Гордо сказал он. – Не мусорнулась!

Олег, не сдержавшись, резко приподнял Катю над полом. Она даже пискнуть не успела – он крепко обнял её, закружил в коротком, порывистом движении, а потом так же стремительно поставил на место.

– Спасибо! – Выпалил он, глядя ей в глаза. – Так, нам нужно вниз!

– Да! – Кивнул Колядин. – Нужно узнать, что там Марк проклятый наговорил… Ксюша, к слову, тоже нас сдала. Я более чем уверен.

Они втроем спустились на этаж, где их уже ждали Тряпичкин, Вахрушин и Ильская. Под лестницей становилось теснее и теснее. После быстрых переговоров и пересказов Колядин спросил осторожно:

– Слушай… А инспектор… Про Арину что-то спрашивал?

Катя напряглась. Когда Колядин упомянул Арину, Вахрушин и Святкин уставились на него с опаской, но тут же перевели взгляд на Тукчарскую. Ни она, ни Катя не знали подробностей.

Катя сглотнула, но ответила ровно:

– Спрашивал. Дофига спрашивал.

– Что именно? – Голос Колядина дрогнул.

– Ну, спрашивал, из‑за этого ли над Костанаком издеваются. Типа, связано ли это с Ариной.

– А ты что? – Выдохнул Вахрушин.

– А я что? – Катя пожала плечами, стараясь говорить спокойно. – Сказала, что вы над Костанаком не издеваетесь. Что это всё Копейкин. А что у него в голове – я не знаю. Он неадекватный.

Все улыбнулись с облегчением.

– А Копейкин вообще знает, что инспектор в школе? – Спросил вдруг Вахрушин.

– Думаю, нет. – Ответил Тряпичкин, небрежно прислонившись к стене. – Они с Фросей, как дебилы, дальше своего носа не видят. Я когда про Марка спрашивал, Копейкин про его оценки пошутил. Они думают, что нас на совет водят. А учитывая, что из класса они не выходят и ни с кем не разговаривают – им же это не надо – вряд ли они узнают про инспектора.

– Мне кажется, – возразил Вахрушин, – что на моменте выхода Ксюши они должны были догадаться, что дело не в оценках…

– Не‑а, – мотнул головой Тряпичкин, уверенно скрестив руки на груди, – я более чем уверен, что они даже не заметили, как она из класса выходила. Они точно не видели, как уходила Катя. Так с чего бы на Ксюшу внимание обратили?

– Какие же они тупые… – Усмехнулся Колядин.

– И это нам на руку. – Продолжил Тряпичкин, чуть приподняв подбородок. – Пока Копейкин над Марком смеётся, на него уже который человек доносит. Вот пускай они и узнают про инспектора уже на допросе.

– Кто на допросе ещё не был? – Спросил Вахрушин, обводя взглядом собравшихся. – Нина, ты пока не была. Ты поняла, что говорить?

– Поняла… – Кивнула Нина с опаской. – Не было выходит… Копейкиных, Каролины, Майского, Берга с Алиной.

– Одни дебилы остались. – Цинично бросил Святкин. – Ну и Нина…

– Точнее – «умные», – поправил Вахрушин, – но как‑то так получается, что все «умные» – по итогу дебилы.

– Никто из этих дебилов на контакт не пойдёт. – Заключил Колядин, задумчиво потирая подбородок. – Нам нужно сейчас подумать, Олег, что нам с тобой говорить. Скорей всего, следующим пойдёшь либо ты, либо я.

– А может Копейкин? – Предположила Нина.

– Может Копейкин… – Кивнул Вахрушин.

Ненадолго повисла тишина.

– Олежа, – нахмурился Вахрушин, – и удали ублюдскую беседу, которую ты создал, умоляю.

## Глава 13

– Абсолютно ничего не делал. – Уверенно говорил Святкин, глядя инспектору прямо в глаза. – Ни я, ни Вахрушин. Что там Колядин сказал, спрашиваете? Вот честно – не помню. На фоне монолога Копейкина померкло. Зато Копейкин дофига всего сказал: что он вызывает раздражение… «обычное человеческое»… что он сам стал подставляться, что он сам искал жалость… – он нарочно делал акцент на этом слове, – короче, вот это слово «сам» – он раз сто сказал.

– Другие ребята говорили, что последнее слово осталось за Колядиным. – Сказал инспектор, вздыхая. – Как раз-таки слово «сам».

– Ой! – Олег наклонился чуть вперед. – Знаете, может быть! Просто Копейкин сказал его ТАК много раз, что я, должно быть, подумал, что и последнее слово его. А, это Колядин пискнул? Ну говорю-говорю: померкло.

– Какие у тебя отношения с Колядиным?

– Ой! – Он взмахнул рукой. – Знаете, я его ненавижу! Он тупой ужасно, мерзкий, противный! Хотя это, наверное, кому как покажется. Но у меня к нему личная неприязнь. Я не могу простить его с тех пор, как мы из-за него пять раундов слили в игре… А недавно, знаете, – он заговорил еще быстрее, еще увереннее, – знаете, вообще такое было! Он девочкам зачем-то, Кате с Ниной, сказал, что мы их с Сашей железобетонно на вальс позовем. А мы не собирались! Но он же сказал – и они уже уверенны! А значит – надо звать! А я вообще никакого вальса не хотел! Ну это ли не подло? – Святкин демонстративно расставил руки, изображая подлинное удивление. Он ненадолго замолчал, а потом продолжил, фыркнув: – Ну, конечно, все равно с Копейкиным не сравнивайте… Это вообще цветочки на его фоне…

Миша и Фрося не торопились домой. Они бы сидели и на улице, но сегодня было особенно холодно, а Фрося – была в одних колготках. Близнецы забрели в торговый центр, ушли на фудкорт, где им удалось добиться относительно спокойного места у окна. Для вида они заказали чаю и молча сидели друг на против друга. Фрося уже пятую минуту помешивала сахар в стаканчике. Миша – отстраненно глядел в окно.

По улице бегали люди, но Миша их не замечал. Глядел перед собой, но ничего не видел. Солнце-монетка сияло высоко-высоко в небе.

– Что за беготня сегодня… – Пробурчала Фрося.

– Плевать.

Копейкин устало вздохнул, откинулся на спинку стула и, потянувшись, частично сполз под стол. Носки его ботинок уперлись в Фросины сапожки.

– Ты пачкаешь мне обувь. – Сказала она, не переставая глухо стучать пластиковой ложечкой по стаканчику.

Миша ничего не ответил и снова лениво отвел взгляд к окну.

Неподалеку от фудкорта мелькнула фигура Каролины. Она прогуливалась в компании худощавого мальчика, который тащил на себе пару пакетов. Сейчас на фудкорте было не слишком много человек, и Каролина, волей случая, выцепила глазами Копейкиных.

– Стой-ка. – Сказала она своему приятелю. – Надо подойти.

– Кто это? – Устало спросил мальчик, перекидывая пакеты с одного плеча на другое.

– Это Копейкины, Артем. К которым ты отказался идти.

– Ну и что тебе от них нужно?

– Поговорить. Пошли.

Заметив приближение Каролины и ее приятеля-вешалку, Копейкины переглянулись. Карельская встала напротив стола, сложив одну руку ну талии. Артем неуклюже повалил пакеты на пол.

– Нашла себе нового друга? – Тут же спросил Миша, переводя взгляд с Артёма на пакеты и обратно. – Нового грузчика?

– Он не новый. – Отмахнулась Каролина, едва скрывая раздражение. – Это Артём.

– Да‑да… – Забормотал Артём, выдыхая с явным облегчением. – Это я.

– Круто. – Сказал Миша с жирной прослойкой цинизма

Повисло молчание.

– Можно я пойду уже? – Вдруг выпалил Артём, глядя куда‑то в сторону. – Мне правда пора.

– Ой, да вали уже! – Каролина вскинула руки. – Как всегда, ей‑богу!

Артем бросил пакеты и провалился сквозь землю, будто его тут никогда и не было. Фрося и Миша проводили его многозначительными взглядами.

– Ну что же, – начала Каролина, – как дела, Копейкины?

– Нормально. – Бросили они хором.

И снова повисло молчание.

– Вы врете. – Отрезала Каролина. – Ничего у вас не нормально.

– Нормально! – Снова повторили они в унисон, на этот раз почти сквозь зубы.

– Смелый ответ для тех, кого вот-вот растащат по интернатам.

Почти синхронно их раздражение сменилось удивлением: близнецов передернуло, и они уставились на Каролину широко раскрытыми глазами, резко выпрямились и вытянулись. Но раздражение снова взяло вверх.

– Откуда ты… – Начали они хором.

– От отца. А ему ваш пожаловался.

Они переглянулись.

– Ну хорошо. – Сказал Миша пренебрежительно, поставив локти на стол. – Хорошо! У нас все плохо. Так ужасно, что хоть ложись и помирай! Тебе какое дело?

Каролина сложила руки на груди.

– Вы почему такие… злые стали? – Спросила она обиженно. – Я понимаю, что ситуация у вас нелегкая. Но почему вы так со мной? Какое мне дело? Да я помочь вам хочу, идиоты! Потому что мне не все равно! Потому что мы с вами дружили! – Она сглотнула, отворачиваясь. – Я… Я с вами дружила… А вы со мной так… Вот так вот… И знаете что? Я себя ненавижу! Вы обошлись со мной так, будто я для вас вообще ничего не значила! И всё-таки… И даже так мне не всё равно. Я же вижу. Понимаю, что с вами что‑то не то… И я хочу вам помочь. За это себя и ненавижу.

Фрося отвела глаза, плечи её поникли. Миша пренебрежительно мотнул головой.

– Ты сдала нас. – Бросил он, не глядя.

У Каролины едва не проступили слезы.

– Зря вы это. – Сказала она горько. – Раз так – то поезжайте в свои интернаты! И скатертью вам дорожка! Надеюсь, освоитесь. Хотя, если так и будете на всех скалиться, но уже поодиночке – вам быстренько с кулачины пропишут!

Она стала нелепым образом поднимать все свои пакеты, но они все валились и валились, перевешивали ее то в одну сторону, то в другую.

– Каролина… – Прошептала Фрося, глядя, как она пытается удержать в руках все свое добро.

– Отстань! Все! Не буду я вам помогать!

– А как ты нам, извините меня, помочь собираешься? – Спросил Миша с недоверием, но уже без прежней резкости.

– Уже никак! – Она перекинула пакеты на спину, как мешок деда Мороза. – Все!

Каролина резко развернулась, сделала шаг прочь. Фрося подскочила с места и одернула её за плечо.

– Каролина! Ну постой! Давай поговорим!

– А что вы? – Она обернулась. – Испугались!? Испугались, что сгниете по одиночке, и вот – я сразу стала вам нужна!?

Фрося глубоко выдохнула, подбирая слова. Ее действительно разрывало между виной и осознанием необходимости Каролины.

– Нет! Послушай… – Ее голос зазвучал тише, почти виновато. – Мы действительно обвинили тебя без доказательств. Но, сама посуди, на кого нам ещё было думать? Мы… Мы, наверное, всё‑таки не правы…

– Кто ещё это мог быть?! – Выкрикнул Миша, не сдержавшись.

Фрося обернулась и посмотрела на него из-за плеча таким страшным взглядом, что тот вжался в стул.

– Ладно, – тут же осекся он, нервно поправляя рукав, – просто… Каролина, понимаешь, это было очень важно для нас. Мы действовали… на эмоциях. Это была… оборона.

В его голосе не было ни капли раскаяния – зато мелькал страх. Фрося прикусила губу и снова обернулась к Каролине.

– Я… – Она запнулась. – Мне правда жаль, что мы так с тобой обошлись. Но… И нам правда нужна твоя помощь сейчас.

Каролина стояла неподвижно, пакеты всё ещё болтались на её плече. Она смотрела на них – на Фросю, которая пыталась быть честной в своей двойственности, и на Мишу, чья «извинительная» реплика звучала как вынужденная уступка и большое-пребольшое одолжение.

– Прости нас, Каролина. – Наконец выдавила Фрося, отводя глаза.

Карельская вздохнула, снова опустив пакеты.

– Хорошо… – Пробурчала она опечаленно. – Я в общем-то не хочу, чтобы вы уезжали… Я думала, мы вместе пойдем в третью школу…

– Мы… – Она протянула руки, и, увидев, что Каролина не отстраняется, осторожно приобняла ее. – Мы пойдем…

– Я должна вам кое-что рассказать. То, что может помочь. Но не здесь. – Она огляделась. – Здесь людей много… И помогите мне донести пакеты, пожалуйста…

Фрося и Каролина обе посмотрели на Мишу. Тот показательно застонал, закатив глаза, и с наигранной обречённостью протянул:

– Ну конечно… – Но, встретив строгий взгляд Фроси, тут же добавил. – — Ладно! Только не смотрите вот так!

Он наклонился, подхватил пару мешков, но не удержал – один все же упал на пол. Миша выругался, поднял его, бросил на Каролину короткий многозначительный взгляд. Они вышли из торгового центра, отыскали относительно безлюдное место и присели на лавочку. Миша с облегчением скинул с себя пакеты.

– Ну? – Нетерпеливо спросили близнецы хором, усаживаясь по обе стороны от Каролины.

Та глубоко вздохнула, собираясь с мыслями.

– Наши отцы… – Беспокойно начала Каролина. – Я почти уверена, они вместе воруют… Я видела странные накладные, слышала их разговоры. Если мы найдём доказательства, мы сможем шантажировать вашего отца…

– Чего? – Переспросили Копейкины с недоверием.

– Я не всё пока понимаю, но я видела кусочки. – продолжила Каролина, понизив голос до шёпота. – Например, совсем недавно… Город по тендеру закупал зимнюю резину для всей коммунальной техники – снег убирать. Тендер выиграла какая-то левая контора, о которой никто не слышал. А всю работу – шиномонтаж, балансировку – делали на СТО моего отца.

– И что? – хмуро спросил Миша. – Работа есть работа.

– А то, – Каролина осмотрелась. – что по накладным город купил 200 комплектов дорогущих шин. А мой папа в своём гараже, хвастаясь перед другом, показывал паллеты с самыми дешёвыми. И говорил: «Смотри, какая разница-то в цене!». Ваш папа, – Она посмотрела на близнецов. – стоял рядом и посмеивался.

Копейкины пока молчали. Их отец – заместитель главы по ЖКХ и благоустройству – вполне мог проворачивать подобное, пользуясь служебным положением. Но чтобы он, на вид честный и доблестный, нагло воровал… да еще и в паре с Карельским, которого едва переносил?

– Разницу в деньгах… я не знаю, как они её делят. – Продолжала Каролина. – Но ваш отец подписывал эти накладные. А мой – их исполнял. Это схема. И это только один раз. Если они так делали с шинами, то наверняка и с другими вещами – с бензином, с запчастями…

– Я… – начал Миша с опаской, – я даже не знаю. Отец – воровать? Я бы еще поверил, что Карельский… – Он замолчал, засомневался.

– Поверил бы, что мой папа – вор? – Переспросила Каролина. Она откинулась на спинку лавочки. – Смешно получается. Просто какое-то издевательство.

– Я не то имел в виду.

– Забудь. Выходит, стереотипы не просто так рождаются.

– Да как же так? – Спросила Фрося спустя секунд десять. – Это просто в голове не укладывается…

Миша приподнялся с лавочки.

– С каждым днем я узнаю все больше о нашей милой семейке… – Он улыбнулся с горечью. – Папа – вор, мама… – он замолчал, не решаясь произнести это слово. – Изменщица… почему… почему все должно быть так?

Фрося закрыла лицо руками, её плечи затряслись.

– И все-таки. – Сказал Миша, протирая лицо. – Все-таки, это наш шанс… Хороший шанс…

– Да. – Кивнула Фрося опечаленно. – Спасибо тебе, Каролина, что рассказала… Ты… Ты поможешь нам собрать компромат?

– Помогу.

– Тогда, – продолжил Копейкин сквозь зубы, – тогда, получается, мы начинаем новое расследование…

Вечером того же дня Колядин сидел на гараже, свесив ноги, и старался поджечь сигарету. Ледяными руками он отчаянно щёлкал колёсиком, но зажигалка его подводила. Крыша гаража была страшно холодная, а на горизонте ревел страшно-яркий, ядерно-оранжевый закат.

Зажигалка поддалась – Женя стёр уже все пальцы, и маленький, горячий огонек наконец поджёг чуть сырую бумагу. Колядин с усердием затянулся, и дым, едкий и тёплый, на секунду согрел его изнутри, прежде чем вырваться на холод.

Сегодняшний шок постепенно сходил на нет— все эти истории: слова Марка, Кати и Ксюши, множество фактов и сплетен слились в одно целое. Женя был так перегружен, так устал развязывать узлы, что уже не мог и хотел ни о чем думать. Но тревога не отпускала ни на мгновение.

Тряпичкин маркером вырисовывал мелкие, причудливые граффити на крыше. Какой-то абстрактный зверь, надписи…

– Миш. – Окликнул его Колядин, не оборачиваясь.

– А? – Отозвался тот.

– Мой папа выходит из тюрьмы в конце года.

– Я помню. – Кивнул Миша, проводя жирную линию.

– В ноябре.

Тряпичкин ничего не ответил. Женя стукнул пальцем по сигарете, и первый пепел полетел вниз порочными снежинками.

– Я… – Продолжил Женя, запнувшись. – Я, наверное, должен быть рад? Я его… не помню… Мама почему-то не брала меня на длинные свидания. И честно – слава богу… Я и короткие едва выносил… И говорил на них в основном я.... Бред всякий… Чтобы время скоротать. Но в жизни о чем с ним говорить? Просто о чем?

– Я не знаю, Жень. – Честно ответил Тряпичкин. – Думаю, тебе необязательно стараться выстроить с ним теплые отношения.

– Я боюсь его.

Рука Тряпичкина зависла в воздухе, и он поднял голову на Женю.

– Боишься, что тюрьма его поменяла?

– Нет. Я боюсь, что он такой же.

– Какой?

– Как я.

Тряпичкин поднялся и подошёл к краю гаража. Посмотрел сверху вниз – на Женю, на землю. На то, как кружится в воздухе ещё одна порция пепла.

– Кого твой отец убил? – Спросил Тряпичкин. – И за что? Как?

– Я не знаю. Мама никогда точно не рассказывала. Я от разных людей слышал – от соседей, от знакомых… Вроде бы как какой-то мужик приставал к маме… Ну, отец разозлился и… видать убил его? Со злости.

Женя замолчал, опустив глаза.

– И я…

– Не начинай. – Перебил его Тряпичкин. – Ты не твой отец.

Женя чуть помолчал.

– Отец за маму заступился. – Ответил он наконец. – А я? Я из-за собственного страха человека на тот свет отправил. И делал это медленно, годами…

Он швырнул сигарету в темноту.

Неподалёку вдруг послышались голоса – Святкина и Вахрушина. Колядин и Тряпичкин не шелохнулись, не обернулись. Женя лишь лихо вздохнул.

Святкин и Вахрушин поднялись на крышу. Завидев силуэты Колядина и Тряпичкина у парапета, Олег громко выкрикнул:

– Да ёкарный бабай! – Он взмахнул руками и злобно топнул ногой. – Только хотели от ваших рож отдохнуть!

– Иди к чёрту! – Рявкнул Колядин, не оборачиваясь. Он достал вторую сигарету, поднёс к губам, снова принялся мучить колёсико зажигалки. Солнце уже село, воздух стал пронзительно холодным, и губы Жени слегка дрожали – то ли от холода, то ли от нервного напряжения. – Это наше место!

Святкин и Вахрушин проигнорировали его слова. Ругаясь вполголоса, они прошлись по крыше, потом тоже присели на край, на корточки. Олег, заметив сигарету в руках Колядина, тут же протянул руку:

– Дай одну.

– Это последняя. – Отрезал Женя, сжимая сигарету между пальцами.

– Ну и иди на хер. – Святкин полез в карманы, достал свою полупустую пачку и солидную зажигалку. Щёлкнул крышкой, протянул одну сигарету Вахрушину, другую зажал между губами. Яркое пламя зажигалки на мгновение осветило его лицо – резкое, раздражённое. Огонь перекинулся на обе сигареты, и Олег, выдохнув дым, бросил: – У нас свои.

Колядин продолжал щёлкать колёсиком – раз, другой, третий. Звук был противным и навязчивым. Женя отворачивался, пытаясь поймать искру, но ветер гасил малейшее пламя.

– Ну что ты дрочишься с ней?! – Вдруг рявкнул Святкин, не выдержав. – Смотреть не могу, как бесит! Сюда иди!

Колядин, почти завизжав, послал его на три буквы, но Олег уже дёрнул его за куртку, грубо развернул к себе.

– Да чё тебе надо?! – Женя замахал руками, пытаясь отстраниться.

– Да прикури, идиот!

Святкин прихватил его грубым, агрессивным движением и подтянул ближе. Он наклонился, и их сигареты коснулись кончиками. Пламя перетекло с одной на другую. Колядин замер, удивлённо моргнул. На секунду всё замерло: холод, ветер, напряжение – остался только огонек. Женя растерянно посмотрел на свою сигарету, потом на Олега. Святкин тут же отстранился, прошептав себе под нос пару оскорблений.

Минуту они сидели в молчании.

– Ну чё вы, мужики? – Наконец спросил Вахрушин.

Все вздохнули почти синхронно.

– Если он помер, – медленно произнёс Женя, – нужно найти его труп раньше, чем это сделают менты.

– Колядин. – Устало сказал Вахрушин, протирая глаза. – Ты скажи: ты это серьёзно? Тебе правда все равно, или ты притворяешься?

Ветер трепал волосы Колядина, и он долго молчал, глядя на кончик тлеющей сигареты. Наконец он холодно посмотрел на Вахрушина.

– Вахрушин, – сказал он тихо, почти шёпотом, – а ты подумай. Как думаешь?

– Не знаю. Как будто ты ответить боишься больше, чем того, что Валя мёртв… Как будто вам всем плевать, что он мёртв.

Святкин резко выгнул бровь, потом толкнул Вахрушина в бок – не сильно, но ощутимо.

– Чего? – Спросил Саша Олега.

– Да ничего, блин. – Ответил Святкин раздраженно и чуть помолчал. – Ты, Вахрушин, старую ситуацию не отделяешь от этой. То, что было с Ариной – это одна история. То, что происходит сейчас – история другая. И мы в ней правда не виноваты. – Знаешь, в чём разница? Тогда, когда мы на Костанака свалили… – он бросил косой взгляд на Женю, – это чистая трусость была. Но что же нам теперь – не жить? А сейчас… Сейчас ведь правда Копейкин виноват. И ты говоришь: «Что мы опять валим на кого‑то третьего?» Так мы не валим. И он не третий.

Колядин весь сжался.

– И что же, – спросил Вахрушин с ноткой разочарования, – вы оба правда в это верите?

– Во что?

– В то, что мы не виноваты.

Колядину дико захотелось встать и уйти. Он не верил ни во что, кроме собственного страха. И он отлично понимал: Валя «исчез» не из-за одного Копейкина. Копейкин стал последней каплей, а Женя, ослеплённый паникой, еще и добил Валю, не видя, что переступает роковую черту.

Они втроем – он, Святкин и Вахрушин – все совсем разные. В пятом классе страх ударил по Святкину достаточно сильно, чтобы сдать Костанака, но недостаточно сильно, чтобы инициировать травлю. Травлю начал он, Колядин. Самый трусливый. Самый подлый. Потому что его страх всегда был сильнее.

Святкин же – верил. Или старался верить. Он помнил, как они на время отстранились от Колядина, чувствуя, что ложь перешла все границы. Но страх – штука липкая. Он медленно, но верно втянул в эту грязь и Олега. Святкин сам того не заметил. И теперь он яростно цеплялся за версию о собственной невиновности, потому что любое сомнение вытаскивало на свет неприглядную правду.

– Мы? – Переспросил Святкин с раздражением. – Мы с тобой у стены стояли. Какая вина? О чем там думал Копейкин – я не знаю. И зачем Колядин под конец свои пять копеек вставил – я тоже не знаю.

– И я не знаю… – Пробурчал Колядин, глядя во мрак.

– Он ушел, – сказал Вахрушин четко, – потому что его четыре года травили. А не потому, что на него Копейкин наорал единожды.

– И че ты хочешь, я не пойму? – Спросил Святкин.

– Разделить с вами вину. А вы ее упорно отрицаете.

– Слушай, Вахрушин, – неожиданно встрял Колядин, – если он помер – этого уже не вернуть. Ты сесть хочешь? Чтобы что? Ради великого искупления? Зачем? Это не стоит того. И не наступит никого искупления. Ты просто жизнь себе загубишь. Из-за глупости.

– Смерть – это глупость? – Спросил Вахрушин с пренебрежением. – Ты идешь по головам, Колядин. Смерть – одна, вторая! Да ты почти серийник! И тебе нормально?

– Да не нормально мне! – Женя вскочил на ноги, швырнул окурок и вдавил его в шифер каблуком. – Не нормально! Но если я сяду – мне легче не станет! Станет хуже! Я жить хочу, блин!

Ветер подул с новой силой. Тряпичкин, что сидел чуть поодаль неподвижной тенью, вдруг сказал:

– Во-первых, – начал он тихо, – отойдите все от края, дегенераты. Вам мало что ли? – Он выдержал паузу, глядя на каждого. – А во-вторых… Откуда у вас всех такая железобетонная уверенность, что Костанак мёртв? Инспектор сам-то ничего не знает. Они даже следов его найти не могут. Его нет. Тела нет. Нет дела – нет дела.

– Просто… – Колядин заговорил чуть позже. – Если инспектор здесь – значит его мать заявку написала…

– Ну и что? – Парировал Тряпичкин. – Может, он просто сбежал из дома.

– Куда? – Резко обернулся к нему Святкин. – К кому? У него же никого нет. А если идти некуда… – Он не договорил, но все поняли, к чему он клонит.

– Ещё… – неуверенно встрял Вахрушин, – Нина на картах погадала.

– И? – Спросил Колядин. – Что нагадала?

– Что он умер, придурок! – Вахрушин развёл руками, словно извиняясь за абсурдность своего же высказывания.

Они ненадолго замолчали.

– Вы идиоты? – Спросил Тряпичкин. – Я понимаю, крыша у вас потихоньку съезжает от всего этого… Но нужно хотя бы стараться мыслить здраво.

– Слушай, мы просто готовимся к худшему. – Отмахнулся Вахрушин.

– Вы не готовитесь, а сопли какие-то размазываете. Может, стоит здраво оценить ситуацию наконец? Прикинуть, что вам будет?

Святкин резко поднял голову, сузил глаза.

– Ничего нам не будет. Ничего не докажут. Сегодня все… Даже Марк… сказали, что Копейкин последний орал на него. Один чёткий след. Нас там и близко не было.

Вахрушин посмотрел на Святкина почти с сожалением.

– Так… – Тихо начал Вахрушин. – Ладно, Олежа… Ты думай о своем… – Он обернулся к Колядину. – Систематическая травля? Четыре года? Её полшколы подтвердит. Это же… – Он замялся, подбирая слово.

– Сто десятая. – Холодно, почти профессионально вставил Колядин. Все взгляды обратились к нему. – Доведение до самоубийства. Если докажут, что именно наши действия – ключевые. И если вам уже шестнадцать, – он посмотрел на Святкина и Вахрушина, – то вам – тюрьма. Мне пятнадцать – колония для малолеток. Не санаторий, будь уверен.

– А… а если и старую историю вскроют? – Прошептал Вахрушин. – Про Арину…

– Сокрытие, – коротко бросил Колядин, – лжесвидетельство, враньё на допросе по факту смерти. Мелочь, конечно… но к общей картине прекрасно пришьётся…

Святкин, бледнея, но всё ещё пытаясь держаться, выдавил:

– А на зоне… Сто десятая… Это сильно плохо?

– Да. – Ответил Колядин без раздумий. – Там сидят те, у кого есть хоть капля понятий. А по понятиям, – он сделал паузу для верности, – человеку, который довёл невинного до петли… Ну… Как бы сказать… Жить не дадут…

– Ладно-ладно! – Святкин замахал руками. – Этого не будет… Все – на Копейкине.

– На Копейкине… – Повторил Женя, задумчиво рассматривая во мраке узоры, что выводил Тряпичкин на крыше.

Колядин постоял так еще чуток, как вдруг его передернуло. Он вскинул голову, широко открыл глаза.

– Копейкина отмажут. – Сказал он тихо и чётко.

– С чего вдруг? – Тут же огрызнулся Святкин.

– Потому что его мать – шлюха, которая трахается с инспектором! – Почти выкрикнул Женя, и в его голосе звенели и злоба, и отчаяние. – Понял? Его отмажут по блату!

Воцарилась мёртвая тишина. Святкин и Вахрушин были совершенно обескуражены и не находили слов. Женя тяжело дышал, глядя на их потрясённые лица.

– Чё? – выдавил Святкин.

– Всё! – Женя едва ли не покраснел. – Я пошёл. Сидеть тут – время терять!

– Жень, погоди… – начал Вахрушин, но Колядин уже спускался с крыши, не оглядываясь.

Тряпичкин бросил на Вахрушина и Святкина короткий, оценивающий взгляд, быстро поднялся и, кивнув на прощание, бросился догонять Колядина.

Колядин не шел, а бежал. Он слетел по железной лестнице, рванул во дворы. Это осознание, резкое, внезапное, обернулось вспышкой кошмарной злости. Вахрушин и Святкин выводили из себя. Костанак, который взял и сдох, подставив их всех. Копейкин, о котором он умудрился забыть, не подумать! Несправедливость, отчаяние просто убивали его изнутри.

Колядин закричал, ругаясь, и с силой ударил кулаком по стене. От боли стало почти хорошо, и он ударил снова – хотелось не останавливаться: крушить, ломать, рвать, выбить стёкла в ближайшей машине, разнести палатку с шаурмой, вломить кому-нибудь в рыло.

Тряпичкин резко одернул его за плечо.

– Успокойся, дегенерат! – Закричал он ему прямо в лицо.

Колядин с силой оттолкнул Тряпичкина.

– Всему конец! Всему! Его мать спит с ментом! Это всё! – Он почти не дышал, слова вылетали скороговоркой, спотыкаясь друг о друга. – Его отмажут! Сделают белым и пушистым, а нас… нас задушат! За него! За Костанака! За всё! И мы ничего не сможем! Ни-че-го! Потому что у него шлюха-мать и она трахается с тем, кто должен всё расследовать! – Вдруг в его глазах мелькнула какая-то дикая, детская надежда. – А может… Может, он… адекватный? Мент-то? Может, он всё равно докопается? – Но тут же Женя сам себе ответил, и взвыл ещё пронзительнее от горького осознания. – О чем я, где он – адекватный?! В прошлый раз он дело закрыл! Закрыл, и мы вышли сухие из воды! А сейчас… сейчас он её сына будет выгораживать! Понимаешь!?

Тряпичкин дал ему легкую пощечину.

В восемь пятнадцать следующего утра он ждал Колядина у подъезда, от скуки разглядывая ободранные брошюры о помощи наркозависимым. Женя вышел на пару минут позже обещанного, и, выпрямив спину, зачем-то принялся снимать куртку.

Вид у него был уверенный, волосы – как обычно растрепанные, а штаны были заправлены в берце-подобную обувь на тугой шнуровке. Из-под расстегнутого адидаса светилась невыносимо белая, выглаженная рубашка. На манжетах поблескивали кричащие запонки.

– Я готов. – С пафосом заявил Колядин, расставив ноги в позе супергероя.

– Ты чё, идиот? – спросил Тряпичкин в недоумении.

Колядин искренне удивился. Он даже оглядел себя.

– Смысле? Я постарался одеться посолиднее. Для ментов.

– Ты как вор в законе на сходняк вырядился. – Безжалостно ответил Тряпичкин. – Ты определись уж: рубашка или адидас. Еще бы галстук сюда накрутил.

– Чего? Я думал галстук надеть, но я не особо умею его завязывать… И я его не нашел. Только бабочку нашел… Но это как-то… по-гейски? Решил не позориться.

Тряпичкин обреченно вздохнул. Без лишних слов он схватил Колядина за шиворот и грубо затолкал обратно в подъезд. Женя завизжал, забрыкался, требуя объяснений.

– Мы опоздаем! – Кричал он. – Чё тебе надо!?

– Переодеваться будем. Слабоумный.

Они вошли обратно в квартиру. Тряпичкин, убедившись, что дома у Жени никого, уверенно прошел в комнату и распахнул шкаф. Его взору предстало унылое зрелище: помятая толстовка, которую Женя носил до своего «возвышения», до адидаса, две пары джинс, одни несчастные, затертые брюки и одинокий свитер. Пару рубашек – утепленных, не белых.

– Понятно. – Мрачно сказал Тряпичкин. – А у брата, может, что-то есть?

– У брата? – Женя удивленно моргнул. – Так вот же, – он ткнул пальцем в тот же шкаф, – это всё его вещи.

– Это же твои вещи.

– Они же и вещи брата! Я же донашиваю! – С обидой в голосе объяснил Женя. – Из его личного шкафа я уже давно всё перетащил. Это наше общее наследство.

Тряпичкин снова вздохнул.

– Хоть что-то у тебя есть, в чём ты выглядишь… ну… нормально? Не как гопник на выпускном?

Колядин нахмурился.

– Так вот! – Он показал на свою рубашку. – Она приличная! Глаженая!

– Колядин. Ты ее хоть раз в жизни надевал? Ты даже на первое сентября был в футболке.

– Надевал вообще-то! – Вспылил Женя.

– Когда?

– Когда… когда ходил на репетицию вальса с Копейкиной!

– Точно! – Протянул Тряпичкин с убийственной издевкой. – Как я мог забыть твой звездный час? – Он принялся открывать все немногочисленные ящики в шкафу. – Зато носков у тебя до черта… А, они все по одному. Тогда ясно.

Отчаявшись, он засунул руку в самый дальний угол верхней полки и нащупал что-то мягкое и немнущееся. Это оказалась серая, неприметная водолазка – немного поношенная, но чистая и целая.

– Вот. – Безрадостно произнес Тряпичкин, швырнув водолазку в Женю. – Снимай свой цирк, надевай эту парашу.

– Она мне большая! – Возразил Женя, швырнув водолазку обратно в Тряпичкина.

Тот перехватил водолазку прежде, чем она упала ему на лицо.

– Надевай! – Заорал он, снова бросив ее в Колядина. – Хотя бы посмотрим!

– Чё смотреть, если я итак знаю, что она большая!? Ты как мама говоришь! У нас времени нет!

– Нет времени на твои визги! Надевай, я сказал!

Колядин, заворчав, стал переодеваться.

– Слушай сюда. – Заговорил Тряпичкин спокойно. – Твоя задача – выглядеть не «посолиднее», а незаметнее. Вот тебе водолазка: серенькая, никчёмная. Тебя должны увидеть и сразу забывать. Ты – тихий, незаметный ученик, который учится на тройки, ни с кем не дружит и никого не трогает. Понял? – он замолчал, но вдруг добавил уже эмоциональнее: – А не Маратик из «Слова пацана»!

– Да понял я! – Закричал Колядин с раздражением. Он надел водолазку – и она оказалась ему почти как раз. – Всё, ты доволен?

– Нормально. – Кивнул Тряпичкин. – Сейчас еще волосы поправим.

– Я понять не могу, тебе в переодевашки охота поиграть!?

Тряпичкин силой потащил Колядина в ванную. Тот сопротивлялся, упирался пятками в пол, хватался за дверные косяки и крыл Мишу самыми изобретательными матами. Тряпичкин приставил его к раковине, схватил с полки гребень, намочил его холодной водой и, встав за спиной Колядина, блокируя обе его руки, стал расчесывать его не осторожно, но и не грубо.

Через минуту мокрые, прилипшие к голове волосы немного утихомирились. Тряпичкин отступил на шаг, окинул свою работу взглядом и снова подошел, чтобы поправить одну прядь на макушке.

– Ну вот. – Он обхватил лицо Жени руками. – Запомни этого человека.

– Все равно, когда я приду в школу, кудри вылезут. – Прошипел Колядин, косясь на свое отражение.

– Без шапки значит пойдешь.

– Я похож на Берга.

– Очки бы у него свиснуть… – Тряпичкин чуть улыбнулся, глядя на Женю в зеркале. Он похлопал его по щекам, – Ну мальчик-зайчик.

Без четырех минут они снова вышли на улицу.

– И только попробуй там начать орать. – Ровно произнес Тряпичкин по дороге до школы. – Сиди тихо, смотри в пол, ничего не отвечай. Изводить будет – не реагируй. Не нужно с ним спорить.

Они опоздали. Кроме Костанака, в классе теперь не было еще и Марка. Женя и Миша присели на свои места, извинившись. Колядин готовился отправиться на допрос в любой момент, но гадать, кого вызовут раньше – его или же Копейкина – было бессмысленно.

Первый и второй уроки прошли весьма мирно. На третьем уроке завуч наконец нарисовалась в дверях.

– Копейкин Миша. – Сказала она четко. – Со мной, пожалуйста, пройдемте.

– Что? – Переспросил Копейкин. – Зачем?

Так и не получив ответа, он все же вышел. В коридоре он шел за завучем, гордо выпрямив спину. Он мучил бедную завуча вопросами, и та, порядком уставшая за эти дни, лишь негромко вздыхала.

Инспектор все вращал ручку, и когда дверь открылась – он резко вскинул голову. В кабинет вошла сначала завуч, а за ней – Копейкин, который пока что не видел его, и с раздражением объяснял завучу, что снимать его с уроков – решение сомнительное. Завуч кивнула в сторону инспектора, и Миша поднял голову.

Вся эта небрежность и высокомерие мигом пропали с его лица – он резко замолчал, а взгляд его стал такой потерянный, что инспектор и сам растерялся. Однако «узнавание» длилось недолго – Копейкин тут же помрачнел, нахмурился и посмотрел на инспектора, как на самого страшного врага: человек, который фактически разрушил их семью, смеет сидеть здесь и смотреть на него, как ни в чем ни бывало.

Завуч легонько толкнула Копейкина. Он опустился на стул, убрав руки в карманы, и посмотрел на инспектора отрешённо.

Инспектор начал мягко, но слова шли с трудом:

– Михаил, здравствуйте. Меня зовут Игорь Владимирович…

– Приятно познакомиться. – Перебил Копейкин.

Инспектор недолго молчал, подавив раздражение.

– Не переживай, это просто беседа…

– Я не переживаю. – Опять отрезал Копейкин.

И снова повисло недолгое молчание. Помощница инспектора переглянулась с завучем.

– Попрошу меня не перебивать. – Сказал инспектор уже строже, но не повышая голоса. – Нас интересует твой последний разговор с Валей Костанаком. Должно быть, ты уже слышал, что он пропал.

– Пропал? – Переспросил Копейкин, сделав вид, что это слово ему в новинку. Он закинул ногу на ногу и отвернулся, разглядывая плакат о вреде курения на стене. – Ну, вернётся. У него, наверное, свои дела.

– Михаил, «пропал» – это не уехал к бабушке. Его нет три дня. Мать подала заявление. Ушел он после вашего конфликта. Это тебе ни о чем не говорит?

Копейкин лениво повернулся к нему и ответил, произнося каждое слово таким мерзким, неуместным тоном, будто инспектор был не инспектором – а мелким, подлым мошенником:

– Говорит. О том, что у него, видать, очень тонкая… Психика? Я лишь констатировал факт.

– И что же, ты не отрицаешь, что это ты довел его? Все ребята поголовно говорят, что Костанак ушел из-за тебя.

– Насчет «довел» – не знаю. – Он махнул рукой, явно не воспринимая уход Костанака всерьез даже сейчас. – Но ссора была. Не отрицаю. Обычная ссора. И, знаете ли, я кричал на него неспроста… Не скажу, что это снимет с меня вину, но, может быть, вам интересно послушать?

Инспектор стиснул зубы, чувствуя неладное.

– Хорошо. Рассказывай.

– Дело в том… – Он сделал вид, что говорить ему тяжело, почти больно, но в глазах его заиграл холодный огонек. – Что вечером предыдущего дня у меня был непростой день…

Он специально замолчал, вынуждая инспектора подтолкнуть его.

– Да? – Переспросил инспектор.

– Дело в том, что вечером прошлого дня мой отец, узнав, что его младшей дочери диагностировали аутизм, не на шутку разозлился на маму. Знаете почему? Потому что… – он сделал паузу, глядя инспектору прямо в глаза, – Рая… Это так зовут мою сестренку… Она на самом деле не его дочка. И отец это знал. Но закрывал глаза. А теперь, когда выяснилось, что Рая… ну, не совсем нормальная, он больше не смог терпеть. Он обозвал маму шлюхой, выгнал её из дома, а когда я пытался заступиться – ударил меня. Он буквально вырвал Раю из наших с Фросей рук… Фрося – это моя сестра-близняшка, если что…

Он закончил и сидел с видом несчастного, измученного подростка, искавшего понимания. Но его глаза, холодные и ясные, говорили совсем другое. Инспектор замер.

– Я… – Его голос сорвался. Он откашлялся, пытаясь вернуть себе самообладание. – Я понимаю, что в семье бывают сложности… Но это не отменяет…

– Не отменяет того, что я сорвался на Костанака? – Снова перебил его Копейкин с откровенной издевкой. – Конечно, нет. Я же сказал – я лишь объясняю контекст.

– Хорошо. – Тихо сказал инспектор. – Контекст я понял. Теперь ты послушай мой. Твой «срыв» пришёлся крайне неудачно. Костанак не вернулся. Его нет три дня. Это уже не пропуск уроков. Учитывая травлю, его положение, и некоторые… определенные моменты, мы рассматриваем версию о самоубийстве. Если его найдут мёртвым, эта «обычная ссора» станет главным доказательством обвинения. Это – статья. «Доведение до самоубийства». – Он сделал паузу, глядя, как Копейкин все-таки чуть забеспокоился. —Все твои одноклассники, которых я опросил, показывают на тебя. Все. Понимаешь, что будет, если Валя мертв? Тебе ведь уже есть шестнадцать. Это возраст уголовной ответственности…

– Вы издеваетесь? – Копейкин вжался в стул, глядя на инспектора с такой ненавистью, что заискрились глаза. – Какая статья! Статья – за то, что разок покричал на уродца, который сам и нарывался…

– Не перебивай меня! – Почти прокричал инспектор. Он выпрямился, принял такой угрожающий вид, что Копейкин тотчас замолчал – от его уверенной, циничной оболочки не осталось и следа. – Еще раз ты меня перебьешь – я с тобой буду говорить по-другому!

Копейкин, кажется, осознал масштаб катастрофы.

– Возвращаясь к сути, – продолжил инспектор сквозь зубы, – если ты пойдешь по статье, твои «семейные проблемы» покажутся тебе курортом у моря. И никто тебя от тюрьмы не спасет… Твоя мать… Алла Викторовна… – он намеренно использовал полное имя, глядя Мише прямо в глаза, – судя по твоему рассказу, сейчас переживает не самые лёгкие времена. И последнее, что ей нужно сейчас – это видеть, как её сына увозят в наручниках по обвинению в смерти одноклассника. Ты думал о ней? Хоть раз?

Копейкин посмотрел на него секундочку, и тут же опустил глаза, стараясь скрыть подступившие слезы. Его губы задрожали, а весь его вид теперь кричал об отчаянии и ужасе. Такое быстрое перевоплощение немного смутило инспектора. Копейкин весь сжался, поставил локти на колени, прикрывая ладонями голову.

– Успокойся. – Сказал инспектор мягко. – Слушай меня внимательно. Я не хочу тебя сажать. Я хочу разобраться. И ты мне поможешь. Понял?

Копейкин кивнул, но голову не поднял, а плечи его заметно тряслись.

– Хорошо. Давай по порядку. Ты сказал, что кричал на него неспроста. Из-за проблем дома. Я это учту. Но мне нужна полная картина. – Инспектор взял ручку. – Расскажи про тот день. Что именно ты сказал Костанаку? Почему?

– Я… – Он чуть выпрямился, протер глаза тыльной стороной ладони, стараясь взять себя в руки. – Я сказал, что он…

Копейкин не смог договорить – на последнем слове он споткнулся, все же не сумев сдержать рыдания. Он снова сгорбился, уткнувшись лицом в колени, и вцепился пальцами в волосы. Все молчали. Завуч смотрела на Мишу в недоумении, помощница инспектора беспомощно перебирала бумаги.

Инспектор наблюдал за ним несколько секунд.

– Всё, хватит. – Он жестом остановил помощницу, которая потянулась к блокноту. – Дайте ему минуту. Марья Ивановна… – Он посмотрел на завуча. – Если можно, вы не могли бы выйти?

Завуч действительно вышла, но Миша не заметил – так и не поднял головы. Инспектор на пару минут занялся своими делами, пока Копейкин хотя бы немного не успокоился.

– Наталья, – он обратился к помощнице. – а можешь сбегать в двенадцатый кабинет? У нас там бумаги по Костанаку остались…

Она кивнула, и оперативно выбежала в коридор. Инспектор наклонился к Копейкину.

– Слушай меня, Миша. – Заговорил он настороженно. – Я знаю, что ты не хотел его смерти. Я знаю, что у тебя сейчас сложный период. Но ты должен собраться. Прямо сейчас. Потому что я – твой единственный шанс. Понимаешь? Единственный. Тебе сейчас совсем не выгодно злиться на меня. Рыдать – тоже невыгодно.

Копейкин медленно поднял голову. Его лицо было красным, опухшим от слез, в глазах стояла животная растерянность.

– Я… я не знаю, что говорить… – Прошептал он без капли прежнего цинизма.

– Говори правду. – Так же тихо сказал инспектор. – Но не всю. Говори ту правду, которая тебе не навредит. Ты был на взводе. Ты сорвался. А эти трое – Колядин, Святкин, Вахрушин – они годами его травили. Это правда?

Миша молча кивнул.

– Хорошо. Вот и всё, что мне нужно. Ты подтверждаешь, что они его травили. А твой срыв – это отдельный, частный случай на фоне их систематических издевательств. Так?

Миша снова кивнул, уже увереннее.

Помощница вернулась быстрее, чем ожидалось, напугав Копейкина резкими телодвижениями. Она положила бумаги на стол инспектору.

– Вот и хорошо. – Игорь Владимирович откинулся на спинку стула и уже обычным, служебным тоном, для протокола, сказал помощнице: – Свидетель Копейкин подтверждает факт систематической травли Костанака со стороны Колядина, Святкина и Вахрушина. Его собственный конфликт с потерпевшим носил ситуативный характер…

После допроса Копейкин, едва стоявший на ногах, понесся в туалет, создав ложное впечатление, что его допрашивают почти полчаса. Это очень беспокоило всех, кто уже знал об инспекторе, но особо напрягало Колядина.

В водолазке его было очень неудобно – чесалась шея, мешала этикетка. Колядин крутился на стуле – время шло бесконечно долго.

Он неожиданно поднял руку и отпросился выйти – просто, чтобы посмотреть на себя в зеркало, поправить свои волосы, убедиться, что водолазка смотрится на нем нелепо. Чтобы отвлечься и скоротать время.

Колядин толкнул дверь. Туалет был пуст, если не считать одну закрытую кабинку, из-за которой доносились приглушенные, давящиеся звуки. Кто-то плакал, стараясь быть как можно тише. Когда же Колядин вошел, звуки совсем притихли.

Женя подошел к зеркалу, с подозрением косясь на кабинку. Умылся холодной водой, поправил дебильный воротник. Постоял так немного, и уже собрался выходить, но на выходе остановился – для вида хлопнул дверью, и тихо-тихо вернулся назад. Некто в кабинке заплакал громче. Колядин на цыпочках прокрался в соседнюю и наклонился к полу.

Остроносые туфли Копейкина – одного из немногих, кто зачем-то носил сменку в школу на ежедневной основе. Колядин притих. Хотел улыбнуться, но встряхнул головой – улыбаться было рано.

Он подошел к двери, стоя сбоку, чтобы не засветить свои собственные ботинки, и с силой рванул дверь на себя – замочков в школьном туалете никогда не было. Миша Копейкин – весь красный и зареванный, каким его никто никогда не видел, испуганно поднял глаза. Он резким движением схватился за дверь, хотел потянуть ее обратно на себя, но Колядин уже частично шагнул в кабинку.

– Копейкин? – Спросил он, не веря своим глазам. Он ухмыльнулся. – Ты чё ревешь?

Копейкин не ответил – он был в полной растерянности. В его взгляде было столько стыда и ненависти, что, казалось, воздух вот-вот закипит. Копейкин пытался отвернуться, вытереть лицо, сделать вид, что всё под контролем, но ничего из этого толком не вышло: он был пойман с поличным в самом своем унизительном состоянии.

Женя окинул его взглядом с ног до головы.

– Напел про меня ментам? – Снова спросил Колядин, перегораживая выход. Он ловко выхватил из кармана телефон, навел на Копейкина камеру. – Улыбочку, подментованный.

Копейкин дернулся – он не слышал щелка, не знал, успел ли Колядин сделать фото, но, так или иначе – он с силой ударил его по руке. Телефон Жени отлетел к стенке, упал на кафель экраном вниз. Колядин тут же схватил Копейкина за руки, но тот, как ошпаренный, с силой пнул его ногой. Женя не удержал равновесия и упал, ударившись головой о пол.

– Удаляй! – Прошипел Копейкин, наваливаясь сверху. – При мне удаляй!

– Ага! – Кивнул Женя, улыбаясь. – Прям сейчас!

Копейкин схватил его за ворот, притянул к себе, занося руку для удара, как вдруг увидел на грязном кафеле небольшой красный отпечаток. Колядин, заметив, как ярость в глазах Миши сменяется шоком, выдавил едва слышный, торжествующий смешок.

Он отпустил Женин воротник так резко, будто обжегся. Отпрянул, поднялся на ноги и отошел на пару шагов. Копейкин тяжело дышал, глядя на Колядина, который медленно садился, по-прежнему ухмыляясь и прижимая руку к ране на затылке.

– Испугался, сволочь? – Сипло спросил Женя. – А это оправдают тоже? А это? – Он кивнул в сторону своего телефона. – Экраном вниз…

Копейкин не ответил. Он молча развернулся и, не оглядываясь, почти бегом выскочил из туалета.

Колядин приподнялся, перевернул телефон – по экрану расползлись созвездия трещин. Он открыл галерею – чуть смазанная фотография плачущего Копейкина была при нем. Довольно улыбнувшись, он снова подошел к зеркалу и покрутился, а убрав руку от головы, обнаружил, что пальцы его теперь испачканы в крови. Чуть промыв волосы и прикрыв ими рану, от вымыл руки и, чуть щурясь от боли, вышел в коридор.

В классе он тут же переглянулся с Копейкиным, который, сидя на своем месте, на пару с Фросей смотрел на него с превеликой ненавистью. Колядин, стараясь лишний раз не оборачиваться ни к кому спиной, прошелся до своей парты и сел на место. Но не прошло и минуты, как в класс снова вошла завуч.

– Колядин. – Вздохнула она. – Колядин, пожалуйста, со мной.

Женя уверенно встал. Взглянув на Тряпичкина, который кратко ему кивнул, взглянув напоследок на Святкина с Вахрушиным, он подошел к двери. Тряпичкин тут же заметил рану на его голове, и нахмурился, еле слышно ругнувшись.

Колядин вошел в кабинет чуть сутулясь, с опущенной головой. Внутри все кипело, но он старательно не подавал виду и играл роль, заготовленную Тряпичкиным. Драка с Копейкиным лишь придала ему странной, холодной уверенности. Инспектор, на вид злой и уставший, осмотрел его с ног до головы.

Без всяких «привет» и «здравствуйте» он начал неожиданно холодно, не так, как рассказывали остальные:

– Ну что, Женя, готов рассказать, как вы с друзьями несколько лет травили одноклассника?

Колядин испугался, чего не решил не скрывать.

– Вы вообще о чем… – Глупо выдавил он.

– Не прикидывайся идиотом, это не к лицу. – Отрезал инспектор. – Последний раз, когда Валю видели. После того, как Копейкин его унизил, ты крикнул ему вдогонку. Все слышали. Что ты сказал?

Женя молчал.

– Молчишь? – Инспектор понизил голос, становясь опасным. – Я тебе сейчас объясню. Парень пропал. Если мы найдем его тело, это будет считаться доведением до самоубийства. А твой крик – последняя капля, последнее доказательство. Понимаешь? Ты сам делаешь себе хуже. Статья сто десятая. Тебе шестнадцать есть? А может и будет к тому времени… Следствие долгое. Да и детская колония – не радость.

Он смотрел, как Женя бледнеет, и видел, что бьет в цель.

– Я опросил многих ребят. – Инспектор наклонился через стол. – Отметил для себя следующее: ты, в компании Вахрушина и Костанака, травишь Костанака уже который год. С этим можешь не пытаться спорить. Все это подтвердили. Но самое интересное – началось это в пятом классе. – Он сделал паузу. – После Арины. Интересно получается: сперва я знакомлюсь с тобой, Святкиным, Вахрушиным и Костанаком из-за дела по факту смерти девчонки. А сейчас, спустя годы, все те же лица. Мне почему-то кажется, что это неспроста. И мне кажется, ты знаешь, почему.

Женя затряс головой, не говоря ни слова.

– Что ты выкрикнул Костанаку в тот день? – Спросил инспектор, возвращаясь к делу.

– Одно слово.

– Какое?

– Что он сам виноват.

– Виноват в чем?

Женя все молчал. Инспектор повторил вопрос строже.

– В том, в чем его обвинял… – Женя нарочно запнулся. – Миша… Миша Копейкин…

– Не вертись! – Резко оборвал инспектор. – Копейкин сказал своё, а ты – своё. Что значит «сам виноват»? Виноват в чём? В том, что его годами травили ты и твои друзья?

– Я не травил. – Тут же, с искренним испугом в голосе, ответил Женя. – Мы просто… общались так иногда. А он всё неправильно понимал.

– «Общались»? – Инспектор язвительно усмехнулся. – Интересный способ общения. Все, кого я опросил, говорят, что главный заводила – это ты. Что это ты его бьешь, дразнишь, оскорбляешь. Это правда?

Женя смотрел на него большими, круглыми глазами, как будто слышал это впервые.

– Я? Бью? Кто… кто так сказал? – Спросил он тихо, с обидой. – Это опять Копейкин?

– Неважно, кто! – Вспылил инспектор. – Я тебе про дело о возможном самоубийстве говорю, а ты мне сказки рассказываешь! Ты вообще понимаешь, в какой ситуации находишься?

Он с силой швырнул папку на стол.

– Давай так. Есть факт. После смерти Арины отношение к Костанаку в классе резко изменилось. И ты находился в эпицентре этого изменения. Объясни мне эту связь. Почему? Потому что Костанак – виноват в ее смерти?

Колядин молчал.

– Я помню вас маленькими. Вы все, как один, сказали, что Костанак «нечаянно толкнул ее». Ключевое слово – нечаянно. Вы все понимаете, что это случайность. Если это случайность, то в чем была необходимость травить Костанака? – Он сделал паузу. – Я тогда… мне тогда сказали дело закрыть. Не раздувать. Дети, стресс, все показания одинаковые – всё ясно. И я закрыл. Но Костанак же тогда вины своей не признал…

Время шло, Женя все молчал, нервно перебирая пальцами.

– Так в чем виноват Костанак? – Снова спросил инспектор.

– В том, в чем его обвинил Копейкин. – Отчеканил Женя.

– В чем его обвинял Копейкин? – С раздражением переспросил Игорь Владимирович.

– В том, что он ведет себя, как жертва.

– Ясно. Я понимаю это так: он стал вести себя, «как жертва», после инцидента в пятом классе, чтобы не казаться агрессором. То есть, фактически, обвинения Копейкина и твое «сам» отсылают к смерти Арины? То есть: «Костанак сам виноват в смерти Арины»? «Костанак – убийца Арины»?

– Я не понимаю вас. – Выдавил Женя.

– Твое «сам» – означало «Ты, Валя – сам виноват в смерти Арины, и поэтому – на травлю себя тоже сам обрек»?

– Не понимаю. – Повторил Колядин. – Совсем не понимаю, как это связано.

– Костанак – сам виноват в смерти Арины? – Спросил вдруг инспектор.

Женя все молчал.

Инспектор выждал пару секунд и спросил так строго, как мог:

– Костанак – убийца Арины?

Ответа не последовало. Женя сидел, опустив голову, его пальцы бешено барабанили по коленям.

– Отвечай! – Рявкнул инспектор, ударив рукой по столу.

– Да. – Выдохнул Колядин.

– В глаза мне смотри. – Приказал инспектор, не моргая.

Женя резко поднял голову. Его глаза были полны слёз – от страха, от ярости, от бессилия.

– Да. – Повторил он.

Их взгляды встретились. В глазах Жени не было ни злобы, ни торжества – один только ужас и отчаянная просьба: «Отстань. Хватит. Не заставляй меня говорить». Это «да», произнесённое прямо в лицо, было самой слабой, самой лживой клятвой, которую инспектор когда-либо слышал.

И тут Женя, всё ещё глядя на него, медленно, почти театрально, поднял руку и коснулся пальцами затылка. Он поморщился, как от внезапной боли, и его взгляд помутнел.

– Голова… – Прошептал он. – Кружится… Темно… – Он резко обернулся к завучу, сидящей сбоку, нарочно демонстрируя ей голову. – Я, кажется… не могу…

Завуч ахнула, увидев кровь.

– Игорь Владимирович! У мальчика кровь! Что случилось?

– Это Копейкин, – тихо, но отчётливо, глядя в пол, сказал Женя, – в туалете… только что. Телефон разбил мне и голову.

Инспектор сидел, вцепившись пальцами в край стола. Его лицо было бледным и почти перекошенным от злости. Он видел спектакль, но не мог его остановить – любая попытка придраться сейчас выглядела бы чудовищно. Его планы рушились на глазах с катастрофической скоростью.

– Он… что? – Выдавила завуч, не веря своим ушам.

– Ударил! – Прокричал Женя, почти плача. – Телефон разбил! Я… Игорь Владимирович… Я… Я поэтому не совсем понимаю, о чем вы…

– Ты это серьёзно? – Голос инспектора прозвучал хрипло. Он пытался взять себя в руки, вернуть себе роль следователя. – У тебя есть доказательства? Свидетели?

– Игорь Владимирович, – строго сказала завуч, поднимаясь. – Мальчику нужно в медпункт.

Инспектор не мог подобрать слов. Женя, продолжая изображать слабость, позволил вывести себя в коридор. На пороге он на секунду задержался, обернулся и посмотрел прямо на инспектора – коротким, тяжелым взглядом.

– Наталья, – бросил он помощнице, – будь здесь.

Он поднялся, помаячил над столом секунд десять для вида, и тоже вышел в коридор. Молнией он лично побежал до класса. Не стучась, он распахнул дверь, прервав урок на полуслове.

Когда класс лично увидел человека в форме – сердце каждого ушло в пятки.

– Копейкин. – Произнес инспектор ровно. – Со мной. Немедленно.

Все тотчас уставились на Копейкина. Даже учительница посмотрела на него с опаской.

Миша вышел. В коридоре инспектор схватил его за локоть и почти уволок в первый открытый пустой кабинет, не дав ему опомниться, запер дверь изнутри висящим на гвоздике ключиком.

– Ты совсем идиот?! – Прошипел он. Он встал так близко, что Миша отшатнулся к столу. – Я там из кожи вон лезу, чтобы выгородить тебя, пока ты ревёшь, как девчонка, а ты… ты находишь время и силы избивать Колядина?! Это правда!?

– Он… он меня снимал… – Начал было Копейкин, снова будучи на гране, но инспектор грубо его перебил.

– Да мне плевать! У него на затылке кровь! КРОВЬ, Копейкин! И завуч это видела! Он сейчас в медпункте, и если он напишет заявление, тебе конец! Ты понимаешь?! Ты ответь мне сейчас: ты его бил? Да или нет?! И только попробуй сейчас зарыдать.

Миша все отступал, вжимался в стену, и с каждым словом инспектора – все пригибался и пригибался. Он не плакал, а был на грани истерики, когда слезы текут беззвучно, сами по себе.

– Отстаньте… – Выдохнул он. – Умоляю, не трогайте меня… Оставьте…

– «Отстаньте»? – Инспектор смотрел на него с отчаянием и злостью. – Миша, я тебе помочь пытаюсь! Ради мамы твоей!

– Не надо мне помогать! – Закричал Копейкин. – Отстаньте! – Он метнулся к двери. – Я ненавижу вас, ненавижу! Не хочу вашей помощи! Не нужна она мне!

Забыв, что дверь запрета, а ключик у инспектора, он принялся с силой дергать ручку двери. Потом он с отчаянным рыком ударил по ней кулаком.

– Открой… – Он обессиленно сползал по двери на пол. – Откройте… я не могу… я не могу больше…

Инспектор осторожно подошел ближе и присел на корточки с хрустом в коленях.

– Не трогайте меня. – Тут же сказал Копейкин, хотя инспектор, кажется, и не собирался. – Откройте…

– И за что ты меня, стесняюсь спросить, ненавидишь?

– Вы семью мою разрушили. Все разрушили. До последнего.

– Не припомню такого.

– Вы… Из-за вас… Мама… – он запинался на каждом слове, – зачем мама за папу замуж вообще вышла, если всю жизнь вас любила? Зачем она нас с Фросе й родила, если мы не нужны ей?

– Откуда вообще взялся последний вывод? Миша, вы с Фросей для своей мамы – самое дорогое в ее жизни. К твоему сведению, я работаю здесь со вчера. Все твои одноклассники сказали, что ты – мудак. И, судя по всему, ты действительно – мудак. Я еще вчера вечером сказал твоей маме, что не хочу тебя покрывать. Потому что – во-первых – я не хочу покрывать никого. Во-вторых – ты, черт возьми, откровенно виноват! И ты продолжаешь это доказывать! Но мама твоя так за тебя переживала, что всю ночь плакала, не спала. И ты говоришь, что ты ей не нужен. Разве так можно, Миша?

Копейкин сидел на полу, прислонившись к двери, глядя в никуда.

– Она… плакала? – Переспросил он.

– Всю ночь. Из-за тебя. Из-за того, что ты натворил. И из-за того, что я не хочу тебя покрывать.

– И правильно. – Прошептал Миша. – Не надо. Ничего не надо. Ни её слёз, ни вашей… вашей гнилой помощи.

– Почему она гнилая? Потому что она от меня? Потому что я – плохой человек?

– Вы все плохие, – выдохнул Копейкин, закрывая глаза, – вы… взрослые. Вы все лжёте. Сначала лжёте, что любите, потом лжёте, что помогаете. А на деле вам всё равно. Вам надо, чтобы было тихо и удобно… Мама… родила детей от нелюбимого человека. Чтобы что? Чтобы зачем? Папа… которому лишь бы шито-крыто было… Мама тоже папе говорила, что любит. Я… а я наивно думал, что у нас любящая, большая семья… Папа… который тоже – вроде бы и любит… а потом говорит – в интернаты вас по разные концы света…Чтобы что? Чтобы зачем? Сам на маму обижен, что она его не любила, сам любить не умеет – потому что глаза закрывал, а выходит – и он ее не любил… раз ему все равно было… только когда узнал, что Рая – аутистка… тогда только… потому что, потому что – это уже не шито-крыто… Знаете, будь вы блондин – ему бы все равно было… потому что тогда другим и не было бы видно… что она не его дочь…

Колядин, тем временем, сидел в кабинете медсестры. Ранка больно щипала, но боль хоть немного привела его в чувства – слова инспектора так ударили по нему, что он серьезно рисковал упасть в обморок. Понимание, что ему придется вернуться в кабинет к Игорю Владимировичу, мучило его, но он ничего не мог с этим поделать. Ни думать, ни готовиться не получалось. Женя маячил на гране ступора.

Когда он вернулся, инспектор как и не вставал. Он еще немного потыкал Женю, покричал на него, но тот уже неиронично ничего не понимал. Не сумев выдавить из него ни слова, Игорь Владимирович отпустил его.

Когда Колядин вернулся, и урок закончился, Тряпичкин, Вахрушин и Святкин облепили его со всех сторон. Они утащили его под лестницу, как контуженного. Женя явно был не в себе – он путался в словах, и у него действительно кружилась голова – но не от удара, а от стресса. Святкин и Вахрушин донимали Женю, как могли.

– Я так и не понял! – Не унимался Святкин. – Что он говорил про Арину?

– Про Арину… Он про Арину… Ну, спросил, кто Арину убил…

Колядин съехал по стене, опустив голову на колени. Святкин и Вахрушин, поняв, что выжать из него ничего не выйдет, и увидев, что он совсем не стоит на ногах, в растерянности отстали, перешептываясь между собой.

Колядин остался наедине с Тряпичкиным.

– Миша… – Пробурчал Колядин, глядя на него замылено. – Пойдем домой, а? Пожалуйста. Ты пойдешь со мной? Скажи что-нибудь… Что голова у тебя болит…

Тряпичкин приобнял Колядина за плечи и похлопал его по спине.

– Ты молодец. – Сказал он. – Всё сделал, как надо. Держался. Молодец.

Он помолчал, давая словам дойти.

– Пойдем домой. – Тряпичкин поднялся, легко приподняв Женю за локоть. – Сдалась нам эта литература дебильная…

## Глава 14

И хотя Копейкин не подтвердил, что видел Валю последним, поисковая группа всё же вышла на его след. Сначала удалось установить, что он купил билет на автобус: выяснились время отправления, пункт прибытия и даже свидетели, которые видели его в пути. Поисковики прочесали весь маршрут, тщательно осмотрели вокзал в городе назначения.

Выяснилось, что Валя покинул вокзал уже в темноте и скрылся в неизвестном направлении. Здесь его след оборвался.

Версию о самоубийстве рассматривали – для этого имелись основания – но на деле обсуждали уже не так бурно. На первый план выходил вариант самовольного побега. При этом никто не исключал, что Валя мог намеренно уехать в другой город, чтобы покончить с собой – подальше от дома, где его вряд ли станут искать. Все-таки он сломал и выбросил симку, кроме паспорта и денег, необходимых для покупки билета на автобус, не взял с собой почти никаких личных вещей, а значит – либо планировал вернуться скоро, либо – не возвращаться совсем.

Алиса Дмитриевна была на грани срыва. Её неоднократно допрашивали, но она не сопротивлялась и старалась помогать следствию – осторожно, взвешивая каждое слово. Найти Валю стало для неё главной задачей, однако она отчётливо понимала: излишняя активность может сыграть против неё. Страх почти довёл её до отчаяния. Она почти поверила в Бога.

Если Валя все же вернется и расскажет об их «отношениях»… Порой она с ужасом осознавала, что в глубине души надеется на то, что он мертв. Никто и не думал обвинять ее в его самоубийстве – Колядин, Святкин и Вахрушин были куда более достойными подозреваемыми, а их «травля» – куда более достойным поводом умереть.

Мать Вали места себе не находила. Дни сливались в бесконечную череду слёз: она то рыдала, то вдруг вскакивала, металась по квартире, хваталась за телефон, снова бросала его, не в силах ни на что решиться. Её захлестывала злость и вина – за то, что пропускала мимо ушей его тихие жалобы.

В памяти всплывали разговоры: он ведь не раз говорил, что не хочет идти в школу. Бормотал за ужином: «День прошёл так себе…», а она лишь отмахивалась, выдавала дежурные фразы: «нужно уметь постоять за себя», «не обращай внимания», «все через это проходят».

И Дед его, Николай Иванович, не сидел сложа руки. Он пытался искать внука самостоятельно – обходил лес по просекам, заглядывал в заброшенные пристройки, бродил по пустырям. Но все бестолку.

Разбираться с Валиными немногочисленными «друзья» пришлось его маме. Николай Иванович не вставлял ничего не лишнего. Но одним вечером, за ужином, он нечаянно выяснил, что «другом» Вали считается один только Марк.

Ни про какую Алису, которую Валя сам же назвал «подругой», не было и речи.

Это настораживало, но Николай Иванович пока решил не пугать и без того запуганную сноху. Своими собственными силами он отыскал номер Марка и через день-другой позвонил ему.

– Да? – Раздался голос Марка, – Ало, мошенники?

– Здравствуй. – Начал Николай Иванович спокойно, – Не мошенники. Николай Иванович, дедушка Вали Костанака.

Бедный Марк уже заранее готовился заплакать. Ужасно устал он от этого.

– Здравствуйте… – Поздоровался он вежливо.

– Слушай, у Вали кроме тебя друзья есть?

– Нет…

Повисло молчание.

– Он говорил, – Продолжил Николай Иванович, – У него есть подруга. Алиса.

Марк почти что оцепенел.

– Алиса? – Переспросил он, подумав, что не расслышал. – Не знаю… В нашем окружении одна Алиса. Но она не его подруга. Она наша учительница.

Что-то завыло в груди у Николая Ивановича. Все сложилось в одну картинку. Он задал пару уточняющих вопросов касаемо внешности, и, к своим опасениям, получил от Марка одни только подтверждения.

Потом настали выходные, и дело чуть застопорилось. Зато у Колядина, Копейкина, Святкина и Вахрушина появилось время отдышаться.

В пятницу после школы Тряпичкин и Женя вернулись к последнему домой. Колядин почти сразу уснул от переизбытка чувств. Проснулся он уже ближе к вечеру – бодрым, веселым, и вспомнив, как пережил допрос, радостно заметался по комнате, стал от счастья кидаться на Тряпичкина и неоднократно демонстрировать ему свое главное достижение – фотографию с плачущим в туалете Копейкиным.

Материал было решено приберечь, хотя Женя, движимый болезненным торжеством и злорадством, едва сдержался, чтобы не разослать фотографию всему классу – бездумно и бесцеремонно. Если бы в телефоне имелась кнопка из американских фильмов – «разослать всей школе» – то он наверняка не устоял бы, но благо китайские технологии такой роскоши не предусматривали.

Копейкины едва дошли до дома, держа друг друга под руку. Миша спотыкался, пропускал знакомые повороты и почти врезался в столбы. Перешагнув порог, он упал на пол и пролежал так, пока Фрося насильно не стянула с него куртку. Обсуждать им было нечего – они итак уже все обсудили.

Ураган эмоций Копейкина сменился одним бесчувственным «ничего». Он лежал на кровати, почти не шевелясь, а Фрося, то и дело вздыхая, кружилась где-то рядом и занималась своими делами – кажется, делала домашку за них обоих. Так продолжалось до тех пор, пока Фросе не позвонила Каролина. Миша молча слушал их разговор – сперва они болтали об инспекторе, о случившемся. Фрося лаконично использовала сжатые формулировки, стараясь сохранить остатки Мишиной чести – и от этого ему становилось только хуже. Но недостаточно плохо, чтобы в себе найти силы встать и уйти. Потом разговор перешёл к «расследованию»: отцовским «аквафильтрам», прочей бюрократической рутине и бессмысленной шелухе.

И эта тема была для Миши невыносимой – хоть убей, но не мог он сейчас думать о «расследовании». Фрося нарочно поставила Каролину на громкую – чтобы Миша лучше слышал, хотя звонкий глас Карельской и без того бился о стены Фросиной комнаты.

Копейкин вдруг поймал себя на мысли: говор Каролины почти не отличается от отцовского – такой же напыщенный, такой же быстрый. Разве что слова она не зажёвывала, но и эта особенность порой проскальзывала.

«Накладные», «бензин», «1С: Предприятие».

Они повторяли эти слова бесчисленное количество раз. И всегда ли Каролина так говорила? Или, точнее, всегда ли его так раздражал ее говор?

Когда тема изжила себя, Копейкин скрестил пальцы, надеясь, что Фрося наконец-то с ней попрощается, но они обе пустились в вольное плавание – стали перескакивать с темы на тему, забыли о «партнёрском» тоне и заговорили как давние подружки.

Миша неожиданно затосковал по разговору о накладных.

Теперь они обсуждали всё, что не успели обсудить за время ссоры: волосы Марка, туфли Нины, безнадёжность одноклассников, не дотянувших до четвёрки на пробнике ОГЭ. Фрося повеселела, начала смеяться.

Миша поднялся и вышел. На всякий случай он обошел дом, чтобы убедиться в том, что не разучился ходить и вернулся в свою комнату – закрылся, лег на кровать, закрыл глаза. Из-за стенки он не мог расслышать Каролину – но все так же слышал Фросю.

Он все еще вслушивался. И ему казалось, будто Фрося слишком часто упоминает его имя. А из-за того, что он теперь не слышал реплик Каролины, понять полный контекст не удавалось, и это стало его беспокоить. Но с чего бы Фросе говорить о нем плохо? К тому же, она знает, какая у них слышимость, и понимает, что он, лежа в своей комнате, может услышать ее. И все же некоторые фразы его настораживали. Он приподнялся, прислонился ухом к стене.

– Я скажу ему об этом. – Говорила Фрося. – Он извинится, я более, чем уверенна. – Она замолчала, а потом рассмеялась. – Да нет же! Нет, ну это бред!.. Твой отец тоже, как что скажет…

Миша нахмурился. «Он» – это ведь, скорей всего, даже не про него. И перед кем этот «некто» должен извиниться? Перед Каролиной?

И почему Фрося вдруг должна «ему» об этом сказать? Значит, «он» – это все-таки он?

Копейкин прижался к стене сильнее, тщетно пытаясь ухватиться хотя бы за что-то, но Фрося неожиданно попрощалась с Каролиной и умолкла. Миша был совершенно недоволен и обеспокоен. Бесцельно валяться на кровати с таким осадком стало почти невыполнимой задачей – теперь он неизбежно будет перебирать в голове сценарии, искать подвох и строить догадки.

Нужно было отвлечься. Технически он все еще мог бы пойти на каток – но его нога обещала полностью выздороветь только к концу месяца, а к концу месяца отец обрубит финансирование его «спортивных успехов». От этого было обидно вдвойне.

Копейкин встал с кровати, взял ноутбук. Дважды кликнув по тачпаду, он обнаружил, что на экране застыл недосмотренный им с Фросей фильм. Миша совсем забыл о нем и, признаться, очень захотел досмотреть.

Но Фрося ведь тоже захотела бы.

Он вышел из комнаты вместе с ноутбуком.

– Фрось, – он высунулся из-за двери, – у нас тут Майор Гром. Досмотрим?

Фрося сидела за столом, переписывая что-то в тетрадь. Она обернулась, улыбнулась и ответила привычно, без всяких подтекстов:

– Ой, а я и забыла… Давай. Только минут через двадцать, окей?

Он улыбнулся в ответ и коротко бросил:

– Хорошо.

Миша вернулся в комнату. Он немного успокоился, довольный ее ответом, и решил скоротать двадцать минут, переставляя модельки машинок, протирая на полках пыль.

Прошло пятнадцать минут. Из-за стены снова послышался Фросин голос, но теперь она говорила тише. Миша снова прилип к стене и быстро сообразил – она опять говорит с Каролиной. Прошло пять минут, десять, а потом – почти уже час. Фрося, судя по всему, напрочь забыла о данном обещании. О чем вообще можно так долго говорить? Еще и смеяться. Еще и тихо!

Чтобы он не услышал.

Последняя надежда медленно таяла, и через полтора часа он до мяса обгрыз все ногти.

Миша оставил попытки подслушать что-то важное, собрал всю волю в кулак и вышел.

– Фрось. – Он открыл дверь без стука. – Фильм? Уже сколько времени прошло…

Он ожидал, что она спохватится, бросит трубку и скажет, что просто забыла, а он – мог бы напомнить и пораньше.

Она посмотрела на него рассеянно, будто с трудом вспоминала, о чём он говорит.

– Ой, извини… – Она махнула рукой. – Да уже поздно. Досмотрим как-нибудь в другой раз.

Фрося произнесла это своим обычным, ровным тоном. Ни одна эмоция не мелькнула в ее глазах – это был дежурный, отстранённый взгляд, предназначенный для посторонних людей.

Миша вылетел из комнаты и громко хлопнул дверью.

Мама Колядина в тот день снова была на смене допоздна, а потому они с Тряпичкиным отметили все, как и подобает – выпили по бутылке пива и отправились во дворы – кричать, колядовать. Незадолго до полуночи, у торгового центра, они встретили Святкина с Вахрушиным в компании Кати и Нины. Они собирались в кино.

Колядин, уже пришедший в чувства, наконец рассказал им подробности допроса и туалетного столкновения с Копейкиным – правда, соврал, что не успел сделать фото – побоялся Катю и Нину.

– И всё-таки, – встрял Вахрушин, когда Женя закончил, – не рано ли радоваться?

– Мне кажется, – Олег опередил Колядина, – что немного порадоваться можно. Признаю, шансы Копейкина на победу тают…

– Ещё бы! – Женя чуть не подпрыгнул. – Тают? Да он с самого начала играл со всеми тузами, а мы – с пустыми руками! И мы его обошли!

– А заявление? – Встряла Нина. – Ты не будешь писать заявление?

– Заявление? – Колядин фыркнул. – Его отсутствие – моя гарантия, что меня не поставят на учёт. В этом вся и соль, Нина!

– Вы это с инспектором обговорили? – Уточнил Вахрушин.

– Нет, конечно! Такое не обговаривают! Это же и так понятно.

– То есть если на учёт всё же поставят – заявление напишешь?

Женя задумался лишь на секунду.

– Меня не поставят. В этом вся суть…

Святкин махнул рукой:

– Всё, хорош! Закрыли тему. Давайте выходные без кипиша.

Колядин осмотрелся по сторонам. Они с Тряпичкиным выхватили их компанию на улице, у входа в ТЦ, пока Олег и Катя перекуривали. Все магазины уже давно были закрыты, но торгового центра все еще лился свет.

– А вы чё, в кино? – Быстро сообразил Колядин, ехидно улыбаясь. – На ночной сеанс?

– А что такого? – Переспросил Вахрушин, ни капли не смутившись.

– Ничего. – Ответил Колядин. Он сидел на корточках чуть поодаль. – Даже рад.

Вахрушин переглянулся со Святкиным, потом с девочками. Те зашептались, перебрасываясь короткими фразами и сдержанными смешками. Спустя почти минуту Вахрушин наконец сказал:

– Ну, хотите – с нами давайте.

Колядин удивлённо поднял глаза:

– Чего?

– Я тебе, кстати, кое-что должен сказать. – Вахрушин чуть отвел глаза. – Честно, я на допросе тупил. Инспектор меня подловил – сказал, будто Марк на Олега все грехи повесил. Я, идиот, испугался и сдуру на тебя, Жень, показал… Ну, Олега выгораживая. Потому что последнее слово всё-таки твое. Я знаю, что надо было молчать, а я, выходит, слова Марка подтвердил. Единственный. Так что давили тебя, наверное, и из-за меня. Я просто тупанул, честно. Так бы я тебя так не подставил…

– Добавлю, – влез Святкин, – что Саша первым был на допросе. Ну, не считая Марка, а Марк – сам понимаешь… А ещё Саша у нас, как выяснилось, – он приобнял Вахрушина, – очень тонко организованный…

– Иди ты к чёрту! – Вахрушин отпихнул его, но без злобы.

– Ему Костанака жалко. Так что прости дурака… Ну и ещё – ты мудак, Колядин. Иногда тебе так и хочется рожу скорректировать. Человеческий фактор…

Колядин посмотрел на Тряпичкина, поднялся на ноги и, чуть улыбнувшись, протянул Вахрушину руку:

– Ну спасибо. – Бросил он цинично, но вдруг продолжил уже мягче: – Спасибо, что сказали… Так и быть! Прощаю вас!

Вахрушин сделал шаг вперед и пожал ему руку.

– Так вы в кино пойдете? – Спросил Саша.

Колядин вопросительно посмотрел на Тряпичкина.

– Пойдем?

– Ну пошли. – Пожал плечами Тряпичкин.

Они купили билеты на какой-то дешевый ужастик. Зал был пустой. Кино они почти не смотрели – только смеялись, шуршали едой, да перемалывали косточки. Женя, Катя и Нина наконец в подробностях рассказали об истории с Копейкиными. Они хоть и пообзывали друг друга, но обижаться не стали – срок давности истории уже прошел.

– Вы, кстати, заметили… – Сказала Катя, когда сеанс уже закончился. – Копейкины-то с Каролиной помирились.

– Нет. – Ответили Вахрушин, Святкин и Колядин хором. Они удивились своей синхронности и чуть посмеялись.

Колядин продолжил:

– Мы были слишком заняты погружением во всепоглощающий ужас допросов.

– Ну, к вашему сведению – они помирились.

– Да? – Переспросил вдруг Тряпичкин. – Я видел, что Каролина говорила с Фросей. С Мишей – нет. Он рядом был и все еще смотрел на нее обиженно.

– Не… – протянула Катя, – ты не понимаешь: так не бывает. Когда они рядом – а это почти всегда – нельзя говорить или с Фросей, или с Мишей. Можно только с ними обоими. Так что, если Фрося говорила с Каролиной – это значит, что они помирились. А это значит, что Миша тоже с ней автоматически помирился.

Повисло недолгое молчание.

– Я думал вообще, – начал Вахрушин, – что вы, – он окинул взглядом Катю и Нину, – с Копейкиными в более-менее нормальных отношениях. Думал, что вы даже порой общаетесь. Вы, помню, в кафе ходили с Фросей не так давно… Вы же говорили.

Нина покачала головой.

– Мы стараемся поддерживать отношения со всеми. – Ответила она.

– А в кафе мы ходили не «с Фросей», а «девочками», – уточнила Катя, – как ритуал. И да, они обычно платят… Но мы не дуры, мы видим, что они с Каролиной смотрят на нас свысока. Ну и хрен с ними. Зато сплетен узнаём. А, и вальс обсуждали – кого с кем ставить…

– И? – Встрял Святкин.

– А тебе всё доложи? Сошлись на том, что вы все дебилы. Каролина, кстати, так ни с кем и не танцует…

– А Фросе вообще пофиг было, – добавила Нина, – смотрела так, будто мы не партнеров на вальс выбираем, а сорта помидоров на рынке.

– Ага! – Катя развела руками. – Сразу заявила: «Ой, а я буду танцевать со своим любимым Мишей!». Вот это привилегия! Готовый приват. А ничего, что он самый симпатичный в классе? Он, конечно, мудак полный… Но представьте, как это могло бы быть: мне лет девяносто, я открываю альбом, показываю внукам фото с выпускного и такая: «Дети, а я танцевала с самым красивым мальчиком в классе!».

Святкин, до этого мрачно слушавший, нахмурился и уставился на Катю.

– Че блин? – Выдавил он.

Нина хихикнула.

– Ну че? – Фыркнула Катя в ответ. – Успокойся, это я тебе не в обиду. Ну ты скажи честно, ты бы не хотел танцевать с Фросей? Или с Каролиной?

– Да я вообще ни с кем не хотел танцевать! – Выдал он обиженно.

Катя с драматичным видом схватилась за голову.

– Ну а я бы хотела. Вальс – это событие статусное. Мне не нравится Копейкин, но танцевать с ним – это статусно…

– А! А со мной, значит – не статусно? – Возмутился Олег. – Ну я понял, я понял! И зачем ты тогда со мной танцуешь?

Вахрушин в страхе переглянулся с Ниной, Колядин – с Тряпичкиным.

– Что ты как маленький! – Катя закатила глаза. – Ты сам меня еле позвал!

– Потому что я вообще танцевать не хотел! А иду – только из-за тебя!

– И я с тобой – потому что хочу с тобой! Но Копейкин – это же просто другая лига! Это как… машина крутая. Не для того, чтобы на ней ездить, а чтоб все видели, что она у тебя есть!

– А! То есть Копейкин у нас – новенький мерс, а я так – лихая девятка!

– Да при чём тут ты! – Катя чуть не подпрыгнула от раздражения. – Речь не про нас! Речь про них! Они поставили себя выше всех, заняв друг друга! Они не дали никому шанса их завоевать! Понимаешь? Это нечестно!

Олег смотрел на неё с искренним, неподдельным непониманием.

– Я не понимаю. – Честно сказал он. – Какой шанс? Какой статус? Это же просто танец.

– Колядин! – Рыкнула Катя, обернувшись к Жене. – Вот объясни ему, зачем тебе танцевать с Копейкиной! Ну уж явно ты все это вытворял не потому, что жить без нее не можешь!

Колядин с опаской сделал шаг вперед:

– Ну… Катя пытается тебе сказать, что Копейкины поступили неправильно, встав в пару друг с другом. Они – смазливые детишки богатеньких родителей. И все согласятся с тем, что Фрося – красивая… Вальс – это не танец. Это позиция. А они, встав друг с другом, убили конкуренцию. Украли у всего класса возможность… возможность… – Он запнулся, не находя нужного слова.

– Возможность почувствовать себя победителем. – Тихо, но чётко закончила Нина. – Даже на пять минут.

Святкин молча смотрел на них всех.

– Нет. – Сказал он вдруг. – Всем плевать на Копейкиных! Никто не собирался за них драться. Пока вы все это говорите, Каролина – на минуточку, тоже красивая девочка – ни с кем не танцует.

– Это потому, что все наши мальчики – неуверенные в себя затупки. – Ответила Катя.

– Короче, все! – Фыркнул Олег. – Все, мы вас до дома провели! Пока!

Он подхватил Вахрушина под локоть и пошел прячь, кивнув Колядину, чтобы он тоже не медлил. Саша смущенно помахал Нине на прощание.

– Спокойной ночи! – Крикнула Катя ядовито.

– Сладких снов! – Также ядовито ответил Святкин.

Колядин и Тряпичкин кивнули девочкам и побежали догонять Олега с Сашей.

Они шли по темным улицам, и Святкин зачем-то все еще держал Вахрушина под руку. Тот не пытался отстраниться, хотя идти в таком положении было крайне нелепо и неудобно. Первым на пути был дом Колядина. Когда пришло время сворачивать, Женя вдруг оступился.

– Знаете, – начал вдруг он, – вот вы… Олег, Сань… вы же меня не переносите. По ясным, в общем-то, причинам. Я это понимаю. Катя с Ниной… мало того, что слышали, как я их уродинами обозвал, так ещё и из-за моей истории с Копейкиным чуть не получили по ушам. А вы всё равно… прикрываете. Лишнего не несёте.

– Ну, извини уж, – Святкин усмехнулся, – пока что ресурсов хватает, чтобы разбираться без ментов. Свои драки – своими руками.

– Вот! Вот именно! – Колядин оживился. – А есть же люди, которым на это вообще плевать. Те же Марк с Ксюшей. Им-то что? А они лезут. Сдают, подставляют… Как у них совести хватает? Я-то думал, это чисто бабская херня – у них понятие «справедливости» всегда какое-то волшебное, вывернутое. Но вот же Марк есть … И твоя Катя…

– Она не моя. – Перебил Святкин.

– И вот, говоришь, заявление… – Колядин повернулся к Вахрушину. – Так мне аж… стыдно его писать, что ли? Понимаете? Хотя это Копейкин! Но я, блин, че – совсем немощный на него писать?

– Нет. – Покачал головой Вахрушин. – Я боюсь, что Копейкин – немощный. И его все равно выгородят. Нагло, лицемерно. И пока ты тут в свои принципы упираешься, он все равно белым и пушистым выйдет. По-европейски.

– Так должен же быть какой-то предел. Нельзя же выгораживать до последнего.

– Я не знаю. – Ответил Вахрушин спустя несколько секунд молчания. – В любом случае, держались мы достойно.

– Тряпичкин. – Окликнул Мишу Женя. – А ты че думаешь?

– Согласен с Вахрушиным. – Ответил он ровно. – Вы как можно правильнее старались сделать. И сделали. Сейчас уже ничего не решить. Сейчас – только ждать…


***


Валя бродил у железнодорожных путей минут десять, теряясь среди платформ, ящиков и ржавых коробок. Грузовые поезда стояли вдали от пассажирских – здесь всё было иначе: оглушительный грохот сцеплений, едкие запахи солярки и металла.

Всё ещё шатаясь, как в полусне, он высматривал составы один за другим. Вагоны с надписью «НЕФТЬ», платформы с углём, цистерны с нечитаемыми маркировками – всё это медленно проплывало мимо. Он юркнул за контейнер, завидев людей в форме: сердце колотилось, но он следил за ними с лихорадочной сосредоточенностью.

Забрёл он сюда почти случайно. Исходил весь город и оказался здесь – на задворках станции. Состояние его всё ещё нельзя было назвать адекватным, и неожиданно проснувшийся интерес к поездам на деле был интересом к их колёсам.

Валя не мог оторваться: заворожённо следил, как они грохочут по стыкам, как вагоны покачиваются, а солнце слепит в металлических бортах. Очередной состав медленно тронулся, и Валя невольно шагнул ближе.

Вдруг кто‑то резко хлопнул его по спине.

– Там не полный вагон! – Послышалось сзади.

Он обернулся. Перед ним стояла невысокая девочка, бритая наголо. Её худое лицо было усыпано веснушками, а руки сияли ссадинами и царапинами. Взгляд у нее был острый, цепкий.

– Ну давай! Быстро‑быстро, ты успеешь! – Она кивнула на удаляющийся состав.

Валя замер, совершенно не понимая, что происходит.

– Ты чего стоишь? – Она шагнула ближе, схватила его за рукав. – Если сейчас не прыгнешь, следующий поезд только через час!

– Я… я не… – Он запнулся, глядя на движущийся вагон, на расстояние, которое нужно преодолеть.

– Да не бойся! – она уже тянула его за собой. – Главное – разбежаться, прыгнуть, и на лестницу! Я Аня, кстати!

Она рванулась вперёд.

Аня ловко взобралась по рыжей лестнице и исчезла в вагоне. На ней была огромная, не по размеру, коричневая куртка и, видимо для контраста, облегающие джинсы. Ноги ее по сравнению с курткой-мешком смотрелись совсем спичками.

Валя, испуганный и растерянный, последовал за ней: цеплялся за перекладины, медленно и неловко переставлял руки, боясь сорваться. Поезд набирал скорость – земля уплывала вниз, грохот колёс усиливался, и он замирал от каждого толчка. Валя ужасно боялся отпустить поручни, но и подниматься выше было не легче. Ветер бил в лицо, трепал волосы, и оттого он почти ничего не видел.

– Ну что ты телишься? – Недовольно бросила Аня, протягивая руку.

Он схватился за неё, и она рывком втащила его наверх. Валя перемахнул через бортик вагона и спрыгнул на гравий. Камни заскользили под ногами – он не удержал равновесия, повалился назад и упал.

Солнце било прямо в лицо. Он щурился – и от удара, и от яркого света. Аня рассмеялась, отыскала ямку поудобнее и уселась неподалёку, пока он поднимался.

– Ну ты тип… – Улыбнулась она.

– И давно… ты так катаешься? – Спросил Валя.

– Где‑то с месяц уже.

Аня сбросила рюкзак, принялась теребить заедающую молнию. Валя внимательно следил за её движениями. Она достала из рюкзака пару пакетиков с едой.

– Ты есть хочешь?

– Нет… – Отмахнулся Валя, хотя не ел уже очень давно.

Аня не стала уговаривать – пожала плечами, выхватила из пакета огурец и с громким хрустом откусила кусок.

– А куда мы едем? – Наконец спросил Валя.

Аня снова пожала плечами.

– Как, ты не знаешь?

– А как я узнаю?

– Ну а куда ты тогда едешь?

– А ты куда едешь?

– Я с тобой еду…

– Смело. Ты знаешь меня пять минут и запрыгнул со мной в вагон, даже не поинтересовавшись, куда я направляюсь.

– Ты сама… Сама меня потащила.

– Ну, ты ведь зацепер?

– Нет. – Ответил он после недолгого молчания.

Она посмотрела на него с удивлением и сделала вид, что сплюнула.

– Так нужно было сразу так и сказать.

– Хорошо… Я все-таки еще раз спрошу: куда мы…

– Нужно говорить не «спрошу», а «поинтересуюсь». За «спросил» с тебя так спросят – мало не покажется…

Валя замолчал – она сбила его с мысли. Через минуту он продолжил:

– И зачем ты едешь, не зная куда?

– Я еду не куда, а откуда.

– И откуда?

– Из Магадана.

– А где гарантии, что мы не приедем обратно в Магадан?

– Нет гарантий.

Поезд трещал как бешеный, а в вагоне с гравием грохот ощущался особенно сильно – колёса выбивали дробь, и всё вокруг гудело и дрожало, как живое.

– А если мы приедем обратно в Магадан? – не унимался Валя.

– Ну, блин, тогда я сяду на другой поезд! Из Магадана в Магадан я уж точно не приеду!

Аня откусила ещё кусок огурца, и вдруг – все же протянула остаток Вале.

– На!

Валя осторожно взял подношение. Немного помедлив, он откусил. Огурец оказался невыносимо горьким – он сморщился и едва сдержался, чтобы не выплюнуть. С трудом проглотив кусок, он заметил, что Аня смотрит с ухмылкой, а в руке у него – ещё половина злосчастного огурца.

– Ну как? – Спросила она.

Валя не мог понять: то ли она издевается, то ли всерьёз считает, что есть такую горечь – в порядке вещей.

– Горько. – Ответил он честно.

– Горько! – Вдруг закричала Аня, заливаясь смехом и раскинув руки к солнцу. – Так на свадьбе кричат, ты знал?

Он глупо поморгал – понимая, что запрыгнул в вагон с гравием вместе с этой странной, почти лысой, девочкой‑замарашкой, бежавшей из Магадана. Почему‑то он был почти уверен, что поезд идёт на север – а значит, шансы вернуться в Магадан действительно велики.

Её небрежность и лёгкость вызывали в нём смешанные чувства интереса и страха. Если она с такой простотой вытворяет подобное, где гарантия, что в следующий момент она не вытащит из кармана ножичек?

– Нет гарантий… – Вдруг повторила Аня, словно читая его мысли. – Ну если обратно в Магадан – капец.

В большем шоке, чем с нее, Валя был только с себя и неожиданной импульсивности.

– Говоришь, уже месяц так ездишь? – Переспросил Валя. – А родители твои что?

– Ой, им все равно. – Махнула рукой Аня. – Они алкаши. Что их заботит? Да они и сами то больше года на месте не задерживаются… А твои родители что?

Валя опешил.

– А мои… У меня мама с дедушкой… Им, наверное, не все равно… А где… – Он запнулся. – Где ты берешь деньги?

– Зачем мне деньги?

– Ну на еду…

Она посмотрела на него, как на самого наивного в мире дурачка, и снова рассмеялась.

– Ты воруешь? – Спросил он прежде, чем она успела ответить.

– Да ты этот… Эпштейн!

– Эйнштейн? – Переспросил Валя, улыбаясь.

– Я так и сказала.

– Нет, ты сказала: «Эпштейн». Джефри Эпштейн – это Американский сексуальный маньяк. Он детьми торговал. А Альберт Эйнштейн – он теорию относительности придумал… Ты не знаешь Альберта Эйнштейна?

– И че ты прицепился? – Нахмурилась она. – Я знаю его! Я же так и сказала – пошутить хотела, мол ты умный. Какой сексуальный маньяк?

Валя смутился, но не отступил:

– Просто… ну, странно звучит. Ты ведь даже не подумала, что можно перепутать.

Аня фыркнула, откинула голову назад, снова уставилась на солнце.

– А зачем думать? Я сказала – ты умный. Всё. Чего ещё надо?

Он хотел было возразить, но она перебила:

– Слушай, ты как маленький, ей‑богу. В жизни полно вещей, которые не надо разжёвывать. Вот поезд – он едет. Вот солнце – оно светит. Вот у тебя огурец. Всё просто. Ты есть его, кстати, будешь?

Он не успел ответить, как она вдруг заскользила по гравию, приблизилась к нему и быстрым движением выхватила огурец.

– Ладно. – Сказал он. – Просто… мне непривычно. Я никогда так не жил.

– Как «так»?

– Без плана. Без правил. Без… – Он замялся, подбирая слово. – без «надо».

– Это для тех, кто боится.

– А ты не боишься?

– Конечно, нет!

– А если тебя поймают? Когда воровать будешь.

– Убегу. – Она пожала плечами.

– Почему ты мне это рассказываешь?

– А почему нет? Мы доедем до какого-нибудь города поприличнее, разойдемся и больше никогда друг друга не увидим. Я по глазам вижу – ты не злой. И зачем тебе меня кому-то сдавать?

Она забралась на кучку повыше, упёрлась рукой в край вагона. Мимо плыли леса, а на горизонте виднелось море – синяя полоса у ног ярко-голубого купола. Аня поманила его рукой, но Валя, признаться, боялся подходить к краю. Глядя, что он мешкает, она лишь фыркнула и отвернулась, так и хрустя огурцом.

– А ты в школу ходишь? – Крикнул ей Валя сквозь ветер.

– Ходила. Пока не надоело.

– То есть вообще не ходишь?

– Иногда захожу. Если настроение есть.

Валя невольно улыбнулся:

– Так себе мотивация.

– Зато честно. – Она откинула голову, глядя в небо. – А ты, наверное, отличник? С тетрадками, с расписанием, с планами на жизнь…

– Нет. – Ответил он. – Я бы мог, наверное… Но я вечно оценки плохие получаю из-за… Из-за недоразумений каких-то.

– Из‑за каких?

– Ну, скажем, двойки ставят, если увидят, что ты списывать даёшь. Или вот когда задание в паре: я свою часть делаю, а мой напарник… – он опустил глаза, вспоминая Марка, – часто не делает. В итоге я свой текст заучиваю, а он – нет. А тройка – обоим.

– Хрень какая‑то. – Фыркнула Аня. – Это несправедливо. И зачем ты тогда списывать даёшь? И зачем тебе такой напарник? Выбери другого.

– У меня выбора‑то особо и нет… – Тихо произнёс Валя, разглядывая свои ладони.

Аня прищурилась.

– То есть ты просто… терпишь?

– Не то, чтобы терплю… – Он замялся. – Просто так выходит… Если откажусь помогать – обозлятся… Получается, что бы я ни сделал – всё равно плохо.

– Понятно! – Перебила она. – Ну и что: ты же видишь, что все устроено по-дурацки! Почему не жалуешься, почему не пытаешься это менять?

– Я вижу, что… – Он ненадолго замолчал, разглядывая небо. – Что все устроено как-то… Неправильно… Нелегко поступать «правильно», когда все на вокруг на костях и пепле стоит…

– Тебе не нужно поступать справедливо в мире, полном несправедливости. Нет никакого «правильно».

– Если уж я не буду стараться делать правильно, что тогда с миром будет? – Тихо спросил Валя. Он почти лег на гравий.

– А что тебе мир такого сделал, чтобы ты за него подставлялся?

Валя помолчал, а потом улыбнулся.

– Ну как же? Я люблю мир.

– Любишь… – Повторила она негромко. – Как это вообще – любить мир? Который тебя ни во что не ставит?

– Не знаю… – Пожал плечами Валя.

– Мир этого не оценит.

– Понимаю. Не оценит. И все равно не могу я по-другому.

– Странный ты. Вроде умный – а такую чепуху несёшь. Умные они обычно злые очень.

– Не умный я.

Они долго молчали. Валя все же осмелится подлезть к краю, и, крепко держась обеими руками за бортик, выглядывал из-за вагона в пол головы. Ветер безжалостно ударил ему в лицо.

Аня, напротив, вольно расположилась на кучке гравия, чуть возвышающейся над бортиками. Сидела прямо, гордо, как на троне. Гравий подрагивал под ней на каждом повороте, на каждом рывке поезда, и Валя каждый раз вздрагивал, думая, что она вот‑вот соскользнёт вниз.

Пейзаж за окном постепенно менялся. Голые, тонкие деревья постепенно сменялись густыми хвойными лесами. Темно-зеленые ели и сосны стояли вплотную друг к дружке, как солдаты терракотовой армии – между ними то и дело мелькали нити рек или пятна озёр.

Море никуда не исчезало – оно было не близко, но и недалеко.

Солнце, уже склонившееся к закату, пробивалось сквозь облака, заливая всё вокруг золотисто‑розовым светом. Они с Аней ещё раз перекусили: помимо пары горьких огурцов у неё нашлись две твёрдые булочки и пара консервов.

После трапезы Валя снова подполз к краю вагона. К этому моменту даже Ане надоело любоваться видами – она сползла вниз, легла на спину и достала проводные наушники. Из рюкзака вытащила древний, потрёпанный плеер.

– Красиво… – Не оборачиваясь, произнёс Валя.

Аня не ответила. Он всё же развернулся, чтобы посмотреть на неё.

– Аня! – Валя сполз чуть ниже, по‑прежнему неуклюже. – Это что у тебя, плеер?

Она вытащила из уха наушник.

– А чё, плеера никогда не видел? – спросила, выгибая бровь.

– Видел. – Ответил он. – Может, только пару раз… А наушники проводные… Лет сто уже такие не видел…

– Ой, иди ты!

– Я же ничего плохого не говорю! – Он смущённо замахал руками. – Наоборот даже…

– Ты наелся? – Вдруг спросила она.

Валя кивнул.

– Ты очень мало ешь. И руки у тебя худые.

– Ты тоже мало ешь.

– Я же девочка.

– Знаешь, как некоторые девочки едят? Больше, чем некоторые мальчики.

– Какое‑то дурацкое оправдание. Или что это было?

Наступило короткое молчание. Валя разглядывал потрёпанный плеер в её руках, потом спросил:

– А сколько тебе лет?

– Пятнадцать.

– А мне шестнадцать…

– А какую музыку ты слушаешь?

– Сейчас? Или вообще?

– Ну сейчас… И вообще… Когда наступила ночь, здесь, вдали от городских огней, звёздное небо засияло особенно ярко. Валя, который давно не выбирался за пределы города, с восхищением лёг на гравий и принялся разглядывать созвездия, тыча пальцем в небо. Гравий уже не казался ему таким твёрдым и холодным.

– Вон, там, видишь – три звезды в ряд? – Говорил он Ане. – Это пояс Ориона. А вместе они – как меч… А вон там, – он вытянул руку, указывая ввысь, – это Близнецы! Как их хорошо видно!

– Где там Близнецы? – Прищурилась Аня.

– Вон, видишь – две яркие звезды? Поллукс и Кастор – это головы близнецов. Смотри ниже – они держатся за руки.

Аня долго вглядывалась в небо, прищуриваясь и наклоняя голову то влево, то вправо. Наконец она уловила очертания и удивлённо протянула:

– А‑а… Чё‑то левого близнеца перекосило. У него что, искривление таза?

Валя рассмеялся:

– Не знаю, может, и так.

– А чё у правого с ногой?

– А что с ней?

– Она длиннее другой. Как будто ему ступню отсекли, и она на одном лоскуте мяса болтается. А он не может всё до конца отрезать и за собой ее волочит.

Валя улыбнулся.

– Ну, у каждого своя фантазия.

– Херня это какая‑то, а не Близнецы. – Фыркнула Аня. – Кто вообще придумывал названия этим созвездиям? Я только Большую Медведицу знаю. Только вот в каком месте она медведица? Ну ладно… Близнецы хоть чуть‑чуть на человечков похожи. Но они же неодинаковые! Почему близнецы? Может, тогда уж «друзья»? Или «собутыльники»? Так даже ближе к народу будет. Не у каждого есть близнец, а собутыльник – почти у всех. Можно будет посмотреть и сказать: «Ой, да это же мы!» Ты вот видел когда‑нибудь близнецов?

– У меня в классе есть близнецы. – Ответил Валя.

– Серьёзно?

– Миша и Фрося.

– Фрося? – Аня удивлённо подняла брови. – Во‑первых, ну и имя! Как у крепостной крестьянки! Во‑вторых, это же женское имя. Значит, они не близнецы!

– Почему? Близнецы.

– Близнецы всегда одного пола. – Уверенно заявила Аня.

– Не всегда. – Возразил Валя.

– Это уже не близнецы, а двойняшки. Близнецы выглядят идентично! А двойняшки друг на друга не похожи.

– Ну, Миша и Фрося друг на друга очень похожи…

Состав стал медленно подходить к населённому пункту. Они и до этого проезжали стоянки, но нигде не останавливались. Аня подползла к бортику, прищурилась, вглядываясь вперёд.

Поезд постепенно замедлялся – с громким скрежетом и ритмичным постукиванием колёс. Валя, почувствовав перемену в движении, тоже приподнялся.

– Что такое? – спросил он.

– Станция. – Коротко бросила Аня, не отрывая взгляда от перрона. – И там… люди в форме.

– Куда?! – Валя инстинктивно вцепился в бортик. – Мы же ещё едем, вдруг задавит!

– Не тупи – и не задавят! Давай за мной!

Она ловко перемахнула через край, схватив рюкзак, приземлилась на соседний вагон и тут же пригнулась, скрываясь за грудой ящиков. Валя замер в полной растерянности. Он не был готов к такой быстрой смене обстановки. Поезд почти остановился. Валя сглотнул, закрыл глаза на секунду – и прыгнул. Приземление вышло неуклюжим: он поскользнулся на гравии, но успел схватиться за край. Аня тут же потянула его вниз, за ящики.

– Тихо. – Шепнула она. – Сейчас начнут обход.

Внизу раздавались голоса, лязг дверей, короткие гудки маневрового локомотива. Валя старался не дышать. Аня сидела рядом, напряжённо вслушиваясь в каждый звук.

– Всё, пора сматываться. – Прошептала она, едва шаги удалились на пару метров. – Здесь больше нельзя оставаться.

– Куда? – Валя сглотнул, глядя на мелькающие вдоль платформы огни.

– Вон тот состав. – Аня указала на соседний путь, где стоял готовый к отправлению грузовой поезд. – Вижу открытые вагоны. Если успеем…

Они переглянулись – и одновременно рванули вдоль платформы, пригибаясь за штабелями ящиков. Ветер свистел в ушах, сердце колотилось где‑то в горле, но страх гнал вперёд.

До нужного состава оставалось метров десять, когда сзади раздался резкий окрик:

– Эй! Стоять!

Аня не обернулась – только ускорила бег. Валя метнулся следом. Они перепрыгнули через стык путей, приземлились на гравий у колёс.

– Туда! – Аня показала на ближайший полувагон.

Дальше все было, как в тумане. Они снова запрыгнули в поезд, который уже был на ходу, с горем пополам оторвавшись от преследования.

– Вот это приключения… – Сказал Валя, тяжело дыша. – Что я, блин, делаю…

Они легли, чтобы отдышаться. Валя поймал себя на том, что начинает засыпать.

– Ты когда‑нибудь думал о смерти? – Спросила Аня минут через десять.

– Чего?

– Ну о смерти.

– В смысле, хотел ли я умереть?

– Ну да.

– Наверное… – Валя замолчал, разглядывая звёзды.

– Ты хотел убить себя? – Она приподнялась на локтях, глядя на него с острым, почти жадным интересом. – А почему не убил?

– Ну… – Он замялся. – Сначала я поднялся на крышу. Но оказалось, что ужасно боюсь высоты. Стою, смотрю вниз – и понимаю: не смогу. Ноги подкашиваются… Потом… стал бродить. Доковылял до путей. Сижу, думаю. Поезд приближается – грохочет, фары светят… И я вроде бы готов, а вроде и нет… И ещё… – Он запнулся. – Мысли о маме… Не могу же я вот так… Дедушка… Они же не виноваты, что я тут шарахаюсь, как больной… А потом ещё и ты подбегаешь! Потянула меня за собой, блин…

– Так я думала, ты тоже зацепер! Думала, ты вагон получше высматриваешь!.. – Она ненадолго замолчала. – И что же, получается: я тебя спасла?

– Не знаю… Может быть…

– Кстати… – Аня вдруг спохватилась. – Я забыла спросить, как тебя зовут.

– Валя.

– О! Так звали мою собаку.

Он невольно улыбнулся.

– Звали? А что с ней?

– Она сдохла. – Ответила она легко. – Ей соседи, гады, мышьяк посыпали. Мы тогда жили с родителями в трейлере. Почти как американцы.

– Мне жаль. – Тихо сказал Валя.

– Забей. – Она махнула рукой, но взгляд её на миг потускнел. – Один фиг – она какая‑то слабоумная была. Всё время за бабочками гонялась, а потом в лужу падала. Смешная была. Но тупая – это да.

– Ты мне кое‑кого ужасно напоминаешь…

– Кого же? – Она прищурилась. – Только не говори, что твою подругу Фросю.

– Она не моя подруга. И нет, не её.

– А кого?

– У нас в начальной школе училась девочка. Её Арина звали…

– И что с ней? – Аня подалась вперёд.

Валя посмотрел на Аню как‑то неоднозначно, улыбнулся структуре из разговора, но тут же встряхнул головой, приструнив себя за это.

– Что? – Спросила Аня, заметив, как странно он смотрит. – Она тоже сдохла?

– Блин! – Он резко встал, но улыбка всё же осталась на его лице. – Нельзя так говорить!

– Как? – Аня вскинула брови.

– Ну вот так! Ладно ещё про собаку… Хотя я бы и про собаку так не сказал!

– Да что ты мне рассказываешь? – Она усмехнулась. – Я же вижу, ты сам ржёшь.

– Я? В каком месте?

– Да во всех! Короче, проехали! И чем она тебе так запомнилась?

– Она тоже издевалась надо мной…

– Удивительно. Ну тогда так ей и надо.

– Что значит «так и надо»? Я говорю – она ТОЖЕ издевалась.

Аня на секунду замерла, потом хмыкнула и откинулась назад, опираясь на локти.

– Так и я когда‑нибудь сдохну. И я вообще не в полную силу над тобой издеваюсь. Так, можно сказать, посмеиваюсь…

– Я вижу.

– Честно, я думала, ты скажешь, что у неё тоже рак был.

Валя опешил. Несколько секунд он просто смотрел на Аню, пытаясь осмыслить услышанное.

– У тебя… рак? – Спросил он на выдохе.

Аня чуть приподняла бровь и спокойно провела рукой по остриженной голове.

– А я, по‑твоему, за просто так лысая?

Валя замолчал. Он хотел что‑то сказать, но не мог найти слов.

– Ань, мне очень…

Он выдавил это с трудом, а она перебила – звонко рассмеявшись, почти до слез.

– Нет у меня рака. Это шутка.

На него сперва нахлынуло облегчение, потом – лёгкая обида.

– Шутка? – Переспросил он. – Такая шутка…


## Глава 15

На последней учебной неделе третьей четверти судьбы многих учеников висели на волоске: контрольные сыпались одна за другой, и тем, кому был важен средний балл аттестата, следовало поднапрячься.

Но никто особенно не напрягался. Учёба отошла на второй план в жизни почти каждого девятиклассника.

– …поэтому, – Фрося все расхаживала по под детской площадке, энергично жестикулируя, – нам нужен Майский.

Копейкин выслушал весь план с новыми подробностями. Стратегия была неплохая, можно даже сказать – хорошая: договориться с Майским, чтобы тот собрал фотоматериалы, записал, что по факту приходит в мастерскую; свистнуть пароли от электронной почты и служебных систем родителей, выудить оттуда сканы накладных и тендерной документации; сопоставить цифры из официальных документов отцов с реальным положением дел в гараже. Если по бумагам город приобрёл сотню дорогих покрышек «Мишлен», а на снимках со склада Карельского будут груды самых дешёвых «Кам» – это станет неоспоримой уликой. Та же схема должна была сработать с маслом, фильтрами и прочими запчастями.

– Угу. – Кивнул Миша без особого энтузиазма. – Только зачем Майскому это делать?

– За деньги.

– Он не от мира сего. Его могут уволить, если мы попадемся.

– Мы не попадемся.

Миша не посмотрел на нее, ничего не ответил и принялся лениво разглядывать ногти. Он сидел на качелях невдалеке от Фроси, пока та переминалась с ноги на ногу. В разработке стратегии за все выходные он не принял никакого участия.

– Может скажешь что-нибудь? – Нахмурилась Фрося. – Мне нужно твое мнение.

– Я сказал свое мнение.

– И что? Предлагай тогда идеи, как вынудить Майского нам помочь, если ты считаешь, что за деньги он согласится. У нас, к слову, есть еще одно слабое место: я не представляю, как мы будем подсматривать отцовские пароли. Каролина, конечно, хотела подсмотреть напрямую…

– Что-то я погляжу много у Каролины слабых мест.

Фрося резко остановилась.

– Смысле? – Переспросила она недовольно.

– Ты доверяешь ей слишком много. Эта дура полезет в компьютер отца и забудет почистить историю браузера. Ума установить кейлоггер ей не хватило?

Она какое-то время молчала, смотря на него пристально, слово пытаясь понять – действительно ли он сказал это или же ей послышалось. Она ждала, что он что-то добавит или поправится, но Миша лишь лениво пинал землю. Заметив, что Фрося слишком уж долго молчит, он посмотрел ей в глаза – совершенно серьезно, без всяких намеков.

– Чего? – Спросила она. – Ты о чем вообще?

– Ни о чем.

– Слушай. – Сказала она грубо. – Ты за все выходные ни комментария не дал по стратегии. Ты даже обсуждать ее со мной не хотел, уходил, отмахивался. Я понимаю почему – потому что пятница выдалась тяжелая, но мы же не можем медлить. Пока ты приходишь в себя, работаю я. И я старалась, как могла. А сейчас ты говоришь таким тоном, будто я бред какой-то несу и совсем ничего не понимаю.

– Я хотел обсуждать ее с тобой. И про тебя я сейчас ни слова плохого не сказал.

– И что же ты тогда молчал все выходные?

– Ты сама не хотела со мной говорить.

– Ты сейчас издеваешься?

– Это ты издеваешься. Ты все выходные, не умолкая, трезвонишь с Каролиной.

– Я обсуждала с ней план! И я все еще не понимаю, как это противоречит тому, что я сказала раннее. Я и тебя звала, чтобы ты поучаствовал. Ты отказывался. И что мне делать нужно было? Я не хотела тебя тревожить. Поэтому и говорила только с Каролиной…

– Каролина, Каролина, Каролина! – Выпалил Миша, жмурясь. – Ты меня слышишь? Я тебе говорю: я хотел обсудить все с тобой. С тобой, а не с Каролиной!

– Что-то я погляжу, – сказала Фрося, имитируя его тон, – ты не рад, что мы помирились с Каролиной.

Он мотнул головой, смахнув волосы со лба.

– Сказать честно? Нет.

Она немного выждала, вновь ожидая, что он как-то закончит сказанное. Миша явно не собирался договаривать.

– По-че-му? – спросила она, сложив руки на груди, – Миша, ты понимаешь, что она почти наверняка не предавала нас? Мы поступили с ней ужасно. Ты даже не извинился перед ней.

– Я? Я уже извинился.

– Нет. Ты не извинялся.

– Я точно помню, что извинялся.

Это была ложь, и они оба это знали.

Фрося покачала головой. Миша встал с качели, оперся спиной на железные балки и тоже скрестил руки на груди. Они оказались по разные стороны качелей.

– В чем твоя проблема? – Спросила Фрося.

– У меня нет никакой проблемы.

– Ну и что ты тогда зубы на Каролину точишь!?

– Да потому что никогда не мне она не нравилась! – Чуть ли не прокричал он. – Она никогда не была нашей подругой. Она – твоя подруга! И я вечно у вас под ногами мешался! Чего стоит только то, что я вечно таскаю ваши вещи? А вы – хихикаете и нарочно убегаете вперед. Сказать честно? Мне никогда не нравилось, что она знает о нашем с тобой расследовании! А когда случилось то, что случилось – я сперва действительно подумал на нее! А потом мне плевать стало, как там на самом деле было. Потому что наконец-то повод появился с ней не общаться. А ты все ныла по ней… по подружке своей…

Фрося чуть приоткрыла рот. Миша отвернулся, и часть его лица перекрывала ржавая цепь качели, чуть шатающаяся на ветру. Она отвела глаза, думая, что сказать, и краем глаза заметила, как мимо пробежала уличная кошка.

– Я… Ты… ты что, правда так думал всё это время? – Прошептала Фрося. – И… обрадовался, что мы поссорились?

Он ничего не ответил.

– Ты ведь ни разу… Ты ни разу не сказал, что тебе что-то не нравится. Я никогда не думала, что ты так считаешь.

На мгновение Фросю как отбросило – она будто увидела их со стороны: двоих, на пустынной площадке, ведущих какие-то странные, уродливые, неправильные разборки. От этого страшное чувство сдавило ее изнутри. Весь этот диалог был большим, мерзким недоразумением. Они никогда не должны были его начинать. Чувство это по меньшей мере наполовину было чудовищным страхом, и вся его кошмарность была в том, что Фрося не понимала, на что этот страх направлен. Но она смутно ощущала под ногами зыбкую, ядовитую почву.

– Ты ведь… – она запнулась, стала серьезнее, – ты, выходит, был рад, что кроме тебя у меня никого нет?

– Здорово ты все перевернула.

Она снова опешила и тут же вернулась на свою привычную точку обзора. Страшно было уже не от чего-то абстрактного, а от его холодного тона. Первым ее порывом было не возмутится, не толкнуть его, а испугаться, будто то, что он говорит – правда.

– Перевернула?.. Миша! Послушай меня! Я все выходные голову ломала, выход искала… Ради нас! Для нас! Чтобы нас не разлучили… И ты мне что-то сейчас про какого-то лишнего говоришь? Лишний где? – Она болезненно улыбнулась. – В нашей дружбе с Каролиной? Ты правда так считаешь? О чем ты вообще? Приведи хоть один пример, когда я выбрала ее, а не тебя.

– Пятница, Фрося. Майор-гром. И не говори, что вы обсуждали «расследование». Вы полчаса обсуждали долбанные сырные шарики.

– Ты мог напомнить мне… И мы бы посмотрели… Я разговорилась с ней, потому что мы давно не общались.

– Ну классно. Что здесь ещё сказать.

– Мне что, совсем с ней не общаться?

– Мне плевать. Общайся. Меня другое интересует. Почему, когда я на каток уходил, как ты выражалась «от тебя» – я сразу плохой, я виноват. А когда ты меня игнорируешь и целенаправленно выбираешь мне Каролину – то ты святая. А я снова – эдакое чудовище – злюсь на тебя, что у тебя, видите ли, ещё личная жизнь есть. Тогда не злилась бы, что я на лёд уходил. И я на льду всегда один был, к слову.

– Ах, вот как! – Она сгоряча смахнула слезы. – То есть я виновата? Я во всём виновата? Это была вообще другая ситуация, и ты это прекрасно знаешь! Ты уходил, когда нам было хуже всего! Когда я чуть ли не плакала! А я… я просто поговорила по телефону, когда ты спал или в своей комнате сидел! Это одно и то же? Да? Для тебя это одно и то же?!

– Нет, Фрось, это даже хуже. Потому что, когда я уходил, я хотя бы был один. А ты была прямо здесь, в трёх метрах от меня. И меня для тебя не существовало.

Фрося сделала несколько шагов, обходя качели, на секунду задержалась в паре сантиметров от Миши, и вдруг – с силой толкнула его в грудь обеими руками. Он влетел спиной в балку, а она отвернулась и, быстро схватив свой портфель – уверенно пошла прочь.

– Ну и куда ты собралась?! – Крикнул Копейкин ей вслед. – Мы живём в одном доме, и он в другой стороне!

– К Каролине Карельской в гости!

Он не пошёл за ней. Вернулся домой, убеждая себя, что она вернётся через двадцать минут. Не могла же она всерьёз отправиться к Каролине – это была всего лишь пустая угроза.

Копейкин сидел у себя в комнате, досматривал Майора Грома. Он не получил при просмотре ни капли удовольствия. Более того, некогда любимая франшиза теперь очернилась этим скандалом.

Когда прошел час, он едва переборол в себе желание позвонить Фросе. А когда прошел второй – он уже сам внушил себе, что она, должно быть, рассказала Каролине все, что он сказал. Рассказала, какой он ужасный друг и брат.

Он сел за уроки, стал готовиться к контрольной, лишь бы отвлечься. В комнату его внезапно, без стука, вошёл отец. Копейкин вздрогнул и обернулся.

Копейкин-старший медленно обвёл взглядом комнату, словно искал что‑то конкретное. Не обнаружив ничего подозрительного, он произнёс жёстко:

– Подойди сюда. В кабинет ко мне.

Отец вернулся позже обычного, но все равно раньше, чем Фрося. Он говорил таким ледяным голосом, что Миша сглотнул – против него готовилось что-то нехорошее.

Прежде чем встать, он спросил:

– Что случилось? – Он старался звучать спокойно.

– Встал и подошёл ко мне. – Отец не стал повторять приказа дважды. Он развернулся и вышел, не сомневаясь, что Миша последует за ним.

Сердце Копейкина забилось чаще. Он медленно поднялся и поплёлся в кабинет, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Дверь в кабинет была приоткрыта. Копейкин-старший стоял посреди комнаты, спиной к нему, глядя в окно на тёмный двор.

– Закрой дверь.

Миша потянулся к ручке, закрыл дверь и вновь обернулся. Отец за это время неожиданно приблизился к нему и вдруг – с силой ударил его по лицу.

– Мерзкий падонок! – Закричал Копейкин-старший, и его голос, обычно такой размеренный, взорвался хриплой яростью. Он обрушил на Мишу несколько коротких, жёстких ударов по голове и плечам. – Травить одноклассника!? Тебе чё, урод, заняться больше нечем!? Нечем тебе заняться!? Отвечай мне!

Миша закрыл голову руками, вжался в стену. Он не смотрел на отца, ничего не говорил. Тот толкнул его резко и пихнул на диван. Миша рук не опустил.

– Мне утром звонил Игорь Владимирович. – Продолжил Копейкин-старший. Он так спокойно произнес это имя, что Миша все же на секунду взглянул на него, но тут же спрятался обратно за руки. – Рассказал, какой ты бесстыжий трус. Как ты ревел перед ним и в истерике бился, как баба! – Он сделал паузу, подошел ближе, нарочно вытянулся над ним. – Игорь Владимирович тебя выгораживает. Ты ему в ноги должен кланяться за то, что он на тебя, урода, глаза закрыл! Мамашке своей ты должен ноги целовать за то, что она его уговорила глаза закрыть! А ты что!? Ты что делаешь, уродец!? Ты как себя ведёшь!?

Миша тихо всхлипнул, и вновь получил жёсткий шлепок по затылку.

– Руки убрал, на меня посмотрел! – Отец с силой дёрнул его за волосы, заставляя поднять голову. – А ну, вытри рожу и отвечай мне!

– Зачем… Зачем он тебе звонил?

– Зачем!? Сказать, чтобы к совету подготовились! Ничего лишнего не говорили, молчали и кивали! И только посмей там хотя бы дрогнуть! Начнешь рыдать там – я тебя на месте, собака, убью! Ишь чего! Травить, издеваться – это он может! А в лицо последствиям посмотреть – так слезки рекой льются! Хоть что-то мужское есть в тебе? Или одна подлость эта мерзкая? Другие пацаны – уроды безмозглые, хулиганы никому не нужные – хоть и травили, но что-то никто потом не плакал! Один ты!

Он замолчал, немного отошел, чтобы перевести дух.

– А в тебе… – начал Миша опасливо, вытирая нос и глаза, – в тебе есть мужское?

Отец резко обернулся.

– Повтори-ка?

Миша вздрогнул, но продолжил с надрывом:

– Мужское! Ты говоришь – во мне нет мужского! А в тебе? Ты сейчас по телефону болтал с любовником жены твоей! И вместо того, чтобы послать его, чтобы морду его разбить, ты с ним сделки какие-то заключаешь! Ты с ним договариваешься о чем-то! Я не из-за Костанака плачу, не из-за КДН! Я не боюсь КДН. Я не хочу, не хочу никакой помощи от инспектора! Потому что он всю жизнь нашу порушил, потому что мама из-за него ушла, потому что Рая из-за него с нами больше не живет! Из-за него все… А ты? Он твою жену увел! А ты что!? А ты помощь от него принимаешь!?

– Ты закончил? – Спросил он то ли разочарованно, то ли брезгливо. – Теперь слушай меня, идиот малолетний. И запомни раз и навсегда. Во-первых, жену у меня не «уводили». Она сама ушла. Сделала свой выбор. Я могу на неё злиться, могу её презирать, но винить в этом кого-то другого – удел слабаков. При чем здесь Игорь Владимирович? Это была воля Аллы. Она выбрала его. Во-вторых, Игорь Владимирович – весьма себе порядочный человек. Выяснилось, что он хочет воспитывать Раю. И я очень этому рад. У ребенка будет полноценная семья – любящие мама и папа, а мне не придется воспитывать неродную дочь. А твоя претензия «Рая с нами из-за него не живет»… А почему она должна? Она должна жить со своими мамой и папой. Я понимаю, она твоя сестра. Но тебе кто-то запрещает ходить к ней в гости? Проведывать ее, проведывать маму? Я тебе это запрещаю? Нет. Но что-то я не вижу, чтобы ты хоть раз это делал. Тебе плевать на это все. Ты, видать, хотел, чтобы мы с Игорем Владимировичем устроили поножовщину. Или убили друг друга на дуэли, как в кино… В-третьих, по поводу твоего поведения и КДН. Ты идиот? Не боится он КДН! Зато я боюсь КДН. И ты должен бояться, если у тебя хоть капля ума есть. Я боюсь, что мой сын, дурень, из-за своих сопливых принципов себе жизнь перечеркнёт. Посадит себе в досье статью, с которой потом ни в один вуз не возьмут, ни на одну работу. Вот о чём я думаю! А не о том, кто с кем спит! Я о тебе думаю. О тебе и о Фросе. Вы – мои дети. Мое самое дорогое. И я… – он запнулся, будто собирался признаться в чём-то постыдном, – я не хочу, чтобы вы кончили на дне жизни. Ты умный парень. Во многом большой молодец. Но когда ты творишь такую… такую безрассудную херню, мне по-настоящему страшно…

Когда он договорил в комнате воцарилась тишина – разве что так и слышались прерывистые рыдания младшего Копейкина.

– Да что ты… – начал Миша глухо. – Что ты говоришь? Ты не о нас думаешь, не ври… Ты о своей репутации думаешь! Чтобы сын на учете не стоял! Чтобы тебе стыдно не было! – он прервался, поднял голову. – Зачем ты говоришь, что тебе не все равно? Ты минуту назад бил меня, обзывал. Ты нас с Фросей в интернаты растащить хочешь! О чем ты говоришь? Не любишь ты меня… и я не нужен я тебе… Тебе главное, чтобы всё правильно было… как у людей… а что я там чувствую – тебе глубоко плевать…

Отец тяжело вздохнул. Он сделал неуверенный шаг вперед и сказал уже без злости, а почти растерянно, может быть даже с обидой:

– Миша… Мальчик мой… Да как же не люблю? Я же для вас всё это и делаю… Дурак ты несчастный! – Он отвернулся, устало махнул рукой в сторону двери. – Совет послезавтра. Приведи себя в порядок. А сейчас – вон. Иди. Остынь. Подумай. Может, когда-нибудь дойдёт.

Миша встал, почти побежал к двери и вышел в коридор. Он хотел было броситься в комнату, но почти сразу столкнулся с Фросей – она стояла у стены, вся перепуганная. Миша мигом сообразил, что она все слышала. Они молча смотрели друг на друга пару секунд. Фрося опасливо протянула к нему руку – по глазам ее было видно, что она ужасно беспокоилась, уже обо всем жалела – но он одернулся, добежал до комнаты и закрыл дверь прямо перед ее носом.

Близилась ночь.

Колядин, тем временем, бил пальцами по клавиатуре.

– Нет, Миш, – говорил он сонным, усталым голосом, – пицца с ананасами – это полная херня… Тут как бы ты ни спорил, но прости – это факт…

В прихожей звякнули ключи. Женя по привычке вздрогнул, но из игры не вышел – лишь приспустил наушники на шею, дождался, когда мама войдёт, и крикнул в пустой коридор дружелюбное «привет». Она поздоровалась в ответ устало и рассеянно. Женя, не придав этому значения, снова надел наушники.

– Я ещё оливки люблю. – Признался Тряпичкин.

– Боже! Чем дольше мы общаемся, тем больше я понимаю, почему ты в компаниях предпочитаешь молчать.

Дверь в комнату приоткрылась без стука. Из-за угла выглянула Женина мама. Несколько секунд она молча смотрела на него печально, почти отрешённо.

– Женя…

Он повернулся, и, когда увидел её чуть мокрое, грустное лицо, быстро сорвал с себя наушники.

– Мам? – Спросил он обеспокоенно. – Что такое?

– Сынок, поговорить нужно…

Он что-то быстро написал Тряпичкину, вскочил и выбежал в коридор. Она, не глядя на него, прошла на кухню и включила жёлтый свет вытяжки.

– Звонила твоя классная… – Начала она, и голос снова подвёл её. Она сглотнула. – Послезавтра в школе… собрание… Из-за того мальчика, Вали, который сбежал. Сказала… «Лучше придите, а то… могут быть последствия». Говорит, у тебя там «неперспективная характеристика»… И из-за семьи… И что ты постоянно…

Она не смогла договорить и закрыла лицо руками.

Женя, стоя напротив, у стены, не отводил от нее глаз. Руки его задрожали, и он, весь перепуганный, хотел сделать шаг вперёд, хотел обнять ее, но почему-то не смог.

– Ты только не плачь… – Просипел он. – Пожалуйста… Там на самом деле ничего такого…

– Молчи! – Она вдруг крикнула, и он съёжился. – Не ври мне! Мне уже намекнули… намекнули, что всё очень серьёзно! И что ты в этом всем виноват! Ты!

Она отвернулась, поставила руки на плиту и заплакала в полную силу.

– Нет же… – Еле слышно ответил Женя. – Это не я, все не так… Я не вру, это правда… Я не знаю, что они тебе сказали, но я не вру, и ты увидишь это…

Он всё же сделал шаг, неуверенно протянул руку, чтобы коснуться её плеча, но она резко дёрнулась, отстраняясь.

– Не трогай меня! – Всхлипнула она. – Я не знаю, что с тобой делать… Я одна… а ты… ты… Господи, Женя, ну что ты натворил? Как же так? Я так стараюсь ради тебя! А ты… Если Валя убил себя? Что если он убил себя? Женя! Что ты натворил?.. Ты тоже убийца?

Женя отпрянул.

– Я ничего… – Прошептал он, отступая к выходу из кухни. Он почти наткнулся на косяк. – Я ничего не натворил… Всё будет хорошо… Я всё исправлю…

Колядин вернулся в комнату, вышел из звонка с Тряпичкиным, ничего ему не объяснив. Он лег на кровать, накрылся одеялом с головой. Страшно ему было, стыдно и совестно. Засыпать Колядину не хотелось – ему казалось, что в таком состоянии ему непременно приснится кошмар. Он тихо плакал, пока не уснул, а когда уснул – ему все же приснился сон – но не страшный, не кошмарный, как он ожидал. Скорее неоправданно тревожный.

Сон был очень достоверный, потому что все – от запахов до прикосновений ощущалось по-настоящему. Он был в лесу – на их с отцом старой, заветной засидке у реки. Запах мокрой земли и костра заиграли какими-то яркими ностальгическими красками.

Рассвет только занимается, небо серо-розовое, а по воде летит стая уток. У Жени в руках ружье.

– Прицелься получше, сынок. – Над ухом загудел голос отца. – Не торопись.

Женя отвернулся, прицелился, поймал ведущую утку на мушку. Раздался выстрел. Птица сложилась в воздухе и упала с тяжёлым шлёпком. Вторая утка, сбитая с курса, металась, и Женя, почти не целясь, спустил второй курок. И она тоже упала.

– Молодец! – Отец хлопнул его по плечу. Женя улыбнулся, неловко отвернулся. От этой гордости распирало грудь. – Два выстрела – два попадания! Настоящий охотник.

Они спустились к воде, чтобы забрать добычу. Отец вошёл по колено в тёмную воду и протянул ему первую утку. Все движения отца были плавными, не злыми. Он него ужасно пахло сигаретами и прихрамывал он также, как и раньше. С ним Жене не было страшно. Разве что в воздухе витало одно тревожное ощущение: он пока еще ни разу не повернулся к нему лицом.

Это смутило Женю. Он очень хотел посмотреть отцу в глаза, убедиться в том, что он не такой, как все о нем говорят, что в глазах его есть что-то доброе и отеческое – оно ведь было в голосе, а значит, будет и в глазах! Он резко окликнул, но отец не обернулся. Тогда Жене стало даже жутко.

– Пап, – окликнул он его снова, – это же сон, да?

Он схватил вторую утку и замер в воде. С тушки, по руке, кровь ручейком стекала в воду.

– Может быть. – Ответил он спокойно.

– Поэтому ты на меня не посмотришь, да? Потому что я тебя не помню?

– А ты не помнишь?

Женя сглотнул.

– Я помню.

– Ну тогда подойди и посмотри на меня.

Пауза затянулась. Было слышно, как вода тихо хлюпает о берег.

– Нет, – прошептал Женя, – это ты повернись!

– Не хочу тебя напугать.

– Я не испугаюсь.

Отец медленно покачал головой.

– Если бы ты не боялся, ты бы подошел сам.

– Почему я должен испугаться? Потому что ты уже другой? И такого никогда уже не будет? Не будет охоты?

В ответ – только тишина.

– Я надеялся, что ты меня поймешь… – Выдавил Женя отчаянно. – Хотя бы ты. Хоть кто-то.

– Я тебя понимаю.

– Тогда повернись ко мне, пап! Чтобы я знал! Чтобы я видел!

Женя почти закричал это, но отец так и не повернулся. Молчание снова затянулось, по коже пробежали мурашки, и от отцовского молчания Женя проснулся среди ночи. Мама уже давно спала, и дома было тихо. На часах – почти четыре утра.

В школу он пошел расстроенный, недовольный, но без истерик. На утро Колядин неизбежно стал думать, сопоставлять все факты. Марина Станиславовна могла сказать маме что угодно, но совет – это в любом случае плохо. Нужно хотя бы убедиться в том, что Копейкина тоже на него вызвали.

– Ну что, звонили вашим вчера? – Спросил Колядин грубо.

Они, как и всегда, были на улице и аварийного входа. Святкин не курил – просто упёрся в стену, сложил руки на груди и всматривался в даль с совершенно неприкосновенным, строгим видом.

– Моя мать не придет. – Заявил он, одним своим тоном давая понять, что комментарии здесь излишни.

Вахрушин посмотрел на него с сожалением.

– Олежа, попробуй ее уговорить… Они же сказали, хуже будет.

– Да ей плевать! – Отрезал Святкин, оттолкнувшись от стены. – Я будто не пробовал ее «уговорить». Не догадался прямо без тебя!

Колядин затеребил краешек рукава.

– Я не знаю, Олежа… – Все же ответил Вахрушин сдавленно. Его серьезно напугал тон Святкина.

– Что не знаешь!? Зато я все прекрасно знаю! Знаю, что она ни за что не придет!

– Может какие-то знакомые… Соседи на крайний случай… Должен же быть кто-то, с кем сестру можно оставить. Твоя мама должна прийти.

Святкин дико, беззвучно усмехнулся.

– Какие соседи, ты спятил? Она никому никогда ее не доверит. Соседям, сиделкам – никому!

– Ты пробовал ей объяснить, – Вахрушин сделал последнюю, отчаянную попытку, – что тебя на учёт поставят? Как неблагополучного? Что тебя вообще выгнать могут?

Святкин медленно повернул к нему голову.

– Саш, – произнёс он с страшным спокойствием, – ты вообще ничего не понял. Ей на ЭТО наплевать. Ей всегда было плевать. И сейчас – тем более.

Вахрушин отступил, посмотрел на Колядина, словно искал какой-то помощи, но Женя опустил глаза в пол. Молчание затянулось и Святкин, явно этим недовольный, вдруг встрепенулся и сказал:

– О чём вы хотели поговорить? Решать нам больше нечего. Мы сошлись на том, что сделали всё, что могли. Что нам ещё обсуждать?

Ни Вахрушин, ни Колядин не ответили.

– Говорить не о чем… – Пробормотал наконец Саша. – Просто… хотелось постоять здесь. Поддержки ради…

– Иди ты со своей поддержкой.

Святкин фыркнул, с силой толкнул Вахрушина плечом, проходя мимо, и скрылся в тёмном проёме аварийного входа. Железная дверь захлопнулась – звук был такой громкий, что Саша и Женя зажмурились.

Вахрушин не проводил Святкина взглядом и замер на месте. Они молча постояли ещё минуту. Колядин нервно пинал носком ботинка обшарпанную стенку.

– У тебя сигареты ещё есть? – Спросил он.

Вахрушин медленно покачал головой.

– Нет… – После ответа он долго молчал, рассматривая голые кроны деревьев. – Все сигареты всегда у него были… Да если бы не Олег, я бы, наверное, вообще не курил…

– Понял… – Колядин чуть растерялся. – Что-ж… Нужно бы выяснить, вызывали ли на совет Копейкина…

– Да че там выяснять. Завтра увидим. Его в школе сегодня нет.

– Нет? – Удивился Женя. – Я Фросю точно видел.

– Фрося есть, а Миши нет.

Колядин похлопал глазами.

– Да ну. Когда такое в последний раз было?

– Не знаю. Ну вот, сегодня так…

Первый урок Копейкина действительно сидела за партой одна. На второй к ней подсела Каролина. Она отчаянно пытался выяснить, куда делся Миша, но Фрося не могла подобрать слов. О чем ей вообще говорить? О том, что они вчера поссорились из-за…чего вообще?

– Папа на него вчера наорал. – Объяснилась она в коридоре. – И мы поссорились. Сегодня он градусник одеялом натер и сказал, что не пойдет никуда. А может он и по-настоящему заболел.

Каролина не по-детски удивилась.

– Вы… поссорились?

– Да. – Кратко ответила Фрося. Она очень надеялась, что Каролина не станет ее ни о чем расспрашивать, но понимала, что не расспросить здесь нельзя.

– Смысле поссорились и… не помирились?

Фрося снова кивнула.

– … Как так? Почему?

В ее голосе перемешались и тревога, и любопытство.

Фрося закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями. Как ей сказать правду? Их с Мишей ссора была дикой и неадекватной, и рассказать Каролине подробности – значит выставить их полоумными, предать Мишу и окончательно испортить отношения с Карельской.

– По глупости. – Ответила Фрося. – Очень много всего навалилось. Мише завтра на совет. По вопросу Костанака. Инспектор, отец, мама, интернаты эти… У нас у обоих крыша едет.

Каролина погрустнела.

– А поссорились-то вы почему… Фрося, я не хочу тебя задеть. Но мне кажется, ты что-то недоговариваешь.

Фрося прикусила губу – ей хотелось рассказать, но она боялась. Боялась и того, что Каролина не поймет, и того, что Миша против. Перед ее взором пронеслись все вчерашние события – вся эта уродливая, бессмысленная криптофазия. Фрося ужасно боялась увидеть ее со стороны. Она знала, что скорей всего Каролина поймет. Но рассказать ей – значит вынести ссору на публику? Значит открыть собственные глаза? Рука не поднималась этого сделать.

– Мы… мы просто устали, – выдавила она наконец, слабо и неубедительно, – говорили о плане, о расследовании… и сорвались друг на друга. На ровном месте.

– Ладно. – Ответила Каролина, отступая. – Не буду лезть. Если захочешь рассказать – я всегда выслушаю.

Копейкин пропал, но вместо него в классе появился другой, небезызвестный и, казалось, давно ожидаемый ученик – Марк Малинов. Он, как всегда, устроился поодаль, однако на этот раз его поза выдавала чуть больше настороженности, чем обычно.

Святкин, Колядин, Вахрушин и Тряпичкин демонстративно его игнорировали – порой даже чересчур явно. Женя не раз вслух излагал свои идеи мести, рисуя яркие, почти театральные сценарии расплаты. Но всякий раз получал твёрдый отказ от Тряпичкина, который упорно настаивал: с Марком нужно разобраться «хотя бы после совета».

После школы, вечером, Святкин случайно встретил в магазине Тукчарскую. Он едва не сбил ее с ног, пока несся на кассу.

– Куда несешься на таких кондициях? – Недовольно спросила Катя, оттряхивая куртку. – Дорогу не видишь?

– Куда в магазине нестись можно? На кассу. – Буркнул Олег, даже не глядя на неё.

– Хоть бы под ноги смотрел.

– Ты слишком низко. —Отрезал он, наконец повернувшись.

Повисло недолгое, тягостное молчание. Катя нахмурилась.

– И че ты ходишь все последние дни с такой рожей? Обижаешься до сих пор?

– Нет. – Солгал он, отводя глаза к рядам с чипсами.

– Завтра совет? – Она попыталась сменить тему.

– Завтра. Ты откуда знаешь?

Она театрально развела руками, изображая преувеличенное недоумение.

– Представляешь, Вахрушин и Колядин рассказали. У них-то рожи повеселее твоей!

– Чё тебе надо?

– Да ничего. Ты сам на меня напоролся. Раз уж напоролся – хочу вот спросить, как у тебя перед советом дела? – Она сделала паузу, глядя на него без улыбки. – Вахрушин сказал, мать твоя не придет. Правда?

Он замер, потупил взгляд.

– Плевать мне. Успокойтесь все. Она и не сдалась мне там.

– Это из-за Насти?

– Да отстань от меня! Сама подумай!

Он обошел ее и ринулся к кассе, не оглядываясь.

Завтрашний день наступил быстрее, чем хотелось. Совет был в середине дня – после всех уроков, в самое неудобное для родителей время.

Святкин стоял у окна – на противоположном от Копейкиных конце коридора. Он всматривался в улицу, почти прижавшись лбом к стеклу, явно борясь со страстным желанием закурить.

Вахрушин переглянулся с Колядиным, кивнул в сторону Олега – и они вдвоём поднялись, неспешно подошли к окну.

Колядин молча привалился спиной к стене и в моменте неожиданно встретился взглядом с Копейкиным – тот на мгновение повернул голову в их сторону. Женя быстро показал ему средний палец, тут же спрятал руки в карманы и отвернулся, встав у окна рядом со Святкиным.

Вахрушин зачем-то тыкал несчастную петунью, что стояла на подоконнике. Ему ужасно хотелось спросить у Олега: «Точно не придёт?», – но он понимал, что вопрос излишен, а в ответ Святкин лишь отвесит ему подзатыльник. Колядин барабанил пальцами по подоконнику и, уставившись в пол, боролся с желанием оставить на полу чирку.

Дверь кабинета завуча скрипнула.

– Прошу, входите. – Раздался из‑за двери сдержанный голос.

Родители Вахрушина и Колядина засуетились: привстали, оправили одежду, бросили на детей такие взгляды, будто те не просто отошли на пару метров, а сбежали на другой конец света и уже не успевают войти в кабинет вовремя.

– Удачи нам. – Совсем не воодушевляюще произнес Вахрушин и подставил ребятам кулачок. Рука его подрагивала.

– Удачи нам. – Повторил Колядин, отвечая кулачком.

Святкин пробурчал «удачи», но поленился доставать руки из карманов и кулачок не подставил.

Копейкины вошли в кабинет последними – сначала Миша, потом его отец. Последний был одет с иголочки, официально – в пиджак и выглаженные, будто ещё горячие, брюки. В кабинете за длинным столом сидели завуч, директор, классная – Мария Станиславовна – которая все опускала глаза в пол, и Игорь Владимирович.

Когда все сели, инспектор кратко переглянулся с Копейкиным-старшим и тут же отвёл глаза.

Завуч начала трагически-разочарованным тоном:

– Уважаемые родители, мы вынуждены собраться здесь по чрезвычайно серьёзному поводу… Речь идёт о систематическом, многолетнем издевательстве над одноклассником, которое, по всей видимости, и стало причиной его ухода из дома. Мы располагаем показаниями множества учеников.

Она обвела взглядом всех четырех ребят, и задержалась на Святкине, обнаружив, что рядом с ним остался пустующий стул.

– Олег, где твои родители?

– Мать не смогла прийти.

Неожиданно подключился инспектор:

– И по какой же причине? – Спросил он, вздыхая.

– Сестру не с кем оставить. У нее ДЦП.

Повисло тяжёлое молчание. Вахрушин сжал пальцы в кулаки, мама Колядина вздохнула, посмотрев на Олега с большим сочувствием.

– Олег, – продолжила завуч, – мы неоднократно поднимали вопрос о помощи твоей семье. Соцслужбы готовы были подключиться. Но ваше… ваше нежелание идти на контакт… – она развела руками, всем видом показывая, что исчерпала все ресурсы доброй воли.

– Конечно… – Цинично протянул Святкин. Он демонстративно сложил руки на груди и уставился в пол. – Наше желание… Мое – так в особенности…

## Глава 16

Святкин скорчил глубоко презренную физиономию – и в кой-то веке ненарочно. Весь «судейский стол» переглянулся, и завуч, сражённая такой наглостью, бросила в сторону Олега ещё пару заготовленных уничижительных формальностей. Святкин принимал вид все более и более отстраненный – и терял один балл репутации вслед за другим.

В конце концов, завуч просто вздохнула и обратилась уже ко всем, собравшись с силами для главной речи:

– Мы располагаем множеством свидетельств, которые рисуют картину, граничащую с жестокостью. И кульминацией этого… процесса, стал добровольный уход Вали из дома. До сих пор мы не знаем, где он и что с ним. И вина за это лежит не на абстрактных обстоятельствах. Поэтому мы обязаны разобраться – как такое стало возможным, и кто за это в ответе.

Колядин взглянул на мать – глаза её уже блестели, но она достойно держалась – сидела прямо, сжав на коленях сумочку. Вахрушин рассматривал линолеум, а Святкин – показательно уставился в окно, всем видом давая понять, что все эти прелюдии ему не интересны.

Копейкин сидел ровно, в той же безупречной, собранной позе, что и его отец. Спины прямые, руки сложены одинаково. И смотрели они на завуча одним взглядом – внимательным, холодным, пристальным. Копейкин-младший лишь на секунду отвел глаза и снова столкнулся взглядом с Колядиным. Он посмотрел на него так пусто, будто не было между ними всех этих слез, этой драки, этого страха. И от лицемерного взгляда у Жени внутри всё закипело. Копейкин почти сразу отвернулся.

Инспектор передал завучу папку, и та стала в подробностях зачитывать конкретные эпизоды травли за последний учебный год. Там были и «порча личных вещей», и «публичные оскорбления и высмеивания», и «высмеивания в социальных сетях», и чего только не было. Часть этих эпизодов Колядин честно не припоминал. Другие были раздуты, перекручены. Ему хотелось вскочить и заорать, что это – наглая, грязная клевета, но рядом сидела мать. Её дрожащее плечо было единственным сдерживающим фактором.

Святкин однако нагло перебил завуча на полуслове:

– Не было такого.

Вахрушин медленно поднял глаза, посмотрел на Олега и отчаянно помотал головой. Святкин даже не взглянул на него.

Инспектор обернулся к нему:

– Олег, вы здесь не для дискуссий. Вы здесь – чтобы выслушать факты. Каждое ваше слово, каждый жест – фиксируется и это будет учтено при вынесении решения. Понятно? – Он снова взглянул на завуча. – Продолжайте, пожалуйста…

После того, как список «типовых нарушений» был зачитан, завуч отложила папку и взяла другую. Она повернулась к Копейкиным и сменила тон на более снисходительный:

– Безусловно, созданию токсичной атмосферы в классе способствовали и другие ученики… В частности, Михаил Копейкин.

Все взгляды – яростный Колядина, испуганный Вахрушина, презрительно-пустой Святкина – устремились на Копейкина. Тот не шелохнулся.

– В последний раз его поведение было конфликтным, провокационным, – продолжала завуч, – он не сдержал эмоций, что, конечно, усугубило общую ситуацию. Однако, все указывает на то, что Михаил не входил в костяк группы, занимавшийся систематической травлей. Других случаев издевательств, кроме последнего, за ним не наблюдается…

Инспектор кивнул. Колядин все бегал глазами от завуча к инспектору, в глубине души надеясь, что еще немного – и кто-то обязательно скажет! Скажет, что угодно. Про шутку с психологом, про то, как он по куртке Валиной прошелся – и это только за последний месяц! Но последняя фраза почти оглушила его. Завуч промычала что-то еще и вот – обратилась уже непосредственно к Копейкину:

– Михаил, ты понимаешь, что твоё поведение было неправильным?

Копейкин кивнул без заминки:

– Да.

– И ты осознаёшь свою долю ответственности за общую атмосферу в классе?

– Да.

– Хорошо, – завуч выдохнула, – учитывая это, а также позицию, занятую твоим отцом, мы считаем возможным ограничиться строгим выговором. Но учти, если повторится что-то подобное – в следующий раз разговор будет другим. Вы с папой можете идти…

Колядину все же не верилось, он сперва и не понял. Картинка сложилась в его голове с небольшим опозданием.

– Нет… – Сказал он сначала тихо, а после продолжил уже громко, больше не замечая маминых взглядов, не замечая маму совсем. – Нет, нет! Вы издеваетесь!? Вы что сейчас здесь все, издеваетесь!? Что значит «не наблюдалось»!? У вас у всех глаза выколоты?

Мать тут же одернула его за рукав, но Женя сам не заметил, как вырвал руку. Инспектор стукнул ладонью по столу:

– Колядин. Замолчи сейчас же. Ты как разговариваешь?

– Я не замолчу! Не замолчу! Потому что это все – неправда! – Он чуть не захлебывался в собственных ярости и бессилии.

Копейкин чуть застопорился у выхода, но отец быстро, почти незаметно, подтолкнул его в спину, и они вышли.

– Все чего молчите!? – Закричал Женя, оборачиваясь к Саше с Олегом.

– Не дают говорить. – Ответил Святкин. – Так бы много чего сказал.

– Вы как себе ведете? – Вмешалась завуч. – Зачем усугубляете?

Олег улыбнулся.

– Действительно, зачем? – Он закатил глаза. – Вы только что урода, который Костанака затравил, отпустили. А меня на учет поставите, потому что моя мама на совет не пришла. С чего бы я вас слушал? С чего бы Колядин вас слушал… Я только не знаю, чего ты, Жень, орешь. Не помогут тебе твои крики. Обоих нас на учет поставят, потом на куреве поймают, потом в спецшколу, а потом – в тюрьму. Так, по херне. Я вам, Игорь Владимирович, много чего сказать могу. И Колядин может. Но ни он, ни я – никто вам ничего не скажет. Потому что честь есть. В отличии от вас. И в отличии от этого урода белопальтового.

Мертвая тишина повисла в кабинете. Завуч откинулась на спинку стула, лицо ее лицо побелело, рот приоткрылся. Вахрушин несколько раз пытался Святкина перебить – а сам едва не плакал – но его мать оба раза больно хлестнула его по руке. Даже Колядин застыл на месте.

– Олеж… – Прошептал он, глядя на Святкина пристально.

Инспектор стал немного серьезнее.

– Олег, – произнёс он тихо, но отчетливо, – благодарю за откровенность. За признание. Вот ты и подтвердил все, что сказано про тебя в характеристике. Цинизм, отрицание норм, агрессия к законным представителям власти. И главное – гордость за все перечисленное… – он сделал паузу, – очень глупо с твоей стороны. Откуда была такая уверенность, что тебя обязательно поставят на учет? Не думал ли ты, что этого могло и не случиться? Так или иначе, ты сам сейчас на это нарвался. Вот что будет. Материалы передаются не просто в КДН. Я лично поставлю тебя на профилактический учёт в ПДН. Это означает отметки у меня каждую неделю. Внезапные проверки. И на основании твоего сегодняшнего выступления я подготовлю ходатайство о направлении тебя на психолого-педагогическое обследование в центр для несовершеннолетних с девиантным поведением. Ты знаешь, что это? Это закрытое учреждение. Туда отправляют на месяц, два, пока не решат, что с тобой делать дальше. А пока – рот на замок. Ещё одно слово – и я оформляю протокол. Не о хулиганстве. Об оскорблении представителя власти.

Святкин коротко и хрипло засмеялся, поднял голову. И в его глазах проступили слезы. Он резко встал:

– Давайте! И ведите расстреливать!

Он бросился к выходу, с силой хлопнул дверью и исчез в коридоре.

Вахрушин опустил локти на колени и схватился руками за волосы. Мать Жени цепко схватила сына за запястье, что-то зашептала, уже почти плача. Говорила ему молчать, не шевелится.

– Продолжаем. – сказал инспектор холодно, – что касается вас двоих… Так, Вахрушин Александр… Ты поставлен на внутришкольный профилактический учёт. Любое нарушение устава – хоть опоздание, хоть невыполненное домашнее задание – будет рассмотрено как рецидив, понятно?.. Колядин Евгений…

У Жени бешено колотилось сердце – больше всего на свете он боялся услышать того, что ему неизбежно предстояло услышать, и потому, уже совсем не думая и себя не контролируя, он все же перебил.

– Копейкин мне голову разбил, – выпалил он на одном дыхании, – и телефон разбил. И вы его отпустили.

Снова в кабинете повисло страшное молчание.

– Это совсем другое, запутанное дело. – Отчеканил инспектор. – Еще неизвестно, кто там из вас что и кому разбил.

– Он. Мне. Голову. И телефон.

– Это не имеет отношения к делу о Костанаке. Пиши заявление. Будем разбираться. Будешь писать заявление?

Женя погрузился в глубокую прострацию. Он уже совсем не понимал, о чем идет речь, и потому что промычал в ответ что-то бессмысленное. Писать заявление? Писать заявление – трусость. А теперь, когда на его глазах только что все вывернули против него, где гарантия, что это заявление не сделает хуже?

Пока он пытался прийти в себя, инспектор продолжил:

– Материалы по твоему делу, с учётом характеристики семьи и твоей роли, также передаются в КДН для постановки на учёт… Также, должен кое-что отметить. Я возвращался к материалам по старому делу о гибели Арины. Оно имеет большое отношению к делу Вали. Из-за мотива травли. И хочу сказать, в старом деле я вижу некоторые несостыковки. Если Валя вернется, мы попросим его и вас снова дать показания по старому делу…

Колядина как оглушило – для него уже не было здесь и сейчас.

Тряпичкин и Тукчарская сидели на скамейки недалеко от школы. Главный выход оставался в их поле зрения. Катя нервно болтала ногами.

– И где они… – протянула она, – почему, блин, этот Копейкин тупой вышел, а они нет?

Тряпичкин пожал плечами. Он смотрел на школу, будто дожидался автобуса по расписанию. Они сидели в молчании еще минуты две, но Катя снова нарушила тишину:

– Эй, Тряпичкин!

– А?

– Че думаешь: Олег на меня еще обижается?

– Не знаю… Не думаю, что он обижается, но ему было неприятно.

– Тоже мне… – она фыркнула и надулась, – сам себя с девяткой сравнил, сам же и обиделся… Ну вообще: я извиниться перед ним хочу. И что за мужчины такие обидчивые пошли? Еще извиняться мне тут не хватало!

– Ну извинись. Думаю, он будет рад.

– Вот серьезно: че он развел? Он сам бы меня в жизни не позвал, если бы его Колядин не подтолкнул!

Она ожидала, что Тряпичкин что-то ответил, но все молчал, пристально рассматривая главный выход. Катя опустила плечи и нахмурилась.

– Почему ты всегда молчишь? – Не выдержала она.

– Я не всегда молчу.

– Вот сейчас молчишь.

– Сейчас я тебе отвечаю.

Катя вскинула руками.

– Почему в прошлый раз не ответил? – Спросила она с раздражением.

– Не знаю, что тебе ответить. Ну… Что он развел? Просто ему непонята вся эта тема с вальсом… со статусом…

– Ну ты же понимаешь! Ты же все понимаешь! Ты же Колядину помогал с Фросей!

– Нет, я не понимаю. – Он покачал головой, – Просто я знаю, что для Колядина это важно. Мне вообще вопросы вальса безразличны.

– Да ты что! – Наконец выдохнула она. – Вот правда-правда: тебе ни с кем не хочется танцевать? Ни с одной девушкой на всей планете?

– Нет.

– Ни с одной? Даже с молодой Меган Фокс?

– Кто это?

– Ой, всё! – Катя махнула рукой. – Ну вот с Каролиной! Живой, настоящей! Она одна. Могла бы и согласиться. Ты же не страшный. И высокий. Это ж почти всё, что нужно!

– Ну и зачем мне это?

– Да потому что она КРА-СИ-ВАЯ! – Нарочно растянула Катя.

– Красивая… – Равнодушно повторил Тряпичкин. – Мне как-то без разницы.

Катя прищурилась.

– Ладно, задам вопрос проще. Вот представь кошмар: тебе с Колядиным нужно встать в пару. Встал бы?

– Мне не нужно. И ему не нужно.

– А ЕСЛИ БЫ! – Она уже почти кричала от ожидания его ответа. – Вот он тебя берёт за руку и говорит: «Миш, нам надо!» И всё!

Тряпичкин задумался и в итоге устало вздохнул:

– Ну… если бы прямо надоедал… и деваться некуда… то, наверное, встал бы. Чтобы быстрее закончилось.

Катя снова прищурилась. Она внимательно рассматривала его непоколебимое лицо.

– Тряпичкин… – Сказала Катя медленно и четко.

– А?

– Скажи честно… тебе вообще девочки нравятся?

Тряпичкин наконец оторвал взгляд от школьных дверей и посмотрел на неё с лёгким, неподдельным удивлением.

– Не понял вопроса. Какие девочки?

Катя замерла.

– Так… Хорошо, Тряпичкин… Перезагрузка. Конкретные примеры… – она призадумалась, – Райли Рид знаешь? Красивая?

Тряпичкин молчал, слегка наклонив голову.

– Миа Малкова? Лена Пол?

Он все не реагировал.

– Ева Элфи, черт возьми, Тряпичкин! – Выпалила она, выбрасывая последние козыри, – Свити Фокс!

– Что за имена такие… как у порноактрис…

– Потому что это порноактрисы, идиот! Тряпичкин… Ты… ты не знаешь Еву Элфи! Как это вообще возможно?..

Тряпичкин пилил взглядом несчастную дверь, и вдруг – она наконец распахнулась, и с лестницы вылетел Святкин. Уже издалека, по одной его походке, было видно, что он зол и расстроен. Он пулей вылетел за школьные ворота, заметил Тряпичкина с Тукчарской, но показательно прошел мимо. Катя вскочила, перегородив ему дорогу.

– Эй! – Крикнула она.

– Отвали! – Рыкнул Олег, пытаясь ее обойти.

– Олег, да подожди!

Катя схватила его за рукав, но он резко одернул руку.

– Отвали, я сказал!

Святкин все же обошел ее и ускорил шаг, а Катя в растерянности посмотрела на Тряпичкина, но он лишь пожал плечами. Поняв, что помощи от него она не дождется, Катя бросилась в погоню.

– Да стой ты! Олег! Святкин! Ну что в итоге?

Он резко остановился и обернулся. Посмотрел на нее сверху вниз сурово. Красными, но сухими глазами.

– Че в итоге? – Передразнил он грубо и улыбнулся недобро. – Тебе какая нахер разница? Всё, Кать! Всё, конец! На учёт поставили! В КДН! Или сразу в ПДН – я не понял! Если и не сразу, то поставят! И настаивать на каком-то там спецучреждении будут! Один чих – и все! Считай, уже в тюрьме я! На пару с отцом Колядина!

– Как же… – Она посмотрела на него с ужасом. – Олеж… Ну прямо ПДН? Это из-за того, что мама твоя не пришла?

Они немного помолчал, а потом ответил уверенно:

– Нет. Не из-за мамы. А потому что я сам такой. Потому что сказал лишнего. Потому что я, черт возьми, дышу неправильно! Живу неправильно! Все вечно делаю неправильно…

Он резко отвернулся и резким движением провел рукой по лицу. Катя подошла чуть ближе.

– Успокойся… – Сказала она настойчиво. – Пошли сядем, нормально все расскажешь…Тряпичкин вон уже пропал…

– Не хочу я.

– Да сядь ты! – Она почти закричала. – Успокойся и сядь! Давай, покажи мне, что тебе все равно, что ты можешь просто посидеть! Раз ты такой сильный и непоколебимый!

Он сперва цокнул, будто делает ей большое одолжение, но все же сел. Катя опустилась рядом, но на расстоянии. Святкин убрал руки в карманы, съехал чуть вниз и уставился перед собой, не моргая.

– Прежде чем что-то сказать, – начала Катя хмуро, – я хотела перед тобой извиниться… – она продолжила быстро: – за тот случай, когда ты сам себя ладой обозвал, и сам же обиделся.

У него уже не было сил отвечать ей в привычной манере. Катя, выждав секунд десять, добавила:

– И я рада, что танцую с тобой… А Копейкин… Пошел он к черту…

– Ой, да кому ты стелешь?

– Это правда. А ты что хочешь? Хочешь, чтобы я тебе сказала, что беру свои слова назад, Копейкин – так, уродец, а ты – самый красивый мальчик на свете? – Она чуть выгнула бровь. – Это будет неправда в отличии от того, что я реально хочу танцевать С ТОБОЙ. НЕ С КОПЕЙКИНЫМ.

Святкин чуть улыбнулся.

– Ты прикинь, че? – Начал он спустя минуту. – Мне сказали там, что я социально-опасный… Катя, у тебя курить че есть?

Тукчарская порыскалась по карманам и протянула ему электронку. Святкин взял, но как-то без энтузиазма, сделал глубокую, долгую затяжку.

– Ну и раз я опасный… – Продолжил он. – Че уж? Пойти, может, сестру убить? Копейкина, Копейкину, сестру… Кого еще? Инспектора можно попробовать. Марка Малинова еще можно убить. На пару с Колядиным. Не зря же у нас с ним фамилии, можно сказать, парные. Будем с ним криминальный дуэт. Убьем всех, потом сядем. Инспектор вроде этого хочет? Чтобы мы всех убили и сели? Иначе зачем мне жизнь перечеркивать было, я не знаю? Это меня как-то сдержать должно? Так это наоборот работает, не? Смысл мне сдерживаться, если уже все кончено? Пойду убью их всех к чертям собачьим. И все… На пару… С Колядиным!

– Олеж, не все кончено. Может, он вообще запугать тебя хотел. Ты же помнишь его?

– Прям там… – Он сплюнул. – Я там такое наговорил… Что вряд ли.

– Зачем?

Она спросила это так печально, так метко, что он и не знал, что ей ответить.

– Все равно бы поставили на учет. – Отмахнулся Святкин. – А я еще хуже сделал… Зачем? Не знаю… Обидно мне, что Копейкина покрыли. А за нас никто никогда не заступится. За меня. У Колядина, у Вахрушина, хоть родители пришли… Им то есть ради кого молчать… А мне молчать-то не для кого. Только для себя. А себя-то я…

Он не закончил, снова закурил.

Катя придвинулась ближе, они коснулись плечами.

– Действительно! – Сказала вдруг она. – Вахрушин тебе на что? Он наверняка на колени готов был встать, лишь бы ты заткнулся. Он даже вину на себя взять пытался. А ты… А я? А про меня ты не подумал?

– А ты то что?

– А ничего. С кем вальс я буду танцевать?

Святкин тихо вздохнул, еще немного придвинулся и беззвучно сложился буквой зю, чтобы хоть как-то опереться на Катю, которая едва доставала ему до плеча.

– Просто… зачем ты про Копейкина тогда сказала?

– Боже мой, успокойся уже, а? Вот уж не думала, что тебя это так заденет. Дура я. Извиняюсь я.

Святкин устало вздохнул.

– Хорошо… Хорошо, забыли…

Колядин, покинув кабинет, все никак не мог посмотреть в глаза матери. Выйдя на улицу, она заплакала, и Женя этого не вынес – он заранее бросил ей пару искренних извинений и просто метнулся вон, оставив ее одну. Она кричала ему вслед, ему было стыдно, но он боялся, что просто не устоит на ногах, если останется. Ему хотелось скрыться, исчезнуть. Перестать быть ее сыном хотя бы на пару часов.

Тряпичкин, который переместился к торцу школы, видел эту картину. Сперва он подошел к Жениной маме – та едва стояла, опираясь на стену, и взял ее под руку.

– Вы как? – Спросил он тут же.

– Плохо, Миш… – Ответила она. – Что только натворил этот дурень… КДН сказали… Поставили его, – она всхлипнула, – на учет… А сейчас… Сейчас куда рванул? Чертенок недоделанный…

– Давайте я проведу вас. Жене просто очень стыдно перед вами. Поэтому он и побежал, куда глаза глядят…

Она кивнула.

– Ты уж прости его, Миш… – Сказала она, когда они вышли с территории школы. – Он дурак дураком… Не знаю, зачем ты только водишься с ним, но я очень тебе благодарна. Рада, что хоть кто-то у него есть… Ты умный, спокойный. Спасибо тебе… Пусть Женя приходит домой, – она снова всхлипнула, – пусть приходит, мы поговорим… Скажи ему, Миш… Скажи, что я не злюсь. Переживаю. Люблю же я его, дурака…

Теперь кивнул уже Тряпичкин. Они дошли до подъезда, Миша пообещал ей, что поговорит с Женей, и остался стоять один на улице. Пару минут он просто переминался с ноги на ногу – думал, что делать и что говорить, и в итоге набрал Колядина. Но тот не ответил дважды.

Тряпичкина это серьезно насторожило и даже разозлило. До конца не понимая зачем, он набрал Вахрушина.

– Да? – Саша ответил почти сразу.

– Привет… – Сказал Тряпичкин глухо. – Чего там тебе?

– В смысле, «чего тебе»? – Вахрушин огрызнулся, но без злости. – Звонишь ты.

– Ну что у вас?! – Неожиданно для себя почти крикнул Тряпичкин, – Что там было? У тебя что, у Олега?!

Вахрушин какое-то время молчал в трубку.

– У меня, – он споткнулся, – у меня, считай, ничего…У Олежи – очень плохо все… Его прорвало, блин. И мало того, что матери его не было… он еще и сам себя закопал. На учет его поставили и страшными угрозами закидали. Я надеюсь…надеюсь, что это угрозы… У меня – внутришкольный. Колядин – тоже КДН.

– А Копейкин что?

– А Копейкин… Копейкин – ничего…

Тряпичкин не нашел, что ответить. Злость его охватила дикая.

– Алё? – Окликнул его Вахрушин. – Миш?

– Не знаешь, где Колядин? – Перебил его Тряпичкин. – Он тебе ничего не сказал?

– Нет. Не успели переговорить. А что, не отвечает?

– Не отвечает.

– Ищи его лучше. – Сказал Вахрушин секунд через десять. – Знаешь его, еще пойдет со злости сейчас этого Копейкина…

– Помолчи! – Отрезал Тряпичкин раздраженно. – Ничего он не сделает… Ладно, все! Ты… Со Святкиным спишись.

Не дожидаясь ответа, он бросил трубку.

Первым делом он бросился к гаражам, потом думал пройтись по заброшкам. По пути Тряпичкин еще несколько раз позвонил Колядину, но безрезультатно. Когда он забрался на крышу гаража он с ненавистью пнул и без того ободранное покрытие, увидев, что здесь никого. Его взгляд зацепился за его собственные рисунки, который он в прошлый раз выводил здесь в полутьме. Этот его абстрактный зверь – медведь с мешком во зубах – при свете дня выглядел куда четче.

Тряпичкин уже бросился вниз по лестнице, как вдруг зазвонил телефон – Колядин!

– Эй! – Тут же выдал Тряпичкин.

– Прости, что не отвечал. – Выпалил Колядин скороговоркой. Голос его звучал очень резко и эмоционально, но он явно сдерживался. – Я правда не слышал…

– Где ты?

– Неважно. Все хорошо… А Копейкина его отец домой не повез…

– И что?

– И то.

– Что «и то»!?

– И то, что я его сейчас ножиком пырну.

У Тряпичкина сердце ушло в пятки. Контекста не было, а ожидать от Жени можно было чего угодно.

– Где ты? – Прошипел Тряпичкин грубо. – Быстро сказал, где ты.

Колядин, испугавшись его тона, не выдержал и закричал уже в полный голос, истерично, со слезами:

– Я клянусь, я сейчас убью его! Мне все равно уже! Мне плевать! Пускай лучше так оно будет!..

– Заткнись! Закрой свой рот, идиот. Либо сказал, где ты, либо – молчишь.

– Я здесь, недалеко от их частого сектора!

– Что ты там, мать твою, делаешь!? Колядин, успокойся! Ты не собираешься его убивать.

– Собираюсь. Я сейчас его окликну, подойду, чтобы поговорить, и прирежу к собачьим чертям! Он прямо здесь, в полукилометре от дома кровью истечет!

– Ясно. – Ответил Тряпичкин, а сам побежал в сторону сектора. – Понятно. Что ж, приятно слышать, друг.

– Пожалуйста! – Взвизгнул Женя.

– Круто. Ты же всё решил. Герой. Сильный пацан. Отомстил. Копейкин истекает кровью, ты – в тюрьме. Мать твоя сходит с ума. Олег и Саша… ну, им всегда было и будет все равно. Ясная картина. Красиво…

– Иди к черту!

Колядин бросил трубку.

Тряпичкин бежал так быстро, как только мог. Он плохо знал, где живет Копейкин, и не хватало ему только заплутать. Благо, не далеко был сектор от гаражей – отсюда как раз открывался вид на частные домики, а только потом – на море.

Тряпичкин осмотрелся, пока был на возвышенности. Дом богатого чиновника должен был сиять на фоне остальных, и Миша быстро выцепил парочку подходящих. Он постарался запомнить все дорожки и бросился вниз.

Прятки эти длились недолго – Колядин, кажется, выслеживая Копейкина, бегал по углам, а Тряпичкин, выслеживая Колядина, бегал по углам углов. Женя пронесся перпендикулярно него, и Тряпичкин вылетел со стороны.

Потом он с силой схватил его за ворот – Женя закряхтел, но не закричал. Миша оттащил его на дорогу поуже. Колядин стал пытаться выпутаться, бил его по рукам, шипел и плевался желчью. Слезы бешено текли по его лицу. Тряпичкин прижал его спиной к забору:

– Рот закрой. – Скомандовал он грубо. – Я сказал тебе – рот закрой.

– Отстань! Тебя еще не хватало здесь!

Тряпичкин чуть потянул его на себе и, не жалея, ударил о забор.

– Замолчи.

– Отпусти меня!

Колядин забарахтался только сильнее. Тряпичкин схватил его за волосы, запрокинул его голову. Колядин тут же завопил, что ему больно.

– На меня смотри. – Прорычал Тряпичкин. – Ты слушаешь меня? Да? Успокоишься? Или тебе руки переломать? Я переломаю, сволочь ты тупая.

– Отпусти…

– Ты заткнешься? А?

Колядин перестал дергаться. Он ничего не ответил, но Тряпичкин все же немного ослабил хватку.

– Слушай сюда, дегенерат, – прошипел он, – собрался, значит, убивать Копейкина… Я тебе вот че скажу: ты его ударишь, он завопит, соседи прибегут. Он же не сдохнет сразу. Его спасут, он выживет. А тебя посадят. Как папашу твоего. И брата твоего. И мать твоя с ума сойдет. И ты туберкулезом в тюрьме заболеешь и сдохнешь. Ты понял меня? Ты головой своей думаешь?.. А потом пройдет лет пять – и Копейкин даже имени твоего не вспомнит. Ты для него станешь просто… случаем. Историей, которую он будет рассказывать, чтобы казаться интереснее и круче… Будет трещать, как он пережил нелепое нападение дегенерата.

Колядин хрипел в ответ что-то нечленораздельное.

– Заткнулся сейчас же. – Не прекращал Тряпичкин. – Пока не успокоишься, вообще никуда не пойдешь…

– Отпусти, пожалуйста… – Прошептал Колядин уже почти жалобно.

Тряпичкин отпустил. Колядин съехал спиной по забору и сел на землю у ног Миши. Тряпичкин не сдвинулся, боясь, что он все же куда-то ломанется. Но у Жени, кажется, уже не осталось никаких сил. Он обхватил колени руками и опустил голову.

– Я тебе… – сказал Тряпичкин, тяжело дыша, – …я тебе нож подарил, потому что доверял. Ты понимаешь?..

– Я не могу так больше… – Невнятно прорыдал Колядин. – Я не хочу…

Тряпичкин не отрывал от него глаз.

– Я ненавижу все это… – Продолжил Женя. – Ненавижу жить…

Тряпичкин зажмурился, снова посмотрел на Колядина – на его кудрявую, растрепанную голову, и тут же пожалел, что ляпнул про нож. Страшная, безумная ненависть к Копейкину нахлынула на него. Больно было смотреть на Женю, и хотелось, чтобы это поскорее закончилось, но он не знал, что сказать.

– Жень, – начал он неуверенно, – нельзя так говорить, слышишь?

Колядин, будто на зло, зарыдал еще сильнее и, уткнувшись лицом в колени, невнятно повторил то же самое.

– Эй, – Тряпичкин присел перед ним на корточки, – заканчивай. Все, вставай. Наубивался уже на сегодня…

## Глава 17

Николай Иванович смог связаться со школой и инспектором только после совета. Его история про дверь и «подругу» не оставили инспектора равнодушным.

Алису вызвали «на беседу» тихо, под видом уточнения деталей по характеристике для полиции. В учительской об этом не знали. Ради приличия ей напомнили про право на адвоката, но она, бледная, лишь отрицательно мотнула головой. И рассказала.

Рассказала красивую, заранее придуманную историю о мальчике с нездоровой привязанностью, о своей педагогической ошибке, о чае, налитом из жалости, и о тяжёлом, но необходимом разговоре, где она, как взрослая, чётко обозначила границы, и дала ему понять, что между ними ничего быть не может. Сказала, что чувствует вину. Что, возможно, её слова слишком сильно расстроили его. Голос ее дрожал ровно настолько, чтобы звучать, как искреннее раскаяние. Инспектор делал пометки и кивал. Николай Иванович, которого попросили подождать в коридоре, видел, как она вышла – не раздавленной, а собранной, с сухими глазами.

Алису отстранили от занятий «до выяснения обстоятельств». Никто не знал настоящей причины ее «административного отпуска». То ли заболела, то ли на время уехала. Ученики тем более не знали ситуации, потому что все решалось на каникулах, и не подозревали, что в следующей четверти вместо Алисы к ним вернется их старый, мерзопакостный дедок – Геннадий Андреевич, так и жаждущий попортить им аттестаты.

Четверть закончилась репетицией школьного вальса – пар не прибавилось, за что 9А получил серьезный выговор. Из требующихся пяти их все также было четыре.

Копейкин быстро нагнал упущенное – вальс оказался делом не сложным, и к тому же – оплошать он не боялся. На Фросю он почти не смотрел, а она – не смотрела на него. Каждый поймал себя на мысли, что танцевать совсем не хочется.

А потом наступили каникулы, и погода выдалась на редкость светлой.

Колядин становился все менее разговорчивым, а когда учебная неделя подошла к концу, он и вовсе исчез в своей комнате. Не заходил на сервер, не выходил гулять. Если во что и играл – то в одиночку. Тряпичкину он отвечал односложно, и тому тоже приходилось коротать время дома. Идти гулять было не с кем, а если бы его кто и позвал – без Колядина не хотелось.

Тряпичкин многое успел обдумать, оценить все риски и страхи. В конечном итоге, раздумья его привели к тому, что он взял телефон и позвонил Святкину. Олег ответил быстро.

– Занят? – Спросил Тряпичкин, не здороваясь.

– Нет. – Отозвался Святкин. – А че хотел?

– Ты не на улице часом?

– Часом… на улице. Мы с Катей на автокладбище. А че?

– К вам можно? Или помешаю уж?

– С Колядиным?

– Без. – Бросил Тряпичкин, вздохнув.

– Ну иди уж, пока не ушли.

Тряпичкин быстро оделся и вышел из дома – мать поругала его, покричала, что тот собрался невесть куда «на ночь глядя». После новостей об учете, которые благополучно разлетелись на весь родительский чат, она стала к нему куда строже. Тряпичкин пропускал все ее слова мимо ушей – и про Женю, и про себя. Так или иначе, она не могла его, двухметрового лба, куда-то «не пустить».

Солнце уже садилось. Закат сегодня был красивый – почти фиолетовый, без единого облачка, как с картинок старых пабликов в ВК. И на редкость тепло было, но очень влажно и мокро, и чайки кричали, как бешеные.

Автосвалка была на отшибе – оттуда тоже открывался вид на море, а на машинках вечно сидели те самые чайки, а иногда, бывало, и бакланы. Святкин и Тукчарская сидели на трупике одного из автомобилей, Катя – на крыше, Олег – на бампере. За ними выстилался след сигаретных окурков. Тряпичкин подошел так, чтобы его заметили.

Святкин кивнул, Тукчарская помахала ему рукой.

Катя покрасила волосы в ярко-розовый – видать, ее облезший красный ей надоел.

– Ну что вы? – Спросил Тряпичкин, встав рядом со Святкиным.

– Ничего. – Отмахнулся Олег, не глядя. – Пейзажами, вон, наслаждаемся… Последние денечки на воле.

– Ой, заткнись уже… – Фыркнула Катя.

Тряпичкин оглянулся.

– Ты покрасилась. – Констатировал он. – Нормально.

– Вообще я хотела в синий. Но в синий зачем-то покрасился Марк!

– Артемий Лебедев. – Прошипел Святкин. – Всю малину обосрал… – он недолго подумал, и добавил: – давайте его все-таки убьем.

– Не первый кандидат на убийство. – Отрезал Тряпичкин.

– И не последний.

– Кто тогда последний?

– Ксюша.

Повисло недолгое молчание. Чайки заорали друг на друга, как бешеные.

– Понятно. – Подытожил Тряпичкин. – Короче, я так вижу, ты еще не успокоился. Сидишь тут, окурками раскидываешься.

– Еще не комендантский час. Где Колядина потерял?

– А ты где Вахрушина?

– А Вахрушина из дома не выпускают. Дали ему подзатыльник, сказали ему, что он зек малолетний, так что он теперь все каникулы в комнате сидит. Хорошо, что мне это не грозит…

Катя попыталась сфотографировать закат – вытянула руки, водила пальцем по экрану, даже язык от старания высунула. Ветер бил ей в лицо, трепал розовые волосы.

– Я думаю, – сказал вдруг Тряпичкин, глядя куда-то в сторону моря, – как и куда бы Копейкина выманить.

Святкин медленно повернул к нему голову и выгнул бровь:

– Думаешь? – Переспросил он заинтересованно и улыбнулся.

Тукчарская вздохнула, подползла к краю и шлепнула Олега по затылку. Тот закряхтел и схватился за голову.

– Ай! Чего бьешься!?

– Ничего, – отрезала Катя, – чего лыбишься-то? Только попробуйте накосячить. Копейкина тронете – вам обоим конец.

– Меня это не касается, – сказал Тряпичкин, – а Олег может косвенно помочь. Кроме меня и него никто за это дело не возьмется. Вахрушина из дома не выпускают, Колядин – из дома не выходит. Копейкину ноги оторвать будет маловато. Нужно что-то похуже придумать.

– Что-то морально ужасное… – Кивнул Святкин.

– Морально ужасным займётся Колядин, когда очухается. У него для этого припасено кое-что. Я о другом. Надо что-то посерьезнее… А что касается Марка… – он нахмурился, – а что до Марка… Марк всё начал. Сперва отсиживался, боялся. А теперь, видать, решил, что мы всё забыли. Такого не забывают.

– И я об этом же.

– Кать, – Тряпичкин повернулся к ней, – а ты волосы покрасить хотела, говоришь? А в розовый покрасила, потому что синий негласно цветом Марка стал?

– Не ходить же мне с Марком в одном цвете. Так ладно бы я первая стала синяя, но нет – он же меня опередил!

– А если бы он резко перестал быть синим? Нормально было бы волосы красить? Или все равно этот цвет уже, считай, опорочен…

Катя задумалась.

– Не знаю даже… Через недельку-две было бы, наверное, нормально. Мне, в отличии от Марка, характерно в разные цвета краситься!

Тряпичкин переглянулся со Святкиным.

– Твой – Марк, мой – Копейкин. – Четко произнес он.

– Я вам что сказала? – Снова придвинулась Катя, – Ни пальцем!

– Ни пальцем. – Повторил Тряпичкин. – Марка Олег возьмет… дистанционно. Зайдет на сервер, к тем, преступникам малолетним. Он уже там, считай, свой. Расскажет, что на районе живет парень… голубой во всех смыслах. Волосы до плеч отпустил, в синий покрасил, ведёт себя… немужественно… что с ментами сотрудничает, и что отец его – СВОшник, и ему, двоечнику, место халявное в колледже достанется. Всю правду про него расскажет.

Святкин улыбался все шире и шире.

– Я даже жалею, что не я это все придумал. – Он тихо присвистнул. – В тихом омуте черти водятся…

Тряпичкин ничего не ответил.

– Смотрите, – Катя показала кулак, – чтобы уж точно «дистанционно»!

– Да что уж… – Святкин вздохнул. – Без разницы уже…

Тряпичкин посмотрел на Святкина, который все мусолил в руках несчастную сигарету, и глубоко печальными глазами разглядывал море. Олег, заметив, что Миша смотрит на него особенно пристально пожал плечами.

– Почему? – Спросил Тряпичкин.

– Что почему?

– Почему «без разницы»? – Он мотнул головой в стороны Кати. – Она права ведь. Не все еще кончено. Риск с Марком маленький, но ты, главное, на рожон не лезь… Вали нет. Уголовного дела нет…

Святкин удивлённо поморгал, перевёл взгляд с Кати на Тряпичкина, и на его губах дрогнула едва заметная, горькая улыбка. Он вдруг резко выпрямился, окинул взглядом свалку и крикнул с нарочитой бодростью:

– Кстати, Миш, глянь-ка! – Он махнул рукой вглубь ржавого кладбища машин.

– Что?

– Цивик, видишь?

Тряпичкин прищурился, всматриваясь в сумерки.

– Вижу.

– Пошли, поближе глянем!

Катя от недовольства зарычала и улеглась на крыше. Святкин спрыгнул с бампера и зашагал вперёд. Тряпичкин, не понимая сути, но почуяв неладное, двинулся за ним. Они остановились у скелета Цивика. Святкин затянулся последний раз и швырнул окурок в пустой салон.

– Тебе не сказал Колядин. – Произнес он тихо.

– Чего?

– Того, что все действительно кончено. Не в КДН дело. Не в ПДН. А в том, что, если Валя вернется, пересмотр дела с Ариной будет. Инспектор сказал.

Тряпичкин медленно повернул к нему голову.

– И я сам не знал сперва, – продолжил Святкин, – я же раньше убежал. Мне Вахрушин сказал… Не знаю уже, что хуже. – Он усмехнулся. – Палка о двух концах получается. Если убился – уголовка. Если вернется – даст показания и тоже уголовка. Получается, лучше бы он убился где-то, и тело его бы не нашли. Только так нет уголовки… А Катя, – Святкин незаметно махнул рукой в ее сторону, – она не знает же, думает, еще исправить что-то можно. Ну, если я напоследок хотя бы синий цвет ей отобью…

Он не успел договорить, как чайка стрелою пролетела мимо, облетела Цивик и уселась на него же, сбив его с мысли.

– Так что Копейкин… – продолжил Святкин, – толкнул нас всех под поезд своими истериками. И сам того не знает…

У Копейкиных еще с начала недели творилось что-то странное. Миша не сказал Фросе ни слова о том, как прошел совет, а точнее – ограничился словом «нормально». Он не трогал ее, не заговаривал первый, не заглядывал «в гости». Фрося видела, что он обижается, но, чтобы во всем разобраться, стоило поднять прошлую, нерешенную ссору. Поднимать ее ей было до ужаса страшно.

На выходных они условились, что во вторник пойдут в мастерскую, к Майскому, в компании Каролины. Миша кивнул – без лишних эмоций, также, как кивал почти на все в последние дни. Фросю это ужасно настораживало – она даже спать спокойно не могла, все пыталась разгадать его загадку, не поднимая больной темы.

А еще они условились, что вечером в понедельник встретятся с мамой и Раей в парке. Миша собрался вовремя, и за пять минут до выхода уже ждал Фросю в прихожей. Ей было немного волнительно, ему – кажется, нет.

В понедельник вечером парк был почти пуст. Копейкины пришли чуть раньше. Миша молча уселся на скамейку, уставившись в сторону местного озерца. Там трудились работники коммунальных служб – разрушали уже подтаивающий лед у берегов. Копейкин смотрел особенно пристально. Фрося вертела в руках телефон, раз за разом поглядывая то на время, то на брата.

Ровно в семь из-за поворота показались две фигуры – их мама с Раей. Последняя была в новой дутой курточке, в которой она походила на большую зефирку. Фрося, увидев Раю, тут же заулыбалась и побежала ей на встречу.

– Раечка! Привет, солнышко!

Миша тоже улыбнулся и пошел следом, не спеша.

Рая засмеялась, а Фрося присела, обняла её, и похлопала по спине.

– Какая ты красивая! Новая курточка? Огонь просто!

Миша подошёл и осторожно, почти с благоговением, погладил Раю по голове. Она уткнулась лбом в его ладонь, как котёнок.

Только потом Миша и Фрося подняли глаза на мать. Улыбаться они не перестали, но улыбки их стали вежливее, отстраненнее.

– Привет, мам. – Сказала Фрося, выпрямляясь.

– Привет… – Кивнул Миша.

В глазах переметнулись множество чувств: и грусть какая-то, и радость, и вина, и умиление.

– Ребята… – Начала она дрожащим голосом. – Я так рада вас видеть…

Она обняла их обоих, и они пошли по аллеи, почти не говоря. Только Фрося болтала с Раей без умолку. В конечном итоге, они присели на лавочку на детской площадке. А Рая отправилась бегать где-то в паре метрах. Выбрав компанию детей помладше, она залезла в песочницу и принялась безмолвно просить формочки. Ребята в песочнице охотно поделились. Алла выдохнула.

– Как вы, Миша, Фрося? – Спросила она осторожно.

Копейкины не сводили глаз с Раи.

– Мы… – Начала Фрося неуверенно.

– Так себе. – Перебил ее Миша.

Алла вздохнула. Она приобняла их обоих.

– Я знаю, что вам, наверное, до сих пор обидно и непонятно. – Заговорила она снова, уже тише, глядя себе под ноги. – Я и сама до конца не понимаю, как всё так вышло. Я ведь тоже… в первый раз жизнь живу. Ошибаюсь. И вас я люблю – вы же знаете? Всегда любила и буду любить. И всегда вам лучшего желала. Просто… иногда так бывает. Что лучшим кажется одно, а получается… ну, как получается.

– Мы знаем, мам… – Тихо сказала Фрося.

Миша в этот момент поднялся с лавочки. Не сказав ни слова, он медленно подошёл к песочнице, присел на корточки рядом с Раей. Та посмотрела на него большими, спокойными глазами. Он взял одну из формочек, насыпал в неё песка, аккуратно перевернул и постучал по дну.

Фрося сглотнула.

– Мама… – продолжила она, – не знаю, папа… отец тебе говорил? Что хочет отправить нас в старшую школу в частные интернаты…

– Говорил, конечно. Упоминал как-то… – Она сделала паузу. – Фрось, послушай. Это же, в общем-то, не такая уж плохая идея. Опыт самостоятельности. Уровень образования там выше. У тебя и Миши будут все шансы поступить куда угодно.

– То есть… ты согласна? – Прошептала Фрося.

– Я не могу влиять на решения вашего отца, – быстро сказала Алла, – но если он считает, что это лучший вариант… Я верю, он хочет для вас того же, чего и я. Лучшего… Все-таки вы уже взрослые.

Фрося замерла. Что-то сжалось у неё в груди, холодное и тяжёлое. Мама уже мысленно отпустила их. Для неё они уже не дети, а «взрослые». И взрослыми они стали резко, почти в одночасье. Недостаточно взрослые, чтобы решать за себя, но достаточно взрослые, чтобы больше не иметь права на её защиту. Она «хотела лучшего», но выбрала другую, новую жизнь. Жизнь, в которой ни ее, ни Миши не было.

– Понятно. – Ответила Фрося сдавленно. – Я поняла… На самом деле, нам нужно идти. Мы… – она протерла лицо рукой, – мы были… я была очень рада повидаться…

Фрося вскочила с лавочки, не дожидаясь ее ответа, и быстрыми шагами пошла к песочнице, хотя Алла, кажется, что-то крикнула ей вслед. Фрося нагнулась к Рае, обняла и попрощалась, а потом потянула Мишу за воротник.

– Пойдем. – Бросила она.

Миша посмотрел на нее исподлобья.

– Куда? Мы еще гуляем.

– Пойдем! – Она настойчиво потянула его за ворот.

– Я с Раей! – Почти крикнул он, оттолкнув ее.

Рая определенно смутилась. Алла подбежала, достала ее из песочницы, заметив минимальную смену ее настроения и оттряхнула ее.

– Что же вы кричите… – Сказала она близнецам.

– Прости… – Ответила Фрося и намертво вцепилась Мише в руку. – Нам… нам пора!

Она потащила его за собой, не глядя назад. Миша на секунду попятился, его взгляд метнулся к Рае – девочка прижималась к Алле, пряча лицо. Копейкин с силой выдернул руку, но продолжил идти за Фросей, а потом и вовсе – опередил ее и пошел в метре от нее.

Над крышами домов полыхал невероятный закат – малиновый, золотой, фиолетовый. Дышалось легко. Копейкин смотрел себе под ноги, на тени, вытягивающиеся в багровом свете.

Всю дорогу они шли молча.

Фрося вдруг остановилась на пригорке, чтобы посмотреть на закат, а следом остановился и Миша.

– Погода такая прелестная, – сказала она, сцепив руки в замок, – так тепло. А ведь даже не апрель. Очень тёплая в этом году весна.

Миша кивнул, отвернулся, стал водить носком по сырой земле. Грязь прыгала на его штаны.

– Последняя четверть, а потом ОГЭ. А потом – старшая школа… – Продолжила Фрося. – И не будет там всех этих Колядиных, Святкиных… Малиновых и прочих…

– У тебя будет красный аттестат. – Вдруг, сквозь зубы, бросил Копейкин.

Фрося вздрогнула почему-то.

– Если не напишу экзамены на три. – Неуверенно парировала она.

Копейкин резко вздохнул.

– У тебя тоже будет. – Тихо сказала Фрося, повернувшись к нему.

– Нет. Не будет, – отрезал он почти со злостью, – в этой четверти у меня третья четверка по математике. Всё. Конец. Не будет красного.

– Если напишешь ОГЭ на пять…

– Ничего не будет! – Он почти крикнул, и Фрося отшатнулась. – Я не напишу. Я ничего не напишу…

Солнце уже почти село. Копейкины отбрасывали на землю два длинных силуэта. Миша отвел глаза в сторону и поправил волосы. Невдалеке закричала чайка.

– Я… – начал Миша, глядя куда-то в сторону, – я не уверен, что нам стоит идти к Майскому.

Фрося подумала, что ослышалась.

– Что? – Переспросила она с придыханием. – О чём ты? Почему?

– Потому что ты не хочешь со мной танцевать вальс.

Фрося зажмурилась – она сперва не поняла, к чему это сказано, но быстро выстроила нужную цепочку, чего он и ожидал от нее. Речь, конечно, шла не о вальсе. Море зашумело особенно сильно, а ветер бешено загонял по холму весь этот сор.

– Я ведь… Я изначально не горела желанием. Но с тобой… С тобой я не против. Мы же решили, что танцуем всем на зло. Ты сам так сказал. – Она мотнула головой. – И… как это связано с Майским?

Повисла пауза. Миша, кажется, сам думал, что сказать.

– Я не выдерживаю, Фрось. – Ответил он. – Вообще. Родители, инспектор, этот вечный стыд… Стыд за слёзы, за то, что меня отмазали. Злость на отца, на маму, на этого инспектора, на Костанака, на всех этих уродов – Колядина, Святкина… И я от этой злости веду себя, как последний дурак, а потом ещё стыднее. А ты… – он посмотрел на нее почти с обвинением, – ты, моя родная сестра, смотришь на меня, как на чужого. Не понимаешь. Даже не пытаешься. Ты же говорила, мы всегда вместе. И вот тебе пятница – твоя долгожданная репетиция! Репетиция, за которую ты меня в прошлый раз чуть не убила… И что же? Ты отводишь глаза. Будто стыдишься. Так не нужно танцевать, выходит?

– Ты дурак? – Спросила она. – Я на тебя не смотрела, потому боюсь уже посмотреть, блин, не так. Ты мне про совет ничего не сказал. Ты ссору с папой никак не прокомментировал. Ты за выходные слова не проронил… Я не знаю, что тебе сказать. Я не знаю, что делать. Я просто хочу… чтобы всё было как раньше. Чтобы ты… вёл себя нормально. Говорил со мной.

– А я, что, не хочу, чтобы было как раньше?

Фрося замерла.

– Я действительно не понимаю. – Ответила она испуганно. – Я с каждым днем все меньше тебя понимаю. Хорошо, давай попробуем прояснить: как раньше – это как? Это все…

– Это вместе.

– …Так что же? В чем же тогда проблема? Мы же… мы и есть вместе. И мы будем вместе. Если пойдем завтра к Майскому.

– Нет! Нет… не так! Вместе – это… это когда ты на меня не так смотришь! Не когда ты на репетиции смотришь куда угодно, только не на меня!..

– Миша… Ты не хочешь идти к Майскому? Не хочешь бороться? Ты говоришь «вместе»… Не будет «вместе», если мы сейчас не постараемся. Ты же понимаешь это… Так кому из нас, выходит, это самое «вместе» не нужно?

– Я… Фрося… Нельзя построить будущее без настоящего. Никакого «вместе» нет. Сейчас нет. А значит – и в будущем не будет…

– Нет! – Вырвалось у нее резко, громче, чем нужно. – Это неправда!.. Есть настоящее… Почему ты говоришь, что его нет?

– Потому что ты не со мной. Ты где-то там, в будущем, пытаешься кому-то что-то доказать.

Фрося сглотнула.

– Кому? – Переспросила она, и тут же осеклась.

Миша пару секунд молчал.

– Не знаю! – Отмахнулся он. – Кому-то!

– Кому? – Снова переспросила Фрося. – Почему ты не скажешь, кому?

– Зачем? Ты и без того меня поняла.

– Я… Я ничего никому не доказываю. Я пытаюсь обойти его. Он не прав. Он хочет поступить неправильно. И он поступит неправильно, если отправит нас в интернаты.

– Я знаю. Неправильно. И ты это знаешь. Знаешь, что он не прав. Зачем ты тогда ведешь себя так, будто его слова имеют вес?

Фрося сделала шаг назад невольно.

– Подожди, Миша, – она замахала руками, – долой все эти россказни. Я не могу вести себя по-другому. Иначе он действительно отправит нас в интернаты. Он разлучит нас. Ты понимаешь? Ты понимаешь… Тебе что, принципиальнее, чтобы я сейчас с тобой твое горе пережила, пожертвовав будущим? Ты же понимаешь, что это нелогично…

– Да, Фрось, – тихо сказал он, – это нелогично. И глупо. И, наверное, неправильно. Я знаю. Я сам себя за это ненавижу иногда… Но я не могу по-другому. Я не могу… делать вид, что всё нормально, и строить планы, когда внутри всё… – он сжал кулаки, не в силах подобрать слова, – …когда всё разваливается. И мне кажется… мне кажется, если бы ты была со мной по-настоящему, ты бы это чувствовала. Ты бы не требовала от меня логики. Ты бы просто… была рядом. А ты… Будущее… Прости. Я правда не доживу до него…

– Быть рядом… – Повторила она почти испуганно. – Как, Миша?..

Он посмотрел на нее с усталым, детским недоумением.

– Как «как»? Обыкновенно.

Фрося снова оступилась.

– Зачем ты отходишь? – Тут же спросил Миша.

– Я… – Она запнулась, глотая воздух. Её взгляд метался, не находя точки опоры. Внутри всё кричало, чтобы она соврала, отшутилась, перевела тему. Но она видела, что они бесконечно могут ходить вокруг до около. – Честно… Честно? Хочешь, как ты мне тогда – честно?

– Конечно… Я всегда за честность.

Фрося закрыла глаза на секунду:

– Честно… Я боюсь.

– Чего? – Спросил он с непониманием.

Она приоткрыла рот, но ничего не сказала. Она совсем не понимала, что с ними обоими творится. Что ей сказать: боюсь той ссоры? Боюсь ТЕБЯ? Он посчитает это чудовищным оскорблением.

– Понятно. – Сказал вдруг Миша, не успела она даже толком подумать.

Он сделал шаг вперед.

– Ты боишься, – повторил он четко, – но чего – сказать не можешь. Значит, боишься просто так. Или… или боишься меня.

– Нет, я…

– Не ври. – Перебил он ровно. – Ты от меня отходишь. Физически. Ты говоришь «боюсь». Я спрашиваю «чего» – ты молчишь. Все просто. Ты боишься меня. Так?

Он говорил это так спокойно, что все холодело внутри.

– Миша, перестань… – Прошептала она, отступая ещё на шаг, но он тут же шагнул вперёд, сокращая дистанцию.

– Почему «перестань»? Я что, не прав? – Миша заговорил громче, перебивая ветер. – Ты боишься меня, Фрось? Прямо сейчас? Вот так – просто смотришь и боишься? Здесь! И там! И на репетиции! Что я такого сделал? Я же ничего! Я просто стою и говорю с тобой! Чего ты боишься-то?!

– Перестань… – Она уже стала зажимать руками уши. – Просто перестань, пожалуйста…

– Почему!? Всё же ясно! Ты боишься меня. Значит, считаешь меня чужим. Значит, ты не со мной. Всё сходится. Об этом, черт возьми, я и говорю!

– НЕТ! – Она крикнула так резко и громко, что он на секунду замер. – Не логично! Ничего не сходится! Ты не чужой! Я не чужая! Я твоя сестра!

Прежде, чем он успел что-то сказать, она сделала резкий шаг, вцепилась руками в его куртку.

– Просто остановись! – Фрося кричала уже сквозь слезы, – Не уходи туда! Не думай так! Я не боюсь тебя, я… я боюсь всего! Всего этого! Папу, интернат, эту… эту хрень в голове! Но не тебя! Пожалуйста, пойми… не уходи…

– Какие качели, Фрось… Сначала «боюсь», потом «не тебя»! Сначала отходишь, потом вцепляешься! Ты сама-то понимаешь, чего хочешь?! – Он схватил ее за запястья. – Прекрати ты!

Она не вырвала руки, но заплакала с новой силой. Ветер снова зашумел по склону, а солнце уже совсем село. Был полный мрак.

– Не плачь, Фрося… Ты не плачь только…

Копейкин отпустил ее руки и грубовато обнял.

Воздух схватило морозцем. Ветер еще не успел нагнать туч, так что небо было чистым, и на нем рассыпалось множество звезд.

Колядин все также прятался дома, под одеялом. Он не спал, сны ему снились дурацкие, он только бесконечно листал ленту. Даже за компьютер не садился. В общем, вел себя, как законопослушный подросток – маме помогал, по ночам не шлялся, в конфликты не влезал.

Где-то к восьми вечера в коридоре послышался какой-то шум. Кто-то постучал в дверь, и мать его, предварительно заглянув в глазок, тут же открыла.

– Проверка по учёту. Колядин дома?

– Д-да… дома… – Она засуетилась, отступая в прихожую. – Проходите, пожалуйста. Жень, к тебе!

Из комнаты не последовало ответа. Инспектор вошёл, не снимая обуви, и бросил оценивающий взгляд на прихожую, а потом прошел в комнату.

Шторы у Колядина были задернуты, и в комнате было очень душно. Он услышал инспектора, но все же не высунулся из-под одеяла, надеясь притвориться спящим.

– Женя, с нами инспектор… – Тихо сказала его мама.

Колядин все-таки нехотя выглянул из-под одеяла, приподнялся на локтях и посмотрел на Игоря Владимировича самой безразличной миной.

– Встань. – Сказал инспектор негромко.

– Зачем? – Протянул Колядин. – Вот я, вот я тут, дома! Чего еще надо?

– Евгений. Ты находишься на профилактическом учёте. Я пришёл с проверкой. Ты обязан встать и ответить на мои вопросы.

– Какие вопросы… Я дома. Не пью, не колюсь. Че ещё?

– Подтвердить это могу только я. Встань. Покажи руки.

Женя неслышно выругался, едва шевельнув губами, сбросил с себя одеяло и встал. Он медленно протянул руки ладонями вверх, не глядя инспектору в глаза. Только пара старых царапин были у него на пальцах.

Инспектор бегло осмотрел, кивнул.

– Все в порядке. – Кивнул он матери, а потом снова повернулся к Жене. – Чем занимаешься?

– Лежу.

– Планы на каникулы?

– Лежать.

– Соблюдай режим. Не покидай дом без уважительной причины. Следующая проверка – через неделю. Всё понятно?

Колядин снова лёг на спину, не отвечая.

Тряпичкин, стоя у ТЦ, в гордом одиночестве курил сигарету, которую на выходных стрельнул у Святкина. Отбросив окурок, он вошел внутрь. Дома ему почему-то не сиделось.

Тряпичкин расселся на фудкорте. Все уже было закрыто, но кинотеатр работал допоздна, так что здесь никого не было, и свет почти не горел. Он выбрал место подальше, у окошка, и, свысока глядя на то, как у подножья ТЦ кричат школьники, взял телефон. Номера Копейкина у него не было. Пришлось искать в группе.

– Да? – Послышалось с того конца.

– Привет, тёзка. – Бросил Тряпичкин лениво. – Как мы с тобой вопрос будем решать?

Копейкин узнал Тряпичкина по голосу.

– Какой вопрос? – Переспросил он, стараясь сохранить спокойствие. – Ни «привет», ни «здравствуйте». И с чего ты таким тоном начинаешь?

– А каким тоном я должен начинать? Копейкин, не в твоем положении сейчас рыпаться… Вопрос… – Он на секунду призадумался. – Разбитого телефона Колядина.

Копейкин недолго помолчал.

– Телефона?.. – Повторил он слащаво. – Отдам я ему деньги за его несчастный покофон.

– Нет. Не за покофон…

– Извиняюсь. За его несчастный Ксяоми Редми ноут ультра сколько-то там эс. Или какой у него был? Я же, если уж на то пошло, не в труху его разнёс. Экран поменять… на ксяоми редми ультра сколько-то там эс – пять тысяч максимум.

– Слушай, откуда в тебе столько наглости? Копейкин, у меня в галерее твоя рыдающая морда. Довольно чёткая.

– Ну и рассылай, – ответил Копейкин спустя секунд пять, – чего ты хочешь? Чтобы я вернул деньги Колядину? Я верну. Пусть напишет сумму. Но если вы собрались меня шантажировать этой… фотографией, – он чуть споткнулся на слове, – то я в эти игры не играю. Один раз поведусь – вы её не удалите. Удалите – восстановите. Это никогда не кончится. Я, по-твоему, не знаю, как работает шантаж?

– Копейкин, – начал Тряпичкин тихо, – дело, как бы, получается, и не в телефоне. И ты это знаешь. «Телефон» – это такая аллегория на весь тот кошмар, на который ты, поступив не очень красиво, обрек Колядина, Святкина и Вахрушина. Да даже Костанака. Как «вальс», знаешь? И колышет нас тут всех не экранчик Колядина. А то, что ты ушел безнаказанным. А Колядин на тебя, на минуточку, даже заявление не написал. И тебе нормальным это кажется? Нормальным кажется, как ты всех подставил? Этот вопрос нужно решать.

– Кто-то из вас хоть раз со мной на эту тему говорил? – Спросил Копейкин почти обиженно. – К твоему сведению я перед отцом и инспектором чуть ли не в истерике бился – просил меня не отмазывать. Это не от меня зависело, идиот. Вы меня все очернили, сказали, что я с ментами сотрудничаю, что меня по блату отмазали. Ты думаешь, мне это было приятно? Я отцу сразу сказал, что лучше в колонию сяду, чем меня любовник матери отмазывать будет.

– Вот оно как получается? Нет, Копейкин, извини, не знал. Мы думали, ты просто урод, а оказывается – у тебя вон какая душевная драма. Я эту драму как считать должен был? По морде твоей рыдающей? Это словами должно оговариваться, во-первых. Во-вторых, Копейкин, я че-то не понял все равно: если уж ты такой принципиальный страдалец, почему ты на совете не сказал «нет, это неправда, беру всю вину на себя». Они бы ничего не сделали, если бы ты вслух это озвучил. Четко и внятно. Но ты промолчал. Что же, драма, получается, не такая уж и душераздирающая?.. Что за дурацкое оправдание… «Кто-то из вас хоть раз со мной на эту тему говорил?» – передразнил Тряпичкин, – ты меня виноватым пытаешься выставить? Меня? В чем? Мы даже не общаемся. И Колядин. И Святкин. И Вахрушин. Никто с тобой общается… Вернее, нет, Копейкин – это ты не общаешься ни с кем…

– Че тебе надо-то?! – Вырвалось у Копейкина. – Промолчал я потому, что не смог пойти против отца. Смейся. Вот такой я бесхребетный. И че теперь делать?

– Я не знаю, – честно сказал Тряпичкин, – я тебя и хочу спросить. Как ты свою вину заглаживать будешь?

Копейкин молчал.

– Мне тоже кое-что непонятно, Тряпичкин. – Сказал наконец он. – А что, Колядин незаслуженно получил? Он что, над Костанаком не издевался?

– Не в этом дело… – Начал Тряпичкин, но Копейкин резко перебил, набирая обороты.

– Нет, стой. Ответь: Колядин получил незаслуженно? Ты отрицаешь, что они все его травили? И травили жёстче? Отрицаешь, что Колядин мне в последний раз ещё и помог? Когда это несчастное «сам» выкрикнул? Этого не было, что ли?

– Это было. – Признал Тряпичкин, нахмурившись.

– Так что ты от меня хочешь? Получается, ты меня лицемером и трусом выставляешь. А сам признаёшь, что твои пацаны виноваты не меньше. Они получили то, что заслужили. И вам, выходит, обидно, что я – нет? Я бы ещё понял, если бы я всю вину на них перекинул. Но я не один травил Костанака. Более того – я считаю, что мой вклад минимален. Он есть. Да, мои последние слова стали… последними. Но он же из-за многолетней травли ушёл. А её инициатор – не я… А вы… Вы ловко всё… Всё перевернули! В чем же я виноват? В том, что наорал на Костанака, и из-за этого расследование началось? И в итоге вышли на вас? В том, что, грубо говоря, нечаянно дал наводку. И пацаны твои – получили, что заслужили. В этом я виноват?.. По-хорошему… По правде… По справедливости… мы вчетвером должны были получить. Я не получил. Мне стыдно за это…

– Копейкин-Копейкин-Копейкин! – Перебил Тряпичкин. – Стой теперь ты. Хорошо. Другой давай вопрос. То есть ты признаешь свою вину, и действительно принимаешь то, что травля Костанака с твоей стороны была глупой. Ты раскаялся и готов извиниться перед Костанаком, если он вернется?

– Нет. – Ответил Копейкин.

– Почему нет?

– Потому что не было бы за что – его бы не травили.

Тряпичкин прищурился:

– И за что же ты его травил? И за что тебе тогда стыдно?

– Я? Начнём с того, что «травить» в моём случае – неправильное слово. Я над ним, скажем так… позволял себе колкости. Но! – он снова сделал эту раздражающую паузу, – я не говорю, что это освобождает меня от ответственности. В рамках системы я должен был получить вместе с твоими пацанами. Ты спрашиваешь, считаю ли я себя виноватым по совести? Скорее нет, чем да.

– Почему?

– Потому что Костанак – слабак. И как человек он мне неприятен. Он… дисфункциональный элемент. Портил командные игры, из-за него вечно конфликты. Это всё – он. Я просто не люблю его. Поэтому и… позволял себе.

– Крутая мораль.

– А у тебя? – Копейкин вдруг вспыхнул. – Ты вообще выгораживаешь Колядина! Тряпичкин, всем плевать на Костанака! Тебе, мне, твоим пацанам! Не плевать на то, что эта история всплыла. Но вы все из себя такое стали строить, будто действительно верите, что я тут главный злодей! Они виноваты, Тряпичкин, ало! И я виноват. Но что ты теперь от меня хочешь? Чего ты хочешь? Что делать? Ты хотел, чтобы я на совете сказал: «Нет, ребят! Это я Костанака годами травил»! Ты себя слышишь? Знаешь что, Тряпичкин? Колядин – отъявленный подонок, получивший по заслугам. А ты – лицемер, который защищает подонка и ещё имеет наглость требовать чего-то с меня…

Повисло молчание. Тряпичкин неосознанно пялился на постер с проклятым Синистером, на которого они буквально на той неделе ходили компанией.

С Копейкиным не договориться, ничего не обсудить. Он железобетонно прав, и он не видит параллакса, и никогда его не увидит, так о чем с ним можно было спорить? Колядин для него – отъявленный подонок, а не жертва обстоятельств, как для него, Тряпичкина. И чтобы объяснить свою позицию Копейкину, ему, выходит, остается только рассказать о том, что на самом деле случилось на каникулах в пятом классе. И не факт, что Копейкин этой историей проникнется – Тряпичкин ведь не проникся его «душевной драмой».

И что же, выходит – он и в правду лицемер, а судьба Костанака никого не заботит.

– Лицемер… – Повторил Тряпичкин и медленно, задумавшись сказал в первую очередь сам для себя: – Лицемер – это у нас тот, кто выбрал узкую лояльность вместо широкой человеческой справедливости… Так?

– Это тот, кто гнусным поступкам приписывает псевдоморальный смысл.

– Тогда я действительно лицемер…

– Я верну деньги. Ни больше, ни меньше. Фотографию – сливай.

Копейкин бросил трубку.

Тряпичкин остался один в полутьме фудкорта, если не считать случайную парочку, дожидавшуюся своего сеанса. В ночном кинотеатре крутили только проклятый «Синистер», а днём – бесконечные ремейки русских сказок. Они с Колядиным ходили почти на все отечественные премьеры – брали по Пушкинской карте, ведь порой болтаться на улице зимой было себе дороже. Так Тряпичкин стал невольным гуру российского кинематографа. После каждого такого фильма приходилось отмываться дешёвым ужастиком, а после ужастика – возвращаться к сказкам, чтобы стереть из памяти предыдущий кошмар.

Разговор с Копейкиным оставил у него ужасное послевкусие. Чего только он от него хотел, чего добивался? Копейкин ведь и сам задал ему этот вопрос, указал на то, что он действует, как безумный. Неужто вся эта история так его задела, что Тряпичкин, ошпаренный эмоциями, надеялся заставить Копейкина поверить в то, что он здесь – не прав?

Какие-то страшные сомнения закрутились у Тряпичкина в голове. Он и раньше понимал, что его позиция шаткая, но теперь он увидел её со стороны. Увидел себя со стороны: идиота, который требует покаяния у человека, живущего по другим законам. Вся эта нелепая, запоздалая месть Копейкину и Марку – месть за то, что они вскрыли старое, – имела смысл только в его узком нарративе.

А что тогда вообще в этой истории было справедливо?

И из-за чего все началось?

Для него все началось с того, что Колядин пару дней назад вдруг заявил, что ненавидит жить. И все эти дни Тряпичкин был готов сам убить всех причастных к этой истории.

Сам не зная зачем, он набрал Святкина.

– Ало? – Отозвался тот.

– Ты где?

– Дома. А че?

– Ты по Марку слух пустил?

– Пустил. – Святкин ответил без колебаний, даже с оттенком деловой гордости. – Думаю, дня через три-четыре обработают.

Тряпичкин недолго помолчал.

– Ты только смотри… – Продолжил он неуверенно, – Чтобы не сильно жестоко его…

– А что? – Спросил Святкин как будто с раздражением. – Тебе Марка жаль? Серьёзно?

– Нет. – Выдавил Тряпичкин, закрывая глаза. – Не жаль.

– Ну так а что тогда? И что там с Копейкиным?

– Ровным счетом пока ничего. Ну, фотографию его ублюдскую можно слить. Всё.

– Сливайте.

– Чуть позже… А по поводу Марка…

– Без фанатизма, понял. – Сухо перебил Святкин, замолчал, а потом продолжил с подозрением. – Что там тебе Копейкин наговорил?

– Херню.

– У богатых свои причуды.

Повисло недолгое молчание.

– Слушай, – продолжил Тряпичкин, – а как на Марка, быстро отреагировали? И кто? И куда ты о нем наплел?

– Ну куда-куда. На сервер…

– Я надеюсь, ты туда ничего не писал.

– Я имбецил, по-твоему? – Святкин фыркнул. – Нет. Зашёл в канал, где народу побольше. Там грохот стоял, но половина просто херней страдала. Зашёл и с порога: «Мужики, я на учете, поздравляйте!». Ну, поздравили, посочувствовали. Потом спрашивают – а че так? Я и говорю: один голубоволосый менту на меня настучал. Ни капли обмана! Спросили – кто? Ну, я и рассказал. А когда ляпнул, что из-за него ещё и Колядина младшего на учёт посадили – там даже те, кому насрать было, прониклись.

– И кто заинтересовался?

– Ой, знаешь… – В голосе Святкина послышалась странная смесь гордости и чего-то нездорового. – Знаешь Славу Забавина? Тот, что недалеко от дома математички живёт. Из второй школы, девятый класс.

– Знаю, – глухо ответил Тряпичкин, – это же мой бывший одноклассник.

Святкин замолчал.

– Чего? В смысле?

– А где я, по-твоему, до пятого класса учился?

– Не знаю… Нифига себе… Ну, значит, ты его знаешь!

– Он в третьем классе соседу-алкашу бензин в почтовый ящик лил и спички кидал. – Монотонно зачитал Тряпичкин. – Прекрасно. Кто ещё?

– Ещё там Никита Тихий был…

– Почему у них у всех такие фамилии…

– Помолчи, Тряпичкин. Так вот: Никита Тихий. Он тоже из второй, но он постарше. Он мне кстати про спецшколу рассказал, в этом году оттуда вернулся. Напугал, конечно… Короче, он вообще ненормальный. Он животных убивал. И как-то своей однокласснице собаку по кускам в портфель сложил за то, что она над его портаком смеялась. Не знаю, как это связано. Но не суть! Он сейчас колледж подбирает. Ему всё равно, стукач Марк или нет. Ему «СВОшник» и «место по блату» запомнились…

– Целевая второй школы.

– Еще был Максим Мирный.

– Ты издеваешься, да?

– Почему?

– Он реально Мирный?

– Он не мирный, но фамилия у него Мирный. Тряпичкин, фамилии не выбирают! Заткнись!.. Он ровный…

– Я по фамилии догадался.

– Заткнись! Он ровный, стрижка под ноль, три полосы, как у Колядина твоего любимого. Не знаю я, какой у него бэкграунд, но он вечно во что-то влипает…

– Я знаю. Это же тоже мой одноклассник бывший.

– Ты издеваешься? Нафига ты тогда спросил про фамилию?

– Ты рассказывать будешь?

– Если он твой одноклассник – ты итак все знаешь. Ну, он неадекватный чуток. Стекло в автобусной остановке выбьет – и уйдёт. Камеры видеонаблюдения во дворе палкой собьёт. Но я же тоже таким помышлял. Мы с Сашей только в том году четыре парты сломали и два подоконника…

– Олег, – он заговорил тише, – ты им… адрес не говорил?

– Не, – отмахнулся Святкин, но в голосе прозвучала лёгкая обида, – я что, дурак? Просто сказал: парень, синие волосы, наша школа, фамилия такая-то. Кто захочет – найдёт. ВКонтакте у этого дегенерата все висит. Дома на районе узнаваемые…

– Ладно, – выдохнул Тряпичкин, – держи в курсе. Если что-то уж совсем неадекватное задумают… скажи там, не знаю… что у него эпилепсия…

– Зачем? – Искренне не понял Святкин.

– Чтобы живым остался.


## Глава 18

Тревога вцепилась в Фросю клещом. Вечером того дня Миша извинился, сказал, что ляпнул про Майского сгоряча, и что, конечно, готов нанести ему визит. Фросе от этого почему-то стало только более жутко.

Она уже совсем запуталась в своих чувствах. В последнем разговоре так ничего и не решилось, разве что она поняла, что Миша говорить не настроен – и не потому, что не хочет, а потому, что не знает о чем. А от этого – только хуже.

Она выглянула на улицу, проверила температуру. Было на удивление тепло и – впервые за долгое время – почти сухо.

Фрося достала из шкафа серое приталенное пальто. Оно легло по фигуре. Фрося улыбнулась и задержалась у зеркала: поправила волосы, оценила отражение, накрасила глаза серыми тенями.

В коридоре она встретилась с Мишей. Они вышли почти одновременно.

И он в пальто. Но у него черное.

– Тепло. – Сказал он равнодушно, увидев ее. – Тоже так думаю.

Фросе почему-то стало немного не по себе.

Они встретились на границе частного сектора. Каролина помахала рукой и подошла с улыбкой.

– Ну что, как вы? – Спросила она, лишь бы начать разговор.

На ней была лёгкая коричневая дублёнка, юбка и сапожки с подшёрстком на высоком каблуке.

Миша мельком взглянул на неё, отвернулся, шагнул назад и спрятался за спину Фроси. Фрося чуть вздрогнула.

– Мы… – Она полуобернулась к Мише, словно ища подсказку, но он не смотрел на неё. Копейкин уставился на склон, где робко проглядывали ярко‑жёлтые адонисы. Он разглядывал их пристально, будто пересчитывал.

– Нормально. – Внезапно закончил Миша за Фросю.

Они медленно начали шаг, Фрося шла посредине. Каролина кивнула, но сказала:

– И все-таки вы невеселые какие-то. Вон, погода какая хорошая. Вечно холодно на этих весенних каникулах. И мокро.

– ОГЭ скоро. – Снова, к удивлению Фроси, ответил Миша.

Фрося чуть напряглась – никто не давал ей четких инструкций. С недавного времени ей казалось, что каждое ее слово может быть использовано против нее, но никто не говорил, что это правило не распространяется на ее молчание. Чего от него ожидать? И зачем Миша поддерживает с Каролиной диалог? Фрося скорее бы поверила в то, что он проверяет ее, нежели в то, что он резко поменял мнение. И как только ей его проверку пройти? Молчать или говорить? Он же все выставит против нее!

Или он все-таки действительно старается?

Они вели какой-то простой, неинтересный разговор всю дорогу. Фрося тоже вклинилась, и старалась говорить ни больше, ни меньше.

Остановились они сбоку гаража и притаились. Фрося проверила время:

– Две минуты, и у него обед. Выйдет сам – отлично. Если нет – то ждем пять минут и заходим сами.

Эти две минуты тянулись целую бесконечность, но ровно в положенный срок из-за гаража выпрыгнул Майский. Он завернул за угол, кажется, направляясь в ближайший магазин, и тут же наткнулся на их компанию. Увидев близнецов и Каролину, он не замедлил шага, не кивнул, не поздоровался, и собирался идти своей дорогой, но Фрося с Каролиной одновременно выпрыгнули перед ним.

– Привет! – Сказали они хором, немного неловко.

Майский смотрел на них скорее «никак», чем недружелюбно, и все-таки его отстраненность пугала. Он мельком глянул на Копейкина и тут же обратился обратно к девочкам.

– Что? – Спросил он. – Вам что-то нужно.

Каролина выдохнула и, не отводя взгляда, сказала чётко:

– Да. Нам нужно посмотреть, какие шины к вам привозят. Коммунальные. По отцовскому тендеру.

Майский чуть склонил голову:

– Зачем?

– Затем. – Вмешался Копейкин, отходя от стены. – Просто покажи, где они. От нас-то нечего скрывать.

Майский посмотрел на него также холодно, как и Копейкин на него, и неожиданно продолжил свой пусть, обойдя девочек.

– У меня обед, я в магазин.

Фрося и Каролина пошли за ним, Миша вздохнул презрительно и тоже нагнал их.

– Паша! – Крикнула Фрося, – Ну хорошо, а потом?

– А потом – у меня работа.

– Майский! – Окликнул его Миша. – Цена вопроса вполне себе количественная. Можешь назвать свою.

– Ого, – равнодушно бросил он, – даже так? Зачем же вам, с вашими количественными ценами, смотреть на какие-то шины?

– Просто… надо. – Ответила Фрося.

– Не хочу вас разочаровывать, но сейчас в мастерской нет никаких шин.

– Это понятно… – Сказала Каролина, осторожно подбирая слова. Она нервно крутила кольцо на пальце. – Сейчас-то может и нет. Но когда новые привезут… ты мог бы сфотографировать их?

– Ещё интереснее стало. Получается, от меня требуются ещё и действия? Я должен выслеживать машины и тайком щелкать? Это уже не «посмотреть», это – целое дело.

– Да, Майский, – ответил Миша, перехватывая инициативу, – и за него тебе полагается денежное вознаграждение.

Майский громко, нарочито фыркнул.

– Да иди ты со своим вознаграждением. Принимать денежное вознаграждение от вас – себе дороже.

– И почему это?

– Потому что наличие денег сразу выдает, что вы занимаетесь чем-то странным. Что гнилью пахнет. Не хочу я в вашей маниакальной херне участвовать, в которой вы вечно плаваете. Особенно когда дело касается моей работы. Короче говоря, вопрос ваш изначально дебильный, и вы мутите нечистое. Вы вечно мутите нечистое.

Фрося замешкала, хотела что-то сказать, но Миша резко двинулся вперед, закрыв их с Каролиной собой, и громко ответил:

– Иди ты к чёрту, Майский! «Нечистое» ему! Сиди и меняй свои шины, хоть до потери пульса, если больше ни на что не годен!

– Поугрожайте мне еще, что меня уволят. – Ответил Майский, не обернувшись.

Они втроем остановились посреди на улице. Фрося и Каролина еще недолго глядели Майскому вслед.

– Ну что ты так!? – Вдруг сказала Каролина Мише, крича сквозь только что поднявшийся ветер. – Вот ты сразу с деньгами! Мы еще даже не попытались его разговорить!

Миша посмотрел на нее, опустил руки. От его эмоций ничего не осталось.

– Потому что с ним по-другому бы точно не вышло. – Ответил он, глядя не на Каролину, а на Фросю. – Он сразу был настроен негативно. – Миша наконец обратился глазами к Карельской. – А ты всё ещё думаешь, что можно просто попросить?

– Ничего не получится, если не пробовать вообще. – Ответила Каролина.

Миша продолжил спустя пару секунд:

– Хорошо. Ты права. – И снова он обернулся к Фросе. – Испортил я вашу тонкую дипломатию. Стоило не ввязываться…

– Перестаньте. – Перебила Фрося, зачем-то оттряхивая пальто. – Майский действительно… тот еще мудак… Ну как с ним разговаривать?

– Что делать-то теперь? – Спросила Каролина после неловкого молчания.

– Шины искать. – Сказал Миша как что-то само собой разумеющееся. – Или хотя бы что-то.

Он вдруг развернулся и пошел обратно к гаражу. Девочки – за ним. Копейкин походил вокруг да около, внимательно осмотрелся и обошел здание с обратной стороны. Они вышли на обочину подъездной дороги. Здесь задний фасад гаража был скрыт за высоким сизым забором профнастила. Ворота были стянуты толстой ржавой цепью.

На пригорке неподалеку росли все те же адонисы.

Миша остановился у забора, оценивающе посмотрел на него, и снова вдруг уставился на кучку адонисов.

– Задний двор. – Сказал он девочкам. – Есть шанс, что шины могут храниться там. Им ведь нужна площадка, нужно место.

Фрося неуверенно заправила волосы за уши.

– Нам нужно туда попасть. – Подытожил Миша.

Копейкин прошёлся вдоль всего забора. В паре метров от ворот, у одного из столбов, он присел на корточки.

– Вот. – Сказал он тихо, без торжества.

Нижний угол листа был немного отогнут наружу, будто его нарочно или случайно поддели. Образовался рваный треугольник, уходящий под забор. Сквозь грязный просвет виднелась желтоватая земля. Миша наклонился, почти касаясь щекой песка, заглянул поглубже. На внутреннем дворе угадывались тёмные горы потрёпанных шин

Копейкин улыбнулся:

– Они там. Лезть надо.

– Миша, не пролезем, узко… – покачала головой Фрося.

– Ничего не получится, если не пробовать вообще. – Передразнил он.

– Что не попробовать? Я же вижу! Узко! – Она тоже присела рядом. Край металла на срезе сверкал страшной ржавчиной. Фрося посмотрела на Мишу почти жалостливо. – Послушай, не стоит… можно порезаться, застрять…

– Мне кажется, – начала Каролина, стоя чуть поодаль, – легче уж тогда пробраться в мастерскую и выйти во двор через чёрный ход.

Фрося закивала, обернулась к Мише. Она положила руку ему на плечо.

– Да. Может, так лучше? И безопаснее…

Миша медленно поднял на неё глаза:

– Я пролезу.

Он стал снимать пальто, осторожно сложил его вдвое и передал Фросе, оставшись в одной водолазке. Она испуганно взяла его, а Миша лег на бок, высунул голову и снова осмотрелся: на заднем дворе никого не было.

– Миша, ну не нужно! Что мы делать будем если ты застрянешь? Представь: вызываем мы бригаду, а ты тут под забором лежишь. Стыдно и смешно.

– Не будет такого, какая бригада? Тянуть меня будешь.

– Не буду я тебя тянуть!

– Будешь. – Он упёрся плечом в забор и перевернулся на спину. – Если плечи и грудь пролезут, то весь пролезу.

Копейкин выдохнул и стал медленно, аккуратно, проталкивать себя под забором. Плечи прошли с трудом, и все же край металла упирался в кожу. Миша зажмурился, попробовал разные положения рук и все же прошел наполовину. И вдруг – сделал рывок и замер. Что-то не давало пройти.

– Ну что? – Выдохнула Фрося.

– Ремень. – Ответил Миша. – Что-то я про него забыл… Сейчас…

Пряжка ремня зацепилась за один из зубцов отогнутого листа. Копейкин попытался дернуться, повернуться, но она прилипла здорово.

– Господи! – Сказал он с недовольством, просовывая пальцы к листу.

– Я же говорила! – Послышался испуганный голос Фроси.

– Да брось! – Отмахнулся он немного напряженно. Отцепить пряжку все никак не удавалось – угол был острый, места не хватало. Копейкин вздохнул и попытался просто отстегнуть ремень. Это далось ему с трудом, и все же послышался тихий щелчок, напряжение чуть ослабло. – Всё!

Копейкин резко дернулся вперед, и в тот же миг край листа, освобожденный от натяжения, резко отогнулся обратно, скользнул по его животу, прорезав его водолазку вместе с кожей. Миша широко распахнул глаза от внезапного холодного жжения, и, на последних силах, выкатился на внутренний двор, присел на землю и тотчас задрал водолазку.

– Миша, ты как там? – Спросила Фрося.

– …Всё в порядке. – Ответил Копейкин через секунду, уже собравшись. Он посмотрел на ладонь – на ней остался ржаво-красный отпечаток – вытер кровь об водолазку и выглянул в просвет, улыбаясь. – Пролез.

Фрося, сидя на корточках, принялась оглядывать края. Она вся была перепуганная, но, кажется, тоже собралась лезть. Каролина смотрела на нее в недоумении.

– Тогда я теперь… – Сказала Фрося неуверенно, прикусив губу. – Каролина, ты и мое пальто тоже подержишь…

– Нет. – Перебил Миша взволнованно. – Не лезь.

– Что?

– Сказал, не лезь, – он снова выглянул из щели, – Здесь меня хватит. Вас тут не должно быть. Если что – вы снаружи, вы моя страховка.

Копейкин встал и направился к груде покрышек. Они лежали под навесом.

Покрышки были сброшены неаккуратно, выглядели очень старыми и стертыми, и главное – слишком резко пахли. Миша оглядел их, подошел вплотную, достал телефон и подсветил покрышки фонариком. На большинстве покрышек были стертые, мокрые бумажные бирки, почти растворившиеся до нечитабельности. Копейкин перебрал парочку шин, пока не нашел бирку более-менее достойную.

Он выхватил главное – «СНЯТИЕ: 15.10.2025»

Копейкин насторожился. Октябрь прошлого года. Водя лучиком по покрышкам, он заметил, что рисунок протектора почти стерт. На боковинах – глубокие порезы и елочки трещин. Ни одна шина не выглядела хоть сколько-нибудь новой, и это его настораживало.

Никакие шины не изнашиваются так за сезон, даже если их гонять по битому стеклу.

Не стыковалось. Каролина говорила о новых шинах. О тендере на поставку новых шин. А он смотрит на хлам, который должен был быть списан кучу лет назад.

Все же он сделал несколько фото: бирка, общий план горы, крупно – стёртый протектор, боковину с трещинами…

Отойдя на пару шагов, он попытался прикинуть их количество. Проблематично было пересчитать эту бессмысленную груду, но Миша мысленно поделил – действительно, около двухсот. Та же цифра, что фигурировала в её истории. Совпадение? Может, эта дура вообще эту цифру выдумала?

Он выпрямился и выключил фонарик. Руки, вся его одежда вымазаны в грязи, на животе – средней тяжести царапина, а перед ним – груда хлама. Злость брала его дикая, и все же он старался остаться спокойным.

Копейкин вернулся к просвету, присел у щели.

– Ну что там? – Хором спросили Каролина и Фрося, когда он приблизился к забору.

– Все посмотрел. – Ответил он. – Сейчас…

Он нагнулся и вдруг замер. Отогнутый лист теперь торчал внутрь двора, образуя над лазом низкий, зловещий навес с рваными краями. Жутко стало очень. Копейкин поймал себя на мысли, что совсем не хочет лезть лицом вперед к этой страшной гильотине. Лучше уж пускай она строгает ему спину.

Еле слышно он выругался и попытался лечь на живот. Просунул голову и плечи, почти убираясь лбом в землю.

– Твою мать… – Пробурчал он себе под нос и попытался улыбнуться, одним глазом посмотрев на Фросю. – Заново рождаюсь.

– Зачем… Зачем на животе? – Спросила Фрося.

– Ну… Ситуация изменилась…

Миша снова уткнулся в землю, сделал движение. Забор тут же впился в лопатки. Паника ударила ему в голову. Он задергался и с усилием выполз обратно во двор, тяжело дыша. Фрося, кажется, все уже сложила.

– Она отогнулась во внутрь, да? – Спросила она.

Миша смотрел на торчащий зубец. Он нервно замотал головой, в поисках альтернативного выхода, хотя прекрасно знал, что его нет.

– Она… – Невнятно начал он, протирая лицо грязными руками. – Ну… Не то, чтобы…

Фрося сунула руку в щель, пытаясь нащупать рубец. Миша тут же отвел ее руку:

– Не надо, не трогай…

– Ну вот зачем!? – Крикнула Фрося истерично. – Я же говорила, говорила же!..

– Тихо! – Перебил Миша. – Сейчас…

– Фрося, – сказала вдруг Каролина, – дай ему шарф, пусть подложит хоть как-то… Не так поцарапает, может…

Фрося что-то забормотала и сию же секунду сунула в щель свой шарф. Он был легкий, она носила его только красоты ради.

Миша схватил его дрожащими пальцами, подложит под зубцы и снова лег. На этот раз было не так беспощадно, но всё равно больно, унизительно и грязно. Он полз, чувствуя, как шарф рвётся, а спину будто скоблят напильником. Каждый сантиметр давался с усилием. Последний рывок – и он выкатился на свободу весь чумазый, с парой новых царапин.

Он поднялся. Не глядя на Фросю, он взял поднял с земли ее испачканный, рваный шарф.

Фрося смотрела на него и с обидой, и со страхом, сжав кулаки. Глаза ее блестели от подступающих слез.

– Придурок! – Закричала она горько.

– Я… – Миша явно думал не о том, – новый шарф тебе куплю, Фрося… Это неважно!

– Какой шарф!? – Завопила Фрося. – Ты на себя посмотри! Ты почему меня не слушаешь!

– Замолчи! – Завопил уже Миша, отмахиваясь. – Каролина! Двести комплектов, – выдохнул он, почти шипя. – Ты сказала: «по накладным город купил 200 комплектов дорогущих шин». Я правильно помню?

– Д-да… – Каролина отступила на шаг.

– И что ты видела в гараже? Паллеты с самыми дешёвыми. Так?

– Ну да…

– А теперь слушай внимательно, – Миша сделал шаг вперёд, – там, за забором, лежит примерно двести покрышек. Только они не новые. Они не дешёвые. Они старые, убитые, стёртые в труху. На них бирки – октябрь 2025-го. Снятие. Ты понимаешь, о чём я? Думаешь, наши отцы устраивают подпольные гонки на снегоуборочной технике? Гонки по стеклу и гвоздям! Или как они, по-твоему, износили резину на двадцать лет вперед!?

Он сделал паузу. Фрося смутилась.

– Мне интересно, Каролина… – продолжил Миша, – что из этого – правда? Ты видела накладные на 200 дорогих шин – может, это правда. Но ты же не видела самих шин, которые пришли? Ты видела паллеты с дешёвыми – но ты уверена, что это были именно те шины по тендеру?

– Миша, – вдруг вставила Фрося, – подожди ты…

– Замолчи! – Повторил он. – Послушай меня! Меня послушай! Почему ты не слушаешь меня?

– Я слушаю тебя!..

– Почему там не двести новых дешёвых шин, а двести старых, списанных в утиль? Что мы тут, Каролина, ищем на самом деле?

Каролина нервно перебирала руки, ее глаза метались от Миши к Фросе и обратно. Копейкин звучал резко, убедительно. Она сама стала сомневаться в своих словах.

– Я… я не знаю, – выдохнула она, – я видела документы… и паллеты… и папа говорил… Я думала…

– Думала! – Перебил Копейкин уже скорее с разочарованием, чем со злостью. – Ты думала, а я теперь весь изрезанный, в грязи, держу в руках порванный шарф Фроси! А она – чуть не плачет! И мы все втроем похожи на идиотов, которые охотятся на свалку резины!

Фрося погрустнела, взглянула на Каролину опечаленно. Она вырвала шарф у Миши из рук и принялась вытирать его им же от грязи.

– Не кричи. – Сказала она ему тихо. – Значит, нужно тот файл найти… В почте покопаться…

Шарф был безнадёжно испорчен.

– Да, – согласился он, – в почте. Это только и остается…

Копейкин скользнул глазами по Каролине, которая стояла, ссутулившись. В его взгляде угадывалось что-то враждебное, почти угрожающее, и Карельская отступила на шаг.

Фрося, осторожно вытиравшая Мише щеку, вообще не смотрела на неё. Её внимание было целиком поглощено им, его царапинами, его молчанием. И в этом полном, осознанном, или нет, игнорировании Каролина находило что-то пугающее. Они стояли, почти прижавшись друг к другу, и в этот момент были совершенно самодостаточны, непроницаемы и чужды.

Каролине захотелось уйти, чтобы не чувствовать на себе тяжесть их молчания, не мешать им, не видеть их.

– Простите. – Лишь выдала она. – Вы идите вдвоем… У меня… дела…

Она почти побежала в сторону, противоположную от их дома, сама не зная, куда направляется. Каролина скрылась между домов. Она ведь честно хотела помочь! Не для себя, для них! Чтобы они остались вместе, и чтобы у них был козырь в этой нечестной игре!

А они… Они снова смотрели на неё, как на обманщицу и дуру, которая всё испортила. Миша – весь в грязи и гневе. Фрося… Фрося даже не взглянула!

Она ведь не Майский, не может совсем в одиночку. Рассорилась по глупости с друзьями, пускай с ненадежными, переживает за них! Лучше уж ненадежные друзья, чем никакие! Сейчас ворота захлопнулись уже, наверное, навсегда! Только если Каролина не найдет нужные документы, которые подтвердят ее слова. Не положит им на стол несостыковку…

Каролина вытерла слезы, огляделась. Решила зайти в продуктовый, просто чтобы зайти куда-то… Может, отвлечься на выбор газировки.

Она маячила между рядами, но вдруг поймала себя на том, что ходит слишком быстро, и нарочно замедлилась. Может быть, надо чего-то домой? Каролина позвонила маме, та взяла не сразу. На вопрос – чего купить – сказала купить чего-то к чаю. Каролина немного успокоилась – ей сейчас сойдет и такой квест.

В отделе с печением она вдруг встретилась с Марком. Тот быстро-быстро прыгал глазами по ценникам, не задерживаясь ни на одном ни секунды. Заметив Каролину, он приветливо поздоровался.

– Привет… – Сказала в ответ Каролина. – Как каникулы?

Марк уже собирался покинуть ряд, но, услышав её голос, остановился, развернулся к ней и сразу оживился:

– Каникулы? Да как… Никак. Дома сижу в основном. Поставил себе цель: всех Ведьмаков перепройти, и вот, сижу…

– И как?

– Да никак! – Марк всплеснул руками, – Надоело. Первые пару дней – огонь, а потом… одно и то же. Всё по кругу. Решил: хватит. Теперь сериал смотрю. Русский. «Зверобой». Смотрела?

Каролина покачала головой. Марк тут же подхватил:

– Ну, слушай, там классно вообще! Ничего нового, конечно: криминал всякий, коррупция, но все равно классно! Там главный герой – он следователь, и он при задержании одного чувака убивает. Это все замяли, а его в глубинку отправили. А в этом городе неспокойно оказывается. Там маньяк всяких маргиналов и преступников убивает. И им не занимаются особенно. Он же, как бы, город очищает… Короче, как в тетради смерти! Смотрела тетрадь смерти?

Каролина всем своим видом показывала, что не смотрела.

– …Ну вот, там типа похожая тема: один чувак решает, кто жить достоин, а кто – нет. Только там магия, тетрадь, всё такое… А тут – по‑житейски, без чудес. А еще в Тетради Кира себя богом чувствует. Ему важно, чтобы весь мир этот его порядок, его идею признал. А здесь, этот маньяк… Он не про славу. Он тихо сделал и все. Никто его не видит, никто не благодарит – но город «чище»… Ну и вот следователь тоже мечется – с одной стороны видно, что жертвы уроды, а с другой стороны эти все самосуды… А вокруг – коррупция, все друг друга прикрывают…

– Понятно… – Смущенно выдавила Каролина.

Марк резко переменился в лице и отпрянул.

– Хорошего дня. – Бросил он и исчез между рядами.

Он так ничего и не купил. Зачем он вообще сюда шел? Вроде бы сам пошел, никто не отправлял, а значит, если чего-то не купил – то не критично.

Выйдя из магазина, он надел наушники, да поплелся домой, почти сразу позабыв и о Каролине. Марк резво шагал между домами, не обращая внимания на прелестную погоду, на недавно распустившееся первые цветы. Целиком и полностью он был погружен в свои мысли.

Он поднимался по лестнице на свой четвертый, но между третьим и вторым дорогу ему вдруг перегородили два незнакомых парня. Один – среднего роста, с круглым лицом и желтыми, кривыми зубами. Он был одет в лёгкую мастерку, хотя для нее ещё было холодно. Другой – скорее худой и высокий, с черными, засаленными волосами, валившимися на лоб. Марк сперва не предал значения – они сидели на ступеньках, и он неосознанно собирался их обойти. К тому же – в наушниках он ничего не слышал. Но они вдруг приподнялись и перегородили лестницу с суровым видом.

Марк с удивлением похлопал глазами и снял один наушник.

– Что-то случилось? – Спросил он, как ни в чем не бывало.

– Случилось. – Ответил высокий. – Марк, так?

– Ой, а я вас знаю? – Чуть смутился Марк и заулыбался неестественно широко. – Да, это я… Извините, память на лица никакая. А где мы познакомились?.. Черт! И это вечно… Я вечно лица забываю… Да и имена тоже! Вообще память ужасная, но в одно время я даже думал, что у меня эта, как ее… лицевая агнозия! Знаете? Когда лица совсем не различаешь…

– У тебя рот не закрывается вообще? – Послышалось снизу недружелюбным тоном.

Марк вздрогнул, обернулся. Позади него стоял ещё один – парень крепкого телосложения, чем-то неуловимо похожий на Святкина.

– О! Вас уже трое! – Он заговорил еще быстрее. – Совсем как в сказке! Ну, ребята, признавайтесь, че хотите-то? У меня денег нет, телефон никакой… Может, вам все-таки кто-то другой нужен? Может, я помогу найти?

– Тебя и нужно, стукача. – Почти хором сказали те, что были наверху.

Марк замер. Боковым зрением он оценил обстановку и резко рванул вниз, но его тут же одернул и толкнул к перилам тот, что караулил внизу. Марк попытался вырваться, но его лишние движения в этой нечестной схватке лишь усугубили его положение: он закончил тем, что лежал на ступеньках, прижатый парнем пошире.

– Тут поступила информация, – начал один из них уверенно, – что ты ментам двух пацанов сдал. За то, что они там, в школе, кого-то травили… По херне.

– Я не сдавал никого… – Выдавил Марк дрожащим голосом, все еще пытаясь вырваться или хотя бы сохранить малейшую дистанцию.

– Ты ещё и врешь. – Сказал худой, стоя поодаль. – Это полбеды. Вот что действительно интересно… У тебя отец – контрактник.

– Наёмник. – Тут же поправил тот, что держал Марка.

– Наёмник, – согласился худой, – воевать за деньги поехал. Ну, ладно, его дело. Но пока он там, ты тут… волосы в синий красишь. Как петух. Серьёзно? Не стыдно?

– Какая… Какая вам разница? Это не ваше дело!

– А вот и нет, – перебил Марка широкий, – тебе за «подвиг» отца квота в колледже светит. Так? Место по блату. Пока нормальные ребята будут экзамены сдавать, ты, двоечник, пройдёшь по особому списку. За папины заслуги. За то, что он по контракту пострелять съездил…

Круглолицый вдруг рассмеялся. Он подошел вплотную и присел у лица Марка. Несколько раз он хлопнул его по щеке.

– Позорище, короче. – С довольной усмешкой заключил он. – Отец, может, хоть мужиком был, на войну поехал. А сынок… сынок тем временем и волосы красит, и стучит, и место чужое занимать собирается. Всё худшее в одном флаконе!

Марк не плакал, но дрожал – будто еще до конца не верил в то, что это все происходит с ним по-настоящему. Он здорово ударился головой об лестницу, и теперь макушка горела.

– Так что мы тут не просто так. – Продолжил круглолицый. – Мы, скажем – народный глас справедливости. И начинаем мы с самого простого.

Он ловким движением выхватил из кармана электробритву и нарочно покрутил ее в руках перед лицом Марка.

– Нет… – Еле слышно пробормотал тот, сглотнув. – Не нужно…

Когда бритва зажужжала, Марк предпринял последнюю попытку вырваться, задергался, почти заревел, но только сильнее был прижат к ступенькам и перилам, и вдобавок – пару раз ударился. Круглолицый приблизился почти вплотную, поднес машинку к его голове, и тогда Марк предался покорной апатии. Вырываться – не выходило, и все эти рывки привели бы разве что к изрезанной коже. Отвечать было нечего, кричать – не о чем. О чем им говорить?

Машинка коснулась головы, тупое лезвие задело кожу. На виске засочилось что-то горячее.

– Смотрите-ка, – улыбнулся круглолицый, – тихо как стало… Чувствует, что по делу ему…

Синие пряди падали Марку на лицо, скатывались по ступенькам. Часть проваливалась в щель между лестницами, медленно улетая вниз. Пока круглолицый трудился, его группа поддержки комментировала, то и дело обзывая Марка, ругаясь.

Машинка уперлась в ухо и вдруг остановилась.

– Ты че, еще и одним ухом нас слушаешь? – Нахмурился круглолицый. Он быстрыми, рваными движениями сбрил все мешающие ему волосы и выдернул наушник. – Че слушаешь хоть?

Он вставил наушник себе в ухо, а Марк зажмурился.

– Ты конченный? – Спросил круглолицый. – Это, мать твою, из Майнкрафта музыка?

– C418. – Всхлипнул Марк. – Ну… Он и для Майнкрафта… тоже… тоже писал…

– Ну ясно. – Продолжил все тот же. – Слушай тогда! – Он грубо затолкал наушник Марку обратно в ухо. – Наслаждайся!

Машинка снова заездила по голове. Марк так и не шевельнулся – лишь бы это скорее закончилось! Когда все до последней пряди было жестоко скошено, все трое отпустили его. Круглолицый напоследок нагнулся и плюнул ему в лицо – ровно на нос и щеку. Марк все еще не двигался.

– И еще, – сказал круглолицый, уже уходя, – просили передать. Что если ты еще хоть раз, скотина, кому-то заикнешься про «буллинг»… Тебе покажут, что такое настоящий буллинг.

Он пнул его разок, и они все быстро, оперативно, побежали вниз по лестнице. Марк приподнялся, оперся на руки, уставился на собственные волосы, раскиданные по лестнице. Слезы стекали по его щекам, капали на бетон.

– Я… – сказал он с надрывом, хотя остался в подъезде один, – я не пойду в колледж…

Середина дня только была. И середина каникул.

Святкин был где угодно, но не дома. Часть времени он убивал с Катей, часть – сидел на квартирах сомнительных знакомых, чьи родители вечно отсутствовали. Ночевать он всё же старался у себя. По иронии судьбы, в момент внезапной проверки инспектора он как раз был дома – и решил, что удача подарила ему отсрочку. Значит, следующие пару дней домой можно и не возвращаться.

Нужным числом он сходил на беседу и отметился. А вечером в пятницу, часов в десять, внезапно позвонил Колядину. Тот лениво взял телефон, не отрываясь от монитора.

– Ну чё тебе? – Буркнул Колядин, гоняя курсором по экрану. Он играл в одиночку.

Женя чуть приболел. Последние два дня у него была невысокая температура.

На фоне у Святкина слышались какие-то визгливые разборки, громкая музыка и сбивчивый смех.

– Колядин! – Почти крикнул он бодренько и весело. – Эй!

Колядин поморщился с раздражением.

– Да че? – Прорычал он сквозь зубы.

– Чё-чё? Почему я до сих пор не вижу фотографии Копейкина в чате? В пабликах? Расклеенной по всем остановкам, блин?!

– Потому что я кое-что получше придумал, чем тупо её сливать. – Отстранённо ответил Колядин, щёлкая мышкой.

– И что же, интересно, придумал?

– Фрося. Она встанет со мной на вальс. А если не встанет – солью фотографию.

Святкин рассмеялся коротко и резко.

– Копейкин не уступит тебе Фросю. – Ответил он. – Хоть голову ему прострели. Он в любой шантаж играть не будет, что уж говорить о Фросе…

– Он не будет. А она будет. Это нужно не Копейкину говорить, а Копейкиной. Ей жалко его будет. И она со мной встанет. Ради него. А он от позора и злости умрет…

Святкин помолчал, переваривая услышанное.

– Колядин! – Воскликнул он со злостью. – Какой вальс? Это когда будет! Это будет в мае! Да я не доживу до мая, понимаешь? И не сработает это сто процентов. Херню ты какую-то придумал. Нужно сейчас. Прямо сейчас, понимаешь? Чтобы он сейчас все почувствовал! Сам не хочешь делать – мне фотку скинь!

Колядин устало протер глаза.

– Отстань от меня… – Пробормотал он, – Не скину я ее тебе.

– Иди ты к черту!

– Ты пьяный что ли?

– Тебе какая разница!? Я говорю – пошел ты! Знаешь что, Колядин? Ты как мудаком был, так и остался! Это ты, ты Костанака больше всех здесь травил! Ты его и довел, понял? Мы с Сашей всегда в стороне были! По глупости че скажем – но даже близко не так, как ты! А ты! Ты все это начал! Ты сказал: «ой, Костанак с Алисой Дмитриевной водится! Он же все ей расскажет!». Сам зассал, херни себе надумал, еще и нас напугал! А в итоге что? В итоге – я в базе МВД! А ты? А ты у нас – на учете в комиссии! Славно! Сладко! И главное – честно, Колядин! Ой, как честно! Знаешь, Колядин! Жизнь меня не учит. Потому что проблем можно легко избежать – достаточно всегда посылать тебя нахер. Что тогда, в пятом классе – нужно было послать тебя нахер. Что тогда, на площадке, у карусели – послать тебя нахер. И сейчас, Колядин! Пошел ты нахер!

Святкин бросил трубку, и Колядин отложил телефон, не отрываясь от компьютера. Пока Олег выкладывал все это, Женя беседовал с алхимичкой в игре, слушая ее в одно ухо. Она все болтала и болтала, а потом – в чем-то его обвинила. Колядин выругался себе под нос и со злости зарубил торговку мечом. Стоило ему покинуть лавку, как десятки стражников кинулись на него. Колядин зарубил их всех.

Святкин отшвырнул бутылку и вышел на балкон. В комнате какой-то парень слишком громко ругался со своей девушкой. Олег уже давно потерял своего знакомого, который протащил его на это мероприятие. Кажется, это был чей-то день рождения.

Он высунулся в окно, холод ударил по щекам.

На балконе помимо него были двое. Завидя его, они тут же крикнули:

– Эй, сигарет не будет?

Святкин молча достал пачку, потряс её, выбил три штуки – две им, одну себе. Ребята заулыбались, прикурили и встали рядом. Один из них вдруг уставился на Святкина. Смотрел дольше, чем прилично.

– Ни хрена, – бросил он на выдохе, – че у тебя с лицом?

– Че у меня с лицом? – Удивился и насторожился Святкин. Он тут же провел рукой по лицу.

– Ты весь в пятнах.

Святкин тут же опустил руку. Этого не случалось уже сто лет: все либо привыкли и не замечали, либо всем было все равно.

– Я в курсе, придурок. – Сказал он грубо.

– А, это… так всегда? – Спросил второй, с искренним, туповатым любопытством.

– Жесть какая… – Пробормотал первый.

Святкин швырнул с балкона почти нетронутую сигарету, даже не потушив ее, и пошел прочь с балкона, не сказав ни слова. В комнате тот самый парень так и кричал на девушку, но почему-то уже на другую. Святкин с раздражением свистнул у него бутылку, дождался очереди в туалет и закрылся на замок, присел на пол, спиной к двери. Кто-то тут же стал неистово долбиться в дверь кулаками, раз за разом выкрикивая, что сейчас его вырвет на пол. Святкин равнодушно прильнул к горлышку бутылки и взял телефон.

– Тряпичкин! – Сказал он весело, как только гудки прошли. – Эй!

– Мне не нравится твой тон. – Беззлобно вздохнул Тряпичкин.

– Скинь фотку.

– Какую фотку?

– Боже мой, твою маму в купальнике, блин! Фотку с Копейкиным!

– Ты пьяный.

Святкин фыркнул и смачно, от души обложил его матом.

– Нет. – Подытожил Тряпичкин под конец его монолога.

– Колядин сказал можно!

– Нет. – Повторил Тряпичкин.

– Да!

– Нет. Не говорил. Я только что с ним это обсуждал.

В дверь продолжали настойчиво колотиться. Святкин съехал на пол и драматично растянулся на кафеле.

– Тряпичкин… – Протянул он жалобно. – Миша… Ты понимаешь, что если сейчас не сделаем, то не сделаем уже никогда? Не будет никакого завтра. Ни завтра, ни послезавтра… И вальса никакого не будет… И не встанет с ним Фрося…

– Олег, слушай. Рекомендую тебе успокоиться. И идти домой.

– Ой, знаешь что!? Да пошел ты нахер, Тряпичкин! У тебя вообще свое мнение хоть в каком-то вопросе есть!? Или ты только за Колядиным, как попугай, повторяешь все? Сам успокойся, понял! И передай своему дорогому Женечке, что я его нахер посылаю! Раз уж он у тебя на кнопке быстрого вызова! У тебя там, видать, одни только мама и Женечка Колядин дорогой!..

– Соболезную твоему недугу.

Тряпичкин резко бросил трубку. Святкин зашипел, снова приподнялся, допил все, что осталось в бутылке, а потом сел на край ванной и в итоге нарочно свалился в нее же. Пролистав список контактов, он выбрал Вахрушина. Тот ответил не сразу.

– Привет, – послышалось с того конца, – что-то ты поздновато…

– Саша! Сашенька, любимый, слушай…

Вахрушин вздохнул.

– Где ты? Пожалуйста, иди домой…

– Подожди ты, емае! Мне нужно, чтобы ты со мной кое чем занялся…

– Чем? Меня никуда не выпустят, Олеж. Потом как-нибудь убьемся с тобой на самокатах… Только на остановку давай больше их закидывать не будем…

– Во-первых, какие самокаты? Во-вторых, Вуш заслужили! В-третьих, я вообще не об этом! Слушай, Саша… Скинь мне всю чернуху, что у тебя есть. Те снафф видосы… Тот, где мужику голову топором отрубают… С женщиной той орущей. Потом еще стикеров мне покидай извращенских. И с расчлененкой. Вообще всю расчлененку, которая у тебя есть, скинь. Нужно Копейкину и Ксюше с левых номеров покидать…

Вахрушин молчал.

– Ну что ты? – Продолжил Святкин с раздражением. – Что? Говорю тебе: с левых номеров. Не с моего. Не узнает никто. Никак… А можно вообще через ботов. Это телега.

– У меня не больше чернухи, чем у тебя. – Ответил наконец Вахрушин как-то сдавленно.

– Скинь все, что есть, проверим! Может у меня не хватает чего-то. Поищи, пожалуйста… Видос, где мужика на рельсах поезд переезжает… И с котом в блендере… Ты помнишь, мы их тому ублюдку, который на читах играл, пару лет назад скидывали?

– Я не найду их. Это было очень давно.

– Но они же никуда не делись!

Снова повисло молчание. В дверь перестали стучать, но Святкин не заметил перемен.

– Я поищу. – Сказал Вахрушин неубедительно.

Святкин еще недолго полежал в ванной, а потом ему вдруг захотелось подышать. Он встал, открыл дверь и сделал уверенный шаг вперед, как вдруг – вступил в что-то мокрое и теплое. Посмотрев вниз, он с ужасом обнаружил, что одной ногой стоит в чьей-то рвоте. Святкин дёрнулся, прыгнул вперёд, как ошпаренный. Он тут же наклонился, стянул с себя промокший, липкий носок, отшвырнул его в сторону и забегал глазами по коридору, ища виноватого.

У стены полусидя валялся парень, чей вид говорил сам за себя.

– Ты совсем что ли!? – Закричал Святкин. – Кухня для кого сделана!?

– Иди нахер. – Ответил парень на выдохе. – Я тебе… стучал в дверь сколько… Подвинулся бы, урод. Я бы и в ванной мог…

Святкин резким движением поднял с пола носок и швырнул его ему прямо в лицо с таким замахом, будто бросал камень или снаряд. Парень взвизгнул.

– Твою мать! – Он с трудом поднялся, опираясь на стену. – Да ты охренел!.. И тебя че, известью облили!?

Святкин сделал выпад, толкнул парня, и тот, не удержав равновесия, полетел в лужу собственной блевотины, но, в полете схватился за штанину Олега и потянул его за собой. Святкин все же вырвал ногу до того, как его успели утянуть в это зловонное болото и рванулся к коврику в прихожей. Несколько человек уже облепили дверь туалета, чтобы посмотреть на это комичное зрелище. Олег выбежал из квартиры, не закрыв за собой дверь.

На улице, еще у подъезда, ему на голову едва не прилетел окурок – бычок разбился об асфальт в паре сантиметрах, и искорки прыгнули Олегу на ботинки. Святкин поднял голову, отыскал глазами нужный балкон и громко послал проклятых курильщиков.

Он пошёл по подворотням, держась знакомых улиц. Святкин шмыгнул между двумя панельными домами, как вдруг остановился, пройдя мимо дома Тукчарской. Постоял, немного подумал, плюнул на землю, развернулся и обошел здание. Катя жила на первом.

Олег отыскал её окно, заглянул – всё было завешано шторами, но сквозь щель пробивался слабый синеватый свет от экрана. Святкин выждал минуту и постучал кулачком по стеклу. Реакции не последовало. Он что-то пробубнил себе под нос, постучал снова, уже настойчивее. Штора чуть приоткрылась снизу, но он никого не увидел, и тогда постучал в третий раз.

В щели между шторами мелькнула розовая макушка. Потом Катя вдруг вынырнула снизу и резким движением распахнула окно.

– Ты ненормальный?! – Шикнула она со злостью, но тут же понизила голос до шёпота. – Совсем кукухой поехал? Ты чё творишь? Я знаешь, как испугалась! Уже полночь!

Он не знал, что собирался ей сказать. Не знал, зачем пришёл, но вплоть до этого момента был совершенно в себе уверен. Сейчас же, когда она смотрела так сердито, его уверенность как ветром сдуло. Он тупо смотрел на неё, хлопая глазами, и выдавил жалкое:

– Прости меня…

– Почему ты не дома? Иди домой, быстро!

– Колядин идиот. Я ненавижу его.

– Что случилось?

– Он не хочет сливать фотку с рыдающим Копейкиным.

Катя подняла брови. Она хотела что-то сказать определенно хотела сказать что-то недоуменное, как вдруг Святкин внезапно выдал, глядя куда-то мимо неё:

– Катя, давай встречаться.

Она едва не выпала в осадок. Вся напряглась, но не подала виду, разве что крепко схватилась пальцами за подоконник

– Ты пьяный? – Спросила Катя, стараясь звучать непринужденно, а сама чуть согнула коленки.

– Да. Нет. Плевать. Ты будешь со мной встречаться?

– Я… – она запнулась, – а ты что, хочешь со мной встречаться?

– Да. А ты – нет? Ладно.

Он сделал шаг назад, словно уже собрался уходить. Катя встряхнула головой: это все было так нелепо, так глупо, что у внутри всё перевернулось. Ущербность ситуации переплюнула все предыдущие выступления Святкина.

– Стой ты! – Она сильнее высунулась из окна. – Просто, блин… Я как-то не так это представляла!

– А как?

– Не знаю! Не ТАК! – Прошептала она отчаянно. – Хоть бы сначала спросил, как дела!

– Ну и как дела? – Тупо спросил он, выполняя формальность.

Кате захотелось удариться головой об подоконник. Она, конечно, знала, что любовные романы – это ложь, а российская действительность сурова, но все же в глубине ее души жили надежды на то, что светлая, милая романтика, имеет место быть хотя бы по праздникам.

– Олеж, может, тогда уж зайдёшь? – Спросила она уже без злости, с какой-то усталой настойчивостью.

Он вдруг смутился, отступил на шаг.

– Нет… – Святкин покачал головой, избегая её взгляда. – Родители твои же…

– Ничего. Они спят. Я сама только домой вернулась. Скажу, что мы были вместе.

– А где это ты была?

– Ты зайдёшь или нет?

– Нет.

– Ты родителей моих боишься? – Прищурилась Катя.

– Нет. – Быстро соврал Святкин.

– Так ты не зайдешь?

Он отрицательно покачал головой.

– Ну, – Катя демонстративно развела руками, – тогда я не буду с тобой встречаться!

Он опустил глаза в пол, переминаясь с ноги на ногу, а потом с силой пнул фасад дома.

– Вот зачем только это нужно! – Прошипел он, больше себе, чем ей. – Зачем, зачем? Нафига всё это?!

– Иди давай к подъезду!

Катя, не дожидаясь ответа, захлопнула окно. Святкин достаточно громко ругнулся, снова пнул несчастный фасад, а потом еще и землю для уверенности, но, пошатываясь, всё же поплёлся к подъезду.

Дверь открылась почти мгновенно. Катя стояла на пороге в огромной футболке, уделанной каким-то кетчупом, и в гигантских отцовских тапках. Она выглядела одновременно смешно и удивительно серьёзно.

– Быстро. – Шикнула она, хватая его за рукав и втягивая в подъезд.

Святкин вдруг повалился на неё всем весом, чуть не придавив к стене.

– Ну зачем, зачем? – Заныл он прямо ей в волосы. – Что это за идиотизм? Ну нафига это?..

– Ты вообще в говно? – Отстраняясь, спросила Катя. Она постаралась выпрямиться. – Эй, вставай! Не надо на лестнице тут усаживаться!

Он действительно уже сползал по стене, собираясь устроиться ступенях.

– Я не хочу к твоим родителям. – Произнёс он жалобно, с упрямством непреклонного трехлетки.

– И почему же? Ты их знаешь, они тебя знают, всё окей!

– Не хочу перед ними позориться.

– Олег, вставай, ё-моё! – Катя потянула его за капюшон. Ей пришлось приложить нечеловеческое усилие, но он, кряхтя, поддался и поднялся.

Они подошли к тёмно-коричневой двери. Катя на секунду замерла, приложив к ней ухо, а потом осторожно повернула ключ. Дверь открылась беззвучно.

Когда они вошли, она жестом приказала ему снять обувь. Святкин чуть не убился в проходе, запнувшись об Катину кошку. Катя взяла его за руку и провела к комнате. Они мелькнули мимо родительской, откуда доносился тихий храп, и благополучно добрались до финиша.

В комнате Святкина ослепило многообразие гирлянд – они висели на окнах, на стеллажах, над кроватью, мерцая розовыми, синими и холодным белыми огоньками. Атмосфера косплей феста была обеспечена. Оказавшись в логове чистокровной альтушки, Святкин сперва немного испугался всех этих постеров. Рюк из Тетради смерти парил в углу, и его гротескная ухмылка угнетала Олега. Рядом Леви из Атаки титанов смотрел на мир ледяным, убийственно презрительным взглядом, от которого хотелось выпрямить спину. Между ними маячило лицо какого-то айдола с неестественно большими глазами.

Ступить было буквально некуда. Повсюду валялась одежда: футболки цветастые, юбки-пачки, узорчатые колготки, одинокий гетр. На столе, подоконнике и полках были раскиданы открытые палетки теней, кисточки, засохшие в стаканчиках из-под йогурта, блокноты и скетчбуки, пустые банки от энергетиков, обертки от шоколадок, тарелки с остатками засохшей лапши. Со шкафа свисали пара жутковатых париков.

Святкин помедлил, но не столь потому, что комната его смутила, а скорее потому, что заворожила. Впрочем, достаточно быстро он пришел в себя.

– Я вошёл. – Заявил он. – Значит, мы теперь встречаемся, да?

– Боже мой… наверное, да. – Катя выдавила ответ, сама ещё до конца не веря в реальность происходящего.

Святкин прищурился, пытаясь сфокусировать на ней пьяный взгляд.

– А ты не хочешь, да? – Спросил он с подозрением, будто хотел поймать ее на обмане.

– Я хочу, Олежа. – Почти выпалила она.

– А ты, наверное… Стрёмно, наверное, да? – Он сделал шаг к ней, неуверенно. – Я же это… лихая девятка… Вижу, что-то ты не рада… Это потому что я такое… А ты со мной будешь, а кататься всё равно на ком другом?

– Чё? – Катя отступила, нахмурилась. – Слушай, я уже не могу это слушать! Прекрати мусолить тот несчастный разговор! Ты сам спросил – я ответила! Всё!

Он помолчал, обдумывая. Подошел к ее столу и стал разглядывать фигурки, а потом обернулся и улыбнулся немного странным образом.

– Ладно… Катя, раз уж мы теперь встречаемся, ты просто обязана… – он сделал паузу для драматизма, – …обязана со мной кое-чем заняться.

Катя снова похлопала глазами, застыв на месте. Она ждала продолжения, предчувствуя что-то ужасное.

– Чё? – Выдохнула она.

– Я говорю – ты обязана со мной кое-чем заняться!

– Не ори, дебилоид! – Она зашипела, бросая взгляд на дверь. – Чем заняться? Сказал бы уже!

Святкин выпрямился, его глаза заблестели мутным, опасным огоньком, как тогда на автокладбище.

– Тебе понравится точно. – Заверил он её, – Вахрушин отказался, трус. Но ты… ты меня точно поддержишь.

– Поддержу в чём, Олег? Говори уже! Чем, мать твою, заняться?

Он наклонился к ней почти вплотную и сказал уверенно:

– Буллингом.

Катя опустила плечи и вздохнула с облегчением и отчаянием одновременно. Потом она медленно подняла руку и покрутила пальцем у виска. Этот жест обескуражил Святкина, и от отпрянул.

– Я обожаю буллинг, – заявил он с горькой иронией, разводя руками по-актерски, – буллинг – моё всё. Я социально опасен, Кать! Меня в карточке так и написали! Социально опасный!

– Вижу. – Сухо сказала Катя, оглядывая его.

– Ну что ты так смотришь?! – Сказал он почти обиженно. – Ты же знаешь, что Копейкину нужно отомстить! Ты же сама говорила…

– Олег, тебе нельзя марать руки.

– Не замараю! Именно поэтому… поэтому-поэтому…

– Слушай, давай обсудим это завтра, а? И вообще… где твой второй носок?

Святкин посмотрел на свою ногу:

– Потерял.

Святкин ещё около получаса бродил по комнате, бормоча что‑то себе под нос. Потом без предупреждения опустился на пол у Катиной кровати – и в считаные секунды уснул.

Утром родители Кати действительно не придали значения его присутствию.

Проснулись они оба ближе к одиннадцати. Святкин, к собственному удивлению, чувствовал себя… сносно. Только волна стыда едва не сбила его с ног, когда он увидел Катю и осознал, где находится и в каком виде.

За завтраком Катя, явно сбитая с толку, наконец решилась спросить:

– Так мы… это… встречаемся?

Святкин чуть кружку не выронил:

– Наверное… – Выдавил он. – То есть… да, наверное.

«Гордый титул пары» пока не изменил ничего. Они вели себя как обычно. Олег поспешил перевести тему – и Катя не возражала.

Он поделился планом закошмарить Копейкина: заверил, что всё будет анонимно и безопасно. Катя, в глубине души тоже жаждавшая мести, мысленно сравнила варианты. Интернет‑атака казалась куда разумнее, чем абстрактное физическое возмездие. К тому же она надеялась: Святкин немного поиграется – и успокоится. Его гештальт закроется, Копейкин получит по заслугам, но без серьёзных последствий.

К часу дня Святкин уже сидел у её заваленного компьютерного стола. Устроившись в кресле, он набрал Женю:

– Колядин, привет. – Начал Святкин спокойно.

Послышалось, как Женя недовольно застонал.

– Ну что? – Протянул он. – Что еще тебе надо?

– Слушай, ты извини за вчерашнее, конечно… – Святкин прижал телефон к плечу, а сам побежал руками по клавиатуре. Он замолчал ненадолго. – Сейчас, Колядин, пять секунд… Катя! Сейчас мы тебе Тор установим, а то как ты это… без тора… – Он снова замолк.

– Че тебе надо!? – Прокричал Колядин недовольно, раздраженный его молчанием.

– За вчерашнее, говорю, извини. Окей, не нужна мне твоя фотография. Но ты же хочешь Копейкину отомстить? Чтобы точно. Железобетонно. Безопасно. И сиюминутно.

– Ближе к делу!

– Смотри, что я придумал. У нас есть номер Копейкина, и есть его почта. Он скидывал ее в группу класса, когда его главным по какой-то домашке там назначили. Вот что я предлагаю… Фаза первая: обрекаем его на ад из спама. Регистрируем его номер во всех возможных базах: микрозаймы, казино, порно-трекеры, форумы фетишистов, сайты знакомств для… ну, самых особенных товарищей. Настраиваем ботов… Автопрозвон подключаем – пусть ему звонят среди ночи с предложением взять пятьсот тысяч под ноль процентов.

– Звучит… хлопотно… – лениво заметил Колядин

– Именно! – почти восторженно подхватил Святкин. – Хлопотно. Для тебя. А для меня – раз плюнуть. Боты, прокси, вся эта параша… Всё это я беру на себя. Но у меня есть интересная задача для тебя. Хочешь стать экспертом по порнухе? Вот здесь, Колядин, нужен твой экспертный взгляд. Твой… вкус.

– Че?

– Ниче! Эксперт по порнухе! Что непонятного? Берешь, ищешь на просторах интернета самое страшное, самое мерзкое порно. Не переходя грань. Без расчлененки. Ею займусь я… Это во-первых…

Колядин вдруг услышал голос Кати на фоне. Святкин, кажется, отложил телефон, и, судя по звукам, куда-то переместился.

– Ты че, при Кате это обсуждаешь? – Удивился Колядин.

– Я у нее дома. Сейчас. Секунду… Она нам поможет… Так, все, я отошел. Ну и главное, Колядин. Вишенка на торте – это твоя творческая работа…

– Творческая?

– Ну мне ли тебе объяснять! Берешь нейросетки, берешь фотографию Фроси…

– Воу… – Перебил Колядин сдавленно. – Стой. Остановись. Ты о чем вообще?

Повисла короткая пауза.

– О мести. – Ответил Святкин. – О психологическом давлении. Что неясно?

– Неясно… – Запнулся Колядин. – Не совсем ясно, при чем тут Фрося… Порнуху, спам, звонки, расчлененку – это к нему. К Копейкину… А Фрося… Не Фрося на Костанака орала. Не Фрося с ментом болтала… И трогать ее через нейросети… Это уже какая-то другая, грязная херня…

– Грязная? – Святкин фыркнул с легким презрением. – А спам с фетиш-форумов – это чистый спорт? Ты чего застеснялся вдруг?

– Я не стесняюсь. Не хочу… Слушай, порнуху тебе найду. Самую мерзкую, какую закажешь. Боты твои, звонки – развлекайся, поддерживаю. На Фросю мне плевать. Если хочешь с ума сходить – сходи. Но пускай это на твоей совести будет. Мне не надо… Итак много чего… На моей совести…

– Ну… как знаешь… В любом случае, жду от тебя подборку.

## Глава 19

Прошло еще несколько дней их бессмысленных скитаний. Валя покупал им еду, они скитались по лесам, по окраинам, в итоге возвращаясь к путям.

Зима не сдавалась просто так, снег сползал в низины, но в тени завалов и на северных склонах лежал обледенелыми корками. Под ногами месиво: обломки веток, грязь и вода. И лишь кое-где, на проталинах у корней деревьев, ярко-жёлтыми пятнами горели адонисы. Ночью холодно было очень: ночевали они преимущественно на вокзалах, но оказалось, что у Ани с собою был спальник. Когда приходилось оставаться на заброшках, они лезли в него вдвоем.

Они оказались в Спасске-Дальнем. Ночлег их был страшно сырым и холодным – очередная заброшка, где еще и поддувало. Вечером они снова перекусили хлебом с консервами, да завалились спать.

Валя проснулся ранним утром, когда еще было совсем темно, от неожиданной тревоги. Проснулся резко, как будто его ударили под ребра, с ощущением, что что-то не так, а когда почувствовал спиною тепло – Аня, как и все последние дни, лежала рядом – сознание пронзила ужасная ясность. Валя почувствовал страшное омерзение – к себе, к ней, ко всему происходящему. Он резко дёрнулся, вскочил, стал слепо выпутываться из спальника, запутываясь ещё больше. Его хаотичные телодвижения тут же разбудили её. Аня спала очень чутко. Как и все, кто не спит дома!

Валя встал, отдышался. Он понял, что он стоит ночью в незнакомой, холодной развалюхе. Что до дома – пару сотен километров. Что он не ночует дома пятые, шестые… которые сутки? Он сбился со счёта! Что он ест из одной банки с незнакомой беспризорной девочкой, спит с ней в одном спальнике, ничего о ней толком не зная. Понял, что это не сон, что его жизнь действительно раскололась.

Его мама, должно быть, не спит. Она плачет. У неё тахикардия. Она ходит по комнатам, звонит в полицию, в больницы, в морги! И каждый такой звонок – это новый седой волос на ее голове!

Его дедушка скитается по улицам, по лесам, ищет, куда он мог свалиться…

А в школе? В школе должно быть бардак!

Или нет… Может быть, в школе ничего и не изменилось. Может быть, никто и не заметил его отсутствия…

Но в школе скоро сдача итогового проекта! И совсем скоро ОГЭ! Чем он только думал, когда убегал? О чем он, черт возьми думал? И неужели вплоть до этого момента его все это не колыхало?

Стало так страшно и стыдно, что он, кажется, почти разучился дышать.

Ему срочно нужно домой! Сию же секунду!

Аня приподнялась на локте, выругалась коротко и по-мужски грубо. В полутьме её глаза блеснули, как у разбуженной кошки.

– Че ты мечешься… Балбес… – Прошипела она сердито.

Валя отпрыгнул назад.

– Мне… мне надо домой! – Он бросился туда, где угадывался силуэт его сумки. Споткнулся, лодыжкой, но не остановился. – Сейчас же, мне надо домой!

Аня села, закутавшись в спальник по горло. Сначала она лишь смотрела, а потом, когда он в потемках чуть не врезался головой в торчащую арматуру, она резко вылезла из гнезда.

– Эй! – Закричала она. – Замедлись! Тебе че, дурка приснилась?

– Нет! – он готов был заплакать, – ты… Ты сумасшедшая! Ты вообще понимаешь, что ты творишь? Я… Я не такой!..

Аня выпрямилась во весь рот, подошла к нему немного ближе.

– …Я не бомж, не беспризорный! – Продолжал он. – У меня есть мама и дедушка! И дом есть! И школа! И экзамены!

– Успокойся!

Она замахнулась – скорее для вида, но Валя инстинктивно закрылся руками и опустился на корточки.

– Ты уже сколько дней шляешься. И что-то ты не кричал, что тебе домой надо, а сейчас у тебя вдруг истерика. И ты, кажется, умереть хотел еще недавно. А сейчас про дом начал. Какой дом? Не было бы повода – ты бы не убежал. Я не знаю твоей истории, не в курсе твоего безумного лора, и не знаю, что вынудило тебя уйти. Но что-то подсказывает мне, что дома у тебя не рай

– Какая разница!? Хорошо или плохо! Бывает и хуже! У меня есть то, чего нет у многих, а я…

– Я думала, что нашла себе попутчика. – Перебила Аня. – Думала, что мы вместе до большого города дотопаем… Заехали мы, конечно, не туда. Но я думала, чтобы точно, до Хабаровска автостопом добраться. Оттуда – на запад. А ты, выходит, не попутчик.

Валя ничего не ответил.

– Скажи честно, – Аня стала еще серьезнее, – вот ты хочешь домой?

– Мне нужно домой.

– Нужно кому? Тебе ли? – Она цокнула и уперла руки в боки. – Ишь, чего! Нужно! Я спрашиваю – ты хочешь?

– Не знаю я!

Он на секунду задумался об ее словах.

Он ведь действительно не просто так убежал. Что делать с Алисой? Как он может об этом рассказать, а если расскажет – что будет? Его поднимут на смех, как и всегда.

А она что? А она – наверное, подумает, что он точно все расскажет. Начнет давить… Как Колядин, Святкин и Вахрушин! Хотелось плакать от этой несправедливости! Он снова влип во что-то страшное, случайно ступил куда-то, куда не стоило! И за ним теперь будут гоняться.

Зачем только Алиса так с ним поступила? Неужели он действительно сам ее вынудил? Нет, это ведь не может быть правдой! Но зачем она так поступила?

С другой стороны, оставалось два месяца, и школа закончится. Алиса уедет, Колядин – уйдет в колледж, а Валя перейдет в десятый класс, сменит школу… Сменит школу – и снова будет в одном классе с Копейкиным! Этот кошмар никогда-никогда не закончится!

Он всхлипнул – громко, по-детски нелепо.

Валя спросил, уткнувшись лицом в колени, чтобы не видеть её реакции:

– Зачем ты едешь? Куда? И… когда ты вернёшься?

Она обернулась в его сторону.

– Я еду, чтобы стать сильнее. А потом вернуться – и все решить.

– Сильнее?.. Как?

– Не знаю. Когда никто не давит, легче принимать решения. Может быть, я вообще решу не возвращаться. И это тоже будет решение. Здесь, в пути, как будто время не идёт.

– Оно идёт… Очень даже идёт…

Аня вздохнула:

– Вот чего ты плачешь?

– Потому что… Потому что я не знаю, что делать… И я не понимаю, как ты можешь относиться к этому с такой лёгкостью… Я не понимаю, о чем ты думаешь… У тебя за плечами своя история, я понимаю… Но, зная это, я не понимаю тебя вдвойне… Я не могу оставить все свои проблемы… Но и решить их не могу… Если бы я был полностью свободен, мне было бы легче путешествовать с тобой…

– Тогда бы не было смысла путешествовать. Все это – способ на время освободится. Способ подумать. Из-за чего ты ревешь? Не знаешь, что делать? Это время отведено тебе, чтобы подумать. Чтобы подумать и решить, хочешь ли ты возвращаться домой.

Валя не нашел, что ответить, и снова зарыдал. Он не знал: то ли в ее словах действительно был какой-то смысл, то ли он окончательно сошел с ума.

– Слушай, – продолжила Аня, – давай дождемся утра. И все решим. А вообще у меня есть идея… Мама – это святое, так? Ты за нее больше всего волнуешься. Давай ей позвоним. Скажем, что все с тобой в порядке, просто… тебе временно снесло крышу. Скажем, что ты скоро вернешься. Ей будет спокойнее. Купим симку на раз, с нее же и позвоним…

– Я не смогу…

– Ожидаемо… – она задумалась, – тогда давай я.

– Как ты?

– Ну вот так. Просто. Скажу все правду. Что ты стоишь рядом, что все с тобой окей, и что ты сам боишься с ней говорить.

– Это безумие какое-то…

– Завтра. Завтра все решим. Возвращайся, блин, в спальник.

Вскоре они снова лежали спиной друг к другу.

Валя старался все обдумать, но мысли совсем не клеились.

Утро наступило быстро.

Дождавшись приемлемого времени, они отыскали типичный провинциальный ТЦ – такой, в который никто не ходит, а половина бутиков там, как кажется, существуют исключительно для отмыва денег.

Был там на первом этаже такой замызганный магазин сотовой связи, в котором, уже сейчас, в девять утра, вились бабушки и донимали замученного жизнью молодого продавца с дредами. В своем равнодушии продавец преисполнился уже настолько, что на крики пожилых не реагировал по базовым настройкам.

Валя с Аней присели у окна, чтобы дождаться, когда магазин опустеет.

Валя выглядел так расстроенно и устало, что Ане тяжело было смотреть на него. Не говоря уже о том, что он был эволюционно не приспособлен ко всем этим путешествиям. Они, само собой, не мылись неделю, но Аня недаром была лысая. А Валя со своими распущенными патлами уже походил на натурального бомжа.

– Ну что ты? – Спросила она, легко толкнув его в плечо. – Соберись.

– Я собран… – Промычал он сонно. – Я просто не знаю… Не знаю, стоит ли…

– О! – Перебила она, кивая в сторону магазина. – Плесень, кажется, уходит! Давай, вперед! Слушай, там продавец выглядит не лучше тебя. Сойдетесь.

Аня подтолкнула его вперед, и он нехотя пошел, чуть не столкнувшись с бабкой в проходе. Пройдя мимо витрин со старинными телефонами за тысячу рублей, он подошел к консультанту. Тот играл в игру на телефоне и даже не поднял головы. Валя подумал, что начнет разговор, как только продавец на него посмотрит. Но через десять секунд стало ясно – они могут простоять так до самого вечера.

– Здравствуйте… – начал было он, – мне бы симку… И все… Самый там дешевый тариф… А лучше вообще без тарифа… Короче, – он достал паспорт и положил на стойку, – вот…

Консультант не задал ни одного лишнего вопроса, и через пять минут Валя вернулся к Ане с новой симкой.

– Ну, включай. – Скомандовала Аня.

Валя вздохнул, нажал кнопку.

Экран ожил – совершенно пустой. Никаких пропущенных вызовов. Никаких сообщений. Новая симка ничего не знала. Прежде чем отдать его, он, почти на автомате, ткнул в настройки Wi-Fi. Список сетей был скуп. Большинство слабые и под паролем.

Он мог бы попробовать подобрать, но это того не стоило. Зачем? Залезть в школьный чат? Что он там надеялся увидеть? Что его ищут? Что о нём сожалеют? Он знал, что это не так, и все одноклассники общаются там, как ни в чем не бывало. Может даже обсуждают его так, будто его уже давно нет.

Со сдавленным стоном он протянул телефон Ане.

– Номер? – Спросила она.

Валя совсем поник и уставился в трещину на бетонном полу.

– Не трясись, – Сказала Аня почти мягко. – Чего боишься? Так же будет лучше. Хочешь все-таки сам позвони.

– Если я услышу её голос…я не поеду. Точно.

– Значит, я? – Аня уже подняла палец.

Валя с трудом кивнул.

– Номер. – Повторила Аня.

Он начал диктовать.

Аня набрала, приложила телефон к уху – пошли гудки. Она вдруг неожиданно для себя забеспокоилась.

– Давай я отойду. – Сказала она.

– Зачем?

– Чтобы не слышал.

– Я должен слышать, что ты говоришь.

Она все же сделала шаг назад.

– Тогда я отойду так, чтобы не слышал, что говорит твоя мама… – Она прикусила губу. – А мне ангелы шепчут, что она будет говорить громко…

Не успела она договорить, как на том конце ответили. Аня быстро отошла назад. Валя, нахмурившись, подошел. И она снова отошла. Они принялись играть в догонялки быстрой ходьбой.

– Ало? – Послышался женский голос из трубки.

Даже это слово прозвучало так жалостливо, так горько, что у Ани сжалось сердце. Она замерла и вытянула руку, помахав пальцем у него перед носом. Они так и остались стоять на расстоянии вытянутой руки.

– Здравствуйте… – Начала она, глядя прямо на Валю. – Здравствуйте, короче…

– Кто это?

Валя, смотревший на нее страшно замученными, переживающими глазами, отлично подливал масла в огонь одним своим видом. Аня окончательно поняла, что сейчас ей предстоит сказать кое-что страшное, и его мама точно воспримет все неправильно. Она начнет плакать, кричать, требовать его к телефону, а когда она откажет – примет ее за похитительницу и маньячку.

Аня сглотнула.

– Я по поводу вашего сына. – Продолжила она и тут же пожалела, подумав, что стоило начать по-другому. – Валя…

Валя вдруг подсказал:

– Костанак.

Аня выгнула бровь и прошептала неслышно, еле шевеля глазами:

– Че?… – Она снова переключилась на телефон: – Ко-ста-нак…

С того конца послышалось что-то нечленораздельное: смесь стона, плача, каких-то невнятных слов. Только от этого у Ани уже подкашивались ноги. А Валя все еще подливал масла в огонь! Среди всех этих звуков она разобрала дрожащие:

– Жив?.. Он жив?..

Аня попыталась что-то выдавить, но снова столкнулась глазами с Валей. Это было уже невозможно! Она протянула неуместное «э-э…», а потом вдруг, сама того не ожидая, изобразила удивление, будто увидела что-то в стороне, и ткнула пальцем туда же. Валя наивно обернулся, и Аня со всей силы толкнула его – хорошо так, и он упал.

Этот внезапный саботаж активировал в нем первобытные инстинкты. Они же проснулись и в Ане. Началась странная, нелепая погоня.

Аня выбежала из торгового центра, прижимая телефон к уху, и уже на улице выпалила во весь голос:

– ДА! ЖИВ!

Валя кричал ей что-то вслед, а его мама – тут же заорала ей в ухо:

– Где он!? Где вы!? Кто вы!? Дайте ему телефон!

– С ним все четко! – Задыхаясь, кричала она. – Он в безопасности! Просто сам не может вам позвонить! Он просил передать, что скоро вернется! И чтобы вы за него не беспокоились!

На том конце зарыдали не тише, чем на похоронах.

– Кто вы такая?! Что вы с ним сделали?! Верните его!

– Да он вернется! С ним все нормально, говорю же! Вон он, несется за мной сейчас! Боится, что я вам парашу какую-то, видать, скажу! Он громко орет! Прислушайтесь! Думаю, можно и услышать!

Она не врала. На фоне и вправду, при желании, можно было слышать его вопли. Он умоляюще кричал, чтобы она вернула ему телефон.

Мама Вали, кажется, не слышала уже ничего, кроме собственного ужаса. В трубке стоял сплошной рев, перемешанный то с проклятиями, то с мольбами. Это было слишком.

– Он вернется! – Выкрикнула она и остановилась. – Скоро!

Она сбросила звонок. Валя догнал ее, выхватил телефон из ее рук.

– Что ты творишь!? – Закричал он бешено, сквозь слезы.

Аня опустилась на корточки и пробормотала что-то невнятное. Она обхватила себя за коленки и стала раскачиваться, а потом засмеялась.

– Ой… – Протянула она. – Любит тебя твоя мама…

– Что она сказала!?

– Она думала, что ты умер. Теперь она знает, что ты живой. А еще нам нужно срочно избавиться от симки… Тебя теперь, наверное, будут усиленно искать.

Валя отвернулся от нее, уставился в землю и напряг плечи.

– Ну не обижайся… – Сказала Аня, дернув его за краешек куртки. – Я просто тоже испугалась. А ты еще так смотрел… Слушай, а что за фамилия такая у тебя? Это вообще на каком языке?

– Не знаю я, на каком это языке. – Прошипел он сквозь зубы, не оборачиваясь. – Но вообще я эстонец. А про фамилию свою не знаю. Но Costa – это с латыни ребро вроде. Или берег.

– Ну, типа ты худой.

– Ну, допустим. Допустим, «типа».

– А я Самоварова. Ну, типа сама варюсь… Ладно, короче, – она встала, – чтобы добраться до Хабаровска, поедем автостопом. Хабаровск – большой город. Это тебе не по сёлам носиться. Считай, что был разминочный круг. Покатался, посмотрел, а теперь всё по-взрослому. В Хабаровске нас с огромной вероятностью снимут с поезда, как блох с пса. Поэтому – автостопом.

– Как… автостопом? – Спросил он испуганно.

– Вот так. Обычно. Автостопом безопаснее, чем на путях.

– А если… если люди не те попадутся?

– Вероятность этого в разы меньше, чем сгореть на путях.

– Лучше самому сгореть, нежели тебя кто-то сожжет.

Аня на секунду замолчала.

– Слушай, успокойся, а? Один раз прокатишься – увидишь, что люди они как люди: или молчат, или болтают ерунду. Пошли к трассе.

Они двинулись. Валя боролся с желанием ломануться куда-то в сторону и бежать, но на реализацию не было сил. Он покорно шёл за ней, но с каждым шагом трясся всё больше. Чем ближе к трассе – тем страшнее. А когда Аня вытянула руку, он так и вовсе сел на обочине, вжав голову в колени.

– Вдруг нас изнасилуют и убьют? – Сказал он прямо, в упор, не глядя на неё.

Машины бешено пролетали мимо, поднимая страшный ветер. Пыль и мелкий гравий хлестали в глаза, и они оба жмурились.

– Ой, да кому ты нужен-то? – Аня закатила глаза. – Кто будет нас насиловать? Я – лысая и вонючая, а ты… ты… глянь на себя. Кому ты сдался?

Валя покрепче обхватил себя за коленки.

– Действительно… Кому я нужен… Только совсем сумасшедшим если… Ну хорошо: а если просто убьют? Ради забавы?

– Кому это надо? – Она почти взвыла, разводя руками в сторону несущегося потока. – Видишь этих людей? У них свои дела. Никому не нужно тебя убивать!

***

Началось все с того, что ему позвонили десятки кредиторов и мошенников. Копейкин, однако, перестал отвечать на звонки достаточно быстро – блокировал номера один за другим, но они сыпались волшебным звездопадом. Телефон пришлось перевести в беззвучный режим. Копейкин сразу же подумал, что его номер куда-то слили, но, само собой, поделать с этим он ничего не мог.

К вечеру звонки прекратились. Он снова включил звук на телефоне, посчитав, что спам атака прошла.

Вечером он сел за компьютер, открыл чёртовы вебинары. Честно и искренне стал готовиться к экзаменам.

Раздался вдруг громкий звук уведомления. Копейкин снизил громкость, свернул вебинар. В ВК пришло сообщение, якобы – от службы безопасности. Гласило оно следующее: «Чё, урод, доигрался? Ситуацию лучше решить. Иначе завтра всем твоим контактам придут твои поиски в браузере. И кое-что ещё. Дедлайн – 24 часа. Отвечай»

Копейкин даже улыбнулся – это было до боли нелепо и смешно. Какую ситуацию, какие поиски? И как они, бога ради, собрались их слить?

Тут же он удалил чат и заблокировал отправителя, даже не зайдя на аккаунт. Снова он открыл вебинар – эти проклятые задания по геометрии – его шанс на красный аттестат – нельзя было заучить! Он пытался вникать. Прошло десять минут, и звуки уведомлений участились – в этот раз кричал телеграм.

Копейкин раздраженно свернул окно, собираясь заблокировать всех к чертям, но, увидев объем, на секунду замер.

Интереса ради он открыл пару чатов: непонятные ссылки, нелепые угрозы, предупреждения о взломе и, самое страшное – море порнографии. Причем какой…

Миша не успевал блокировать чаты – они плодились, как гидры. Он ненавидел непрочитанные уведомления, и потому не мог их просто игнорировать. У него всюду был порядок: на полках, на столе, в конспектах и в чатах тоже! А кто-то целенаправленно засыпал его жутким мусором.

Продлилось это час-другой. Часам к одиннадцати вечера спам снова прекратился Копейкин даже почти отвлекся.

А после двенадцати кошмар стал еще изощреннее. Снова пришло уведомление, Копейкин снова открыл, чтобы заблокировать, но увидел превьюшку, от которой кровь в жилах стыла.

GIF изображение, где кого-то живого переезжали поездом.

Копейкин моментально удалил чат, но само понимание того, что третья спам атака, вероятно, будет снащена расчлененкой, пугало его до жути. За окном уже была глубокая ночь. Копейкин затревожился: стал думать, отчего все это началось, и чем закончится. Что еще может случиться? Его номер – это единственное, что у них есть?

Он совсем свернул телеграм и ВК. Пообещал себе, что попытается сосредоточиться, а минут через двадцать полез в почту, чтобы найти методичку.

И почта вся была завалена.

К порнографии и расчлененке в чистом виде очень скоро прибавился поток эрогуро.

Его он переносил хуже всего.

Копейкина настолько ошеломили эти картинки, стикеры и гифы, что он уже не попадал по кнопке «заблокировать» – руки его тряслись. И все-таки он разглядывал этот мусор.

– Какая тупая вычурность… – Сказал он сам себе шепотом, но палец уже листал дальше.

Эти безумные картинки – кто их рисует? Копейкин листал и листал, замечал шероховатости, подмечал особенно мерзкие элементы. Ему казалось, что, в отличии от простой порнографии, за этим может скрываться что-то большее. То ли геометрия на него так повлияла, то ли он уже совсем не соображал, но он, сам того не заметил, принялся искать в картинках что-то скрытое.

Ему ведь отправляют это целенаправленно. Значит, в этом потоке может быть шифр, насмешка, намёк на того, кто стоит за этим. И Миша, чувствуя, как горят щёки от стыда, продолжал копаться в гнили, потому что признать, что его травит неопознанный безумец-невидимка он так легко не мог.

И вот очередной чат удален, а картинка – сохранена. Сохранена в папку, ведь у Копейкина все чаты по папкам…

Он сухо оправдывался перед собой, что это все – для анализа. Но в глубине души с ужасом понимал, что его тянет к этой бездне, не потому что он хочет ее разгадать, а потому что она ему пугающе, омерзительно интересна.

За дверью послышались шаги.

Миша мигом свернул все экраны к собачьим чертям.

Пара стуков, и дверь открылась. Из коридора выглянула Фрося и, увидев, что он не спит, вошла.

– Представляешь… Папа каждый раз в почту пароль заново вводит. Я проверила. Значит, все-таки нужен этот твой… Кейлогер… Сделаешь?

Копейкин заерзал на месте. Он не успел открыть вебинары, так что Фрося застала его пялящемся в рабочий стол.

– Да-да… – Он кивнул, но казалось, что он вообще расслышал ее вопроса.

– Чего не спишь?

– Готовлюсь. – Ответил Миша моментально и добавил потоком: – Вебинары эти, которые советовали. Подача материала ужасно тупая. Не понимаю, на кого это рассчитано.

Фрося напряглась. Слишком много слов он сказал – очевидно врал.

Страшно было представить, от чего и почему он врал, что от нее скрывал, учитывая все их недопонимания и проблемы. Фрося уже надумала самое плохое, но не надумала ничего конкретного.

Миша лег спать через час другой, и долго не мог уснуть – перед глазами все крутились остаточные образы. Он все же уснул, но очень скоро, где-то в четыре утра, проснулся сам собой. А когда потянулся проверить время – обнаружил, что ему снова звонят. Копейкин устало сбросил номер. А потом увидел, что все последние пропущенные – от этого самого номера. Он звонил почти раз десять. Это пугало.

Дальше случилось страшное.

Копейкин решил, что если этот же номер позвонит ему снова, он возьмет, но первым ничего не скажет. Так и случилось. Буквально через полминуты пошел звонок. Копейкин ответил и приложил телефон к уху в ожидании.

Послышался четкий, ровный, взрослый голос:

– Алло. Говорит дежурный врач-травматолог Городской клинической больницы №1, отделение приёмного покоя. Михаил Копейкин? Вас беспокоят по поводу поступления вашей матери, Аллы Викторовной. Около часа назад на перекрёстке улиц Ленина и Весенней она была сбита легковым автомобилем. Состояние тяжёлое, стабильное. Её доставили к нам. Нам срочно нужна информация по страховому полису и вашему присутствию для подписания предварительных соглашений на оказание неотложной помощи. Вы можете подъехать?

Копейкин был совсем сонный. Но, услышав все это, проснулся окончательно. Простейший, элементарный вопрос – почему звонят ему, несовершеннолетнему – не пришел ему в голову. Копейкин не понял ничего кроме того, что маму сбили. Все, что говорили после – про документы, про «приехать», он, кажется, не услышал вообще.

Какие-то мысли все же пронеслись почти со световой скоростью. Они еще не успели толком родиться, как были убиты паникой. Почему звонят ему? Так, наверное, потому что родители в разводе!

Копейкин наглухо забыл, что родители не в разводе. Но в эту секунду ему показалось, что это именно так. Про существование Игоря Владимировича он тем более забыл.

Кажется, Копейкин даже задал какой-то уточняющий вопрос. И получил на него ответ – такой же четкий, сухой и формальный. Промычав что-то, он машинально поставил звонок на удержание, вскочил с кровати и выбежал в коридор, в слезах и непоправимой истерике. Интуитивно он понесся в комнату отца, раскрыл дверь с грохотом, и Копейкин-старший тут же поднялся по-армейски.

Глядя на зареванного сына, он и сам на мгновение забыл о критическом мышлении.

Он вырвал у Миши телефон, а когда обнаружил, что звонок уже сброшен, вдруг прозрел.

– Ты дурной что ли? – Спросил он раздраженно, не успел Копейкин отойти. – Че ты отвечаешь кому попало? Кто бы тебе, школьнику, звонить стал? Ты несовершеннолетний.

Миша все еще трясся и бегал глазами. Копейкин-старший вздохнул и приличия ради снова набрал номер – абонент недоступен.

– Вот, видишь? – Он протянул телефон обратно. – Развести тебя хотели. Чтобы ты денег перевел. Все хорошо с твоей мамой. Спит и в ус не дует… Иди давай спи…

На утро, когда Копейкин с опаскою взял телефон, он обнаружил десятки пропущенных и сотни новых чатов. Спам-атака не прекратилась, не прекращалась и, кажется, не собиралась прекращаться, а это, конечно, не радовало. Вся эта история добавила стабильный штраф к ментальному самочувствию Копейкина, маленький, но заметный. Он старался делать вид, что все в порядке, но Фрося видела его насквозь.

Утром она вдобавок спросила про «шум», который они с отцом «устроили ночью». Копейкин почему-то не придумал убедительной лжи и объяснился, сказав, что никакого шума не было, просто они с отцом случайно пересеклись в коридоре и покричали друг на друга. Все в порядке вещей.

Касательно паролей отца – они были украдены этим же вечером.

Следующим днем они дождались, когда отец уйдет на работу.

Фрося ввела пароль и кликнула на энтер. Почта отца развернулась на экране: здесь все было четко и красиво, но разбираться в его письмах, не зная подробностей его дел, все еще было проблематично. Миша оперся рукой и внимательно просматривал письма глазами, пока Фрося неторопливо листала.

– Так-так… – Сказала она, – Много здесь, конечно, всякого…

– Тендер 2026, – Он тут же выхватил тему глазами, – Зайди-ка.

Фрося кликнула по письму. Близнецы сразу пробежались по тексту и шапкам вложений:

«Уважаемый Серафим Сергеевич, направляем Вам протокол заседания комиссии. На открытый запрос котировок поступило 3 заявки. Победителем признано ООО «Х» предложившее наименьшую цену – 2 200 000 (два миллиона двести тысяч) рублей, в том числе НДС 20%. Заявка соответствует требованиям документации. Просим Вас как уполномоченное лицо обеспечить заключение государственного контракта в установленный срок».

– «Левая контора» Каролины. – Цинично бросил Копейкин. – Что во вложениях?

Во вложениях близнецы отыскали протокол с подробностями. ООО «Х» не была единственным участником. Были и другие, но их цены были выше.

В конец они наткнулись на сухую формулировку: «Заявка соответствует. Рекомендовано к заключению контракта».

Фрося открыла спецификацию – там была сводка по ценам. 200 зимних шин по цене 8500.

Копейкин выпрямился, сложил руки на груди.

– С чего эта дура вообще решила, что контора «подставная»? – Сказал он со злостью. Миша готовил себя к тому, что все провалится, еще со дня визита к Майскому. И все же он надеялся на чудо, а им не пахло. Ему ужасно хотелось показательно опустить руки, закрыться и сделать вид, что провал был предсказуем, а он нисколько не рассчитывал на победу. Сделать это громко и с обидой. – Дура!

– Подожди, пожалуйста… – Обеспокоенно сказала Фрося, прикусив губу. – Не злись. Подожди… – Она вдруг замерла и сказала на выдохе: – Здесь примечание…

Копейкин встал у нее за спиной, наклонился к компьютеру. Фрося развернула сноску:

«В соответствии с письмом Исполнителя, подтверждено, что поставляемые шины будут соответствовать «минимальным техническим требованиям Технического задания» (пункты 2.1-2.5), что допускается п. 4.3 Контракта. Для справки: рыночная стоимость шин, соответствующих минимальным требованиям ТЗ (категория «Эконом»), составляет ориентировочно 3 500 – 4 000 руб./комплект».

– Вот она, кажется, разница… – Сказала Фрося с надеждой. – То есть, было так: Каролина увидела старые шины в гараже, приняла их за новые и услышала разговор наших отцов. Где они что-то про разницу говорили… Потом она полезла в его почту искать подтверждение… Ну или просто документ увидела… И вот – подтверждение… Миша, даже если она спутала шины в гараже, приняв старье за новые-плохие, это не отменяет того факта, что разница есть… Просто эта ее неверная догадка… Вывела ее на верную цепочку… Так?

Миша мотнул головой:

– Стой-стой! Это все очень интересно! Только вот, смотри – «допускается пунктом…»! Они ничего не нарушают! Нужно найти, что контора подставная, что она тоже как-то принадлежит Карельскому… Или что папа помог выиграть тендер! Хоть что-то! Это будет злоупотребление положением… Потому что это, – он развел руками с досадой, – это ничего! Это жадность! Законная, белая жадность!..

– Подожди, пожалуйста… – Фрося закрыла письмо. Ее пальцы уже почти дрожали.

Пока она рыскала в почте, пытаясь зацепиться хоть за что-то, Копейкин завалился на ее кровать и ударил кулаком по постели.

– Черт! Все! Конец это! Не будет ничего, ничего ты не там не найдешь! Нечего искать! Что можно искать, если этой дуре хватило ума принять старые, разваленные шины, за новые!?

Фрося лихорадочно листала письма, от стресса пролистав пару потенциально важных. Она стала листать вверх-вниз, и вот, наконец наткнулась на письмо от той самой «конторы».

– Серафим Сергеевич… – Она стала читать вслух, но стоило ей произнести имя вслух, как она почти заплакала. – Серафим Сергеевич, добрый день. Направляем Вам от имени ООО «Х» официальное подтверждение, что по лоту ЗР-2026 мы гарантируем поставку шин, полностью соответствующих минимальным техническим требованиям Технического задания… Также подтверждаем готовность нашего постоянного субподрядчика – ООО «Карельский» – выполнить все работы по монтажу и балансировке в полном объеме. Надеемся на скорейшее подписание контракта… С уважением, Директор ООО «Х», Гончаров С. И…

Прежде, чем расплакаться в полную силу, Фрося набрала название организации в поисковике, окончательно убедившись в том, что она существует. Что она – не дочка Карельского, и что Карельский не ее директор.

– Она настоящая! – прорыдала Фрося, оборачиваясь к Мише, – настоящая!

Миша, уже стоявший рядом, крепко обнял Фросю. Она уткнулась ему в грудь и опустила руку. Он же, нервно прочитав формулировку, схватился за мышку уже сам. Миша что-то набрал одной рукой на клавиатуре – отыскал пару писем по ключевым словам. «Подставная контора» не была подставной. Но она выигрывала тендер стабильно раз в пару лет.

Копейкин полистал ещё пару писем. Его глаза бегали по строкам, выхватывая цифры, названия, даты

– Всё. Я понял. Смотри. Вот «контора Х». У неё упрощёнка – она платит шесть процентов с дохода, а не двадцать, как обычное ООО. У неё только склад. А вот Карельский. У него большой бизнес – СТО, мойки. Он на общей системе, с НДС. Если он выиграет тендер на два миллиона, с него сдерут кучу налогов. А если выиграет «контора Х»…то она покупает шины дёшево, продаёт городу дорого, платит свои шесть процентов, а остальное – почти чистая прибыль. И тут же нанимает Карельского как субподрядчика на монтаж. Ему перепадает законная оплата за работу…

Фрося его почти не слушала. План провалился, они остались без оружия. Обида на Каролину – за всю эту глупость, за ложную надежду – разливалась в груди. Но страшнее был стыд перед Мишей.

Он словно чувствовал нутром.

Фрося вдруг вспомнила все эти подозрительные взгляды, вспомнила, как он лез под забором, как ссорились они на площадке и вечером на закате. Она вспомнила его холодные слова, тогда показавшиеся ей безумными. Она не просто оттолкнула его, а посмела подумать, что это ревность и контроль. А сейчас стало ясно: он все знал заранее. И говорил ей об этом не раз.

Фрося доверилась не ему, а чужой девочке. Еще и имела наглость оправдывать ее. А что же чувствовал он в этот момент?

Весь её страх перед ним, его непроницаемостью и жёсткостью, превратился в ничто. Он в очередной раз оказался прав, и, может быть, стоит наконец поверить, что он больше, чем кто-либо другой, будет прав во всем?

– Фрось… – Сказал он тихо, отвернувшись от экрана, – Не плачь так сильно… Мы же знали. Мы оба знали, что так может быть.

– Я правда надеялась. Я так верила… Мишенька, ты меня, пожалуйста, прости… Ты во всем был прав. Всегда был прав…

Она говорила это рыдая, а он слушал и чувствовал, как внутри тлеет что-то теплое. Он даже улыбнулся на мгновение от этого мрачного, горького торжества. Его видение мира, его мысли, все это страшное одиночество, подозрения и вечная готовность к удару оказались не бессмысленными. Не он здесь сумасшедший, а мир и вправду такой жестокий. И Фрося это наконец-то приняла!

– Я же тоже надеялся… – Сказал он негромко.

– По крайней мере… По крайней мере, папа не вор.

– Не вор, а просто мудак.

– Мы остались ни с чем. У нас нет больше шанса… Нет решения…

Они еще долго просидели вдвоем в комнате.

Когда Каролина возвращалась из художки, ей внезапно позвонил отец. Сказал забежать на точку к Майскому, забрать какие-то документы. Каролина, уже изрядно вымотанная, недовольно вздохнула, но спорить не стала.

А на подходе к мастерской телефон снова зазвонил. Фрося.

Она вежливо поздоровалась.

– Никто ничего не ворует. – Сказала Фрося почти спокойно. – Ты все перепутала.

Каролина остановилась посреди дороги.

– Шины, что у Майского были, не имеют отношения к накладной, которую ты видела. А по поводу «разницы» и «конторы»… Твой отец просто не хочет платить налоги. Поэтому он сотрудничает с другой ООО. Они закупают шины, подходящие по минимальным требованиям, делают все работы на СТО твоего отца. А что сэкономили – делят. Вот тебе и разница.

Она не знала, что ответить. Извинятся – глупо, оправдываться – тем более. Каролина поправила волосы, постаралась собраться и продолжила путь.

– Мне жаль. – Ответила она. – Значит, не вышло.

Фрося какое-то время молчала.

– Мы тебя не виним, конечно, – сказала она наконец, – но вышло очень… обидно. Просто как так могло получится?.. Там все было настолько… очевидно? Как ты могла спутать?

Каролина была готова услышать, что план провалился. Она поверила в неизбежный проигрыш, ещё когда Копейкин увидел старые шины. Каролине и без того было стыдно, а Фрося говорила с ней таким тоном, будто она не могла сложить два плюс два. От этого внутри всё закипало горькой яростью.

Она спрашивает – как она спутала? Каролина не отрицала собственной глупости, но этот тон, это снисходительное «мы-тебя-не-виним» просто вымораживали. Почти покраснев, она ответила бойко:

– Как спутать? Легко, Фрося! Знаешь, когда тебя бросают, и не в такое поверишь. Так хотела вам помочь, что аж приняла старые шины за новые! Что придумала в голове целую схему! Лишь бы показаться вам хоть чуточку полезной…

– Ты и сама что ли понимала, что нет никакой схемы?

– Нет! Я верила в схему! И пускай она была слеплена из нелепых, несвязанных доказательств!

– Чего ты кричишь? Я хотела спокойно все обсудить.

– Ты хотела спокойно обсудить!? – Каролина зашагала увереннее, громче. Она чуть не столкнулась со случайной женщиной, что шла в ее сторону. – Хотела обсудить спокойно? И поэтому начала со слов: «мы тебя, конечно, не виним»?

– А что такого? – Фрося и сама заговорила напряженнее. – Я говорю это во избежание повторения старого конфликта.

– Серьезно? – Каролина почти рассмеялась. – «Не виним, но обидно»! Мы на тебя, дуру, не обижаемся, но ты – дура, так? Мило! Спасибо, что соизволили! Что спустились с небес, простили меня грешную! Простили за что? За то, что я искренне хотела вам помочь!

Она уже подходила к мастерской и собиралась отложить телефон, но Фрося вдруг выдала:

– Никто не просил помогать. Зачем помощь, если она вот такая? Ты дала нам надежду. Мы потратили силы и время. А теперь что? А теперь ничего. За что мы тебя простили, спрашиваешь? За ползания под гильотиной!

– Издеваешься!? – Вскричала Каролина. – Он сам туда полез! Это я его заставляла? Я говорила – не надо! Ты что, не понимаешь? Он сделал это специально!.. Ему надо было сделать шоу! Чтобы ты смотрела на него с обожанием и ужасом! Чтобы ты чувствовала, какой он герой, и какая я гадина! Ты не видишь? Он не живет, если ты не смотришь на него, как на единственную правду в мире! И он готов для этого ползать по грязи, рвать себе спину, лишь бы ты ни на секунду не усомнилась! И он… так и не извинился передо мной!

– Заткнись! Что ты вообще можешь про него говорить!..

– Сама заткнись! – Каролина вошла в мастерскую и огляделась. – Секунду!

Она приглушила звук и осмотрелась: Майский, как всегда, на рабочем месте, а мастера нет. Паша посмотрел на нее, взъерошенную и злую, и тут же вернулся к работе. Каролина все искала мастера.

– Где он!? – Крикнула она Майскому.

– Нет его, – он тут же сообразил о ком речь, – точнее, он вышел куда-то. Не знаю, когда вернется.

Каролина выругалась.

– Мне нужны какие-то там ключи!

Майский лишь пожал плечами и кивнул в сторону закутка с ящиком с инструментами. Каролина рванулась туда, начала шарить по полкам, сметая бумаги и банки с болтами и не выпуская телефона.

– Эй! – Кричала Фрося. – Ты оглохла!?

– У меня, в отличии от тебя, есть дела! Че ты там бубнила!?

– Что ты несешь бред! Ты там совсем охренела такое говорить!? Он чуть не убился, а ты такое говоришь!

– Именно этого он и добавился! Он хотел, чтобы ты так думала! Я более чем уверенна, что он вообще не верил в мой план! С самого начала! Он никогда мне не верил! И он вечно старался, старается и будет стараться настроить тебя против меня! А может уже и не будет! Ты уже против меня!

– Замолчи! Ни слова про него! Ему звони и выговаривай, какой он плохой! А я чтобы этого всего не слышала!

– Интересно как! Как ты защищаешь его… Ты мне сама недавно, перед каникулами, сказала, что вы поссорились! Смею предположить, что его спектакль у забора был спланированной частью страстного примирения! И ты уже и забыла, за что на него обижалась!

– Я сейчас совершенно не собиралась с тобой ссориться. Это ты сейчас положила всему конец.

– Да! – выкрикнула Каролина почти со слезами, – потому что вы – два сапога пара! Я устала… лучше… лучше одной, чем вот так! – Каролина заметила ключи, спокойно взяла их и заговорила тише: – Фрося, я… Я правда ценила тебя. Но я так больше не могу. Ты сделала свой выбор, оставайтесь вдвоем! Вы не брат и сестра! А если ты когда-нибудь проснешься и поймешь, во что он тебя превратил, и в страхе позвонишь… не надейся. Я не отвечу. Потому что с сумасшедшими не водятся.

Фрося не успела ничего сказать – Каролина сбросила звонок.

Майский покосился на нее, едва не плачущую, но ничего не сказал. Ее громкий разговор с Фросей его не слишком впечатлил. Но когда Каролина медленно пошла к выходу, сжимая в руке связку ключей, он все же окликнул ее:

– Хотел сказать, – начал он спокойно, – сюда никогда не привозят ничего нового. Никаких новых шин. Здесь хранится только хлам.

Каролина остановилась, опустила глаза в пол и, не глядя, усталым, медленным движением показала Майскому средний палец. На нем ярко блеснуло кольцо.

Майский пожал плечами:

– Не понял, к чему это. Ровно как и не понял, зачем Копейкин лез под забор.

– Потому что он сволочь. – Прошипела Каролина.

– Я думал, вы дружите.

Каролина вздохнула.

– По-моему, диалог, который ты только что услышал, кричит об обратном.

– Окей. Я думал, вы дружили. Если так корректнее… В любом случае, невелика потеря…

Каролина махнула рукой и направилась к выходу, но почему-то задержалась у двери. Майский уже погрузился в работу, а она вдруг обернулась и спросила:

– Слушай, – начала она неуверенно, – мне просто интересно… У тебя есть друзья?

Майский отрицательно покачал головой:

– Не думаю.

– И как тебе с этим… нормально?

Майский помолчал немного.

– Вполне. – Ответил он. – А что в этом странного? Дружба зарождается случайным образом. А, по моему скромному мнению, у нас в классе абсолютно все мудаки.

Каролина сделала несколько шагов в его сторону.

– Не все ведь… Марк, Борис… Ксюша…

– Берг в плену у Маляровой и вполне доволен. Неадекват. Марк – психически нездоров. С ним невозможно установить контакт. Ксюша – честно говоря, та еще и сволочь… – он призадумался, – Костанак мог бы быть нормальным человеком, но жизнь его вымотала, и теперь он тоже психически нездоров. И вообще он, вероятно, умер… Весь класс психически нездоровых: Малинов, Костанак, Копейкины, Колядин и вся его шайка. Из последних более-менее нормальный только Вахрушин. Но у него, видать, тоже проблемы с головой. Я никак не могу понять, в чем смысл ломать парты. Это приносит удовольствие? Только если вы психически нездоров, может быть….