# Черты лица

Елена Олеговна Долгопят

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

В короткой и невероятно кинематографичной прозе Елены Долгопят высокое не схлестывается с обыденным, а становится естественной средой обитания ее персонажей. Литературные сюжеты, знакомые со школьной скамьи каждому, продолжают свое развитие в московских переулках. Здесь есть место мистике в ее гоголевском и булгаковском изводе, события подчиняются логике волшебной сказки, трагедии же героев, вполне современных, соизмеримы с чеховскими и толстовскими.

© Е. О. Долгопят, 2026

© ИД «Городец», 2026

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

@ Электронная версия книги подготовлена

ИД «Городец» (https://gorodets.ru/)

## Лед

> Это читать невозможно.

> Из отзыва на «Фауста» Гёте

### Глава первая. Восемь часов до нового года

1

Однажды зимой, в час небывало холодного заката, в Москве, на Чистых прудах, появились два человека.

Мороз силен. Эти двое увлечены разговором, они ищут, где бы погреться, заходят в бывший «Макдоналдс», берут горячий кофе и садятся за стол у самого окна. За окном вечерняя Москва, Мясницкая улица, тени прохожих.

За кофе разговор продолжается. Собеседник постарше поучает молодого:

– Ты пишешь, Витя, что у Деда Мороза нрав лютый, что он существо злопамятное, что верить ему нельзя и ждать от него даров не стоит, что лучше не просить у него ничего, все обернется смертью. Ты приводишь цитаты из древних сказаний, ты опираешься на труды уважаемых фольклористов. И все это хорошо, да только слишком всерьез. Из твоей, э-э-э, статьи следует как дважды два, что Дед Мороз существует. Мне это кажется странным, если не глупым. Я не ребенок.

– Предложу в детское издательство.

– Не возьмут. Дюже твой Дед страшный. И дети, и взрослые предпочитают юмор, а не пафос. Игру, понимаешь? А ты как инструкцию пишешь. По обращению со Страшным Дедом. Сделай другой вариант. Ты пишешь для энциклопедии фантастических существ. Фантастических. Понимаешь? Вымышленных.

В это самое время Витя заметил за соседним, почти впритык расположенным столом Деда Мороза, который внимательно слушал их разговор. Ватная борода на резинке была спущена под подбородок, красный колпак в белой искусственной опушке лежал на столе. Ряженый жевал гамбургер, прихлебывал кофе и смотрел на Витю.

– Что? – угрюмо спросил незнакомца Витя. – В чем дело?

– Интересно, – отвечал незнакомец.

– Ничего интересного. Сидят люди, говорят о своем. А вы пялитесь, нарушаете личное пространство.

– Витя, – укоризненно сказал Миха (для близких Миха, для прочих – Антон Михайлович). – Не груби.

– Я не грублю. Чего он лезет.

– Он лезет, а ты воспользуйся. Возьми у господина, э-э-э, Деда Мороза интервью, будет прекрасный материал.

Дед Мороз отхватил здоровый кус от второго гамбургера (первый он уже прикончил), проглотил, не жуя, и сообщил Вите:

– Вредная еда.

– Ну так и не надо ее поглощать, вредную.

– Не могу. Не могу остановиться.

И вновь отхватил кус. И проглотил. И поинтересовался:

– Так чего вы хотите спросить? Валяйте.

– Ничего.

– Тогда я спрошу. Позвольте?

– Конечно, – откликнулся вежливый Миха.

– С чего вы решили, что Деда Мороза не существует?

– Э-э-э, – промычал Миха. – Ну. Это как-то очевидно.

– Очевидно – это очами видно. Глазами то есть.

Дед Мороз указал на свои глаза, точно приглашал Миху их рассмотреть.

Миха рассмотрел. Один глаз оказался бледно-голубым, обыкновенным, а другой беспросветно черным, как дыра в ночь. Миха никак не мог оторваться от этих странных глаз.

Дед Мороз продолжал беседу, она ему доставляла несомненное удовольствие.

– Вы сейчас меня видите своими очами. Так?

– Так, – промолвил Миха.

– Видите, но утверждаете, что меня не существует.

– Позвольте, – порозовел Миха. – Этого я никак не утверждаю.

– Как же не утверждаете? Вот у меня и свидетель имеется.

И ряженый указал на невесть откуда явившуюся за его столом молодую бабу в грязноватом голубом парчовом халате с омерзительной облезлой опушкой и в голубой, с такой же опушкой, шапочке.

– Да, я свидетель, я слышала, вы точно сказали, что Деда Мороза нет. Глядите на него и говорите, что нет. Смешно.

Баба вынула из кармана сигарету и зажигалку. Сигарету вставила в багровый рот.

– Здесь курить нельзя! – с ненавистью крикнул Витя.

– Я курю? – удивилась она.

Щелкнула зажигалкой, но пламя к сигарете не поднесла. Смотрела на него застывшими глазами.

– Раз уж вы Дед Мороз, – мирно произнес Миха, – то извольте исполнить мое желание.

– Не изволит, – отвечала наглая баба, прикуривая.

– В таком случае я никак не могу вам поверить.

– Ваше желание не исполнит, а вот его, – указала зажженной сигаретой на Витю, – с нашим удовольствием.

– У меня желания нет, – отрезал Витя.

– Да как же нет, – не поверила Снегурка.

– А если и есть, то я вам его нипочем не скажу.

– Тоже мне, бином Ньютона. Ты желаешь, чтобы Антон Михалыч, а попросту Миха, скончался прямо сейчас раз и навсегда.

– Я?! – вскричал возмущенный Витя.

– Ты! – вскричала веселая баба.

– Что?! – изумился Миха.

Между тем к столику приблизилась администратор и вежливо попросила гостей не шуметь и не курить.

– Не могу не курить, – печально сказала баба. – У меня зависимость, – и расплакалась.

– В таком случае выйдите, пожалуйста, на улицу.

Баба продолжала курить и плакать, плакать и приговаривать:

– Ну до чего же все стали вежливые, до чего культурные.

Появился охранник. И тоже попросил гостей выйти на воздух. И взял фальшивую Снегурку за парчовый локоток. Взять-то взял, да не удержал. Снегурка исчезла. Да и Дед Мороз точно провалился. Дым какое-то время висел в воздухе как доказательство их существования.

– Нифигасе, – обратился Витя к Михе. И обмер.

Не было никакого Михи. На его месте сидел господин, сквозь лицо просвечивали вечерние огни. Ледяной господин был, впрочем, в настоящей Михиной одежде.

– Ой, – заметил какой-то ребенок, – дядя ледяной!

И люди стали останавливаться, смотреть, фотографировать. Они смотрели, а ледяной человек таял, таял. Через минуту осталась только мокрая одежда.

Витя поднялся и тихо двинулся к выходу. На улице его охватил холод, но Витя холода не чувствовал.

Он спустился в метро. В вагоне была толпа. Старуха давила Витю локтем. И Витя попросил мысленно Деда Мороза убрать к черту старую каргу. И старуха застыла, заледенела. И начала оплывать, таять у Вити на глазах. Он досмотрел до конца, до лужи на грязном полу. В луже валялась старухина одежонка.

– Кто тут мокрые тряпки оставил на ходу? – услышал Витя.

И отступил от греха подальше.

Дома теща смотрела телик, звук был на полную громкость. Витя хотел было попросить Страшного Деда угробить тещу, насовсем, но сдержал себя. Представил, как исполняется желание, но только на другой лад: теща лежит в луже, но не воды, а крови, а в руках у Вити острый кухонный нож, которым он ее только что зарезал.

Витя попросил Валентину Ивановну убавить звук и ушел на кухню.

2

На еще теплой сковородке, под крышкой, томились румяные котлеты. У Вити голова закружилась от голода, рот наполнился слюной, так заманчиво они пахли. Витя положил котлету на ломоть свежего серого хлеба, откусил и заурчал, точно кот. Тещин брат говорил, что за Валечкины котлеты мог бы убить. А еще за пироги, за борщ, за селедку под шубой – да за все, что она готовила. Но котлеты… «Замена счастию», – и так говорил тещин брат, помнивший чуть ли не все стихи из школьной программы, а также математические формулы. Брат с семейством ожидался сегодня в гости, на встречу Нового года.

Витя слопал котлету, облизал пальцы.

Жаль, что Аля не унаследовала от матери талант к готовке.

Витя включил чайник. Приятно было сидеть на идеально прибранной (спасибо теще) кухне. Витя любил порядок, порядок успокаивал.

Витя ждал, когда закипит чайник, и думал, что совершенно напрасно не расспросил Деда Мороза с его страшенной Снегуркой.

Решил, дурак, что они ряженые. Не узнал. Упустил. Дурак троекратно. Цены бы не было этому интервью. А впрочем, еще неизвестно, стали бы они всерьез говорить, держи карман шире. Жаль. Все равно жаль.

Витя был спец по интервью. Мучил людей вопросами, как говорила его жена. Мучил он писателей-фантастов, сказочников (опять же по определению жены).

Впрочем, «сказочники» не мучились, они любили беседовать с Витей хотя бы потому, что он любил их читать и слушать. Он уважал все виды фантастики: и научную, и мистическую, и философскую, и волшебную. Разве что истории о попаданцах или про альтернативную историю Витю не особенно занимали. Так что писатели ценили его интервью, а читатели ждали.

Витя считал, что он прекрасно устроился в жизни и больше нечего желать. По крайней мере, в плане работы. Единственное, что огорчало (помимо неудачных, вялых, бескровных сочинений), – это неверие авторов в собственные вымыслы. Они писали о феях (к примеру) и были убеждены, что феи не существуют.

Удовольствие доставляли беседы, а деньги приносили книги, которые Витя с Михой писали под псевдонимом Олег Чай. Имя (тривиальное) предложил Витя, фамилию (смешную) – Миха. Витя почти верил, что выдуманный ими писатель действительно существует.

Миха посмеивался над этой его способностью верить в собственные фантазии. Вероятно, именно сочетание детской веры (от одного) и холодной иронии (от другого) обеспечивало их книгам успех. В особенности читатели полюбили инопланетянина-невидимку, который мог «подселиться» в кого угодно, увидеть человеческими глазами, почувствовать человеческими чувствами, даже стать внутренним голосом человека. Подселенец пытался помочь каждому своему «подопечному». Пытался рассеять дурные мысли, внушить радость. Иногда это удавалось. Порой люди его пугали, но без них он не мог, ведь у него не было собственного тела и, пожалуй, собственных мыслей, ему нечем было мыслить, пока он не прилеплялся к кому-то. Существовал, конечно, и злой инопланетянин, а как же. Он сводил людей с ума, внушал чудовищные желания.

Чайник закипел и отключился. Витя не слышал. Теща вошла на кухню, заметила невидящий взгляд зятя.

– Ты оставь котлеты, Виктор. – Валентина Ивановна предпочитала называть его полным именем. – Потерпи до гостей.

Он отвечал рассеянно:

– Да. Конечно.

– Витаешь.

– Да. Что?

– В облаках витаешь.

Дальнейшее она говорила уже не ему, размышляла вслух:

– Что бы нам приготовить к котлетам? Картошку запечь в сметане?

Витя наблюдал, как теща чистит картошку, шинкует, солит, закладывает в глиняную посудину вместе с черными горошинами перца и лавровым листом. Духовку она уже включила, и на кухне становилось жарко. Витя поднялся.

– Бежишь? – спросила теща. – С поля боя?

И рассмеялась.

«Ненавижу», – подумал Витя.

– Шагай, шагай, я тут сейчас радио включу, «Ретро FM», тебе не понравится.

– Да пропади ты! – вскричал Витя.

Валентина Ивановна замерла, посмотрела на зятя изумленно и превратилась в лед.

– Боже мой, – прошептал Витя и перекрестился.

Она растаяла за несколько секунд. Была – и нет.

В дверь зазвонили. Витя схватил мокрые тряпки (халат, белье, раскисшие от воды тапки) и затолкал их в стиралку тут же, на кухне.

Вновь зазвонили. Витя досуха вытер руки о полотенце и ровным, спокойным шагом направился к двери.

– Что так долго не открывал? – спросила жена.

– Да я вроде недолго.

– Мама дома?

– А? Нет. Ушла.

– Куда?

– Не сказала.

Аля вручила ему пакеты с покупками (она ездила на их общей машине в ТЦ).

– Котлетами пахнет. Обожаю мамины котлеты.

Она сняла обувь и направилась в ванную мыть руки и лицо. Это вошло у нее в привычку после пандемии.

3

В комнате стояла настоящая, живая темная ель.

Витя снял с антресолей короб. В нем хранились стеклянные разноцветные шары, ракеты, птицы, рыбки. Каждая игрушка была завернута в клочок газеты. Витя развернул синий, с золотыми блестками, шар и прочитал на пожелтелом обрывке старой бумаги: «…Козерогу не…»

Козерогу необходимо?

Козерогу не следует?

– Витя, очнись. – Аля смотрела на него со стремянки (у Вити кружилась голова даже на небольшой высоте).

Все эти шары, рыбки, ракеты прибыли из ее детства. Уцелели. Детство сгинуло, игрушки уцелели.

Удивительно. Такие хрупкие. Еще нас переживут.

– Народищу полно, – говорила Аля, принимая из рук мужа рыбку, находя ей место на колючей ветке. – Ни пройти ни проехать, да еще Дед Мороз со Снегуркой народ развлекают, забесплатно французское шампанское раздают и апельсины из Марокко; каждый берет, чего хочет. Ну, правда, не совсем забесплатно, надо стишок сказать или песенку спеть. По совести говоря, издевательство над людьми. Но мы же все падки на дармовщину. Один мужик сказал, что шампанское – это для баб, а лично для него годится только водка. Они ему кричат: «Можно и водку, но за нее станцевать надо». А что станцевать? А лезгинку. Мужик говорит: «Да нет, я не умею». А ты попробуй. А он такой крупный дядя, тяжелый. Но пошел, пошел лезгинку, да так ловко, что все расступились и в ладоши забили. А он танцует и остановиться не может. Снегурка вопит как резаная: «Лихо, лихо!» Так он и скакал, пока не свалился. Народ скорую вызвал.

Витя слушал, оцепенев.

– Как они выглядели?

– Да никак. Ряженые, да и все. У Деда, правда, глаза жутковатые. Разные глаза…

– Черный и голубой, – перебил Витя.

– Точно, как ты догадался? Думаю, он линзы надел. Для понта.

– Мужик-то очнулся?

– Да вроде. Без носилок обошлись. Но держался на ногах с трудом.

– А ты не польстилась на шампанское?

(Аля шампанское любила.)

– Ну уж нет. Передо мной в кассу тетка стояла, она всего набрала, и апельсинов, и шампанского две бутылки.

– Сколько же она стишков выдала?

– «Евгения Онегина» читала. Первую главу. Я думала, что подвох, что кассирша не пропустит, но нет, пропустила.

– Как же она знала, что шампанское дареное, а не краденое?

– К нему купон прилагался. И к шампанскому, и к апельсинам. По купонам и пропускали. А вышла тетка из магазина, вместо апельсинов у нее снежки в пакете, а вместо двух бутылок два полена. Хочешь верь, хочешь нет.

– Я верю.

Забренчал гитарным перебором Витин телефон.

– Прости.

Телефон бренчал из прихожей, из кармана куртки.

Звонила Оксана, Михина жена. Михина жена – Витина любовница. Она была молодая, живая, с Михой скучала, вот и завлекла Витьку. Миха знал. Почти наверняка. Так‚ по крайней мере‚ казалось Вите. Знал и презирал. И Витю, и себя. Только не ее, не Оксану. Так казалось.

– Что? – сухо спросил Витя.

– Витя. – Оксана заплакала. – Витя, приезжай, Витя, у меня полиция была, какой-то бред с Михой. (Это ведь Оксанка придумала его так звать – Миха.) Бред, бред.

– Погоди, не реви. Что стряслось?

– Он растаял.

– Кто?

– Следователь приходил. Или опер. Я не поняла. Кто-то. Сказал, что Миха растаял. Одежду всю мокрую взяли на экспертизу и сумку взяли. Еще он сказал, что старуха в метро растаяла. В толпе. Тряпки на полу‚ и всё. Даже внимания особо не обратили. Но кто-то снял на видео и выложил в интернет. У меня в голове не укладывается.

– Это фокус. Обман зрения.

– Ты думаешь? А тряпки мокрые.

– Ну тряпки – это тряпки.

– Мокрые.

– Высохнут.

– Господи, что ты такое несешь? А Миха? Где он? Куда он делся? Трубку не берет!

Витя хотел сказать: «Миха стал водой». Но сказал:

– Я не знаю.

– Витя, мне страшно, я тут одна, мне кажется, кто-то дышит рядом, я везде свет включила, я с ума схожу, приезжай, пожалуйста.

– Я не могу. Я дома. Новый год.

– Тогда я к вам приеду.

– Нет. Вика. Погоди. Так нельзя.

– Да мне плевать, что можно, что нельзя. Вместе встретим Новый год. По-семейному.

– Нет. Я сам к тебе приеду. Жди.

– Хорошо. Подожду. Потерплю. Час. Не приедешь через час, заявлюсь к вам. С шампанским.

– Я буду.

Он отключил телефон. Аля стояла в дверях.

– Что стряслось, Витя? Ты сам не свой.

– Аля, мне придется съездить к Михе. Что-то с ним, я толком не понял. Оксана плачет. – Он надел куртку. – Я разберусь и вернусь.

Витя взял ключи от машины.

– Ты осторожнее на дороге. Люди безумствуют перед Новым годом. И пьяными за руль садятся. Как будто сегодня все можно.

Он поцеловал жену в мягкие губы. Он любил ее, не мог без нее. И без Оксаны не мог. Не хотел. Скучал, если долго не видел; бывало, что ему снился ее запах, мучил, томил. Аля ни о чем не подозревала. Доверяла ему без оглядки. Теща подозревала несомненно; в точности, правда, не знала и держала свои подозрения при себе.

Теща! Вот уж о ком лучше сейчас не вспоминать. Прочь из моей головы!

Аля закрыла за мужем дверь и почувствовала сытный, горячий дух запеченной в сметане картошки. Бросилась на кухню. Точно, стоял в духовке горшок. Аля его вынула. Готово, совсем готово. Завернула вентиль, погасила огонь.

– Ну, мать, ты даешь, – воскликнула Аля. – Поставила и ушла. Спасибо, что я учуяла.

Куда она делась? К соседке, что ли? Зацепились языками, забыли о времени.

Темная ель стояла в комнате, несколько стеклянных игрушек таинственно посверкивали.

Аля полюбовалась на елку.

Она обманула мужа. Не какая-то посторонняя тетка прочитала главу из «Евгения Онегина». Сама Аля и прочитала. Сама и получила вместо шампанского полено. И снежки вместо апельсинов. Снежки выкинула, а полено зачем-то притащила домой.

Вынула полено из сумки. Поставила под елку. Пусть.

4

Мороз обжигал лицо.

Витя поспешно забрался в машину. Включил двигатель.

Почти все окна в доме светились. Люди готовились к встрече Нового года. Желали друг другу счастья. Ждали гостей или сами собирались в гости. А может быть, в ресторан. Там тепло, там живая музыка, там официант подлетает и предлагает вино.

Дважды блямкнул телефон. От Оксаны пришло два сообщения. Два видео. Одно снято в метро. В толпе, в несущемся по тоннелю вагоне.

Ледяная старуха среди живых, теплых, дышащих людей. Оплывает в духоте, тает. Так быстро, что съемка кажется ускоренной.

Второе видео.

Столик у широкого окна. Застывший ледяной Миха в обычной своей одежде. Сидит боком к окну, и через прозрачное лицо видны огни проезжающих машин. Миха тает.

На обоих видео в кадр попал Витя. Как в ловушку.

Витя написал Оксане: «Это фокус. Неудачная шутка. Уже еду».

Вновь блямкнул телефон. Сообщение от Маши. От дочери.

«Пап, с наступающим! У нас все норм, не волнуйся. Маме с бабулей привет! И дяде Коле! Всем!»

«С наступающим, родная!»

Дороги пустые, уже через сорок минут Витя оказался у дома Михи на Ленинском.

Посмотрел снизу на светящиеся окна их квартиры. Бросился к подъезду, набрал номер квартиры, трубку никто не брал. Застывающими на морозе руками Витя вынул телефон, позвонил.

Телефон блямкнул. Оксана прислала сообщение:

«Уходи».

«Ты же сама просила».

«Уходи. Полицию вызову».

«С ума сошла?»

«Я тебя боюсь».

«Ксаночка, милая, это все фокус. Гипноз. Я объясню, открой дверь».

Ответа не последовало.

Дверь вдруг распахнулась, из подъезда вывалилась компания.

– С Новым годом!

Веселый мужик придержал дверь.

– Проходи, друг!

– Нет, – отказался Витя. – Нет. Спасибо.

Он вернулся в машину. Компания скрылась в арке, в сторону Ленинского.

Такси их там ждет. Наверное. Да не все ли мне равно? Надо все исправить. Найти этих. Страшных. Настоящих. В которых никто не верит. Даже дети не верят. Так оно спокойнее, верно? Но где искать?

И Витя вдруг догадался: у старухи!

Бог знает отчего он так решил. Но решил твердо. Но где? Где ее квартира?

Не в Москве, нет. По Ярославке.

Уверенность была несомненная.

Чувствовал: можно опоздать. Гнал.

Через центр на проспект Мира. Мимо ВДНХ, мимо Ростокина. Какая громада Москва. Галактика. И все расширяется. Точно распирает ее.

МКАД. Ярославское шоссе.

Синяя Владимирская церковь. Мытищи.

Белая, устремленная в небо ракета. Королёв.

Строитель.

Челюскинская.

Тарасовская.

Клязьма.

Мамонтовская.

Пушкино. А большой город Пушкино. Протяженный.

Торговый центр «Акварель».

Торговый центр «Глобус». Сияет всеми огнями. Не спит.

Шоссе сужается до двух полос. Нет машин, нет, пусто. Кажется, что не по асфальту летишь, а по льду.

Костинский разворот. Дальше, дальше.

За деревней Кощейково (подходящее к случаю названьице) надо повернуть в обратную сторону, к Москве. Отчего Витя так уверен? Неизвестно.

Поворотил. Покатил. И взял направо. На проселок. Фары выхватывали обледенелую дорогу. Скорость Витя не сбавлял. Дорога петляла. Мост, под ним лед, подо льдом речушка. Указатель (фары высветили): «Река Скалба». За мостом Витя остановился. Выключил двигатель.

Выбрался наружу, в ночь.

Страшный какой мороз.

Луна вышла.

Громадная какая Луна. С большой буквы. Полная. Вот что это значит – полная Луна. Кажется, что она приближается. К тебе. Кажется, что она смотрит на тебя. В городе так не кажется. Небо, небо другое. А здесь нет его, неба. Здесь сразу космос. Тьма.

Поле большое, чистое, выгибается чашей.

Витя шагал, шагал, прямо на Луну, тропка вела. Будто он сейчас поднимется на нее.

Витя приблизился к железной дороге. Луна исчезла. Наверное, ушла за тучу. Витя увидел вдали огонь. Это издалека шел поезд. Он загудел долгим и печальным гудком. Сердце заныло. Поезд приближался и сбавлял скорость.

Остановился.

Витя стоял и смотрел на железную махину снизу вверх.

Свет из окон падал на заснеженную насыпь. И если бы кто-нибудь там, внутри, приблизился к окну, то Витя увидел бы на снегу его тень. Вдруг дверь заскрежетала и отворилась. Проводница в черной куртке нагнулась и подняла крышку пола, открылись ступени.

Поезд стоял, проводница смотрела из тамбура на Витю, и тот решился. Подбежал, ухватился за поручень и вскарабкался по ажурным ступеням.

Он прошел в освещенный мягким светом вагон, и его охватило тепло. Витя чувствовал, что едва способен пошевелить пальцами. Волосы смерзлись.

Хороший вагон, купейный. Чистая, туго натянутая дорожка на полу, темно-бордовая, с золотыми краями. Занавески на окнах. Вите становилось холодно от одного взгляда на их безупречную белизну.

Витя шагал мимо закрытых дверей. Был ли кто-то за ними? Тихо, тихо.

Одно купе оказалось открыто. Витя заглянул. Никого. Постели аккуратно застелены, все четыре. Витя вошел и тут заметил, что поезд уже идет, медленно, неслышно. Луна смотрела в окно. Витя попытался снять куртку, но пальцы не повиновались. Витя опустился на сиденье. Поезд ускорял ход. Тепло, тепло. Еще бы принесла проводница чаю.

Пронеслась за окном безлюдная платформа.

«Куда мы? – подумал Витя. – Да не все ли равно».

Ход поезда успокаивал.

Вдруг стало ясно, как можно все исправить. Витя поднялся и закрыл дверь. Дверь была зеркальной. Витя строго смотрел на свое отражение.

Он понял, что все непоправимо.

Он сказал отражению «да пропади ты» и увидел, что человек в зеркале обратился в лед.

Ночь была тихая, поезд шел на восток, в ту сторону, где ночь уже кончалась. Никого не было в девятом вагоне скорого поезда. Мокрые тряпки проводница собрала и выбросила в мусорку.

### Глава вторая. Четыре месяца до нового года

«Бедная Катя, бедная Катя», – вот так, по-русски, она о себе думала. Потому что он так ее назвал. Он – то есть Витя.

Кате чудилось, что он рядом, хотя и невидимый. Здесь, близко. Так близко, что она чувствует его тепло, слышит его шепот: «Бедная Катя, бедная Катя».

Витя не смог (или не захотел) выучить ее настоящее имя, вот и называл ее на свой лад, Катей. Как все русские. Правда, никому бы не пришло в голову называть ее бедной. По-русски она говорила не особенно бойко, но понимала все; так ей казалось.

Они познакомились в сентябре, солнечным, тихим днем. Такие дни русские называют бабьим летом. Что-то вроде последней женской молодости; луч света в надвигающихся сумерках старости. Накануне Катя купила в «Европолисе» платье, белое, в черный мелкий горох. Шла в нем московской улицей. Выгуливала, как говорила ее русская знакомая Оля, приятная добрая женщина. По возрасту Оля годилась Кате в матери. Своих детей ей Бог не дал (ее слова); наверное, поэтому она заботилась о Кате почти по-матерински. Оля приходила в музей раньше всех, даже Катя заходила к ней в кабинет чуть позже.

– Катя, да брось ты, не мой у меня сегодня, не надрывайся, и так чисто до невозможности.

– Как ваша мама? – интересовалась Катя.

– Нормально, потихоньку.

– Передавайте ей привет.

Оля знала, что Катя родом из сельской местности, что ее отец служил в советское время милицейским начальником, а сейчас сидит дома у телевизора, смотрит российский канал, а с пенсии непременно напивается и становится бешеным. Катина мама всю жизнь убивалась по хозяйству. Оля воображала степь и горы вдали, но горы от этих мест были далеко. Рос у них там виноград. И черешня. И абрикосы.

В мае Катиному сыну Чингизу исполнилось одиннадцать лет, он жил при дедушке с бабушкой, по-русски ничего не знал, а Катя мечтала, что он выучит когда-нибудь и русский, и английский, поедет куда пожелает и станет кем пожелает. Королем. Катя мечтала, но понимала, что никогда этого не случится.

Оля любила, когда Катя разговаривала при ней с сыном по вотсапу, – уверяла, что у нее меняется голос и она воркует, как голубка.

– Ты не говоришь, ты поешь. Нежно. По-русски, мне кажется, так нежно никогда не получится, даже с младенцем.

Катя мыла пол, болтала. О всякой всячине:

– Айка опять беременная, будет рожать, и кто станет с ребеночком помогать? Я. Муж Айкин дома только ночует, но что делать, работа. Юрий Юрич сказал, что мы должны мыть окна на четвертом этаже, а я ему говорю: платите!

Катя болтала, Оля слушала. Витя корпел в углу, за столом для посетителей, изучал эскизы для детских мультфильмов. Все новогодние, с зайчиками да с елочками.

Катя видела Витю, Витя видел (и слышал) Катю, но знакомы они не были.

До тихого сентябрьского дня.

Катя шагала по улице в новом платье. Витя шел ей навстречу.

Он признавался потом:

– Я тебя не узнал. Видел прежде, а не узнал. Ты была… Красотка.

Нет, в музее он тоже обратил на нее внимание, Катю невозможно было не заметить. Веселая, смелая, привлекательная. Даже в синем рабочем халате, со шваброй в руках, с убранными под косынку волосами. Белые зубы, карие глаза, нежная кожа, чуть припухлые губы. Ах, Катя, Катя.

Говоря суконным казенным языком, Катя была неформальным лидером. Не боялась никакого начальства, могла за любую из своих девчонок заступиться. Так почему же он назвал ее «бедная Катя»?

Халат и швабра были ее оружием и доспехами, а в белом сияющем платье она показалась ему беззащитной. Слишком открытой.

Витя признавался, что увидел ее и забыл, куда направляется и зачем.

Поинтересовался, любит ли Катя мороженое.

– Да.

– Пломбир?

Пломбир, кофе, прогулка, ночной сеанс в кино.

Катя чувствует Витин взгляд. Чувствует, но головы не поворачивает, смотрит на экран. Смотрит и не видит, что там происходит. Витя берет ее руку в свою, Катя не сопротивляется.

Есть ли у него семья, дети, она не знает. Сейчас, в этот миг, ей все равно.

Ей кажется невозможным, что такой человек ею увлечен: ученый, чистюля, вкусно пахнущий, говорящий кому-то по телефону «мне любопытны интерпретации».

«Интерпретации»! Слово Катя запомнила.

После фильма расставаться не хотелось. Они брели по вечерней Москве, но вечер был прохладный, Катя в чудесном платье замерзла, Витя отдал ей свою джинсовую куртку. И предложил:

– Вообразим, что мы туристы. Снимем номер в отеле.

– У меня паспорта нет. С собой.

– О прозе жизни я не подумал, я ведь тоже сейчас беспаспортный.

Витя позвонил Михе.

В то время соавторы снимали комнатушку в квартире на Маленковке. Они там работали, по одному и вместе, под стук идущих поездов. Курили, иногда спорили, случалось, орали друг на друга. Хозяин квартиры не жаловался, он стал одинок на старости лет и был рад, что в квартире звучат живые человеческие голоса, пусть иногда и громкие. «Главное, что не алкаши и не буйные», – вот и всё, что говорил хозяин своим жильцам, когда они извинялись за шум.

Миха называл их комнатушку малиной, Витя – рабочим кабинетом.

Витя позвонил Михе. Миха сказал, что комната свободна.

Старик выглянул из кухни на шум в прихожей и тут же, едва взглянув на Катю, исчез.

Витя взял оробевшую Катю за руку и провел в заваленную книгами, рукописями пыльную комнатушку. Свет он включать не стал, достаточно было света от уличного фонаря. Старый раскладной диван притягивал Катин взгляд, ей казалось, что и диван на нее смотрит, и это ей было жутко.

– Катя, ты что? Ты меня боишься?

– Нет, не тебя.

– Старика? Да он ничего, он уже не помнит, что мы здесь, он телик смотрит.

Катя решилась и сказала про диван.

– Бедная Катя, – рассмеялся Витя.

И тут же подхватил ее на руки и опустил на диван. И сказал:

– Ему все равно. Он уже столько народу повидал. Мы ему неинтересны. Посмотри на меня.

Катя посмотрела‚ и ей вдруг стало жалко Витю. Ни с того ни с сего. Жалко его красивых серых глаз, его губ (детских, так Кате увиделось). Вмиг захотелось их поцеловать, и Катя поцеловала.

Когда они стихли (и скрипучий диван стих под ними), Катя вдруг призналась:

– Один наш охранник, Серёжа, звал меня с собой в Анапу. Еще летом.

– В Анапу? Вот так да. Забавно.

– Забавно? Что?

– Что в Анапу.

– Почему?

– Не важно. Не сейчас. Значит, он звал. А ты?

– Я смеялась.

Витя проснулся первый и в утреннем свете смотрел на нее спящую. На ее полуоткрытый рот. Из уголка натекла слюна, но ему это было не противно, а трогательно. Он думал: как же я раньше ее не замечал; точно промыли глаза.

Они вместе встали под душ, и Витя, обнимая сзади, касаясь языком мочки уха, спросил:

– А со мной поедешь в Анапу?

Аэропорт, куда они прилетели из Москвы, назывался Витязево. Маленький, уютный.

– Не хуже, чем где-нибудь в Италии, – заверил Витя.

Катя согласилась, хотя никогда не была ни в одном итальянском аэропорту и вообще в Италии, но разве существует что-нибудь лучше чуть влажного, чисто вымытого пола, запаха свежезаваренного кофе, стойки с местными сладостями в ярких коробках, вежливого голоса, объявляющего то прилет, то вылет? Впрочем, по прилете они в аэропорту не задержались, прошли насквозь, выбрались на улицу, в холодную, ветреную ночь.

Витя вызвал такси и обнял Катю, загородил от ветра. Машина подкатила. Они устроились на заднем сиденье.

Начался дождь, дворники елозили по стеклу. В Москве холодный осенний дождь показался бы Кате печальным, а здесь, рядом с Витей, все было хорошо, празднично.

– Лето кончилось, – сказал водитель.

– Еще потеплеет.

– Это да. Я помню, в Анапе выпал снег в начале сентября. Лет пятнадцать назад.

– Я тоже помню.

– Так вы местный?

– Был. Пацаном.

– К родным?

– Нет, родных здесь уже никого. Отель сняли. В моем бывшем районе. На Крылова.

– Да, хороший район, высокий, в дожди не зальет.

Катя и слушала их разговор, и не слушала. Ей было хорошо, покойно. Ей было все равно, что за бортом машины: ночь, дождь (зонтики, конечно, не взяли), снег, ветер. Катя ни о чем не волновалась, не беспокоилась. Она отчего-то понимала, что это лишь миг. Но пусть он пока длится. А потом, после, – туман, и ничего больше. И думать нечего.

Они остановились у небольшого дома в два этажа. Водитель пожелал хорошего отпуска.

Дверь отворила сонная, медлительная девушка, взяла у них паспорта, сняла копии, выдала бланки, долго искала ручки, нашла одну. Витя заполнил оба бланка и расписался за себя и за Катю. Девушке было все равно.

– Я заказывал, чтобы номер смотрел на море.

– Он смотрит.

Море пугало. Оно грохотало в темноте. Рамы вздрагивали.

– А койка нормальная, – обрадовался Витя, – широкая.

На небольшой набережной скудно тлел фонарь. На парапете что-то темнело. Катя попросила Витю выключить свет, чтобы разглядеть.

На парапете сидел мальчик. Лет, наверное, десяти. Почти как ее сынок. Мальчик смотрел в море. Витя приблизился, Катя почувствовала его тепло. Он наклонился и поцеловал ее в шею. Она сказала:

– Мальчик. Сидит один. Ночью. Промок.

– Я тоже когда-то так сидел. Домой боялся возвращаться.

– Почему?

– Думал, отец убьет.

– За что?

– За дело. После расскажу. Ты побудь здесь, я сейчас.

Она стояла в темноте у окна и наблюдала, как ее Витя идет к мальчику. Вот он, рукой смахнув воду, присаживается рядом с ним на холодный парапет.

«Простынет», – пугается Катя.

Они о чем-то говорят, мужчина и мальчик. Мужчина встает с парапета, мальчик спрыгивает. Они шагают вместе, мужчина и мальчик.

Катя бросилась к чайнику, набрала воды, включила. Чайник забормотал, нагреваясь.

Что у них есть с собой? Шоколадка.

Мальчик оказался светленький, загорелый, конопатый. Худой. Назвался Степаном. Его футболка, джинсы, кроссовки – все промокло. Катя погнала Степана под душ, Витя принес ему свою футболку, она оказалась мальчику до колен.

Напоили его сладким чаем с шоколадом. Он сказал, что мать заперлась дома со своим Ромочкой.

– Оба пьяные, не соображают, дверь никому не открывают.

Он шел по набережной, шел, море страшное, дождь шпарит, дошел до конца набережной, подумал: сил нет. Забрался с ногами на парапет. «Простыну и умру», – так подумал. «И хорошо», – так подумал.

Мальчика уложили на большую кровать, на самую середину. Степан мгновенно уснул.

Витя отжал посильнее Степановы джинсы и футболку, развесил на теплых трубах полотенцесушителя. Витя подумал, что рядом с Катей становится добрее.

Катя легла с одного края, Витя с другого. Осторожно‚ чтобы не потревожить ребенка. Лежали, молчали, забылись.

Катя проснулась и увидела утренний свет, синее, чистое небо. Витя спал на самом краю, мальчик исчез.

Он выгреб всю мелочь из Витиных карманов, прихватил карточку.

– Зачем взял? – удивлялась Катя. – ПИН-код не знает.

– По мелочи ПИН-код не нужен. Мороженое купит.

Витя (не просто Витя, а добрый Витя, Витя-рядом-с-Катей) не огорчился пропажей. Он открыл на смартфоне мобильный банк, посмотрел.

– На сто двадцать рублей шиканул. Пиццерия какая-то. Оставлю ему тысячу, гуляй, рванина.

Остальные деньги Витя перебросил на другой счет.

– Ты чего такая грустная, Катюша? Бог с ним.

– Я понимаю. Мне его жалко.

Катя заплакала.

Витя растерялся.

В парке цвели розы и еще какие-то незнакомые Кате цветы, море успокоилось, Катя и Витя смотрели в его синюю даль. Пообедали в полупустом ресторане со стеклянными стенами. Зашли на рынок. Катя взяла своим гостинцы: местный лукум, чурчхелу. Витя показал школу, в которой учился, улицу, на которой жил; дома уже не было, дом снесли.

Город Кате понравился. Она так и сказала Вите:

– Хороший город.

Вечером Витя решил проверить, всю ли тысячу Степан спустил.

– Три сотни с хвостиком еще имеют место. Молодец, аккуратно расходует. А на что это он потратил пять соток? Ага. Киношка. Он в киношку намылился. Вот только что взял билет.

Витя нашел в интернете сайт кинотеатра, посмотрел расписание сеансов.

– Ты любишь фантастику?

– Я ее боюсь.

– Отчего?

– Вдруг они в самом деле есть. Монстры эти. Или когда попадаешь в прошлое навсегда.

– Ну, Катя, ты прямо как я. Но я все же посмотрел бы. Не на монстров, так на нашего малолетнего героя.

Кинотеатр располагался в торговом центре на окраине. Добрались на такси. Взяли в буфете колу. Степан уже сидел в зале, в середине. Не один – с компанией.

– Не нравится мне эта компания, – сказал Витя.

– Да, – согласилась Катя.

– Все какие-то резкие.

Свет в зале погас.

После анонсов начался фильм, «Дюна». Зрелище увлекло и Катю, и Витю. Громадная пустыня, похожие на железных стрекоз невиданные вертолеты, юноша – избранник древнего народа. Вождь. Власть ему предназначалась судьбой. Власть – тяжелая ноша. И не откажешься от нее.

Мальчишки в центре зала то гоготали, то вдруг затихали.

После фильма дали в зале свет, на экране пошли титры, Степан обернулся и увидел Катю с Витей. Витя поднял руку и помахал мальчику ладонью. Степан совсем по-детски спрятался за спинку сиденья.

Он уходил из зала со своей шумной компанией. Витя и Катя наблюдали. Скоро они остались в зале одни.

Уже в аэропорту (таком уютном, таком благоустроенном) Катя почувствовала, что Витя начал от нее отдаляться. Он смотрел в экран смартфона, читал что-то, и лицо его вдруг стало строгим, чужим. Витя отключил смартфон и взглянул на Катю. И как будто не сразу ее узнал. В самолете задумался, и Катя не посмела потревожить, спросить: «Витя, ты о чем думаешь? Расскажи».

В Домодедове он вызвал такси, посадил Катю, расплатился с таксистом. Сказал Кате на прощание:

– Прости, тороплюсь в издательство, важная встреча.

И Катя поехала одна до дома. Она знала, что Витя прощался с ней с облегчением, что она уже тяготила его.

Дома Катю ждали (нет, дома ждали не Катю, а Каныкей, а впрочем, и ту и другую; к человеку прирастают все его имена). Беременная Айка приготовила плов. Каныкей готовила лучше, все вроде бы так же, а выходило вкуснее. Бог его знает почему. (Бога здесь называли другим именем.)

Утром Катя встала рано, выпила растворимого кофе, другого у них не водилось. За неделю Катя разлюбила его вкус. Катя написала Вите сообщение: «Как твои дела?» Ответа не последовало.

Катя шагала к ВДНХ Леоновской рощей, асфальтовая дорожка влажно отсвечивала, вчерашний снег растаял. Катю обогнал велосипедист, было что-то тревожно-печальное в его удаляющейся фигуре.

Леоновская роща.

Сельскохозяйственная улица.

Лихоборский проезд.

ВДНХ.

Дорога под соснами, белое парадное здание музея, стеклянный куб служебного входа с левой стороны.

«Бедная Катя», – прозвучал в Катином воображении Витин голос.

Дежурил охранник Серёжа. Катин поклонник – так говорила Оля.

Катя расписалась в журнале, Серёжа выдал ей ключи и сказал, что больше они не увидятся.

– Я записался. По контракту. Завтра уезжаю.

– Куда?

– Не знаю. Напишешь мне?

Витя не отвечал ни на звонки, ни на сообщения. Вечером после работы Катя поехала на Маленковку. Старик проводил ее на кухню. Сели у стола (Катя боком, с торца). Помолчали.

– Хочешь пива? – предложил старик. – Ох, прости, тебе же нельзя.

– У меня отец алкоголик, – зачем-то призналась Катя.

– Русский?

– Киргиз.

– Не верит в Аллаха?

– Ни во что не верит. И сестра у меня пьющая. Очень красивая. Верит. Но пьет. Это болезнь.

– Красивее тебя? Сестра.

– Все говорят.

– Покажи. Фотографию. У тебя есть в телефоне?

– Не покажу. Там она плохая, круги под глазами.

– Да, жалко, что пьющая.

Помолчали.

– А я возьму пива. Не возражаешь?

– Я хотела вас про Витю спросить. Он. С ним все хорошо?

– Не знаю. Хорошо. Наверное.

Помолчали.

– У нас один охранник. Серёжа. В армию записался. По контракту. Завтра уезжает.

– Куда? В Сирию?

– Не знаю. Куда-то.

Помолчали.

– Я недавно смотрел сериал. Американский. Там один солдат пропал без вести. Надолго. Думали, навсегда. Но он вернулся.

– Из Сирии?

– Из Афгана. Он там стал мусульманином, но никто не знал. А ты мусульманка?

– Конечно.

Катя ушла. Старик посмотрел с балкона, как она садится в автобус, вернулся на кухню, достал из холодильника бутылку пива, открыл и с наслаждением выпил.

### Глава третья. Два часа до Нового года

1

Вечером тридцать первого декабря Катя покинула съемную квартиру недалеко от метро «Ботанический сад», никому не сказав, никем не замеченная (все хлопотали, готовили, накрывали на стол, все уже немного устали от ее тоски, отчего Катя стала для них отчасти невидимой). Она не хотела быть со всеми, не могла радоваться, смеяться. Тоска занозой сидела в сердце, Катя только и думала: кто бы вынул эту занозу. В этот вечер заноза как будто расщепилась, разрослась, стало не просто больно – невыносимо.

Катя знала: с Витей что-то случилось. Что-то жуткое. Непоправимое. Катя не знала, куда себя деть и что делать.

Она шагала, не замечая лютого холода, гнавшего прохожих бегом.

Катя спустилась к платформам, села в поезд. Она смотрела на немногочисленных пассажиров, и ей казалось, что она от них за тысячу километров. Поезд шел, шел. Машинист объявил станцию:

– «Тургеневская».

Катя вышла на «Тургеневской». Зачем? Она не знала.

Эскалатор.

Переход.

Лестница.

Вестибюль.

Тяжелая дверь.

Катя очутилась через дорогу от бывшего «Макдоналдса». Ресторан оказался закрыт, дверь опечатана. Редкие прохожие подходили, заглядывали через стекло в темное и от этого таинственное помещение и, ничего не разглядев, уходили. Катя опустилась на скамейку, достала сигарету (вновь начала курить). Скамейку, громадных ледяных зайцев, решетчатые арки, увитые еловыми лапами, поставили у метро перед Новым годом. Подобные странные украшения любят сооружать в современной Москве.

Несколько подростков остановились перед Катей. Они смотрели через дорогу, на закрытый ресторан и говорили о чем-то. Катя не вслушивалась. Девушка повысила голос:

– Да мне плевать, во что ты веришь! Я сама видела. Вот этими вот глазами. Был живой, а стал ледяной. И растаял.

Подростки ушли. Катя подумала: что за ерунду они говорят: был живой, стал ледяной? Хотя на таком диком морозе запросто. Но растаял?

Примерно так думала Катя, и все по-русски. Она чувствовала мороз и не чувствовала, была здесь и не была.

Нет, нет. Никак не может так быть. Врет девчонка.

Но долго думать об этом Катя не могла. Достала телефон. Решилась – набрала заветный Витин номер. «Абонент вне зоны действия сети», – сообщил вежливый механический голос.

«Хоть в петлю», – подумала Катя.

И услышала:

– Ну в петлю-то зачем.

Катя подскочила. Рядом с ней сидел Степан. Маленький воришка из Анапы. Видимо, Катя забылась и произнесла вслух, а он услышал.

– Не пугайтесь, Катя, – попросил мальчик.

– А ты меня не пугай. Как ты здесь очутился?

– Приехал. На поезде.

– На поезде? Это долго, на поезде.

– Да нет. На этом поезде не долго.

– Скорый?

– Очень скорый.

– Ну, я рада тебя видеть, Степан.

– Не злитесь на меня?

– Я не люблю злиться. И Витя.

Катя не договорила. Сердце разрывалось. «Лягу здесь, – подумала Катя, – и замерзну навсегда».

– А вы, Катя, приходите к нам Новый год встречать, – предложил мальчик, – отвлечетесь. И сердце пройдет.

– Сердце? – переспросила Катя. Уж про сердце она точно ничего вслух не говорила.

Катя посмотрела на мальчика внимательно. И увидела, что этот Степан, сегодняшний, зимний, – вовсе не тот, сентябрьский.

Бледный.

И глаза изменились. Совсем взрослые глаза.

– Я вам пришлю адрес, – пообещал Степан.

Он поднялся.

– И не торчите вы здесь, такой дубак, и правда в лед превратитесь, как тот дядька, он вон там сидел, кофе пил, ни во что такое не верил, и вдруг – бац, бах – и нету. Тряпки мокрые на полу, все в шоке. За углом окно, отсюда не видно. За дверью если, то сразу налево.

Катя ошарашенно посмотрела на запечатанную дверь, повернулась к Степану. Его не было.

«Привиделся, что ли? С ума я уже схожу. Да и пусть. Скорей бы. Сойти с ума, все забыть».

Катя спускалась в метро на эскалаторе, когда телефон пиликнул. Пришло сообщение с адресом: «Метро „Проспект Вернадского“. Выход из последнего вагона. Улица Удальцова, дом 10, 8-й этаж, квартира 612. Сбор гостей с 23:00».

До одиннадцати оставалось всего ничего, полчаса. Навстречу по эскалатору поднимался высокий черноволосый парень в блестящей елочной мишуре и в цветном конфетти. Он вынул из кармана затрезвонивший телефон и произнес:

– Слушаю.

2

По улице Удальцова, дом 10, 8-й этаж, квартира 612, проживала та самая старуха до того, как растаять в метро.

Квартиру свою она завещала соседке Миле Сотниковой за помощь по хозяйству и присмотр. В десять часов вечера с минутами Мила узнала о невероятной старухиной смерти от медлительного, спокойного мужика, то ли следователя, то ли опера, назвавшегося Иваном. Документ с фотографией он предъявил, но с перепугу Мила плохо разглядела.

Она отворила ему старухину квартиру – ключи у Милы, разумеется, были.

– Да не снимайте обувь, ничего, она чистая; по такому морозу даже в Москве ничего не тает, сплошь снег и лед, никакой грязи, да и протру я, мне недолго. Вот здесь, значит, прихожая.

Иван оглядел прихожую, заглянул в комнату, затем на кухню. Мила следовала за ним.

– Раз в неделю пыль протираю и полы мою, – сообщила Мила. – Анна Евгеньевна ни в чем со мной не нуждалась, вот холодильник откройте, посмотрите.

И она сама открыла перед следователем небольшой холодильник, Иван увидел в нем кастрюлю, банку сгущенки, початую бутылку водки, банку соленых огурцов.

– В кастрюле суп, только вчера сварила, рыбный. Была еще каша гречневая, ее Анна Евгеньевна всю подобрала, любила покойница гречу, я варила, варила. К Новому году ко мне собиралась, в семью, я уж и тортик медовик испекла, и салат оливье с куриной грудкой настрогала, и селедочку под шубой соорудила. Думала, вместе встретим, посидим.

Мила промокнула глаза подолом фартука; она как раз хлопотала у себя на кухне, когда пришел этот полусонный следователь. Или опер. Кто их разберет.

– Покойная водку пила?

– Не брезговала. А вы заметили, очки там, в комнате, лежат на столе? Ее очки, Анны Евгеньевны, да только уже так лежат, чисто для красоты, операцию мы ей сделали на глазки, и стала она видеть без очков, а я ей капельки помогала в глаза капать. Там часто надо после операции капать.

– Знаю, – сказал Иван. – Я матери тоже недавно операцию делал.

Он пожелал взглянуть на старухино завещание, и Мила отперла платяной шкаф, там на полке с постельным бельем в резной деревянной шкатулке и лежали все старухины документы, включая завещание. Следователь перефотографировал бумаги, пожелал счастливого Нового года и отправился восвояси. Мила посмотрела в окно, как он выходит из подъезда и шагает к машине марки Kia.

Неужто и правда сгинула старая ведьма? Растаяла. Очень удобно, и хлопот никаких с похоронами. Главное, чтобы свидетельство о смерти было. Ох, не спросила этого следователя, или кто он там, про свидетельство. Ладно, разберемся. А квартирку я эту сдам. Прямо сразу после Нового года. Чтобы семья русская и без животных.

Вдруг Мила услышала шум, он доносился из кухни. Как будто кто-то отодвигал стул, звякал посудой. Тоненько, а затем все громче запел, засвистел чайник.

– Кто там? – вскрикнула Мила и ринулась на кухню.

Чайник истошно свистел, за столом сидел Дед Мороз со спущенной под подбородок ватной бородой и пожирал прямо из кастрюли суп. Снегурочка сняла с огня чайник и прикурила от горящей конфорки.

– Вы кто? Вы что? Вы как? Здесь. Сюда. Как?

– А суп-то гадкий, – произнес Дед Мороз, отставляя опустошенную кастрюлю.

– Что в нем гадкого? Ничего в нем гадкого!

– Да ведь протух.

– А ты всю кастрюлю выжрал, – удивилась Снегурка и вновь поставила на огонь чайник, обиженно вновь засвистевший.

– Ты что творишь! – Мила повернула рукоять и погасила конфорку.

Дед Мороз вдруг вскочил и бросился из кухни, Мила едва успела посторониться. Он распахнул дверь в туалет. Слышно было, как его там рвет.

– Всю кастрюлю, – покачала головой Снегурка. И выпустила Миле в лицо струю дыма.

– Нормальный был суп, это старуха его угробила, нет чтобы сразу съесть.

– Да он сразу был протухший, ты разве что доброе да свежее отдашь.

– Я щас полицию вызову.

– Вызывай.

Дед Мороз переместился в ванную, зашумела вода.

Мила вспомнила, что телефон оставила дома.

Дед Мороз вернулся, бледный и мокрый, опустился на табурет.

– Она милицию хочет вызывать, – наябедничала Снегурка.

– Полицию, – механически поправила Мила.

– Один черт.

– А чего ж не вызывает? – слабым голосом спросил Дед Мороз.

– Телефон-то у нее дома.

– Ну пусть сходит за телефоном, мы что, мы разве против, мы подождем. Милиция приедет и в тюрьму ее отправит за то, что чужой квартирой распоряжается.

И уставился на Милу. Один глаз голубой, а другой черный, жуткий.

– Это вас в тюрьму. Это моя квартира.

– Чего это твоя?

– По завещанию.

– Какое такое завещание? Ну-ка, давай поглядим на него.

Дед Мороз водрузил на нос невесть откуда взявшиеся старухины очки. И взял со стола завещание.

– Ну что ж. Почитаем, почитаем.

И стал читать вслух совершенно старухиным голосом:

– «Прежнее свое завещание я отменяю, потому что соседка Мила все врет. Полы я мыла сама, капли себе в глаза капала сама и суп себе варила сама, большую кастрюлю, чтобы хватило надолго».

Снегурка хмыкнула, Дед Мороз продолжал:

– «Мила сказала мне, что завещание, раз оно подписано и печатью запечатано, переписать нельзя. Я ей поверила, потому что не совсем уже понимала, по каким правилам сейчас можно жить, и никому не доверяла, а к Миле я привыкла и думала: пусть. Тем более что она мне сериалы пересказывала, когда я уже плохо видела и только голоса слушала по телевизору. Я и раньше любила с ней сериалы обсуждать. Я же не знала, что она мне ртутный шарик в квартиру подбросила, под ванну, чтобы я побыстрее на тот свет отправилась. А теперь я завещание переписываю, и пусть моя квартира пойдет Президенту Российской Федерации».

– Ему-то зачем? – ошарашенно поинтересовалась Мила.

– Не твоего ума дела, – ответила Снегурка.

А Дед Мороз шлепнул бумагу на стол и произнес своим собственным голосом:

– Вот вам, пожалуйста, новое завещание, по всем правилам науки и техники, с печатями и подписями.

– Я в суд подам, – не сдавалась Мила.

– Не советую, – предупредил Дед Мороз.

– В психушку загребут, – пояснила Снегурка.

– А то и в тюрягу. Когда проверят там, под ванной, насчет ртути.

– Не докажут.

– В крысу ее, что ли, превратить? – подумал вслух Дед Мороз.

Мила посмотрела в его дикий черный глаз и поняла, что ряженый (да какой он ряженый!) ничуть не шутит.

Она подняла руку, чтобы перекреститься, но Дед Мороз рявкнул:

– Брысь!

Мила взвизгнула, заметалась, бросилась в прихожую.

За ней неторопливо прошла Снегурка. Неторопливо отворила дверь.

Крыса метнулась из прихожей в открывшуюся щель.

За родной дверью Милиной квартиры слышался голос. Ее дочка говорила по телефону:

– Не знаю, где мать, выскочила куда-то. Вино есть. И хлеб есть. Давай уже приезжай.

У крысы в глазах стояли слезы.

Снегурка затянулась сигаретой и захлопнула дверь Анны Евгеньевны.

Серая крыса томилась под своей (бывшей своей!) дверью. Принюхивалась, прислушивалась. Она различала в квартире голоса, но зачем ей эти голоса, почему она так упорно торчит здесь и слушает, крыса не понимала. Что-то притягивало ее туда и никак не хотело отпускать.

Лифт не работал, кто-то поднимался пешком, кто-то грузный. Медленные тяжелые шаги. Он поднимался в облаке сигаретного дыма. Этот приближающийся запах пугал крысу, ей хотелось бежать, но бежать она не могла, точно не владела собой.

Человек остановился на площадке восьмого этажа. Перевел дух, откашлялся. Докурил сигарету.

Окурок бросил на пол, придавил.

Он шагнул к двери и увидел под ней крысу.

Они молча смотрели друг на друга. Зверек и человек. Черные глаза и голубые.

Человек пнул крысу и угодил ей тяжелым ботинком в левый глаз. Она взвыла совсем по-человечески, рванула между его толстых ног к лестнице и полетела вниз. Сын (это был ее сын!) ударил в дверь кулаком, хотя мог бы и вежливо позвонить, звонок работал исправно; вот только настроения не было звонить.

Дверь открыла сестра, уже поплывшая от вина, подобревшая, бросилась его обнимать. Но он вывернулся, шагнул в прихожую:

– Пакет. Чего смотришь? Возьми. Я водки прикупил, а то небось уже вылакали.

Через пару часов им в дверь тарабанил мужик с нижнего этажа, сказал, что их мать лежит на лестнице мертвая и что левый глаз у нее вытек. Вызвали полицию, дали показания, дождались, когда увезут тело.

Новый год уже наступил.

3

Улица Удальцова вела от проспекта Вернадского. Домá по левую руку все старые, длинные, панельные, в десять этажей. Между домами, точно лес, разрослись деревья.

Светятся окна. Где-то недалеко взрывается цветными огнями фейерверк. Истошно воет собака. Катя отсчитывает:

Первый дом.

Второй.

Третий.

Четвертый.

У пятого дома она сворачивает.

Идет вдоль него. Считает подъезды. Ей нужен шестой.

Катя вызывает лифт. В шахте за сомкнутыми дверями тишина. Наверное, сломан. Катя поднимается пешком. Марш за маршем. Старый советский панельный дом. Не спящий в эту ночь. Голоса, музыка.

Предпоследний марш. Площадка между этажами. У окна на подоконнике в стеклянной банке горит свеча. Пламя колеблется.

Кто ее здесь оставил?

Еще пролет, и Катя оказывается на площадке восьмого этажа. Квартира 612.

Дверь приоткрыта. Катя нажимает на белую кнопку звонка. Дин-дон, дин-дон. Катя ждет, ждет и наконец решается войти.

Вступила в полумрак тесной прихожей. Дверь оставила приоткрытой.

Произнесла:

– Здравствуйте.

И не узнала свой голос.

Никто не откликнулся.

Осторожными шагами Катя прошла в комнату. В незанавешенное окно светила Луна. Именно так, с большой буквы. Катя долго смотрела на нее‚ и в конце концов ей почудилось, что Луна приближается.

Страшно.

Катя отступила от окна.

Она оглянулась и увидела на диване белый пушистый полушубок. Рядом с ним лежали серебряные коньки, прикрепленные к белым высоким ботинкам на шнуровке. Катя надела коньки. Ботинки оказались впору. Кататься Катя не умела. Он встала на неверные, неуклюжие в коньках ноги. Сняла свою старенькую стираную-перестираную пуховую куртку и надела белый полушубок. Он оказался как раз по ней. Легкий, жаркий.

Медленно переступая, Катя приблизилась к большому зеркалу в средней дверце трехстворчатого платяного шкафа.

Она увидела в зеркале себя стоящей не на старом паркете, а на льду, не в комнате, а под ночным звездным небом. К Кате в зеркале легко подкатил стройный мальчик в куртке, расшитой серебром (нить кое-где вытянута, порвана, на рукаве грязь), в потертых голубых джинсах. Ботинки его коньков были грубые, черные. Катя узнала в мальчике Степана.

– Я не умею кататься, – сказала Катя в комнате.

– Ерунда, – отозвался Степан в зеркале.

Он взял за руку Катю в зеркале и покатил, и потащил Катю за собой.

Она качнулась, едва не упала, но удержалась.

Она ставила ноги в точности как он.

Р-раз. Два.

Р-раз. Два.

Быстрее. Еще. Еще быстрее. Раз! Два! Вжик! Вжик! Коньки резали лед.

В полутемной комнате не было никого.

В зеркале отражался только диван, на диване валялась старая Катина куртка. Большая близкая Луна светила в окно.

Степан несся по льду, Катя старалась не отставать. Споткнулась и шлепнулась с размаху. Закричала:

– А-а-а-а!

Пару секунд она скользила на животе, затем остановилась. Степан вернулся, подкатил к ней.

Она не поднималась, лежала и смотрела под лед.

А подо льдом, в озере (наверное, это было озеро), плавали рыбы, простые, серебряные, золотые, светящиеся желтым, зеленым, фиолетовым светом. Проплывали русалки, одна из них подняла голову и посмотрела зелеными глазами в Катины карие глаза.

– Эй, эй, Катя! Ты ушиблась? Тебе больно? – Степан теребил Катю за плечо.

(Здесь он звал Катю на «ты», и это казалось правильным.)

– Не больно. Тс-с. Я смотрю.

– Некогда, некогда смотреть, Катя, вперед!

Катя поднялась и попросила:

– Только не гони.

Не гнать он, впрочем, не мог, и Кате пришлось поспевать за мальчишкой, и неслись под ногами огни, какая-то мелкая рыбешка вдарила там, внизу, следом за ними, и еще одна, и еще.

– Ага, ага! – вопил Степан и несся еще шибче.

И Катя неслась, и Катя кричала:

– Ага! Ага!

Вдруг снежок ударил ее в плечо. А другой – в голову. И в Степана летели снежки. Дети швыряли в них белыми снарядами из-за стены снежной крепости. Вопили, свистели, бесновались.

– На штурм! – заорал Степан.

– Ура! – заорала Катя.

Они летели на крепость, на белую, облитую водой, заледеневшую стену, голыми руками не возьмешь, не пробьешь. Стена сама развалилась, слишком много защитников на нее взгромоздилось.

Крики, смех, плач.

Пленение и расстрел Кати со Степаном.

Луна светила, и звезды за ней стояли в ночном небе мерцающей толпой.

Детям наскучила крепость, они покатили над озером по гладкому льду куда-то в сторону. Слышались их голоса, их смех. Дети неслись по льду, а подо льдом за ними зеленой кометой неслась русалка.

Расстрелянные снежками Степан и Катя все видели с полуразрушенной стены.

– Это она за тем мальчишкой несется, – сказал Степан. – В красной шапке. Видишь?

– Он меня расстреливал.

– Точно. Это ее сынок. Она с ним вместе утопилась. Под кайфом была. Теперь она подо льдом, а он наверху, с нами. Она хочет, чтобы он на нее посмотрел, и тогда она прощения попросит. Только напрасно старается. Он ее не вспомнит. Никогда.

Дети все дальше, дальше, их голоса все тише, тише.

– Эй, Степан, посмотри на меня.

– Что?

– Ты мне скажи, эти дети – мертвые?

– Конечно.

– И ты мертвый?

– А как же.

– Своей смертью?

– Здесь своей нету.

– А кто же тебя, Степа, кто тебя так?

– Да эти. За карточку. Увидели, отобрали, а я в драку полез, сам виноват, нашел с кем связаться.

– На ней и денег уже не было. На карточке.

Слезы стояли у Кати в горле. Сглотнула. Спросила:

– А я тоже мертвая?

– Нет.

– А как же я здесь?

– Я попросил.

– У кого?

– У Королевы.

– А где она?

– Вот.

Мальчик указал на Луну, и Катя подняла на нее глаза. Скоро Кате почудилось, что Луна вбирает ее, втягивает, растворяет. Катя торопливо отвернулась.

– Почему ты хотел меня увидеть?

– Скучал.

Русалка вернулась. Кружила подо льдом, смотрела на Катю измученными глазами. И вдруг забилась снизу об лед. Степан топнул на русалку и крикнул:

– Уходи.

Русалка послушалась и ушла вглубь.

– Зачем ты?

Катя покатила по льду тихо, грустно. Степан ее вмиг догнал.

– Жалеешь ее?

– Я всех жалею.

– Скорой Новый год. Загадай желание.

– У меня два желания.

– Только одно, Катя.

– У меня два.

И Катя посмотрела на Луну.

– Два никак нельзя.

Катя опустила голову, помолчала. Произнесла едва слышно:

– Могу я увидеть Витю?

– Это можно устроить. А про мальчика с мамой не переживай. Чего ему вспоминать? Как она кололась, а он от голода надрывался?

Луна смотрела с неба.

4

Катя оглянулась, она была в чистом, белом поле. В обычной своей затрапезной куртке, в сапожках на рыбьем меху. Ночь. Луна. (Королева.) Воздух застыл от мороза, им едва можно дышать.

Катя слышит издалека поезд.

Идет по протоптанной в снежной целине тропинке, по чьим-то следам. Поезд гудит, виден свет его прожектора. Свет кажется теплым.

Поезд приближается, сбавляет скорость и останавливается перед Катей. Она смотрит снизу вверх на светящиеся в вагоне окна. Поезд стоит, и Катя стоит. Смотрит. Дверь вагона отворяется. Проводница поднимает железную крышку, открываются ступени. Катя взбирается по ним, хватаясь за поручень. Она проходит мимо толстой, уютной, сонной проводницы в купейный вагон. Ковровая дорожка под ногами. На окнах белейшие занавески (хочется сказать «белоснежные», но уж больно холодное слово). Тепло. Так тепло, что хочется плакать.

Катя шагает по вагону, поезд уже тронулся, так мягко, что Катя и не почувствовала.

В одном из купе дверь открыта. Катя заглядывает и видит Витю, он сидит у окна со стаканом дымящегося крепкого чая.

Катя вступает в купе и робко произносит:

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, – едва взглянув на Катю, отвечает Витя.

Он бросает в стакан кусок сахара и наблюдает, как тот разваливается, тает, исчезает.

Поезд идет. Темные силуэты деревьев время от времени заслоняют глядящую в окно Луну. Колеса перестукивают сонно.

Катя спрашивает негромко:

– Вы далеко едете?

– Что? Да. Кажется.

– А я вас помню. – У Кати язык не поворачивается сказать этому грустному, отстраненному Вите «ты».

– Правда? – Он говорит равнодушно.

– Мы вместе ездили. В Анапу.

– Да?

– Да.

Поезд идет, идет, Витя смотрит в окно. Чай он не пьет, чай остывает, на поверхности образуется коричневая пленка.

Кате становится неловко. Как будто она подсматривает. Ей начинает казаться, что это не Витя. Как будто она подсматривает. Ей даже кажется, что это не он.

– Как вас зовут? – быстро спрашивает Катя.

Он поворачивает голову, смотрит растерянно.

– Что?

– Ничего. Простите.

Он поднимает стакан. Отпивает глоток простывшего чая. Вновь смотрит в окно. Луна его притягивает. Наверное, так.

Катя тихо поднимается и выходит из купе. Она направляется по коридору в тамбур. Поезд начинает сбавлять ход. Появляется из служебного купе сонная проводница.

Поезд останавливается. На этот раз не в чистом поле, а у платформы, правда, это какая-то совсем дальняя платформа, на ней даже нет кассы. Проводница открывает дверь, и Катя сходит на платформу.

Поезд тут же отправляется в путь. Катя смотрит, как он уходит. Вдруг слышит голос:

– Оттепель.

– Что? – оборачивается на голос Катя.

И пожилая, с обветренными губами тетка повторяет:

– Мороз отступил, вот что. Чувствуешь, дышать можно?

– Да, да.

– И я говорю. С Новым годом!

– А вы поезд ждете?

– Электричку. На Москву. А ты чего тут?

– И я. На Москву. Жду.

P. S. Книги писателя-фантаста Олега Чая продолжают выходить и пользуются популярностью.

Кто ныне скрывается за псевдонимом, нам неизвестно.

## Место действия

«Шикарное место действия», – вот что услышал Олег Петрович.

Только голос.

Наверное, человек на соседнем балконе посмотрел куда-то и произнес: «Шикарное место действия». Все. Продолжения не последовало.

Куда (на что) он посмотрел? Точнее, что же он увидел?

С балкона седьмого этажа Олег Петрович видел что-то вроде глубочайшего оврага, по дну которого пролегали железнодорожные пути. Время от времени по ним проходил поезд. От Каланчёвки к Курскому вокзалу или в обратном направлении. Один край (берег) оврага соединялся с другим небольшим пешеходным мостом.

Ночь. Скудный свет фонарей. Ход удаляющегося или приближающегося поезда. Все это казалось таинственным, а тайна предполагает неведомое, тревожит душу. Или что там у нас имеется. Тайна предполагает скрытый смысл. Так чудилось Олегу Петровичу. Он думал, что голос имел в виду вот этот именно маленький мост над пропастью. С той стороны (с того берега) из-за домов доносился гул пролетающих по Садовому кольцу машин.

Олег Петрович стоял на балконе темной летней ночью и пытался представить, что за действие разворачивается на мосту.

Появился на нем мужчина. Шагал, шагал и остановился. Посмотрел вниз, на рельсы. Вынул сигарету, закурил и направился дальше. Вот и все действие.

Олег Петрович озяб и вернулся в квартиру.

Он поставил на огонь чайник и сел за придвинутый к окну стол. Бедная сиротская кухня. Бедная сиротская квартира. Олег Петрович въехал в нее неделю назад. Вся обстановка досталась от прежней хозяйки, которую Олег Петрович не застал. Квартирой распорядилась дочь покойной, она здесь не жила, но была прописана.

Олег Петрович получил свое пристанище по размену, после развода. Развод он переживал болезненно, жену все еще любил, не говоря уже о дочери Лизаньке.

Год был 1989-й. В обиход советских (пока еще) граждан не вошли ни персональные компьютеры, ни смартфоны, ни видеоплееры. Виртуальная реальность существовала, она всегда есть (в снах, к примеру). Власть телевидения тогда признавалась абсолютной. Да и газетные статьи будили воображение. Не говоря уже о фильмах, спектаклях, песнях. Книги также отвлекали от насущного, от прозы жизни, уносили в даль, иногда пугающую. (Проза жизни пугает значительно сильнее, проза жизни раздавит любого человека, если только он не сумеет от нее отвлечься.)

В осиротевшей квартире имелась радиоточка (на кухне) и черно-белый телевизор «Рекорд» (в комнате). Кухонный стол был простой, деревянный, с тумбочкой и выдвижным ящиком, в котором хранились вилки, ложки, ножи, открывалка, пластмассовые крышки для стеклянных банок и пробка от бутылки, скорее всего, винной. На тумбочке в прихожей стоял черный телефонный аппарат; в связи со смертью абонента номер отключили, так что аппарат являлся скорее памятником самому себе.

Я прошу прощения у читателя за столь подробное описание, но мне оно кажется необходимым для понимания душевного состояния Олега Петровича. В чужой (хотя и своей) квартире он обитал как бы призраком. Он не мог заставить себя освободиться от чужих вещей (от чужой жизни). Его одежда, обувь, книги стали здесь такими же призраками, как и он сам. Вещи мертвого человека значили больше, чем вещи живого Олега Петровича. Чем сам живой Олег Петрович.

Кроме того, чужая неведомая жизнь занимала его, отвлекала от мыслей о катастрофе‚ с ним случившейся. После развода и переезда Олег Петрович оказался как бы на другой планете, за тысячу световых лет от прежней. И все его здесь удивляло, и ничто не имело к нему отношения.

По договоренности, кроме мебели и кухонной утвари, наследники оставили новому хозяину постельное белье. Простыни (две), пододеяльник (один), наволочки (две) занимали полку в платяном шкафу. Все чистое, выглаженное. Прочие полки и отделения достались Олегу Петровичу пустыми. Он разложил и развесил в шкафу свои вещи, чемодан забросил на антресоли. Необходимые по работе книги, тетради тоже пришлось распаковать (они заняли подоконник и часть стола на кухне). Художественную литературу Олег Петрович всю оставил в прежнем своем доме.

Дочка будет читать. Хочется надеяться. Для нее это все и собиралось, добывалось. Диккенс, Гоголь, Александр Дюма. И прочая неизменная классика советских времен. Три солидных застекленных шкафа. Библиотека.

* * *

Мост через железнодорожные пути притягивал. Олег Петрович подолгу смотрел на него, простаивая на балконе иногда более часа. В зарождающихся сумерках, в ночном свете фонарей. На мосту появлялись редкие прохожие.

Одна женщина стала смутным объектом влечения Олега Петровича.

Был такой фильм – «Этот смутный объект желания» великого Бунюэля. В нашем случае смутным он был потому, что Олег Петрович ничего о женщине не знал, кроме того, что время от времени она направляется по мосту в сторону Садового кольца. Минут через сорок или чуть больше она, как правило, возвращалась. Шагала не быстро и не медленно, спокойно.

Однажды она остановилась на мосту и смотрела на проходящий внизу поезд.

Олег Петрович прекрасно ее видел (волосы у корней следовало подкрасить), но черт лица разобрать не мог, она оставалась как бы не в фокусе. Этим она и привлекала. Ему не хотелось узнать о ней больше, приблизиться (или, боже упаси, сблизиться). Так что его влечение не имело отношения к желанию. Или имело, но не прямое. Скрытое. Таким оно и должно было, по мнению Олега Петровича, оставаться. Он ничего о ней не воображал. Имя, профессия, семейное положение – все это его не интересовало. Его притягивала тайна.

Олег Петрович был в отпуске и занимал себя не чтением, как в прежние времена, а пешими прогулками. Он не изучал окрестности, а именно что бродил по ним, не запоминая дороги, наугад. Когда уставал и хотел вернуться домой, обращался к прохожим за помощью. Иногда забывался и спрашивал дорогу к своему прежнему дому. Как-то раз соблазнился и вернулся туда, где бывал счастлив, где чувствовал себя живым. Посмотрел на прежние свои окна, ничего не разглядел, кроме занавесок.

Бывшая жена переехала к новому мужу, в новую квартиру, в новый мир, там Олегу Петровичу делать было нечего. С дочерью он встречался время от времени в центре (на Пушкинской площади), водил ее в кафе-мороженое или в кино, давал деньги. Ей было пятнадцать. Лизанька его жалела, она всех взрослых жалела за глупо израсходованную жизнь.

Вернемся к смутному объекту влечения Олега Петровича.

Была ли система в ее переходах моста? Да. В некотором смысле. По крайней мере, одно правило женщина соблюдала: не пропускала более трех вечеров кряду. Вот почему Олег Петрович знал почти наверняка, что она появится на мосту вечером 10 июля. Три предыдущих вечера он ее не видел.

Возможно, она переходила мост в другое время.

Возможно, и в предыдущие дни она переходила мост в другое время.

Олег Петрович ничего не мог утверждать. Даже если график существовал, Олег Петрович его не знал и не мог знать.

Итак, он ждал ее появления, почти, как он надеялся, неизбежного, но она не пришла. Ни в этот вечер, ни в последующие.

Он заскучал без нее. Выходил на балкон в самое разное время. Точно надеялся застать реальность врасплох (ту реальность, в которой женщина в этот именно миг переходит мост).

Олег Петрович словно потерял близкого человека. Да, как ни странно, именно так он это и воспринимал, как потерю. Он стоял на балконе. Ему чудилось, что он стоит над глубокой темной рекой, которая поглотила незнакомку навсегда.

Июль приближался к концу. В Москву пришла жара. Олег Петрович с трудом ее переносил, даже холодный душ не освежал.

Он устал от духоты, от одиночества, от бессмысленности собственного существования. Он нигде не мог найти себе места. Хотелось уснуть, забыться, лишь бы не чувствовать себя.

Олег Петрович дотянул до вечера и лег на диван, даже не постелив белья.

Круглые часы смотрели на него со стены и уговаривали: спи-спи-спи. Возле часов темнел прямоугольник невыгоревших обоев, на этом месте висела какая-то картинка или фотография в раме под стеклом. Чье-то лицо здесь было. Или лица.

Ночью Олег Петрович очнулся. Вдохнул неподвижный воздух. Все было тихо, точно умерло. И тишина нарастала, накапливалась. Олег Петрович чувствовал ее тяжесть. Он заставил себя подняться.

Выбрался на балкон и в тот же миг увидел на мосту ее.

Женщина направлялась в сторону Садового, но внезапно остановилась. Подошла к низким перилам, взобралась на них. Вспышка молнии. Женщина покачнулась и сорвалась вниз. Страшно прогремел гром. Наверное, поэтому Олег Петрович не услышал ни ее крика, ни удара тела о рельсы.

Произошедшее казалось сном (чужим сном, в котором Олег Петрович нечаянно оказался).

Подул ветер. Олег Петрович очнулся, ринулся в прихожую, схватил трубку телефона, не работает, бросил. Выскакивая на площадку, он услышал, как страшно хлопнула от порыва ветра балконная дверь. Олег Петрович звонил и стучал во все двери. Никто не отворял. Он побежал вниз.

Добежав до моста, он увидел внизу, на рельсах, неподвижное тело, взвыл.

Он хотел было спуститься туда, к ней, но как? По откосу невозможно: сначала требовалось перебраться через ограждение, слишком высокое. Не с моста же прыгать. Олег Петрович всхлипнул и понесся к Садовому искать телефон-автомат. Ветер дул в лицо, полыхали молнии, грохотал гром.

Олег Петрович нашел работающий телефон только у Курского вокзала.

Ноль два.

– Алё! Милиция!

Когда он повесил трубку, обрушился ливень.

Возвращался Олег Петрович, не обращая внимания на потоки воды. Шел медленно, без сил, еле волочил ноги, как старик. Его будто выпотрошили. Пока добрался до моста, ливень стих, гроза умчалась в сторону, там, далеко, сверкали зарницы.

Олег Петрович вступил на мост.

Он дошел до середины и тогда только посмотрел вниз. Тела не было. Рельсы, шпалы. Трава на откосах, кусты. Олег Петрович, весь вымокший, задрожал.

По Басманному тупику (в Басманном тупике и стоял дом Олега Петровича) к мосту шагал участковый милиционер Павел. Олег Петрович увидел его, растерянно поднял руку и помахал. Участковый, молодой человек приятной, располагающей наружности, остановился, посмотрел на Олега Петровича внимательно. И помахал в ответ. Как знакомому.

Павел приблизился к Олегу Петровичу. Посмотрел вниз. Спросил спокойно, без раздражения:

– Это вы звонили насчет тела?

– Да, да. Я звонил.

– Что-то я его не вижу.

– Я тоже. Но видел. И как она упала, видел.

– Из окна видели?

– С балкона. Вон тот балкон. На седьмом этаже. – Олег Петрович указал на балкон.

На веревке висела рубашка Олега Петровича, давно высохшая и вновь промокшая под ливнем. (Тогда еще не было моды стеклить балконы.)

– Зачем вы туда вышли посреди ночи?

– Душно. И я как-то… Как будто что-то почувствовал.

– Один обитаете?

– Да. Я один. После развода.

– Переживаете?

– Что?

– Развод.

– Ну да.

– Как расслабляетесь? Выпиваете?

– Нет. Я это не люблю.

– А как же тогда справляетесь?

– Никак.

– Разрядка нужна, иначе мерещится черт знает что.

– Вы напрасно мне не верите, я точно видел. И как она шла, и как упала. И тело видел. Я никогда ничего не придумываю, я это не умею.

– Это я понял, что не придумываете, но мозг хитрее нас.

– Она была там. Лежала. Лицом вниз. Нога вывернута как-то. И кровь натекла. Темная лужа. Ливень смыл.

– И тело смыл заодно.

– Надо туда. Спуститься. Посмотреть. Вблизи.

– Что там смотреть? Рельсы, шпалы. Тепловоз идет. Маневровый.

Маневровый шел со стороны Курской. Они молчали, смотрели.

– Олег Петрович.

– Да.

– Я доложу, что вызов был ложный, но не по злому умыслу. Напишете объяснение. Развод, подавленное состояние, не спал, померещилось.

– Я видел.

– Так и напишите. А сейчас ступайте домой, примите горячий душ, чаю себе заварите, а то вымокли, до воспаления легких недалеко.

– Хорошо. Подождите. Там дальше, ближе к Казанскому, там один прут железный согнут… или два… Мальчишки пробираются через дыру, я забыл, вот ведь, а сейчас вспомнил, давайте мы тоже пролезем, посмотрим, убедимся. Ну или я один полезу, наплевать.

Павел посмотрел вслед Олегу Петровичу и бросился его догонять.

Они протиснулись друг за другом между согнутыми прутьями, спустились, цепляясь за мокрые кусты, к рельсам. Дошли до моста.

Олег Петрович опустился на колени. Шпалы, рельсы, гравий. Все влажное, все дышит как будто. Он медленно поднялся и вдруг заметил в нескольких шагах что-то блестящее.

Это оказался патрон губной помады. Олег Петрович подобрал его и торжествующе показал участковому. Павел взял патрон, рассмотрел. Выдвинул скошенный столбик помады. В электрическом свете он показался темным, почти черным.

Вдруг раздался гудок. Приближался поезд. Они бросились к откосу. Вскарабкались к ограде и уже вдоль нее, поверху, отправились к лазу. Поезд внизу тащился еле-еле. Как будто изнемог.

В квартире пахло дождем. Не включая свет, Олег Петрович прошел в комнату. Под ногой хрустнуло стекло. Оно выпало из балконной двери, так страшно хлопнувшей от порыва ветра.

Найденную помаду Олег Петрович спрятал в ящик стола, к открывалке и пробке. Бродил по квартире, иногда вынимал, рассматривал, выдвигал скошенный столбик, на свету густо красный. Можно сказать, кровавый.

Чьи губы его касались? Ее?

К своему ужасу, Олег Петрович не мог вспомнить, красила ли она губы. То ему вспоминалось, что губы ее были совсем бледные, а то вдруг чудилось, что в один из вечеров он видел ее с накрашенными губами.

Очнулся он днем. Лежал и смотрел на стеклянные осколки. Не помнил, кто он и где, был никем. Лежал и смотрел. И вдруг услышал ход поезда. Тут же все вспомнил. Вспомнил и застонал; от боли.

Лежать с этой болью оказалось невозможно, надо было ее как-то заглушить. Олег Петрович поднялся. Первым делом он собрал осколки в мусорное ведро, подмел и комнату, и балкон. Принял душ, оделся во все чистое, поставил чайник, включил радио.

По радио пел Высоцкий, и это казалось чрезвычайно странным – слышать Высоцкого по радио.

«Час зачатья я помню неточно…»

Олег Петрович вышел из дома в третьем часу.

Постоял, посмотрел на мост. Он не представлял, куда идти. Налево, направо, на мост? Куда ни пойдешь, себя не найдешь.

Олег Петрович направился на мост. День был тихий, прохладный, жара спала после ночной грозы. Олег Петрович поглядел вниз, на рельсы, поглядел вдаль на приближающийся поезд. В кустах на откосе что-то белело. Олег Петрович сощурился, всмотрелся и увидел руку. Она торчала из кустов, белая, чистая.

* * *

40–45 лет

рост 1 м 65 см

телосложение плотное

волосы покрашены хной, у корней русые

глаза серо-голубые

лицо круглое

нос небольшой, острый

веснушки

платье сатиновое, рисунок – белые мелкие цветы на синем фоне; самострой?

босоножки чешские, фирмы «Цебо», белые, на танкетке, ношеные

часы на левой руке, круглые, фирмы «Слава», диаметр 2 см, циферблат белый, цифры черные, арабские, корпус из нержавеющей стали. Ремешок кожаный, черный, узкий, лаковый, сильно потерт на месте застежки. Стекло разбито. Механизм сломан. Стрелки показывают двенадцать (время падения? – совпадает с показаниями О. П.)

нательный серебряный крестик

Отвлечемся от составленного Павлом реестра, поясним: в те безбожные времена немногие люди носили нательные крестики. Покончив с собой, неизвестная верующая лишила себя жизни вечной, ушла в небытие.

Павел резонно предположил, что самоубийца посещала православный храм. В те времена в описываемом нами районе действовал только Богоявленский собор в Елохове. Туда Павел и направился. По Новорязанской улице к Спартаковской.

Павел родился далеко от Москвы, на небольшой железнодорожной станции в Забайкалье, помнил степь, китайцев в пристанционном буфете, поезд Москва – Пекин. Мать брала в вагоне-ресторане московские конфеты, и для маленького Павла Москва казалась шоколадной, сладкой. Фантики и золотинки он хранил в коробке из-под печенья, тоже московского.

В армии Павел служил на севере, в Карелии. Повидал сосновые леса, глубокие снега. Как-то раз грузовик занесло, и все они, солдатики, полетели из кузова в снег; но не убились, не покалечились. В забайкальской степи снега бывает мало, его уносят ветра.

После демобилизации в 1986 году Павел возвращался домой через Москву.

Раннее утро, начало июня, светло, тихо. До поезда полно времени (отправление с Ярославского вокзала поздним вечером).

Павел перешел Комсомольскую площадь, обогнул Казанский вокзал по Рязанскому проезду и повернул на Новорязанскую улицу. У отворенного окна на первом этаже сидела девушка. Павел остановился перед ней. Глаза девушки казались Павлу темными, глубокими. Глаза эти смотрели строго. В комнате было темно, и девушка выступала из этой темноты, как люди на старинных портретах (в школе учитель рисования показывал репродукции, объяснял насчет света и тени; Павел любил эти уроки).

Она смотрела на него, а он смотрел на нее.

Павел был в форме сержанта. На левой груди – значок ВЛКСМ, на правой – знаки «Отличник Советской армии» (I степени), «Воин-спортсмен» (I разряд). Ботинки начищены, брюки со стрелками.

Он спросил:

– Замуж за меня пойдешь?

– Если угадаешь мое имя.

– Маша.

Ее звали Карина. Но для него, с ним, она навсегда стала Машей. И паспорт поменяла, когда брак зарегистрировали. Фамилия другая, имя другое. Вроде как он ее создал. Так она это понимала. И он это так же понимал.

Ко времени описываемых нами событий они были вместе три года, их сынишке Серёже исполнилось четыре месяца.

Павел полюбил Москву, особенно их район за Казанским вокзалом. Старые дома, небольшие зеленые улицы, проходные дворы, звуки железной дороги – что-то было провинциальное в этих местах, близких к центру, но скрытых, потаенных.

Но вернемся к собору, в него участковый Павел никогда прежде не заглядывал.

У ворот нищая старуха принимала милостыню. Павел подал ей пятачок (поездка на тогдашнем метро) и прошел за ограду. Поднялся на крыльцо и вошел в храм. (Чтобы не привлекать внимание, оделся Павел в гражданское.)

Он встал у входа, наблюдая службу. Прихожан было немного. Дьякон ходил за священником и дымил кадилом, пел невидимый хор, тоненькие свечи потрескивали, сгорали, пахло воском. Старухи в темных платках крестились, кланялись. Нестарый дядька не крестился, не кланялся, стоял столбом, но вдруг опустился на колени. Лица его Павел не видел. Служба шла, шла. Под конец к священнику приблизились старуха с мальчиком, наверное, дошкольником. Павел наблюдал, как они шептались, как священник накрывал их головы епитрахилью, как читал над ними, склоненными, молитву и крестил их.

Когда они отошли, Павел приблизился к священнику, показал ему удостоверение.

– Очки бы мне, – попросил священник.

И дьякон откуда-то тут появился, подал очки. Священник рассмотрел удостоверение и спросил:

– Чем могу быть полезен?

Павел подал ему листок со своим реестром.

– Вчера нашли труп женщины. Это ее приметы. Я предполагаю, что она где-то здесь жила и могла к вам ходить.

Священник изучил реестр и снял очки.

– Я помню женщину, еще не старую, уже не молодую, крашенную хной, с круглыми часами на черном лаковом ремешке. Я принимал у нее исповедь. Только не спрашивайте о ее грехах, это тайна. Могу лишь сказать, что грехи ее не были тяжкими и что работала она в нашей поликлинике участковым терапевтом.

Павел поблагодарил священника и направился к выходу. Лики в золотом сиянии смотрели на него с темных икон.

В поликлинике Павел нашел главврача и предъявил ему удостоверение и свой реестр.

– Вот почему она платья закрытые носила, – догадалась главврач, – крестик прятала.

* * *

Ольга Дмитриевна Антонова, так ее звали. Полных сорок три года. Замужем не была, дочь Юлию растила одна. После школы дочь уехала учиться в Ленинград, подальше от матери, точнее, подальше от ее чрезмерной опеки. Как потом стали говорить психологи, перерезала пуповину. Мать ежедневно писала ей письма, дочь не отвечала, иногда звонила по межгороду, по телефону-автомату. Несколько раз Ольга Дмитриевна приезжала ее проведать. Привозила сырокопченой колбасы, конфет; брала в гастрономе по блату. Костя, сын заведующего, инвалид без инвалидности, находился под ее присмотром. Его болезнь, агорафобия, тогда не считалась психическим расстройством.

Из дома он не выходил, визжал, дрался и терял сознание, когда его пытались перетащить за порог. Он не то что из квартиры, из комнаты опасался выходить. И немногих людей допускал к себе. Отца, к примеру, не допускал, тем более что отец считал его фобию блажью; терпел рядом с собой мать и Ольгу Дмитриевну, врача-педиатра, которую знал с малых лет, когда еще был нормальным, обычным ребенком, милым и доверчивым.

В четвертом классе он возвращался домой после второй смены. Уже стемнело, зима. Шел он дворами, мимо обветшалого флигеля, в котором кто-то обитал, во всяком случае, в нескольких окнах теплился свет. Костя покатился на ледяной дорожке, но не удержался и упал. А когда поднялся, его окружили подростки.

– Шапочку потерял, – заметил один из них, самый мелкий.

Костя хотел было поднять свою шапку, связанную его деревенской бабулей из плотной черной шерсти, но мелкий отфутболил ее в сторону.

– Зачем ты так? – укорил мелкого парень постарше.

Он поднял шапку и отряхнул от снега.

– Держи, – сказал он Косте дружелюбно.

Костя потянулся за шапкой, но коварный старший перебросил ее своему товарищу, а Костя потерял равновесие и вновь упал.

Они его не трогали. Перекидывались шапкой, пересмеивались, кто-то ее ловил, кто-то ронял. Потом ее зашвырнули на дерево и приказали Косте:

– Лезь.

Он полез, но сорвался. Они посмеялись. Старший велел Косте:

– Ложись. Мордой в землю. Не шевелись.

Он покорно лежал‚ и ничего не происходило. Было тихо. Вдруг раздался женский голос:

– Мальчик, что с тобой?

Костя решился приподнять голову. Над ним стояла Ольга Дмитриевна, она приходила к ним домой, когда он лежал с температурой.

Она проводила Костю до самой квартиры. Позвонила в дверь, и‚ только когда дверь открылась, мальчик отпустил ее руку, за которую держался. С тех пор он из дома не выходил.

В основном он проводил время у себя в комнате. Пристрастился к чтению. Делал уроки; домашние задания приносила добросердечная одноклассница Тамара, она же забирала и возвращала тетради с выполненными Костей самостоятельными заданиями. Оценки ему ставили хорошие, не в пример лучше прежних. Не из жалости, он и в самом деле стал учиться гораздо лучше. Родители надеялись, что все образуется, им жутко было представить, что он так и останется до конца своих дней затворником. Он ведь пропадет, когда их не станет. Умрет с голоду. Но он не пропал.

Родители Кости погибли в 1983-м. Возвращались с дачи на своей «Волге» и вылетели на обочину. Машина врезалась в сосну. (Мчались они по ночному шоссе на предельной скорости.)

Косте уже исполнилось тридцать лет. Опекала его Ольга Дмитриевна. Покупала еду, одежду, книги, зубную пасту и прочие необходимые в быту вещи, выносила мусор, рассказывала ему о своей Юленьке, о том, что тоскует по ней, но не по той, которой она стала сейчас, а по маленькой, нежной девочке. Фотографии ему приносила, показывала. Жила Ольга Дмитриевна в соседнем подъезде.

Обо всем этом участковый Павел узнал от ее соседей. С Костей ему поговорить не удалось, молодой человек не открыл дверь.

«Страшное дело, – говорили соседи, – что же теперь с ним будет».

Впрочем, многие считали, что теперь Костя излечится от своего недуга. Не станет же он‚ в самом деле‚ с голоду помирать. Нет. Выйдет. Начнет самостоятельную жизнь. Другие говорили, что не выйдет и погибнет. Но вновь нашлась добрая душа, бывшая Костина одноклассница (та самая Тамара, которая ходила к нему с домашними заданиями). Жила она одиноко, и забота о Косте стала ей в радость.

– Отцовское проживает, – пояснила одна хамоватая, всезнающая тетка из квартиры напротив. – Отец был завмаг, вы слышали, деньги мешками воровал, и все они там в квартире хранятся, сделайте обыск, помяните мое слово.

Про добросердечную одноклассницу Тамару она тоже нашла нужным пояснить.

– Во-первых, – сказала соседка, – она в него влюблена, как кошка, с самого детства. Во-вторых, он ей платит за хлопоты. И Ольге Дмитриевне платил, Царство ей Небесное, она в него верила. Хотя для самоубийц ворота закрыты. Жалко. Вот ее жалко.

И еще рассказала, что появился у Ольги Дмитриевны ухажер, в самое последнее время, с месяц примерно. Ольга Дмитриевна ходила к нему, а он ходил к ней, и что вместе они ходили тоже. Рука об руку.

* * *

После гибели Ольги Дмитриевны Олег Петрович мучился болезнью, обратной болезни затворника Кости. Ему было неспокойно одному в квартире, наедине с собой, и он бродил по улицам, переулкам и дворам до умопомрачения. Заходил он и на Казанский вокзал, в самую гущу народа, бродил, устраивался на сиденье из толстой гнутой фанеры, отстраненно наблюдал за людьми. Ему чудилось, что скоро объявят его поезд. Пожалуй, он мог бы взять билет на любой поезд, но отчего-то не делал этого и маялся ожиданием невесть чего. Здесь, в толпе, Олег Петрович становился никем. Почти не существовал. (Как, впрочем, и всякий ожидающий на вокзале пребывает в некотором промежуточном состоянии.)

Его отыскал участковый Павел. Сказал, что хочет вновь расспросить о той грозовой ночи.

– Она мне не дает покоя. Переживаю вновь, наяву и во сне, – признался Олег Дмитриевич.

– Тем более надо поговорить. Облегчить душу.

И Павел объяснил Олегу Петровичу, что нашел пятнадцать человек свидетелей его тесного знакомства с Ольгой Дмитриевной.

То есть по всему выходит, что Ольга Дмитриевна была для Олега Петровича отнюдь не смутным объектом влечения. Их видели идущими рука об руку по мосту, целующимися в переулке, смеющимися в кинотеатре «Звезда» на улице Чкалова.

– Вы были любовниками. От вас она и ходила на ту сторону по мосту.

– Нет, нет, нет… – лепетал потрясенный Олег Петрович.

Он уверял, что это чудовищная ошибка, что он никогда не приближался к Ольге Дмитриевне, что для него она существовала как видение. Но свидетели на очных ставках твердили свое, и Олег Петрович сник, покорился, поверил, что было, как они говорят. В его квартире, на полу в ванной, нашли несколько ее волос, а в ее квартире отыскали его носки, аккуратно заштопанные. Олег Петрович не мог не признать, что это его носки и что сам он их никогда штопать не умел.

Олег Петрович признавал очевидное, но рассказать о своих отношениях с покойной ничего не мог.

– Я не помню, не помню. Это кошмар, жуткий сон.

Павел предположил, что именно Олег Петрович перетащил «самоубийцу» с путей наверх, в кусты. Ливень смыл все следы. Но на одежде Олега Петровича, на брюках и на рубашке, удалось обнаружить несколько бледных пятен. Правда, установить в точности, что это кровь Ольги Дмитриевны‚ оказалось невозможно (не те были тогда возможности у криминалистов).

Олег Петрович и здесь готов был согласиться, что да, перетащил, хватило сил. Но помнить не помнил.

– Но зачем перетащил? И почему она прыгнула?

– А вдруг не прыгала? – тихо проговорил Павел.

– Как же не прыгала? Я видел.

– А вдруг и тут вас память подводит?

На это возразить Олегу Петровичу было нечего.

– Но если не сама прыгала, то, значит, кто-то ее столкнул, убил! – догадался Олег Петрович и приглушенно спросил: – Кто?

«Вы и убили-с», – мог бы ответить Павел фразой из школьной программы. Но промолчал. Олег Петрович сам догадался, что он и есть первый подозреваемый.

– Нет, – сказал. – Только не я. Ни за что. Можете посадить и расстрелять.

– Не могу. Ни посадить, ни тем более расстрелять. Но подписку о невыезде подпишите.

Павлу разрешили устроить для Олега Петровича проверку – встречу с гипнотизером.

Крепкий, невысокого роста мужчина лет шестидесяти принимал в закрытой поликлинике КГБ сотрудников и членов их семей. Его побаивались, мало ли что ляпнешь под гипнозом, однако сеансы приносили эффект. Как выразился один из высших чинов, Николай (гипнотизер просил обращаться к нему по имени) собирает человека из осколков. Он мог унять боль, физическую и душевную, мог разоблачить предателя, он вытягивал из человека самую суть. Машин отец имел связи в разведке, он и договорился о встрече.

С позволения Николая Павел присутствовал на сеансе.

Гипнотизер попросил Олега Петровича сесть на стул, сам же сел напротив и некоторое время молчал. Затем стал расспрашивать о здоровье. Часто ли болит голова и в каком месте сосредоточена боль, мучает ли бессонница, слышит ли голоса.

– Голова иногда болит, – отвечал Олег Петрович, – затрудняюсь сказать, в каком месте. Просто болит. Помогает цитрамон. Давление у меня пониженное, сколько себя знаю. Голосов не слышу.

Глаза у Николая были карие, темные, притягивали; не смотреть в них Олег Петрович не мог. Он ничего не видел, кроме этих глаз, он и был эти глаза, он в них растворился.

Гипнотизер спрашивал Олега Петровича о детстве, самом раннем, и вдруг огромный страшный арбуз покатился на Олежку, совсем крохотного, неодетого, кричащего. Множество ничего не значащих мгновений воскресил Николай, вывел из тьмы забвения.

Мел скрипел по черной доске.

Девочка показывала язык.

Олег Петрович плыл в море. Перевернулся на спину, раскинул руки, посмотрел в небо. Таял след самолета, жизнь таяла.

В давнишнем американском фильме герой хотел покончить с собой, так как приносил близким одно горе. Он мечтал не родиться вовсе. «Что ж, – сказал подоспевший Ангел, – можешь посмотреть на этот мир без тебя. Детей, конечно, в нем нет. Нет тебя, нет их. Прочерк. Мери вышла замуж за другого. Уж лучше бы ей сразу броситься под поезд».

Герой делал мир лучше, вот что выяснилось.

Под гипнозом Олег Петрович разболтался об этом старом послевоенном фильме.

– Главное заключается не в том, что герой благотворно влиял на действительность (потому что был хороший человек). Да пусть бы он все разрушал и портил. Дело не в этом. Не в оценке. Не в плюсе и не в минусе. Дело во влиянии как таковом. Удивительно (для меня), что оно было.

Олег Петрович не мог отрицать, что, по всей видимости, любой человек так или иначе воздействует на реальность. Но в масштабах вселенной это воздействие ничтожно. Наполеон или А. А. Башмачкин – не важно. Порой в своих путешествиях по городу, по хитрым его переулкам, ведущим то вправо, то влево, то вверх, то вниз и даже, может быть, не всегда прямо по оси времени (а на прямых петербургских линиях времени вовсе нет), Олег Петрович чувствовал себя несуществующим, хотя все видел, слышал и чувствовал. Мир не замечал его существования, вот в чем беда. Олег Петрович умер, не родившись. Под гипнозом он смог объяснить это свое состояние.

Николай посоветовал сменить масштаб и не мерить себя (и весь наш суетный мир) вечностью, которая есть не что иное‚ как черная дыра без проблеска света.

Но сколько ни старался дотошный гипнотизер, он так и не смог воскресить в памяти Олега Петровича его отношения с Ольгой Дмитриевной.

Смутный объект влечения. Не то что коснуться, приблизиться немыслимо.

– Не было ничего, – уверенно заключил гипнотизер в приватной беседе с участковым.

– Свидетели! – воскликнул Павел.

– Видели другого.

– Но он ходил к ней.

– Другой ходил к ней.

– Она ходила к нему.

– И кто это утверждает?

– Одна старушка. Из квартиры напротив. Наблюдала в дверной глазок. И вызова у Ольги Дмитриевны к Олегу Петровичу не было ни разу.

– Старушка могла ошибиться.

– Возможно, – задумчиво говорил Павел Маше, – существует похожий на Олега Петровича человек.

Они сидели поздним вечером на кухне, уложив Серёжу спать, и пили чай с пирогами, Маша была мастерица их печь.

– Возможно, – тихо повторил Павел.

– Конечно, существует, – неожиданно согласилась Маша. – Я его видела сегодня в булочной в то время, как вы проводили с ним сеанс.

Павел не мог не поверить. В булочную сходил, расспросил продавщицу о вчерашнем дне, предъявил фотографию Олега Петровича. Продавщица подтвердила, что видела его вчера.

– Он часто заходит, берет булочку «Московскую», стакан кофе с молоком и стоит за столом у окна, и вчера был, стоял. Я почему еще запомнила, он стакан разбил. Осколков тьма, всё собирали, собирали. И сам перепугался, и всех перепугал.

– Знаешь, – сказала Маша на другое утро, наблюдая, как Павел кормит ребенка манной кашей (тогда о глютене не слыхали). Наберет в ложечку каши, подует и скажет: «Ам».

– Знаю. А что?

– Говорят, у каждого человека есть двойник. Человек вроде бы в точности тот же, но судьба у него другая. Потому что характер другой. Вот Олег Петрович человек мягкий, тихий, мухи не обидит, а двойник злой, страшный. Обычно двойники живут далеко друг от друга, и в пространстве, и во времени. Никогда не встречаются. Но бывают исключения. Случается, что они живут в одно время и в одном месте. И самое страшное, если они встретятся лицом к лицу. Тогда они оба погибнут. И даже тела их исчезнут.

– Аннигилируют.

– Типа того.

– Ешь кашу, Серёга, а то придет двойник и тебя съест.

Малыш расплакался, и мать взяла его на руки.