Екатерина Гончарова
Несущие свет

Глава 1

«Какая сладкая смерть!»

Я рассматриваю трупы мошек в подсыхающей на полу луже домашней наливки.

«Какая сладкая. Но этот ужасный запах…»

Дом провонял перегаром от подпола до потолка. Запах въелся в стены, и единственный способ его убрать – спалить тут все дотла.

– Лилька, сгоняй к соседу за пивом!

Голос матери невнятно доносится из единственной комнаты нашего убогого домишки. Вчера ночью мне опять пришлось ночевать в сенях. Оставаться в компании трех пьяных мужиков было слишком опасно. В невменяемом состоянии им все равно, кого иметь, если они, конечно, еще что-то могут. Проверять их состоятельность, однако, не хотелось.

– Лилька!

– Уже бегу, роняя тапки, – огрызаюсь я.

Хорошо, что матушкины ухажеры уползли под утро, не заметив меня под слоем тряпья. Хотели, видимо, наливочки с собой прихватить, чтобы утром опохмелиться. Споткнулись, бедолаги, не вписались в косяк, не донесли. Разбитая бутылка валяется у входной двери. Теперь мне осколки убирать. Черт, как не вовремя! Я в школу опаздываю! Ладно, уберу потом, нужно еще успеть привести себя в порядок. Никто больше не посмеет назвать меня вонючкой.

– Лилька, сволочь, немедленно иди сюда! Я тебя, кобылу, четырнадцать лет кормлю!

– Это я тебя четырнадцать лет кормлю. Если бы не мое пособие, ты бы давно с голоду подохла.

Сгребаю в охапку форму и сумку с учебниками, хорошо, что вчера догадалась положить их рядом. Стараясь не наступить на осколки, выбираюсь из дома, плотно закрываю за собой дверь, вдыхаю прохладный рассветный воздух. Еще пара месяцев – и я отсюда уеду. Навсегда.

#

Наш чудесный городок Василиефремск, для местных – Васька, стоит на низком берегу Волги. Говорят, в тысяча пятьсот каком-то году по этим землям проходил Иван Грозный, покоривший Казань, и так ему понравились здешние красоты, что он повелел основать тут поселение. Не знаю, что пил или курил (если тогда уже курили) царь. Возможно, эйфория победы вскружила ему голову, потому что ничего примечательного и уж тем более красивого в наших краях отродясь не было.

В восемнадцатом веке еще одна царственная особа, Екатерина Великая, вновь отличилась, волею своей присвоив поселению статус уездного города. То ли посмеяться хотела, то ли тоже что-то не то выпила. Чему удивляться? Едва ли в то время существовали понятия периодической перегонки и ректификации[1]. Пили что попало. Дикие люди.

Назван Василиефремск в честь двух священномучеников – Ефрема и Василия, служивших епископами во времена Диоклетиана. Первый был обезглавлен язычниками-скифами. Второму удалось сбежать. К сожалению, опыт собрата по вере ничему его не научил. Он продолжил нести слово Божье и допроповедовался до того, что евреи забили его камнями. В этой истории кроется, как мудро отмечает Бель, «глубинный сакральный смысл». Ибо «как вы яхту назовете, так она и поплывет».

Все мы, местные жители, мучаемся здесь, и мучениям нашим не видно конца и края.

Василиефремск – город, в который приезжают умирать. Это первые слова, которые говорят экскурсоводы малочисленным туристам, приплывающим на больших белых теплоходах. Смотреть у нас особо нечего. В Ваське есть памятник стулу, который не успел выпотрошить Остап Бендер в известном произведении. Кому пришла в голову идея увековечить обычный предмет домашнего обихода? Крошечный краеведческий музей и так называемый «музей» при частном мебельном предприятии изо всех сил призывают гостей города ознакомиться с экспозицией. Без туристов наш город просто не смог бы существовать. Кто, кроме них, станет покупать яблоки, соленые грузди, копченую рыбу и пирожки, испеченные местными бабушками? Иных способов заработать у местных преступно мало.

В советские времена здесь добывали серу, построили комбинат по ее переработке и привлекли несколько сотен специалистов. В период перестройки комбинат закрылся. То ли сера закончилась, то ли добыча ее стала нерентабельной, то ли потребовалось срочно распилить деньги, теперь уже неважно. От былой роскоши остались никому не нужные разрушающиеся корпуса, «заброшка», как у нас принято говорить – место кровавых разборок городской шпаны, и «разлом» – бывший карьер, а ныне глубокий овраг с ненадежными стенками, поросшими непролазными кустами. Население, когда-то составлявшее более двадцати тысяч человек, в наше время сократилось до девяти тысяч и продолжает убывать с каждым годом.

Здесь нельзя жить. Здесь не нужно жить.

В центре сохранились белокаменные торговые ряды – уменьшенная копия костромских. Ими уже много лет никто не пользуется, двери намертво заколочены. В городе есть один промтоварный магазин, больше похожий на логово контрабандиста, и продуктовая лавка, где продают водку, консервы и хлеб. Часы работы с десяти утра до… Последняя цифра постоянно меняется. Хозяин рисует ее мелом по своему усмотрению, потом стирает, потом снова рисует.

Дома Василиефремска в основном одноэтажные, окруженные небольшими огородами, с которых местные кормятся. С былых времен сохранилось несколько двухэтажных особняков. Они стоят пустые и понемногу разрушаются. Почти все выставлены на продажу, однако покупать их никто не спешит. Три миллиона за руины – сумма неподъемная. У горожан таких денег нет, а с Большой земли к нам переезжать никто не горит желанием. Интересно, почему? Плети хмеля затягивают выбитые оконные проемы, ползут по стенам, расстилаются ковром по проваленным крышам. Васька – мировая столица хмеля. Никто и ничто не чувствует себя здесь лучше, чем он.

#

От речной глади поднимается пар. Хотя купальный сезон еще не открыт, наскоро помыться можно. Дома нет водопровода, с утра воды из колодца не натаскаешься, да и мать тут же найдет мне другое, более полезное, с ее точки зрения, занятие. Сбегать за пивом к соседу, например. Я потому детский сад не посещала, да и в школу пошла в неполные восемь, хотя могла стать первоклашкой в шесть и одиннадцать. С раннего детства вся работа по дому была на мне. Подмети, прополи, приготовь. Одним словом, Золушка, мать ее за ногу.

Под деревянными мостками у меня припрятан кусочек мыла и тряпица, чтобы промокнуть волосы. Сколько с ними возни, давно стоит подстричься! Жалко. Волосы – мое единственное сокровище. Черные, густые, длинные, завивающиеся крупными кольцами. В остальном гордиться мне нечем. Ростом не вышла, что неудивительно при скудном питании, глаза совино-желтые. Правда-правда, желтые, как у нечисти в ужастиках. Только Бель может ими восхищаться, некромант хренов. Фигура… Так себе фигура, кожа да кости.

Оглядываюсь, нет ли кого поблизости. В этот час тут обычно пусто, рыбаки отчалили на середину Волги в своих лодочках, остальные жители города дрыхнут без задних ног. Скидываю треники и майку, разбегаюсь, не давая шанса страху перед холодом. Ух! Что там про Волгу-матушку в песнях поют? Ничего себе матушка! Душит в ледяных тисках, окутывает тело стылым саваном, норовит утянуть на дно. Быстро, пока не прервалось дыхание, намыливаю голову, смываю пену, потом еще раз и скорей на берег. Купаться в апреле – опасное занятие, а что делать?

Едва успеваю застегнуть форменную блузку и заправить ее в юбку, как за спиной слышится шорох. Гороподобный мужик стоит рядом, буравит меня пронизывающим взглядом глубоко посаженных черных глаз.

– Господи, Малх, как ты меня напугал! Такой большой, а подкрадываешься, словно кошак!

– Извини, не хотел.

В нашем прекрасном городе жители матом не ругаются, они на нем разговаривают, но Малх ни разу за десять лет не проронил при мне ни единого нецензурного слова.

– Как ты меня нашел?

– Чего тебя искать? Я и так знаю, где ты купаешься.

– Подглядывал за мной?

– Вот еще. Я что, больной?

Обида в душе выпускает булавочное острие. То есть, здоровых я интересовать не могу? Только больных?

– Вообще-то я попрощаться пришел. Мое время здесь истекло.

К счастью, Малх мысли не читает, хотя раньше мне так казалось.

– В смысле «истекло»? Что значит «попрощаться»?

– В Москву меня папаня отправляет. У него дружбан работает в администрации района, обещал пристроить на хлебную должность.

– В администрацию? – ахаю я. – Ты же колледж едва смог закончить! Тебя в армию не взяли по медотводу!

– Ты к тому, что я тупой? – спокойно спрашивает Малх.

– Я никогда тебя тупым не считала! Ты сам все время хвастался, что у тебя справка есть о том, что ты…

Замолкаю на полуслове. Есть вещи, которые друзьям не говорят. Малх приходит на помощь.

– О том, что я дебил? Есть. Ты полагаешь, что в администрации только умных держат? В армию меня не взяли, а туда примут с распростертыми объятьями. Ладно, не бери в голову. Устроюсь, напишу тебе.

– Надеюсь, к тому времени меня здесь уже не будет.

– Блин! – взмахивает руками друг. – Я сто раз предлагал купить тебе мобилу!

– Ты прекрасно знаешь, что мать на следующий же день ее бы нашла и пропила.

Малх чешет затылок. Если бы я не была абсолютно уверена в том, что он умный, действительно приняла бы его за дебила. С детства играя эту роль, он достиг совершенства. Станиславский, будь он по сию пору жив, аплодировал бы стоя, плакал от восторга и кричал: «Верю!»

– Ок, позвоню Дею. Он найдет способ с тобой связаться.

– Жаль, что ты уезжаешь.

Прижимаюсь к широкой груди, чувствуя жар мощного тела сквозь футболку. Малх всегда носит футболки, зимой и летом, и всегда горячий на ощупь, словно внутри него пылает незатухающий огонь. Бель утверждает, что так оно на самом деле и есть. Кто ему поверит? Бель – фантазер, каких свет еще не видывал.

В школе сплетничают, что я сплю с Малхом чуть ли не с первого класса. Это неправда. Мы никогда даже не целовались по-настоящему, хотя чмокнуть меня в щечку для него – привычное дело. Он мой лучший друг, самый надежный и сильный из трех. Не представляю, как переживу его отъезд.

– Не грусти.

Малх осторожно гладит меня по мокрым волосам.

– Дей за тобой присмотрит, да и Бельчонок уже почти взрослый.

– Как же, взрослый, – вздыхаю я. – Одни бестолковые изобретения на уме. Столь же мифические, как Верхний город. А Дей вот-вот сам отсюда свалит, все уже забыли про скандал. К тому же ему необязательно возвращаться домой, институты есть не только в Питере.

– Может, где-то он и существует, Верхний город.

Малх смотрит вдаль, будто пытаясь разглядеть что-то невидимое глазу обычного человека.

Верхний город – местная легенда. Экскурсоводы любят рассказывать туристам, что выше по берегу, за чертой частного сектора раскинулся новый благоустроенный район с красивыми пятиэтажками, сетевыми магазинами и кинотеатром на тридцать мест. Мы с ребятами облазали Ваську вдоль и поперек, но признаков цивилизации не нашли. «Стул» является олицетворением конца мира, дальше него не построили ни единой высотки. Да что там, даже крохотного деревянного сарайчика не соорудили. Никакого Верхнего города нет и никогда не было. Детишки, собираясь вместе зимними вечерами, придумывают страшилки о домах-призраках, заселенных монстрами. Когда на Василиефремск опускается ночь, злобные твари Верхнего города выходят из своих убежищ, крадутся по улицам, заглядывают в окна, выискивают неспящих детей, а найдя, душат их в постелях. «Город засыпает. Просыпается мафия». Не потому ли у нас принято ложиться рано, и в девять вечера все сидят по домам? Мне однажды приснились обитатели Верхнего, я с ними разговаривала. Жаль, что это был всего лишь сон.

– Тебе виднее. У твоего папочки-мэра должен быть генеральный план города.

– Папаня прагматик. Он видит только то, что дано смертным.

– Малх, прекрати!

Я шутливо колочу друга. Понятно, он просто утешить меня решил, вот и несет всякую чушь.

– Мало нам Бель с его демоническими теориями, так и ты туда же!

Малх крепко обнимает меня.

– Уже половина девятого. Тебе на занятия пора. Пойдем, провожу. Черт, чуть не забыл!

Он засовывает руку в карман и достает довольно толстый мятый конверт.

– Тебе понадобятся деньги, когда ты соберешься отсюда слинять. Вот, возьми. Деньги – не мобила, пиликать не станут. Спрячешь хорошенько, мать не найдет, а лучше с собой носи.

Я убираю руки за спину.

– Спятил? Ничего я у тебя брать не стану! Ты ж не работаешь, откуда бабки?

– Не боись, – усмехается Малх. – Это не папкины. Честные налогоплательщики не пострадали. Один слюнтяй в колледже мзду мне платил каждый месяц, чтобы я его по стенке не размазал. Очень он меня бесил, руки так и чесались.

– Зато благодаря этому слюнтяю у тебя был стимул появляться на занятиях хотя бы раз в месяц.

Возвращаю усмешку и с благодарностью забираю конверт. Заработанные деньги принять не грех, а вот у мэра-ворюги я бы принципиально ни копейки не взяла.

На пороге школы Малх целует меня в макушку, я ему и до плеча не достаю. Еще бы, он – двадцатипятилетний мужчина, а я – восемнадцатилетняя пигалица.

– Мы еще увидимся. Не обещаю, что скоро, но увидимся. На этот раз все будет хорошо.

Глава 2

В начале был Молот, и сила была у Молота, и сила была Молот.

Молот не был богом. Его считали монстром. Таковым он, по сути, и являлся, однако если бы не он, я не смогла бы выжить в этом городе.

«Всё через него начало быть, и без него ничто не начало быть, что начало быть»[2].

#

Первые четыре года жизни я провела в приюте, на пороге которого меня оставили теплой августовской ночью с тринадцатого на четырнадцатое число. Ближайший детский дом находился за тридевять земель от нас, в Ваське функционировал православный социальный приют «Свет» при храме Воскресения Христова. Таких учреждений в России около двадцати. Количество детей – тридцать семь. Возраст – от двух месяцев до семнадцати лет. Я была слишком маленькой и единственное, что запомнила – запах мочи и хлорки. О нас заботились шесть женщин, три монахини, три мирянки. Денег на приют выделялось катастрофически мало, понятие «благотворительность» жителям города было неведомо. Они сами еле сводили концы с концами.

Мы выживали, как могли, ходили в обносках и голодали, поэтому, если возникала возможность сплавить хотя бы одного сироту куда угодно и кому угодно, никто не задавал лишних вопросов. На Большой земле, говорят, есть специальные органы опеки, контролирующие жизнь ребенка в новой семье: что он ест, во что одет, где спит. У нас никто ничем подобным не озадачивался. Все знали, что моя приемная мать пьет, водит мужиков, работает в лучшем случае пару раз в месяц, но это не точно, собирается взять сироту ради пособия и в качестве бесплатной рабочей силы, и полагали, что лучше такая семья, чем никакой. Может, так оно и было. Не знаю.

Матушка меня, мягко говоря, не баловала. В моем детстве не было ничего, кроме домашних обязанностей. К шести годам я умела все, что должна уметь делать взрослая женщина. Готовить, штопать, стирать, гладить, выращивать овощи, убирать. Я не задумывалась тогда, правильно это или нет, хотя уставала смертельно. Единственное, что меня по-настоящему огорчало – это запрет на празднование дня рождения. Все знакомые дети, даже самые бедные, получали в этот день подарки или хотя бы конфеты и угощали друзей. Мне веселиться не разрешалось. Моя абсолютно не религиозная мать наизусть выучила расписание православных постов и использовала его как предлог, чтобы лишний раз сэкономить на моем пропитании. О том, что ограничения на детей не распространяются, она каждый раз благополучно забывала. На беду, мой день рождения приходился на начало Успенского поста. Никаких мясных и молочных продуктов, рыбы и яиц, развлечений и шумных компаний. Непосредственно четырнадцатого августа запрещалось употреблять горячую пищу, только хлеб, фрукты, орехи и мед.

«Лилька, гнида, какой тебе еды? Поди яблоко сорви или орехов набери. Грех пузо набивать! Пост!»

Она изо всех сил тянула с моим поступлением в школу, привыкнув ничего не делать сама. К счастью, оставить ребенка без образования даже в нашей глуши никто бы не посмел.

#

Неприятности начались тридцать первого августа. Дотация на приобретение школьной формы была получена матерью весной, однако накануне первого сентября выяснилось, что формы нет, а деньги пропиты.

Ругаясь на чем свет стоит, мать пошла по домам в надежде принять в дар чьи-нибудь прошлогодние или позапрошлогодние, или позапозапрошлогодние обноски. Поиски увенчались успехом, в результате я получила поношенное платье, местами погрызенное молью. Пахло оно ужасно – затхлостью и прокисшими соленьями, видимо, давно пылилось в кладовке. Постирать обновку я не успевала, за ночь ткань бы не высохла. Пришлось идти в чем есть.

Справедливости ради стоит сказать, что дело было не только в платье. Меня позабыли научить ухаживать за собой. Нагреть воды для мытья стоило денег, которых вечно не хватало, да и баловство это – мыться, завтра все равно испачкаешься. Грязь под ногтями была моей неизменной спутницей. Волосы просто приглаживались руками, тем более что жирные пряди лежали ровно и не мешали работать. Понятие «зубная паста» я узнала только в восемь лет.

– Фу! Вонючка!

Первоклашек собрали в школьном дворе, откуда мы должны были красивым строем войти в храм знаний.

Девочка, поставленная со мной в пару, вырвала ладошку и сморщила носик.

– Не хочу идти с этой! Она воняет!

Я растерянно оглянулась в поисках поддержки. Напрасно. Дети, привлеченные шумом, обрадовались возможности пошалить и подразнить кого-то. Со всех сторон на меня указывали пальцем, голоса на разный лад повторяли «вонючка», слышался смех. Взрослые отводили глаза. Моей матери среди них не было. Добыв платье, она отпраздновала победу бутылочкой беленькой и беспробудно спала. Родители других детей не спешили одергивать своих чад.

Наконец учительница – полная дама в красном, по случаю праздника, пиджаке и с высоким начесом на обесцвеченных волосах – вмешалась, велела всем замолчать, поставила меня в конец строя, одну, и, прежде чем торжественно двинуться в класс, шепнула завучу так, что услышали все:

– Полная нищета. Абсолютная запущенность.

Сидеть со мной за одной партой дети отказались, но это было хорошо. По крайней мере, на уроке это избавляло меня от тычков, толканий и противных щипков под столом.

На переменах везло меньше. Самыми мучительными оказались походы в столовую. Обычные школьники могли покупать еду в буфете. Я в ту сторону даже не смотрела, не хотела расстраиваться. Для малоимущих и детей из многодетных семей накрывался отдельный стол, выбора блюд не предоставлялось. С утра всегда каша и чай. Многие воротили от нее нос. Для меня горячий завтрак был настоящим откровением и великим счастьем. Я сметала всё, что давали под презрительными взглядами и перешептываниями. Многодетные ели рядом. К ним цепляться боялись, их старшие братья и сестры учились в той же школе и могли здорово накостылять обидчикам. Меня, самую маленькую и слабую, защитить было некому.

Любое общество строится по ролевому принципу, это я узнала гораздо позже, и если взрослые играют роли относительно цивилизованно, то дети еще не научились политкорректности. Так вышло, что с первого школьного дня я стала для них козой отпущения.

– Эй, нищебродка, вкусно тебе?

Рядом возник мальчишка из нашего класса, самый высокий и задиристый из всех.

– Смотри, так будет вкуснее.

С этими словами под общий хохот он вылил чай в мою кашу.

– Жри. Тебе, свинье, всё сгодится.

Я не плакала. Показать слезы этим волчатам означало навеки проститься с крохами гордости, коих и так оставалось немного. Сидела, опустив голову, и изо всех сил старалась сдержать слезы.

– Что за пенки в моем компоте?

Голос за спиной прозвучал страшно, низко и гулко. Звуки будто падали в железную бочку, отскакивали от ее стенок, наполнялись металлическим звоном, заставляли вибрировать стол и даже сам воздух.

– Молот! – по-девчачьи тоненько взвизгнул мой обидчик. – Капец тебе, Лилька!

В секунду рядом не осталось никого. Многодетные повскакали со своих мест, бросив завтрак. Всех учеников из столовой будто ветром сдуло.

– Тебя, малявка, как звать-то?

Я обернулась, готовясь принять неизбежный конец. Издевательства сверстников вымотали меня, будущее не предвещало ничего хорошего, терять было нечего.

Надо мной возвышался огромный парень. Одет он был не по форме, в черную футболку с изображенными на ней алыми языками пламени. Черные джинсы сидели провокационно низко, из-под них отчетливо виднелась резинка ярко-красных боксеров с названием неведомой иностранной фирмы. Короткие черные волосы курчавились на голове и торчали в разные стороны. На подбородке пробивалась щетина. В широкий нос почему-то хотелось вдеть массивное золотое кольцо.

«Бычара», – пронеслось в голове.

Действительно, больше всего парень напоминал быка – груда мышц, свирепое выражение лица и ни искры интеллекта в глубоко посаженных черных глазах.

#

Его боялись все.

В первый же школьный день я услышала, как дети о нем шепчутся, передавая друг другу леденящие душу подробности. Молот учился в пятом классе и обладал нечеловеческим ростом и нечеловеческой силой. Он был старше своих сверстников, на тот момент ему стукнуло четырнадцать. Поговаривали, что в школу он пошел в десять вследствие «альтернативной одаренности», проще говоря, по причине умственной отсталости. Учеба давалась ему с трудом, да он и не старался учиться. Вместо этого он с садистским удовольствием колотил всех подряд. Особенно доставалось первоклашкам. Молот безо всякой причины мог зажать любого из них в уголке и отделать так, что жертва несколько дней не появлялась на занятиях. Ему нравились детские слезы, крики боли, кровь, текущая из разбитых носов, и вывернутые под неестественным углом конечности.

Зловещая кличка привязалась к нему сразу и намертво. По имени его никто не называл, разве только учителя, но и те старались держаться от него подальше и лишний раз не вызывать к доске.

Управы на Молота не было. Положение единственного сына мэра города надежно хранило его от гнева родителей обиженных школьников.

– Что молчишь-то? Не дрейфь, солдат ребенка не обидит.

Молот присел рядом. Скамейка под ним жалобно скрипнула.

– Как звать тебя, говорю?

– Лилия.

– Дурацкое имя.

Я промолчала. Не объяснять же ему было, что одна из воспитательниц в приюте питала нездоровую любовь к цветочкам и называла девочек в их честь – Роза, Маргарита, Вероника, Лилия.

– Я Малх. Ну, будем что ли знакомы?

Парень протянул руку, напоминавшую ковш экскаватора.

– Дурацкое имя.

Моя тоненькая ручонка утонула в его ладони.

Кто-то испуганно всхлипнул. Кажется, буфетчица. Дети давно разбежались.

– По святцам, – невозмутимо пророкотал Молот. – Папаня мой с церковниками дружбу водит, решил перед ними прогнуться. Православие нынче в тренде.

– В чем?

– Эх, темнота! – коротко хохотнул Молот. – Ну, типа, в моде. Был такой святой – Малх Сирийский. Чем прославился – не скажу. Кажется, был он весь из себя непорочный, но меня эта белиберда не канает. Короче, в честь него меня и назвали. Гадское хрючево, невозможно жрать.

Малх с гримасой отвращения отставил тарелку с испорченной кашей на дальний угол стола.

– Сиди тут, поняла?

Он тяжело поднялся, направился к буфету и вскоре вернулся с полным подносом.

– Ешь. До обеда еще далеко.

Господи, Боже мой!

Настоящий омлет. Воздушный, желтенький, как цыпленочек, с кусочками помидоров и ветчины. Я пробовала ее лишь однажды, еще в приюте, и ничего вкуснее в своей жизни не знала. Сдобная румяная булочка с повидлом, щедро посыпанная сахарной пудрой. Широкая белая чашка с какао, исходящим умопомрачительным шоколадным паром. Не казенный граненый стакан, в котором нам подавали чай, а именно чашка, красивая, с золотистым ободком.

– У меня нет денег, – выдавила я через силу.

Есть хотелось неимоверно.

– А у меня есть, – пожал плечами Малх. – Ешь, перемена не бесконечная.

– Просто так никто ничего не делает. Чем я буду тебе обязана?

Еще не получив ответа, я судорожно заталкивала в рот омлет. К черту последствия. Даже если пришлось бы навеки отдаться в рабство, это того стоило.

– Что с тебя взять?

Молот оглядел меня, будто прикидывая, чем я могу быть ему полезна.

– Разве что драться тебя научить. Мелкая ты, эти упыри тебя сожрут. Приходи после школы на разлом. Знаешь, где это?

Я кивнула с набитым ртом.

– Придешь?

Я снова кивнула, не переставая жевать.

#

После завтрака он проводил меня в класс. Несмотря на то, что звонок еще не прозвенел, большинство детей заняли свои места в ожидании учительницы. При виде Молота лица их вытянулись, некоторые ребятишки сползли под парты.

– Слухайте сюды.

Малх приобнял меня за плечи и тихонько подтолкнул, ставя перед собой лицом к классу.

– Узнаю, что ее обижаете – ноги вырву. Всем. Разбираться, кто виноват, не стану. Ясно-понятно?

Мои одноклассники несмело закивали.

– Не слышу. Ясно?

– Ясно, – раздалось нестройно со всех сторон. – Понятно.

– То-то же. Пока, Ли, до встречи.

В абсолютной тишине я дошла до своей парты.

Дверь за Молотом закрылась.

Глава 3

Идти на разлом было не страшно. То ли я устала бояться всех и вся, то ли чувствовала безотчетное доверие к единственному человеку, меня защитившему.

Сентябрь выдался теплым. Ни единая капля желтизны не пятнала зеленые листья кустов, оккупировавших склоны оврага. По-летнему приятный ветерок касался лица ласковыми ладонями, ерошил волосы, вился у голых ног. Колготки? Нет, не слышали.

Малх заметил меня первым, окликнул:

– Ли, иди сюда.

Упругие ветки легко разошлись под его сильными руками, и мы оказались на поросшей травой полянке, скрытой от чужих глаз.

– Будешь?

Он протянул мне большой пакет с чипсами и пол-литровую бутылку колы. Надо ли говорить, что ни то, ни другое я никогда не пробовала?

Хрустя золотистыми ломтиками, я во второй раз разглядывала своего спасителя, теперь уже без боязни. Он выглядел иначе. После школы Малх успел заскочить домой и переодеться. Пламенная футболка на нем осталась, зато джинсы были другими, совершенно нормальными, не норовили сползти с задницы, и трусы из-под них не торчали. Впрочем, дело было не в джинсах, не в трусах и не в футболке. Изменился сам Малх. Свирепость слетела с его лица, как маска, взгляд стал серьезным, без примеси тупой агрессии. Он по-прежнему напоминал быка, но человеческого в нем стало во стократ больше, чем животного.

– Чтобы суметь дать отпор противнику, не обязательно обладать огромной силой.

Речь Малха тоже изменилась. Сейчас он говорил как взрослый, подростковые словечки развеялись, словно шелуха под порывом ветра.

– Нужно только знать болевые точки. Они есть у каждого человека, и почти у всех находятся в одних и тех же местах. Люди вообще на редкость предсказуемы.

От удивления у меня отвисла челюсть. Так складно не выражалась даже наша учительница.

– Рот закрой, ворона влетит, – необидно пошутил Молот.

– Ты совсем другой, чем в школе, – не удержалась я от озвучивания результатов собственных наблюдений.

– Казаться тупым в большинстве случаев удобно.

– Почему ты всех бьешь? – рискнула спросить я, видя, что вопросы его не раздражают, и колотить меня за любопытство никто не собирается.

– Потому что мне нравится всех бить.

Я не нашла, что на это сказать.

– Действуй неожиданно, – продолжил Малх, – и желательно разозлись. Это поможет тебе преодолеть страх и не оставит времени на размышления. Проще всего ударить сумкой по голове, но в твоем случае это может не пройти. Сумка у тебя легкая, книжек в ней пока мало, еду с собой тебе не дают. Не огорчайся, скоро ты станешь таскать из библиотеки здоровенные тома, и дело пойдет веселее. Пока вцепляйся обидчику в волосы, вот так.

Он осторожно, не причиняя боли, коснулся моей головы.

– И с размаху бей. Если рядом парта, бей о парту, если стена – о стену. Вложи в удар весь вес тела, старайся разбить нос, это ошеломляет сильнее всего. Неспособность нормально дышать вызывает панику.

– А если ни парты, ни стены рядом нет?

– Подставь колено.

Я слушала внимательно и пыталась запомнить его слова, хотя слабо представляла, как смогу дать кому-то отпор. В исполнении Малха все было просто и понятно: возьми за волосы, шарахни о стену, разбей нос, подставь колено. Легко говорить, когда в тебе росту почти сто восемьдесят сантиметров!

Словно прочитав мои мысли, Молот отошел на шаг, щелчком открыл бутылку колы, пристроенную на траве вместе с чипсами на время учебного процесса, всунул ее мне в руки.

– Не думаю, что тебе пригодятся эти уроки. В школе мне еще четыре года учиться до девятого класса. Пока я рядом, тебя не тронут, а потом так привыкнут бояться, что близко не подойдут.

– Скажи, Малх.

Кола запузырилась во рту, язык приятно защипало, и мне пришлось перевести дух прежде чем задать вопрос, назойливо вертевшийся в голове с самого утра.

– Почему ты меня защищаешь? Все знают, что ты ненавидишь мелких. Зачем ты мне помог?

Мне показалось, что он на мгновение растерялся. Конечно, показалось. Представить себе растерянного Малха не смог бы самый большой фантазер.

– Ненавижу мелких? Нет, я люблю их… По-своему…

Я поперхнулась, хотела возразить, что так любить нельзя, и – промолчала.

Дети из приютов и неблагополучных семей развиваются медленнее своих сверстников, не имеют понятия о любви и заботе, плохо адаптируются в социуме. Но в одном нам нет равных. Мы обладаем повышенной интуицией, звериным чутьем, за версту чуем опасность и умеем ее избегать. Никто меня этому не учил. Я просто знала, что не хочу и не должна продолжать говорить с Малхом на эту тему.

На мгновение мне стало страшно. За восемь лет мне не раз доводилось слышать слово «маньяк». Молот выглядел чудовищно, избивал детей, и эта его фраза про любовь…

– Ты похожа на ту, что я когда-то любил и потерял.

Малх присел на траву, достал из кармана пачку сигарет, неспешно вытащил одну, щелкнул зажигалкой, глубоко затянулся.

– Тебе не нужно меня бояться, Ли. Люди часто дают клятвы и почти никогда их не исполняют. Уподобляться им ниже моего достоинства. Я буду тебя защищать. Это не клятва. Это данность. Что до остальных – никто в этом городе не стоит сочувствия и жалости.

– А мы?

Темный взгляд проникал в мысли. Казалось, Малх читает меня, как раскрытую книгу.

– А мы не нуждаемся ни в том, ни в другом, хотя сейчас ты, возможно, думаешь иначе.

«Ну и пусть. Он мне нравится. Он мне нужен. Я ему верю».

Я отхлебнула колы.

«Даже если он маньяк. Пусть».

В черных глазах промелькнула озорная смешинка. Будь я суевернее, точно бы решила, что Малх умеет читать мысли.

#

Удивительно, насколько легко оказалось болтать с почти взрослым здоровенным парнем, навевающим ужас на всю округу. Мы сидели рядом, он курил, я доедала чипсы.

– Я бы тоже на кикбоксинг пошла, да денег нет. Туда девчонок вообще берут? С какого возраста?

В нашем Богом забытом городишке с развлечениями было негусто. Отец города (и Малха заодно) распинался на школьной линейке, как много он делает для повышения культурного уровня подрастающего поколения, поминал добрым словом местный театр.

Театр у нас действительно формально был. С настоящим режиссером семидесяти лет от роду, перебравшимся в Василиефремск по причине полной невостребованности в столице, и пятью молодыми актерами, не нужными никому. Последние репетировали и хранили декорации в двух крошечных комнатках на втором этаже заброшенного складского помещения, а играть выходили на сцену местного дома культуры, куда под конвоем сгоняли школьников.

Репертуар за последние пять лет не изменился. Спектаклей было всего два: один про подвиг советского разведчика в Великую Отечественную войну, второй – режиссерский взгляд на современную молодежь с призывом отказаться от гаджетов, покаяться в многочисленных грехах и встать на путь праведности.

Я до театра еще не доросла. Дети постарше говорили одно: гадость и скукотища.

Вторым и главным развлечением Васьки были кулачные бои. На девять тысяч человек населения, включая грудных младенцев и дряхлых стариков, приходилась большая школа бокса и две студии кикбоксинга, и они не пустовали. Кто-то хотел защитить себя, кто-то – научиться нападать самому.

Я была уверена, что Молот занимался борьбой профессионально. Он вновь меня удивил.

– Понятия не имею. Я никогда там не был.

– Где же ты научился драться?

– Для того чтобы причинить человеку боль, не нужно специально учиться. Достаточно иметь хотя бы каплю воображения.

Что подразумевал под этим Малх, осталось для меня загадкой. Лишний раз задавать дурацкие вопросы и злоупотреблять его терпением я побоялась. Вдруг оно не безгранично?

– Хватит трепаться. Тебе домашку делать пора.

Молот потянулся, раскинув руки в стороны. Языки пламени на его футболке пришли в движение и будто вживую запылали сильнее.

– Бесполезно.

Я горько вздохнула. Волшебство солнечного дня закончилось. Я знала, что дома меня ждет сотня неотложных дел, а на просьбу объяснить материал мать, как всегда, отмахнется: «Я тебя в школу отвела? Отвела. Чего тебе еще надо? Пусть там и учат!»

– Почему бесполезно?

– Потому что я тупая.

– Не примазывайся к чужой славе.

Малх рассмеялся низким, похожим на грозовой раскат, смехом.

– Чего?

– Ничего! Это я тупой, а ты очень даже умная.

– Вовсе не умная. Я читать не умею.

– Как так?

– Вот так!

Буквы я выучила за несколько дней, но складывать их в слова не получалось. Дети надо мной смеялись, учительница в очередной раз закатывала глаза, поминая мою «полную педагогическую запущенность». Подойти и попросить ее о помощи я не решалась, опасаясь нарваться на крик. Так и сидела за последней партой, вздрагивала, услышав свое имя, лепетала что-то бессмысленное и получала в ответ новую порцию хохота от одноклассников.

– Будем учиться.

Малх без спроса открыл мою школьную сумку, достал букварь, пристроил его на коленях, жестом поманил меня к себе.

– Знаешь, что такое паровозик?

– Знаю.

– Теперь смотри внимательно. Это какая буква?

– О.

– А эта?

– Эм.

– Представь себе паровозик. Он едет от первой буквы ко второй. Тяни «о» и поехали. О-о-о-о…

Я представила большой красный паровоз с золотой полосой по боку. Из трубы валил синий дым, скрипели рельсы, перестукивались колеса. Поезд вез драгоценную букву «о» до ближайшей станции. Вперед, ближе, еще немного…

– Приехали. Что получилось?

– Ом, – прочитала я.

– Бинго!

Еще около часа мы «возили» буквы одну за другой. Что-то щелкнуло в моей голове, и раз за разом слоги складывались легче.

Перед тем как уйти, Молот вытащил из кармана бутылочку шампуня, восхитительный запах которого ощущался даже через закрытую крышку, и словно невзначай, протянул мне.

– У тебя великолепные волосы, Ли. Воды в Волге много.

Такой смеси стыда и благодарности я никогда не испытывала. Пока, покраснев как рак, я попыталась выдавить «спасибо», мой новоявленный телохранитель уже исчез.

Глава 4

Странные сны стали сниться мне вскоре после знакомства с Малхом. Они не были страшными, скорее приятными, и отчего-то оставляли наутро необъяснимое чувство потери.

Мне снился ангел.

Он соткался из воздуха. В одно мгновение тело его стало непрозрачным и плотным, словно человеческое.

Его бледное лицо с идеально правильными, мраморно-неживыми чертами казалось знакомым. Я помнила, хотя не могла помнить, его улыбку, гнев и легкий смех, изгиб красиво очерченных губ и тонкую морщинку на лбу. Теперь от былых эмоций не осталось ни следа, лицо застыло непроницаемой маской.

Черные глаза того же цвета, что и у Молота, мерцали из-под длинных темных ресниц.

Белоснежные длинные волосы потоком лунного света струились по плечам.

Перья широких угольно-черных крыльев на кончиках отливали серебром.

Его нельзя было назвать изящным и хрупким. Напротив, мощная фигура ангела источала силу, а контуры мышц на обнаженной груди и руках можно было прочертить кончиком пальца.

Он был в моих снах, но не со мной. Это вызывало странную тоску. Говорил он редко и всегда обращался к невидимым собеседникам с необычными именами.

«Над ангелами, сброшенными с Небес, довлеет проклятие, Молох. Я рад, что тебя это не коснулось. Дети не отвечают за родителей».

«Фантазия Отца безгранична, Асмодей. Для каждого из нас Он выбрал свою, персональную кару. Я обречен испытывать те же чувства, что и люди, в стократной мере. Подразумевалось, что это будет боль, холод, жар, отчаяние, голод, страх. Отец забыл, что помимо страдания на Земле существуют радость, счастье и плотские удовольствия».

«За что Он поступил так со мной? Я был равен Ему. Никто не любит конкурентов».

«Что я сделал? Ничего, кроме того, что вызывал слишком сильную любовь у всего сущего».

«Ты спрашиваешь, Бельфегор, можно ли наказывать за любовь? Да. За любовь Отец наказывает строже всего».

Столько тоски было в словах ангела, что его хотелось утешить. Я знала, что могу развеять его печаль, нужно сделать лишь один шаг навстречу. Я устремлялась к нему и – просыпалась.

#

– Лилька, поехали, прокатимся!

Белая «Шкода» под визг покрышек тормозит рядом. Никогда не понимала провинциального шика агрессивной езды. Счастливцы, владеющие личным транспортом, стараются переплюнуть друг друга крутизной поворотов, словно целью задались убиться самим или сократить и без того малое население Васьки.

– Ехай, куда ехал.

Мне восемнадцать лет, я лучшая ученица школы, собираюсь подавать документы в вуз и, разумеется, знаю, что в русском языке слова «ехай» нет, но, честное слово, этот хозяин жизни недостоин грамотности.

Адам клеится ко мне уже год. Я не рассказывала об этом Молоту, опасаясь, что он его прибьет, а убивать самого богатого в городе после или наравне с мэром человека чревато печальными последствиями. Как же он мне надоел! Бесконечное «Лилька», словно собачья кличка. С нелегкой руки Малха меня давно так никто не называет, кроме матери. Ей закон не писан. Запойные алкоголики имеют весьма поверхностное представление о законах цивилизованного общества.

Единственное процветающее предприятие нашего города – мебельная фабрика. Адам является ее владельцем. Его работники колесят по России в поисках редких пород древесины и делают из нее поистине красивые вещи. Горожанам такая роскошь не по карману, полюбоваться изысканными изголовьями кроватей, столами и креслами мы можем только в музее. Богатство не про нас, мы не для него придуманы. Благодаря таинственным связям Адам имеет рынок сбыта в Москве и Казани и зарабатывает баснословные деньги.

Он недурен собой. Высокий, широкоплечий тридцатилетний мужчина с вьющимися каштановыми волосами, волевым подбородком, карими, чуть навыкате, глазами и твердым взглядом человека, который знает, чего хочет от жизни. Его можно было бы назвать привлекательным, если бы он поумерил свою спесь. Бывает так: человек еще ничего не сказал, а ты уже понимаешь, что окружающие для него – быдло и плебс. Адам может купить этот город целиком. Рядом с фабрикой он построил роскошный дом с гордо белеющими рамами дорогих стеклопакетов, спутниковой антенной на крыше и кованым высоким забором, прутья которого венчают острия пик. Любая девчонка была бы счастлива с ним прокатиться и не только, лишь бы прикоснуться к красивой жизни, однако привязался он отчего-то ко мне.

– Лилька, поехали!

– Отвали.

У Адама три младших брата-близнеца, Семен, Серафим и Савва. В свои двадцать четыре года они уже сделали неплохую карьеру. Им принадлежат популярные в народе студии кикбоксинга и школа бокса. Три цепных пса, не отличимые друг от друга, накачанные, с короткими ежиками светлых волос, в одинаковых спортивных костюмах. Близнецов в городе боятся и стараются обходить стороной. По совместительству они подрабатывают охранниками на фабрике и делают свою работу хорошо. При всеобщей зависти к чужим деньгам на предприятии никогда не случалось ни краж, ни поджогов.

– Лилька! Я к матери твоей вечером зайду.

– Зачем?

– Жениться на тебе хочу. Свататься буду.

Господи, какое счастье, что мне уже восемнадцать. Осталось продержаться два месяца, сдать экзамены и как можно быстрее уехать. Деньги на первое время благодаря Малху у меня есть, дальше выбью общежитие, стану учиться, подыщу подработку и никогда больше не вернусь в этот Богом проклятый город. Друзья не задержатся здесь надолго, что им тут делать? Устроимся, найдем друг друга и будем общаться, как прежде.

– Не трать время, я скоро уеду.

– Поступать, что ли? – презрительно улыбается Адам.

Меня тошнит от его гадких улыбочек и от него самого тоже тошнит.

– Дура ты, Лилька. Баба замужем должна быть. За—мужем, понимаешь? Дом обихаживать, детей рожать, благоверного почитать.

– Зачем же тебе дура понадобилась? – не выдерживаю я. – Нашел бы умную. Вон их сколько по улицам ходит, одна умнее другой. Накормят, напоят и спать уложат.

– Не в уме бабье счастье, – гнет свое Адам. – Молодая ты еще, ветер в голове. На кой тебе поступление? За мной как за каменной стеной будешь, не то, что сейчас – голая и босая. Сыновей заведем, они дело продолжат. Глядишь, вторую фабрику откроем.

«В каменном мешке, а не за каменной стеной будет та, что за тебя выйдет, – думаю я про себя. – Тебе не жена нужна, а служанка и инкубатор».

Молча отворачиваюсь, иду прочь, не тратя времени на перепалку.

– Лилька, чтоб вечером дома была!

Адам мне никто, но уже пытается навязать свою волю. Привык к беспрекословному подчинению работников и братьев. Насколько я знаю, с их отцом что-то случилось, и теперь Адам в семье за старшего – он главный кормилец. Кто ему посмеет слово поперек сказать?

Мать Адама не работает, занимается хозяйством. Ее младшая сестра, голосистая бабища, как это принято говорить, «весомых достоинств», продает билеты на автовокзале. Как шутят местные, обратный путь заложен в стоимость, чтобы, не дай Бог, никто из Васьки не сбежал.

Некоторые люди умеют слышать только себя и считают, что за деньги можно купить абсолютно всё. Радует то, что мы живем не в дремучем Средневековье, и заставить меня выйти за Адама замуж никто не в силах. Ей-богу, лучше повеситься, чем терпеть такое счастье рядом с собой. Никаких стеклопакетов и спутниковых антенн не захочется.

Смартфоном, однако, обзавестись в мегаполисе будет нужно. В Василиефремске я легко без него обходилась, в крошечном городе до любого дома можно добежать в считанные минуты и передать информацию лично. Мобильного интернета, конечно, не хватало. Расстраиваться по этому поводу смысла не было – мать всё равно не стала бы за него платить. Я довольствовалась школьной библиотекой и планшетами друзей. В будущем придется полагаться только на себя. Что ж, свобода по сравнению с жизнью в Ваське и тем более жизнью в Ваське с Адамом – величайшее счастье, даже если на первых порах придется туго.

Интересно, удастся ли мне когда-нибудь встретить порядочного и надежного мужчину, который полюбит меня, и которого полюблю я? Такие существуют на свете, я узнала это на примере друзей, но отношения с друзьями не могут быть романтическими, они мне как братья, а Бельчонок периодически называет меня мамочкой.

Как хочется создать нормальную семью. Родить детей, а не «завести» – они не комнатные собачки, чтобы их заводить, и не для того, чтобы они продолжали чье-то дело – пусть просто будут счастливы в этом мире.

Вот бы мой ангел существовал на самом деле. Хотя, если вдуматься, пока он принес мне только неприятности.

#

Восьмилетний ребенок не может в одночасье обрести стальные доспехи недоверия и отстраненности, надежно защищающие его от мира. Любой маленький человек, даже самый нелюбимый, тянется к окружающим в надежде найти поддержку, тепло и понимание.

Ночные видения не давали мне покоя. Желание понять сущность ангела превратилось в навязчивую идею. Идти с вопросами к матери было бесполезно, она никогда не была религиозной, если только речь шла не о постах, и Библию не читала. Спрашивать Малха тоже не казалось хорошей идеей. При всей своей неимоверной силище и не по-детски высоком росте он оставался пятиклассником, несведущим в вопросах религии. Не говоря уже о том, что эта тема сама по себе его раздражала, и о служителях церкви, водящих дружбу с его отцом, он отзывался крайне негативно. Книжки про ангелов в школьной библиотеке вряд ли имелись, задать библиотекарше вопрос об их наличии я стеснялась.

Покопавшись в памяти, я вспомнила, что в нашем приюте служили три монахини, и одна из них, сестра Марфа, относилась к детям с большей теплотой, чем прочие. Божий человек не станет высмеивать ребенка за вопрос, тогда я еще в это верила, поэтому в один прекрасный день после школы решилась ее навестить.

Приютские гуляли во дворе. По-прежнему худые, в старенькой не по размеру одежонке, норовящие отобрать друг у друга единственную игрушку – Чебурашку с оторванным ухом. Сестра Марфа сидела тут же на низенькой скамеечке и наблюдала за воспитанниками, не вмешиваясь в их игры. При виде меня она улыбнулась.

– Рада тебя видеть, дитя. Слава Господу, ты обрела семью.

Меня подмывало рассказать, какой на самом деле была моя семья, если таковой ее можно было назвать, но расстраивать монахиню не хотелось. Она ничего не могла с этим поделать, да и не стала бы, ей хватало забот с сиротами.

– Здравствуйте, сестра Марфа. Можно вас спросить?

– Спрашивай, дитя.

По мере того как я рассказывала про ангела, лицо ее приобретало все более мрачное выражение.

– Ты утверждаешь, что крылья его черные?

– Черные, – я не чувствовала подвоха. – На концах серебряные, будто когда-то они были белыми.

– Что он говорил тебе?

– Мне – ничего. Он обращался к какому-то Асмодею и еще к кому-то, я не запомнила имен. Рассказывал, что Отец покарал его за любовь. Разве у ангелов есть отец, сестра Марфа? Кто он? Бог?

– Убоялась ли ты пришедшего в твой сон?

– Почему я должна была убояться? – искренне удивилась я. – Он хороший, только грустный очень. Мне хотелось его утешить.

– Ох, дитя!

Монахиня всплеснула руками.

– Великий грех на тебе, ибо, как известно, дьявол не может войти в душу, для него закрытую!

– Дьявол?

Мне стало страшно.

– По-вашему, я видела дьявола?

Сестра Марфа, больше меня не слушая, заговорила громко и торопливо:

– Приди и упади на колени в храме Божием, обратись к батюшке, моли его принять твою исповедь и покайся в грехах своих! Скажи матери, чтобы пошла с тобой, ибо такая скорбь, как дети на службе Сатаны, дается родителям за грехи их. Смири гордыню в сердце своем. Лишь смирение способно очистить душу, одержимую Люцифером.

«Надо валить отсюда, – поняла я. – Кажется, она чокнулась. Какая гордыня? В чем я должна каяться? При чем тут одержимость?»

Ноги несли меня прочь от приюта. За спиной долго еще слышались причитания сестры Марфы.

#

Сделав уроки под присмотром Малха и перекусив принесенными им бутербродами с запеченной курочкой, я возвращалась домой. Уже издалека стало ясно, что дома что-то не так. Мать орала на всю улицу, визжала и ругалась. Входная дверь с грохотом распахнулась, на крыльцо вылетела сестра Марфа, изрядно помятая и взъерошенная, вслед ей полетела пустая бутылка из-под водки.

– Лилька, быстро сюда!

Я не успела увернуться. Мать схватила меня за волосы, заволокла в комнату, бросила на пол. Так сильно она меня еще не била. В ход шло всё: руки, ноги, деревянная скалка. Я и не знала, что у нас она есть. Силы были не равны. Мне оставалось только сжаться в комочек и закрыть руками лицо, пытаясь спасти нос и глаза. Боль в разных частях тела не ощущалась, оно стало единым сгустком боли, и я молилась лишь о том, чтобы поскорее потерять сознание. Тьма, как назло, не спешила мне на помощь. Почему-то вспомнился крик одноклассника: «Капец тебе, Лилька!»

Наконец мать устала. Отшвырнула скалку в сторону. Наклонилась надо мной.

– Еще раз услышу, что ты ходила к святошам – прибью.

В маленьком городе слухи разносятся быстро. То ли сестра Марфа обмолвилась кому-то о моих «бесовских» видениях, то ли соседи подслушали их с матерью разговор. Так или иначе, взрослые, доселе общавшиеся со мной с выражениями брезгливой жалости на лицах, стали обходить меня стороной.

«Вонючкой» меня больше не называли. Дети усвоили урок Молота, да и я сама с маниакальным упорством мылась в Волге в любую погоду, стирала одежду и всегда выглядела опрятно. Одноклассники не смели меня дразнить. Взрослым ничто не мешало шептаться за моей спиной: «Одержимая. Ведьма».

Глава 5

– Тебе какой пирожок, Ли, с мясой али с повидлой?

Соседи по столу отодвинулись на возможно дальнее расстояние. Даже это меня не порадовало, хотя при других обстоятельствах их страх доставил бы мне удовольствие. Тело ломило, горечь подступала к горлу, мозг после ударов скалкой затянуло серым дымом. От вида еды тошнило. Я не подняла на Молота глаз, лишь молча покачала головой.

Казалось, я ни на минуту не заснула прошлой ночью после избиения, но сны мне снились, значит, я все-таки спала.

#

С ночного зимнего неба падали звезды, стремительные, вспыхивающие в предсмертной агонии холодными белыми искрами. Средь них одна, золотая, светилась особенно ярко. Ее сияющий шлейф манил за собой, и я не противилась этому зову. Во сне за моей спиной развернулись крылья, такие же черные, как у ангела, которого сестра Марфа назвала Люцифером, только меньше, легче, изящнее. Первые взмахи дались с трудом. Я то ли забыла, то ли не знала, каково это – летать. Снежный ветер помог, подхватил меня, хоть и не слишком бережно, и понес в нужном направлении. Золотая звезда стремилась к земле со скоростью света. Понять, куда она упадет, было для меня важнее собственной жизни.

Вьюга путала мои волосы, злые колючие снежинки хлестали по щекам, от холода и боли на глаза наворачивались слезы, мешая смотреть вперед, но ветер знал свое дело, не позволял сбиться с пути и потерять из вида маячивший вдалеке огонь.

Я успела. На краю Вселенной звезда ударилась о твердь, рассыпалась фейерверком и погасла, превратившись в неподвижно лежащее тело.

Вокруг не было ничего, даже снега. Ни единого камня, ни растения, лишь голая земля расстилалась матовой поверхностью в лунном свете. От пронзительной тишины закладывало уши, и над всем царил холод – равнодушный, бесстрастный и жестокий.

Глаза поверженного ангела не мигая смотрели в ночное небо. Он не был мертв, небожителям не дано познать милосердие смерти, но все кости были сломаны, а крылья поникли ворохом бесполезных перьев. Боль, несмотря на внешнюю стужу, огнем выжигала его тело, и я ощущала ее как свою. Наверное, у меня тоже было личное проклятье, хотя я не представляла, кто и за что мог бы меня проклясть, – чувствовать то же, что и он.

Во сне я знала: эта неподвижность не навсегда. Ангел никогда не оправится полностью. Эхо падения будет тревожить его всю жизнь. Но он найдет в себе силы подняться, расправить крылья и рассмеяться в лицо тому, кто вероломно сбросил его с небес. Завтра другие ангелы – падающие звезды – прилетят сюда, принесут клятву верности и пойдут за ним. В то же время я понимала другое: никто не должен видеть его слабым и сломленным. Тело можно вылечить или оно вылечится само. Ущемленная гордость – вот самое страшное наказание для Люцифера. С этим он смириться не сможет, его бессмертное существование превратится в пытку.

А я? Что я? Крошечная песчинка мироздания, глупая Лилька, существо столь ничтожное, что мою помощь он не воспримет всерьез и потому не станет ее стыдиться.

Развести огонь было нечем и не из чего. Мне осталось лишь прижаться к ангелу, накрыть его крыльями, защищая от холода. Маленькими, легкими крыльями. Их тепла не хватало, но это было лучше, чем ничего. Я обнимала его за шею и через кожу, через дыхание отдавала все свои силы, все, что имела, без остатка. И на грани небытия, растворившись, почти превратившись в ничто, я почувствовала, как ангел шевельнулся в моих руках.

#

Нужно ли говорить, что после таких снов мне едва хватило сил встать, расправить мятое платье, в котором я заснула вчера, и доплестись до школы?

– Это че такое?

Молот пристально разглядывал мои безвольно лежащие на столе руки с разбитыми суставами и обломанными ногтями. Лицо его потемнело, скрипнули зубы, сжались кулаки.

– Кто? – шепнул он тихо мне в ухо.

– Мать, – одними губами ответила я.

– Капитолина Борисовна! – громогласно обратился Малх к моей учительнице, волею случая дежурившей в столовой. – Тут это самое, у Лильки живот болит. Можно я ее домой провожу?

– Конечно, конечно, – елейно заулыбалась классная дама. – Дети, обратите внимание на этот благородный поступок! Нужно всегда оказывать поддержку товарищам!

До выхода я кое-как доковыляла. Стоило двери закрыться за нашими спинами, Малх подхватил меня на руки. Ни сил, ни желания возражать у меня не было.

#

Дом мэра прятался за забором, похожим на крепостную стену. Других примет Средневековья тут не наблюдалось. Распахнулись автоматические ворота, выскочивший во двор охранник приветливо махнул Малху рукой и придержал дверь, пропуская его вперед. В просторном холле нас встретила молодая красивая женщина в синем платье, белом фартуке и накрахмаленной наколке, сдерживающей пряди ярко-рыжих волос.

– Господин Малх?

– Знакомься, Ли.

Молот поставил меня на пол, на всякий случай придержав рукой за талию.

– Это Даша, помощница по хозяйству. Она приведет тебя в чувство. Слушайся ее – Дарья настоящая ведьма.

Удивительно, что на нелестное высказывание в свой адрес Даша не обиделась, напротив, кокетливо стрельнула глазками в сторону молодого хозяина и присела в шутливом книксене.

– Будет исполнено. Обед когда прикажете подавать и куда?

Молот и бровью не повел, словно заигрывания помощницы по хозяйству не произвели на него ни малейшего впечатления.

– Обед подашь, когда Ли будет в состоянии есть. В мою комнату. Одежду из гуманитарки выберите. В общем, разберешься, не мне тебя учить.

Раздеваться при постороннем человеке было непривычно, но Даша оказалась удивительно легкой и естественной. Непрерывно болтая о пустяках, она засунула меня в огромную ванну, полную восхитительно теплой воды, добавила туда зеленую жидкость, остро пахнущую травами, и осторожно промыла мои кое-где слипшиеся от крови волосы. Ее мягкие руки были нежными и ласковыми, мелодичный голос успокаивал, и я не заметила, как боль, сжимавшая тисками тело, притупилась, а после и вовсе исчезла. После ванны Даша смазала ушибы мазью с рукописным иноязычным названием на баночке и завернула меня в необъятных размеров махровый халат.

– Прости, меньше не нашлось. Малхище мальчик большой, мэр тоже мужик нехилый.

– А мать Малха? – поинтересовалась я.

Даша засмеялась.

– О, она предпочитает все розовенькое, прозрачненькое, кружавистое. Одним словом, стыдобища. Приличной барышне я такое предложить не осмелюсь. Тебе получше?

Я чувствовала себя отлично. Живот вспомнил, что ничего не получил на завтрак, и жалобно заурчал.

– Вижу, что получше, – снова рассмеялась Даша. – Потерпи немного, скоро обед будет готов.

– Скажи, Малх тебя обижает?

Вместе с чувством голода во мне проснулось любопытство.

– Ты к тому, что он со мной спит? – ответила помощница вопросом на вопрос. – Это не обидно. Напротив, его внимание – честь для меня.

Я смутилась и покраснела. Так откровенно со мной еще никто не разговаривал.

– Ой, прости, – Даша с притворным покаянием всплеснула руками. – Я забыла, что ты еще маленькая. Почему ты решила, что он меня обижает?

– Он назвал тебя ведьмой…

– На правду не обижаются, – блеснула жемчужными зубами домработница. – Пойдем, приоденем тебя.

В большой комнате под названием «гардеробная» все стены были заняты полками, на которых лежало множество пакетов, под завязку заполненных одеждой. На полу высились коробки с обувью.

– Что это?

Я крутила головой, оглядывая богатство.

– Гуманитарка, – ответила Даша как само собой разумеющееся.

– Что такое «гуманитарка»?

– Разные благотворительные организации присылают для здешнего детского приюта вещи.

Даша сосредоточенно вскрывала пакеты, выкладывая юбки, блузки и платья на стоящий тут же диван.

– Не подумай, это не обноски, всё новое, чистое, с бирками. Мэр складирует шмотки, а после за ними приезжают специальные люди, отвозят в Нижний или в Казань и там продают. Доходы делятся между светской властью и духовенством.

– Но это же…

От возмущения слова застряли у меня в горле.

– Чистой воды воровство, – подтвердила Даша.

– Послушай, я не могу…

– Можешь и возьмешь.

Веселые нотки в голосе домработницы уступили место непривычной жесткости.

– По крайней мере, хоть какая-то часть вещей будет использована по назначению. Выбирай, Ли. Тут много красивого, вот это платье, например, будет тебе к лицу. Курточку с сапожками не забудь, скоро похолодает. Поверь, потеря нескольких тысяч рублей не отразится на благосостоянии нашего царька. Он и не заметит.

#

Комната Малха производила странное впечатление съемного жилья. Роскошного, но съемного. В ней напрочь отсутствовали признаки индивидуальности. Гладкие стены, окрашенные в приятный светло-серый цвет. Большая кровать с серым же покрывалом, уютным, мягким и совершенно однотонным. Простой стол со стоящим на нем яблочным компьютером и дорогим цветным принтером. Шкаф с глухими створками. Стильный диван, разумеется, серый. Стеклянный столик. Точечные светильники на сером натяжном потолке. Ни единого намека на то, что здесь живет подросток. Даже минимальный беспорядок, свойственный всем людям, отсутствовал.

– Кто обставлял твою комнату?

Я прошлась от стены до стены, пытаясь зацепиться взглядом хотя бы за одну интересную деталь. Не получилось.

– Родители?

– Какой-то дизайнер.

Малх пожал плечами.

– Тебе самому-то нравится?

– Мне все равно. Это просто комната.

– Отец не будет ругаться, что ты притащил в дом нищебродку?

Я опасливо покосилась на дверь.

– Он в командировке.

– А мама?

– Налаживает связи с общественностью. Иными словами, развлекается с любовником в спа-отеле в Сочи. Они хотели поехать в Швейцарию или на юг Италии, но положение обязывает: мелкие российские чиновники и члены их семей должны отдыхать на российских курортах. Крупных это, разумеется, не касается.

– Ты так спокойно об этом говоришь?

В моем представлении у мэра должна была быть образцовая семья. Верная жена, любящий сын, совместные завтраки, поездки на море. Вечером обязательный ужин, когда все домочадцы собираются за общим столом, рассказывают, как прошел день, делятся проблемами, сообща находят пути их решения. Ничего подобного в семье Малха, похоже, не наблюдалось.

– Мне нет до нее никакого дела.

Вошедшая Даша споро накрыла к обеду стеклянный столик, удивительным образом поднимающийся и раскладывающийся, и, повинуясь жесту Малха, оставила нас одних.

– Зато есть дело до твоей. В свое время она будет гореть в аду, и, надеюсь, ты это увидишь, хотя вряд ли зрелище ее мучений доставит тебе удовольствие. Ты добрая девочка.

Молот налил мне в тарелку из фарфоровой супницы густой, аппетитно пахнущий гуляш с крупными кусками мяса, сладкого перца и картошки, добавил сметану, пододвинул блюдо с хлебом. Сам закинул в рот несколько кусочков колбасы, лениво прожевал. Казалось, он о чем-то размышляет.

– Мы можем обратиться в полицию по поводу ненадлежащего обращения с несовершеннолетней. Точнее, папаня мой может, только к чему это приведет? Тебя изымут из приемной семьи и поместят обратно в приют. Не думаю, что это хорошая идея. Сироты находятся под надзором, у тебя не будет возможности свободно перемещаться, видеться со мной, нормально поесть, принять ванну.

Я слушала Малха и думала о своем. После того, что я по глупости рассказала сестре Марфе, меня никуда не выпустят, заставят посещать церковь, общаться с батюшкой, будь он неладен, и каяться не пойми в чем. Возвратиться в приют действительно было плохой идеей, но терпеть побои… Раньше мать могла огреть меня тем, что попадалось под руку, накричать, запереть в сарае без еды и воды. Теперь наказание перешло на новый уровень, и где была гарантия, что меня не убьют в пьяном угаре?

– Нет, Ли. Приют – не вариант.

Черные глаза снова считывали мои мысли.

– Нужно придумать что-то другое. Обещаю, что придумаю. Больше она тебя не тронет.

Глава 6

Обитатели Верхнего города скользили по ночным улицам Василиефремска, играли на развалинах заброшенных домов, тихонько переговаривались, заглядывали в темные окна. Во сне я их не боялась. Они выглядели как дети: маленького роста, с тонкими ручками-ножками и тщедушными тельцами. Разве что детям в моем понимании полагалось быть озорными и радостными, а эти не улыбались и, несмотря на теплую ночь, зябко поводили плечами, прижимаясь друг к другу. Мне было жаль их, одиноких и никому не нужных на пустынных улицах умирающего города.

– Иди сюда.

Я открыла окно и поманила крошечного призрачного мальчика.

– Залезай под одеяло, погрейся.

Через минуту мою постель оккупировали семь детей не старше пяти лет. Вели себя они очень прилично, не толкались, не дрались за теплое местечко и никого не пытались задушить, вопреки бытующей в Ваське страшилке.

– Спасибо, Ли, – шелестело со всех сторон. – Ты добрая-добрая-добрая.

Светловолосая девчушка в оборванном платьице забралась ко мне на колени. Веса ее я не почувствовала.

– Откуда вы?

Я гладила девочку по голове и отчего-то испытывала горечь, словно потеряла что-то важное и не могла найти.

– Мы из Верхнего города, – шептали детские голоса, – но его нет-нет-нет. Нас тоже нет. Мы те, кто мог бы родиться, вырасти, завести семьи. Здесь нет жизни. Все, что еще дышит, умирает.

– Каждую ночь, – чуть громче заговорил мальчик, которого я пригласила в комнату первым, – мы вынимаем из набережной один камушек, и город становится чуть меньше. Когда мы соберем все камни, он исчезнет, и мы будем свободны.

– Вы действительно душите неспящих детей?

– Нет-нет-нет, – разом покачали головами малыши. – Мы уговариваем их сбежать, прежде чем город исчезнет, но он сопротивляется, не пускает их. Ему нужна человеческая кровь. Поэтому детям снится, что их пытаются задушить или загрызть. Беги-беги-беги отсюда, Ли.

– Куда мне бежать? – грустно спросила я.

– Туда, где тебя ждут, – звучало на грани слышимости.

– Меня никто не ждет.

– Нет-нет-нет. Ты добрая-добрая-добрая, мы тебя любим-любим-любим и знаем, что тебя ждут. Нам не разрешают тебя проводить, даже твое настоящее имя нам запрещено называть. Мы слишком маленькие-маленькие-маленькие и слабые, чтобы с Ним бороться. Ты вспомнишь-вспомнишь-вспомнишь. Ты – Светлейшая. Ты вспомнишь…

От пронзительного звука меня подбросило на постели.

Мать сидела в кровати и выла.

#

Ужас сковал тело, я не могла сдвинуться с места. Нечеловеческий утробный вой, становясь то громче, то тише, не замолкал ни на минуту. Продолжая выть, растрепанная и бледная мать соскользнула с кровати и на коленях поползла ко мне. Глаза ее выпучились, налились кровью. Изо рта капала слюна. Мне показалось, что она собирается сожрать меня заживо. Позвать на помощь не получалось, язык прилип к небу. Словно со стороны я услышала собственное слабое хныканье, не способное привлечь ничье внимание.

Сдирая кожу на ногах, она доползла до меня и заголосила:

– Лилечка, деточка моя! Я больше пальцем тебя не трону! Богом клянусь, не трону! Только скажи, пусть он уйдет!

– Кто? – едва смогла выдохнуть я, заикаясь от страха.

– Демон! Вон он, стоит в углу. Тело человеческое, голова бычья, а внутри огонь пылает!

Дети алкоголиков рано узнают вещи, которые детям знать не следует. Про пресловутую белочку с ярким пушистым хвостиком и острыми зубами, разрывающими плоть, я услышала года в четыре и еще удивилась, как маленький зверек может причинить вред взрослому человеку. Позже поняла: это состояние, когда пьяница допивается до ручки, и ему начинают видеться кошмары. Некоторые собутыльники матери в красках описывали встречу с белочкой и вспоминали о ней с содроганием. Продолжать пить, впрочем, им это не мешало. Ничто не может помешать пить настоящим мужикам, дух их крепок, цель верна.

В углу ничего, кроме пыли, не было.

– Слышишь, что он говорит?

Мать, обливаясь слезами, пыталась обнять меня за ноги. Я отодвигалась к стене, пока не уперлась в нее спиной.

– «Тогда построил Соломон капище Хамосу, мерзости Моавитской, на горе, которая пред Иерусалимом, и Молоху, мерзости Аммонитской»[3]. Оттуда приду я за тобой, протяну руки огненные, и погибнешь в Геенне, если дочь еще раз ударишь. Лилечка, попроси его уйти!

Я судорожно сглотнула, заставляя себя успокоиться.

Похоже, беседа с сестрой Марфой произвела на мать сильное впечатление, раз ей стали мерещиться демоны. Ни в какие темные силы я не верила, ни один человек в здравом уме не мог в них верить, но матушка с головой давно не дружила. Ситуацию можно было повернуть в свою пользу. Что, если подыграть? Может быть, тогда мне в дальнейшем удастся избежать побоев?

– Не уверена, что он меня послушается.

– Послушается, обязательно послушается, – рыдала мать. – Разве ты не видишь, как он кивает головой своей рогатой? Лилечка, умоляю тебя!

– Ладно.

Я протянула руку в сторону пустого угла.

– Сейчас уходи. Если она меня еще раз пальцем тронет – сожри ее!

– Спасибо!

Мать целовала край моей постели. Не знаю, белочка ей явилась или демон, но я впервые возблагодарила водку за то, что она притупляет разум и способна творить с ним что угодно. В данном случае «что угодно» произошло как нельзя кстати.

#

– Чегой-то ты такая веселая? – поинтересовался Малх наутро в своей обычной дебильной манере.

В школе он иначе не разговаривал, притворяясь тупым.

– Матери ночью демон привиделся, велел меня не бить, а то он ее утащит в какую-то гиену. Она на меня даже не орала сегодня.

– В Геенну, что ли?

– Ты откуда про это знаешь? – искренне удивилась я.

– Дык, у меня игруха на компе есть. Типа, демоны в Геенне копошатся, а твоя задача – мочить их из бластера. Приходи, покажу.

– Я комп и включать-то не умею.

– Чего его включать? Жми на кнопку, и всех делов.

#

– Хорошо, что так вышло, – говорила я Малху вечером, пока он учил меня включать компьютер, пользоваться мышкой и входить в интернет. – Помнишь, ты обещал что-нибудь придумать? Теперь и придумывать ничего не надо, всё само придумалось! Только бы мать нескоро забыла ночной кошмар.

– Едва ли она скоро забудет.

Молот запустил игру. На экране показался демон с головой быка. Из ноздрей его било пламя. За спиной чудовища простиралась объятая огнем долина, подозрительно похожая на наш разлом.

– Страх будет преследовать ее долго, уж поверь.

– Тебе тоже снятся кошмары?

Я рассматривала демона-быка и никак не могла понять, кого он мне напоминает.

– Что ты, Ли. Я столько не выпью.

Молот выбрал из горы виртуального оружия большой черный бластер.

– Поехали. Огонь!

Глава 7

Вторым появился Бель.

Бель «был отрок даровитый и душу получил добрую»[4]. Хотя некоторые бы с этим поспорили. Не все в подлунном мире однозначно.

Время потихонечку шло. Я заканчивала пятый класс. Благодаря Молоту жизнь наладилась, учеба пошла легко, одноклассники меня не травили. Друзей я не приобрела и совершенно не переживала по этому поводу. Лучший на свете друг у меня уже был. К сожалению, Малх скоро должен был покинуть школу, папенька планировал пристроить его в единственный в городе колледж. К счастью, это не мешало нам по-прежнему видеться в любое время.

За день до окончания учебы к нам поступил новый ученик. Я не обратила на известие особого внимания – новичок был второклассником, и точек соприкосновения у нас с ним быть не могло. Немного удивило, что родители перевели ребенка в новую школу под конец учебного года. Если бы я на тот момент знала его отца, то не удивилась бы ничему. Вообще ничему.

Каникулы сами по себе не были для меня праздником. Развлечений летом не предвиделось, бесплатные путевки в детские лагеря власти Василиефремска малоимущим не выдавали, о морях-океанах оставалось только мечтать, однако сам факт того, что не нужно по нескольку часов в день высиживать за партой, радовал. В приподнятом настроении я бежала по залитому солнцем коридору навстречу долгожданной свободе, пока внезапно не наткнулась на кучку одноклассников. Те, по обыкновению, были заняты любимым делом – кого-то то ли дразнили, то ли били. Я хотела пройти мимо, по привычке закрыв глаза на жестокие развлечения неумных подростков, и не смогла. Тихий всхлип пробудил в сердце старые воспоминания. В начале первого класса за меня тоже никто не заступался. Хорошо мне было?

На полу валялись какие-то дощечки и погнутые железки. Над ними плакал мальчик лет семи-восьми, худенький, с длинными до плеч волосами цвета лунного луча и невероятными гиацинтовыми глазами.

«Классные линзы», – отметила я про себя и спросила:

– Чего ревешь?

– Я вечный двигатель изобрел, а он поломал!

Мальчишка пальцем указал на давнего обидчика, когда-то испортившего мою кашу.

– Оставьте малыша в покое!

Сила Молота делала меня неприкосновенной, но, пожалуй, впервые я воспользовалась ей открыто.

– Да пошла ты, нищебродка.

Зачинщик травли говорил не слишком уверенно. С одной стороны, он опасался последствий в виде трепки от Малха, с другой боялся потерять авторитет в среде себе подобных.

– Молоту пожалуюсь, – вкрадчиво сообщила я, понизив голос для пущего эффекта.

– Жалуйся.

Похоже, авторитет все-таки взял верх.

– Молот уже неделю как в школе не показывается. Видать, забил на учебу окончательно, а со следующего года его тут в любом случае не будет. Беги, жалуйся, а мы пока со щенком разберемся. Ишь, волосню отрастил. Пацаны так не ходят!

Мой храбрый одноклассник развернулся к малышу, занес руку для удара…

В глазах у меня потемнело. Не знаю, чем пронял меня мелкий, раньше я особой нежности к детишкам не питала. Что-то зарычало внутри. Так рычит волчица, защищающая детеныша. Так скалят зубы бездомные псы, отвоевывающие место на свалке.

Наверное, уроки Малха пригодились. Точно сказать не могу. Я почти ничего не запомнила. Первый в жизни аффект отключил сознание напрочь, тело двигалось само, руки творили что хотели. Почему-то пальцы мои оказались в крови, на стене появилось алое пятно. Кажется, я кого-то неслабо приложила головой. Кто-то кричал: «Чокнутая! Бешеная!» Где-то слышался затихающий топот ног. Для меня всё это слилось в размытую картину, вычленить детали которой не представлялось возможным.

В себя я пришла оттого, что кто-то легонько тряс меня за плечо. Малх стоял рядом, разглядывая поле битвы.

– Кровопролитие? Без меня? Как ты могла, Ли!

– Прости, так вышло, – я виновато улыбнулась. – Думала, тебя сегодня не будет. Решила разобраться самостоятельно.

– Тем не менее, я голоден и жажду крови.

Непонятно было, шутит Малх или говорит всерьез, но даже у меня мурашки по спине побежали от его свирепого взгляда.

– Кого бы мне?..

Молот оглянулся и только тут заметил спасенного мальчишку, пытавшегося собрать обломки «вечного двигателя».

– Отлично, этот сгодится.

Это было страшно. Прежде за развлечениями Малха с детьми мне наблюдать не приходилось. Сейчас он и впрямь стал похож на маньяка, жаждущего крови, боли и слез. Таким я друга не знала и не хотела знать.

Словно каменная глыба, убийственная в необратимости падения, Молот медленно двинулся на малыша. Мне ничего не оставалось, как преградить ему путь.

– Не обижай его, Малх, он хороший!

– Слышь, Молох, не обижай меня, я хороший!

– Как ты?..

Малх споткнулся на ровном месте, застыл столбом.

– Иди сюда, мелкий. Брось свои железяки. К окну подойди.

– Не трогай его, пожалуйста, – взмолилась я.

Молот будто меня не слышал. Малыш, ничуть не испуганный, бросил последний взгляд на бесполезные обломки, пнул их ногой, храбро подошел, подставил лицо солнечному лучу. Цветные линзы в его глазах отразили свет, вспыхнули искрами аметистовых друз, заиграли гиацинтовой лиловостью. Казалось, воздух наполнился ароматом цветов.

– Матэм туам[5], – едва слышно пробормотал себе под нос непонятные слова Малх.

– Полегче выражайся. «Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку».

Мальчишка ткнул кулаком Молоту в живот, и мне пришлось снова вклиниться между ними. Один удар – и смелого, хоть и абсолютно безрассудного, новичка в школе не увидели бы уже никогда.

– Перестаньте оба! Ты, мелочь, думай, на кого руку поднимаешь, он тебя раздавит как букашку и не заметит, а ты, Малх, отвяжись от пацана, наконец!

– Ты всегда любила его больше всех, – бросил в сердцах Молот, но малыша в ответ не ударил.

Хотя я никогда не сталкивалась с проявлениями ревности в жизни, мне некого было ревновать, а меня и подавно никто бы не стал, понятие это было мне известно. На тот момент я прочла уйму книг и в теории немало знала о человеческих отношениях. Я готова была поклясться, что в словах Малха сквозила именно ревность, как бы абсурдно это ни звучало.

– В каком смысле «любила»? – опешила я. – Ты бредишь? Я его впервые вижу, как и ты. Даже имени его не знаю!

– Вот-вот, – поддакнул юный камикадзе, расплывшись в совершенно неподходящей к месту довольной улыбке.

– Ну и как тебя зовут? – хмыкнул Малх.

Я переводила взгляд с малыша на Молота и обратно, и не понимала ровным счетом ничего. Не было на свете человека, на которого вид моего друга не произвел бы впечатления. Его боялись с момента появления в школе, в выпускном классе он превратился в настоящего монстра – абсолютно взрослого на вид мужчину с замашками злобного тролля. Такого встретишь в темном переулке – навеки останешься заикой.

Мальчишка, похоже, не испугался и был уверен в собственной безнаказанности. На каком основании, интересно? Пожалуй, во всем мире только я могла рассчитывать на неприкосновенность благодаря необъяснимой нежной привязанности Малха, другие подобной привилегией не обладали. Даже если новичок никогда не слышал про Молота и ничего не знал о его невинных развлечениях, должен же был у него сработать инстинкт самосохранения? В конце концов, во время грозы все живое стремится укрыться, несмотря на то, что от удара молнии умирают единицы.

Еще непонятней были иностранные слова, произнесенные Малхом. Он не был дураком и мог без моего ведома выучить какой-нибудь язык кроме родного, но предположить, что второклассник обладает теми же знаниями? Нет, в это я поверить не могла.

Загадочное «Молох». Тут я, очевидно, ослышалась. Чего только с перепугу не померещится?

– Бельмонт.

– Что? – спросили мы с Малхом в унисон.

– Меня зовут Бельмонт, – повторил мальчишка и снова улыбнулся.

От улыбки на щеках его обозначились очаровательные ямочки.

– Как???

Наши голоса вновь слились в едином вопросе.

– Бельмонт, – повторил мальчишка, ничуточки не смутившись. – На французском означает «грациозный». С точки зрения астрологии, мой счастливый день – воскресенье. Несчастливый – суббота. Растение-талисман – малина. Камни-талисманы – рубин, гиацинт, горный хрусталь. Тотемное животное – лосось. Сакральное число…

– Лосось!

Малх затрясся в приступе неконтролируемого хохота.

– Лосось!

– Не вздумай меня дразнить, – насупился мальчишка. – Я маленький, но очень опасный!

Молот согнулся пополам, схватившись за живот. Выпрямиться ему удалось лишь через минуту, хотя дыхание до конца не восстановилось и больше напоминало бульканье.

– Слушай, ло… То есть, Бельмонт. Как ты с таким имечком собираешься жить в Ваське и учиться в этой…

Малх оглянулся на меня, проглотил матерное слово, готовое сорваться с языка.

– … школе?

– Без проблем!

Малыш сверкнул гиацинтовыми глазами, и я сделала для себя заметку выспросить, где он достал такие красивые линзы. Закончу школу, выберусь из умирающего города, начну работать и обязательно куплю себе такие же. Не всю же жизнь желтыми зенками народ пугать.

– С училками сложностей не возникнет, тетки меня любят. А с детишками… Я скоро изобрету динамит, и они будут молить о легкой смерти, волоча по школьным коридорам свои наполовину оторванные окровавленные конечности.

– Трепло! – вздохнул Молот обреченно.

– Еще какое! – радостно подтвердил Бельмонт. – Если вы не хотите, чтобы кто-то докопался до потеков мозгов на стене, лучше нам отсюда сейчас же по-тихому свалить. Кстати, у меня дома мороженое есть. Приглашаю в гости!

– Предки твои против не будут? – на всякий случай уточнила я.

Мэру Василиефремска было глубоко наплевать, с кем общается его сын. Они почти не пересекались, и главу города я видела мельком всего пару раз. Другие родители, уверена, не были бы в восторге от того, что их дети водят дружбу с девочкой из неблагополучной семьи. Нарываться на грубость не хотелось. Быть выставленной из чужого дома – тоже.

– Отец едва ли помнит о моем существовании, – рассмеялся странный новичок. – Его дома практически не бывает, он в полях ошивается.

– В полях? – переспросил Малх. – Он у тебя землепашец? Только не говори, что плотник! Этого я не переживу.

– Про отца дома расскажу, – отмахнулся Бельмонт. – Пошли или будем тут вечно торчать?

– Пошли, – благосклонно согласился Малх. – Охота послушать твою легенду.

И, не выдержав, добавил:

– Лосось!

Глава 8

Дом, в который привел нас Бельмонт, оказался одним из пустующих и медленно разрушающихся белокаменных особняков, сохранившихся в центре Василиефремска с царских времен и ныне выставленных на продажу. По-видимому, семья малыша обладала немалыми средствами, если смогла его приобрести, только непонятно было, зачем тратить деньги на развалину? Внутри оказалось неуютно и пусто. Дощатые полы первого этажа зияли опасными щелями. На облезлых стенах кое-где сохранились резные деревянные панели, едва ли подлежащие восстановлению. На второй этаж вела лестница без перил, ступени которой нещадно скрипели и не внушали доверия своей шаткостью. Потолок второго этажа когда-то украшала замысловатая лепнина, от которой в настоящее время почти ничего не осталось. Деревянные окна рассохлись, в некоторых не хватало стекол. Будь на улице прохладнее, я не позавидовала бы хозяевам приобретенной раритетной недвижимости. Мебель почти отсутствовала. На первом этаже стоял одинокий дубовый стол с парой стульев и тонконогой табуреточкой, на втором валялись два спальных мешка, заменявших нормальные кровати. Зато обилие дорогой техники поражало воображение. Огромный двухдверный холодильник, сияющий хромом, микроволновка, кофемашина, чайник с разными температурными режимами, гигантский телевизор, компьютер, куча непонятных приборов, похожих на камеры.

Мальчишка налил в чайник воду из стоявшей на полу большой прозрачной канистры, щелкнул кнопкой, полез в холодильник и вытащил оттуда пару брикетов мороженого.

– Из чего есть будем?

Малх оглядел помещение в поисках посуды и ничего не обнаружил.

– Сейчас.

Бельмонт нырнул в контейнер, спрятанный под столом, достал чашки, тарелки, ложки, все одноразовые, хоть и красивые, разноцветные, расставил посуду на столе.

– Не знала, что в старинных домах проведено электричество.

Я медленно шла вдоль стен, касалась кончиками пальцев резного дерева, разглядывала стрельчатые проемы высоких окон. Дом походил на дворец принцессы Авроры, когда-то прекрасный, ныне спящий беспробудным сном. Неужели маленькому мальчику не страшно тут по ночам?

– Никакого электричества здесь нет и никогда не было.

Бельмонт хитро подмигнул, заваривая чай из пакетиков-пирамидок.

– Я проводочек протянул от ближайшего фонаря, пока мощности хватает.

– Подворовываешь электроэнергию, значит, – одобрительно кивнул Малх.

– А то!

– Сколько тебе лет? – не выдержала я. – Как ты смог разобраться в электрических «проводочках»? Тебе папа помогал? Или, точнее, ты ему?

– Лет? – почесал затылок мальчишка, скопировав привычный жест Малха. – Эээ… Восемь? Нет, еще семь, я октябрьский. Понимаешь, Ли, есть теория, что люди, рождаясь, знают абсолютно всё обо всём, но постепенно забывают, и им приходится учиться по новой. В отличие от подавляющего большинства, я на память не жалуюсь. А папа – среднестатистический человек, поэтому мало что помнит и вообще бесконечно далек от таких прозаических вещей, как налаживание быта. Максимум, чего от него можно ожидать – несколько пачек готовых котлет и пельменей в морозилке. И мороженое, если я не забываю ему о нем напомнить.

– Выходит, ты чертов гений? Как Леонардо, Ломоносов или Моцарт? – блеснул эрудицией Молот, отхлебывая чай.

– Не совсем. Они рядом со мной не стояли, – беспечно отмахнулся малыш. – Видишь ли, Малх, я – осязаемое и видимое воплощение демона лени, Бельфегора, а ему, как известно, присущи поистине дьявольская изобретательность, высокий уровень интеллекта, фантазия и…

– Хватит! – непонятно почему нахмурился Малх.

Неужели рассказы о демонах раздражали его не меньше, чем дружба отца с церковниками?

– Не заводись, – я положила руку на плечо друга и слегка погладила, успокаивая. – Мелкий просто фантазер, в этом нет ничего плохого.

– Вот скажи мне, фантазер, – Молот буравил мальчишку тяжелым взглядом, – почему одних пытаются уничтожить за правду, гонят, предают, сбрасывают с небес, а другие болтают что угодно, и их за это никто не наказывает?

– Мне кажется, потому, – Бельмонт на минуту задумался, – что правдолюбы слишком громкие, любят рвать рубаху на груди и доказывать всем, что их мнение есть единственно правильное. Они прут как бык на красную тряпку, хотя известно, что победа быка в корриде всегда иллюзорна. Даже если ему удастся однажды продырявить тореадора, он в любом случае закончит жизнь на бойне. Выражаться иносказательно легче и безопаснее, хотя порой иносказание не менее эффективно, чем голая правда. И самое главное: никогда не стоит быть слишком серьезным, тогда любое твое истинно верное слово примут за шутку. Помнишь, что говорил Нильс Бор? «Есть вещи настолько серьезные, что по их поводу можно только шутить». Это отчасти сродни квантовой теории атома…

– Я вам не мешаю?

У меня голова шла кругом. За столом сидели официально признанный умственно отсталым мужчина и семилетний мальчик, и вели философскую беседу на уровне, не доступном не только школьникам, но и взрослым жителям крошечного провинциального города.

– Черт, Ли, мы и впрямь перемудрили.

Бельмонт сложил ручки у груди, сымитировал выражение глаз кота из известного мультфильма про Шрека, и мы с Молотом невольно прыснули со смеху.

– Давайте я лучше расскажу о себе, как обещал. Только для начала прошу вас не называть меня полным именем, я его терпеть не могу, и уж конечно, не дразнить лососем. Да-да, это к тебе, Малх, относится.

Если предположить, что у какого-то безумца хватило бы смелости диктовать Малху, как он должен себя вести, что говорить и что делать, я не дала бы за жизнь этого сумасшедшего ломаного гроша. Я уже приготовилась вновь спасать мальчишку от гибели, но Молот, на удивление, агрессии не выказал. Напротив, вполне миролюбиво поинтересовался:

– Как же тогда к тебе обращаться?

– К примеру, Бель.

– Это женское имя, – запротестовала я, вспомнив фильм про Красавицу и Чудовище, главную героиню которого звали Бель.

– Зато красивое, – упрямо возразил мальчишка. – Я ведь очень красивый? Правда? Так что, договорились? Бель?

– Ладно, – махнул рукой Молот и полез в холодильник за очередным брикетом мороженого. – Валяй, Бель, расскажи, откуда ты и что ты такое.

#

– Истинную свою суть я вкратце описал.

Бель забрал с собой тарелочку с внушительным куском пломбира и устроился на подоконнике высокого окна, так что наши глаза оказались примерно на одном уровне.

– Но тебе, Малх, она по вкусу не пришлась. Почему, кстати?

– Потому что в эти россказни никто не поверит, – сердито бросил Молот.

– А вдруг? Это значительно упростило бы нам жизнь, – задумчиво протянул мальчишка и вернулся к повествованию. – Откуда я – точно не скажу, мы все время переезжали с места на место. Прошлый год мы с отцом провели в Новосибирске, теперь будем жить тут.

– Трудно представить, что есть люди, готовые променять большой цивилизованный город на нашу глухомань, – перебила я. – Какой в этом смысл?

– Единственный смысл состоит в том, что мой земной отец – паранормальный исследователь или демонолог. Он до сих пор не может определиться с родом деятельности, – усмехнулся Бель. – Потусторонние силы манят его, во всяком случае, ему так кажется, и влекут за собой в таинственные места, где происходят всяческие аномалии. Он не понимает, что единственная настоящая аномалия, то есть я, находится постоянно рядом с ним. Поэтому ищет объяснение всяким странностям, с ним происходящими, на стороне.

– Что же в тебе аномального кроме безграничной фантазии? – удивилась я.

– Всё. Несмотря на врожденную леность, я могу ввергнуть мир в хаос.

Бель отложил ложку и, болтая ногами в воздухе, запел:

«Ай-ай-ай, это парадокс, параллельные реалии.

Ай-ай-ай, что бы я ни нес, а выходит аномалия»[6].

– Если эта глупая песня ко мне привяжется, я тебя убью, – пообещал Молот.

– С таким голосом тебе бы в церковном хоре петь, – восхитилась я.

Голос у Бель действительно был чудесный. Высокий и чистый, словно неземной. Так могли бы петь ангелы, случись им ненароком залететь на Землю и дать концерт.

– Тут есть церковный хор? – обрадовался малыш. – Отлично! Он-то мне и нужен! Проникну в ряды противника, обращу невинные души в люциферианство…

– Трепло, – повторил Малх.

– Этого еще не хватало! Достаточно того, что Люцифер мне снится, – не подумав, ляпнула я, тут же прикусила язык, но было поздно.

Малх привстал со стула. Бель перестал болтать ногами. Две пары глаз, гиацинтовых и черных, уставились на меня.

– И часто тебе снится Люцифер? – осторожно спросил Молот.

– Отстаньте!

Мне хотелось расплакаться. Я была уверена, что Малх, как единственный друг, не станет надо мной насмехаться, но выставлять себя одержимой перед новым знакомым не хотелось. Малыш как-то сразу мне полюбился, терять его по собственной глупости было жаль. Угораздило же меня проболтаться!

– Хорошо-хорошо.

Молот примирительно выставил вперед ладони.

– Хорошо-хорошо, – эхом повторил Бель и тут же спросил: – Как он выглядел во сне, Ли? Как чудовище с рогами и копытами?

– Никаких рогов и копыт у него нет, – раздосадовано ответила я. – Он похож на ангела. Говорю же, отстаньте!

– Ладно.

Мальчишка отчего-то разулыбался, словно ответ его порадовал, и тут же перевел разговор на другую тему.

– Некий голос (не подумайте, я тут совершенно ни при чем) сказал отцу, что Василиефремск – кладезь паранормальных катаклизмов, чуть ли не портал в неведомый мир теней, поэтому мы срочно снялись с якоря и потащились сюда.

– Неужели твою маму устраивает кочевой образ жизни? – поинтересовалась я.

– Она давно погибла, – легко ответил Бель, не переставая улыбаться. – Точнее, была принесена в жертву моему существованию.

– Умерла в родах, что ли? – бестактно ляпнул Малх.

– Нет. Родители катались на лыжах в Альпах, она выбрала неудачный маршрут и упала в расщелину. Тело достать не смогли, слишком глубоко.

В сияющих гиацинтовых глазах не промелькнуло ни тени грусти.

– Много веков назад Ваал-Фегор, он же Бельфегор, считался древнесемитским богом гор. Людям было спокойнее представлять его богом, а не демоном. С точки зрения смертных соседство с богами безопаснее, чем с темными силами, хотя мы все понимаем, что это распространенное и опасное заблуждение. Ваал-Фегору приносили жертвы, сбрасывая людей в бездонные горные каверны. В настоящем мало что изменилось. Все случилось так, как и должно было случиться. Демоны время от времени жаждут подношений.

– Ты псих, – констатировал Малх.

– Мы все здесь не ангелы, – спокойно парировал Бель. – Тебе, Малх, это известно не хуже, чем мне. К тому же, она была никудышной матерью, иначе не отправилась бы развлекаться в Альпы, бросив новорожденного сына на попечение полуграмотной няньки. Ли никогда бы так не поступила, правда, Ли?

Я молча кивнула. Мне было слишком мало лет, чтобы задумываться о детях, но одно я знала точно: каждому ребенку необходимо материнское тепло, внимание и забота, и то, что нам с малышом не досталось ничего из этого, не означало, что так должно быть.

– Давай ты будешь моей мамочкой, – предложил мне мальчишка с совершенно детской непосредственностью.

Малх закатил глаза.

– Я буду тебя любить, а ты – звать меня Бельчонком.

– На всю голову ушибленный, – пробормотал Малх в никуда и добавил, обращаясь к Бель: – Ли еще рано заводить детей, тем более таких ненормальных, как ты.

– Если хочешь, я буду звать тебя Бельчонком.

Я ободряюще кивнула, погладила мальчишку по голове. Волосы у него были как теплая волжская вода, струились меж пальцев, ласкали кожу.

У чернокрылого ангела были такие же, только длинней. Когда я обнимала его, он позволял мне с ними играть, заплетать в бессчетное количество косичек или просто закручивать в кольца. С тех пор как он звездой упал с небес во мрак ледяной ночи, прошло много времени. Теперь он был здоров, по крайней мере, внешне, могуч, прекрасен и уже не холоден, как раньше. В моих снах я прижималась к его груди, как будто имела на это право, и он не гнал меня.

У него были сильные руки, способные разорвать земную твердь в клочья, но он держал меня бережно, не причиняя боли.

Его крылья разрезали воздух, словно масло, но я ощущала лишь мягкость их отливающих серебром перьев.

Он мог воспламенять взглядом живое и неживое, но когда смотрел на меня, я погружалась в волны черного бархата.

Во сне ангел никогда не разговаривал со мной, но в его молчании порой слышалось:

«Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!

Вот, зима уже прошла; дождь миновал, перестал;

цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей;

смоковницы распустили свои почки, и виноградные лозы, расцветая, издают благовоние. Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!»[7]

– Телячьи нежности, – вырвал меня из грез Малх. – Кстати, мелкий хвостатый грызун, откуда у твоего отца деньги на Альпы, технику, бессмысленные исследования и прочую дурь?

– Он проводит астрологические онлайн занятия для платежеспособных клиенток. Многие из них пользуются его услугами постоянно, раз в месяц или чаще. Иногда он соглашается на очные сессии. Это не то, о чем ты сейчас подумал. Попрошу не путать БДСМ-сессии и консультативные приемы. Цена последних значительно выше.

Бель встряхнул головой, будто тоже глубоко ушел в мысли и с трудом вернулся в реальность.

– Папа составляет натальные карты и всякое такое. Я в это не лезу, мне не интересно. Дурью, как ты изволил выразиться, Малх, мне маяться недосуг.

– Неужто в двадцать первом веке находятся люди, готовые выложить за это деньги? – удивился Молот.

– И немалые. Ты даже не представляешь, какие суммы готовы отдать смертные за право быть обманутыми.

Бельчонок насмешливо стрельнул гиацинтовыми глазами в сторону склада элитной бытовой техники.

#

– Что ты думаешь по поводу этого придурка? – спросил Малх, по традиции провожая меня домой.

– Он очень несчастный. Мне его жаль.

– С чего бы?

– У него нет мамы, – я оперлась на руку друга, ища поддержки. – Он притворяется, что не переживает по этому поводу, хотя на самом деле ему одиноко. Отцу на него наплевать, ты же видел, он просто забил холодильник полуфабрикатами и на этом считает свой родительский долг выполненным. Бель воображает себя демоном, дескать, он весь из себя опасный, гениальный и сильный, только это лишь средство защиты от мира. Очень ненадежное средство. Его забьют в Ваське, Малх, так же, как когда-то пытались забить меня. Пожалуйста, помоги ему.

– Чего ради я должен ему помогать? – раздраженно бросил Молот.

– Помоги ему ради той, что ты любил и потерял когда-то, – тихо попросила я. – Я никогда тебя про нее не спрашивала и никогда не спрошу, но уверена: ей было бы приятно знать, что ты позаботился о брошенном на произвол судьбы ребенке, как позаботился обо мне.

– Это называется «вить веревки», – произнес Малх и надолго замолчал.

У калитки моего дома он остановился, почесал по обыкновению затылок и тяжело вздохнул.

– Будь по-твоему, Ли. Я ему помогу.

Глава 9

Вдалеке что-то глухо грохнуло. Я распахнула глаза, ожидая увидеть в небе грозовые тучи, и не обнаружила ни единого облачка. Раннее летнее утро было ясным и тихим. Первые лучи восходящего солнца отражались в каплях росы на траве, и наш маленький убогий огород был словно засыпан драгоценными камнями. Я около минуты любовалась на это великолепие через открытое окно. Земное, как всегда, победило духовное: вместо бесплодного созерцания красот природы разумнее было еще пару часов поспать.

Поспать удалось от силы полчаса. Меня разбудил полный сдерживаемого ликования шепот:

– Ли, я изобрел динамит!

Бель, босой, мокрый с ног до головы, в облепивших тело легких штанах и футболке с изображением Ягами Лайта[8], счастливо улыбнулся, стоило мне выйти на улицу. У его ног стоял туго набитый мешок.

– Что у тебя там? – спросила я тоже шепотом.

– Рыба!

#

Лето после окончания пятого класса было одним из самых солнечных и самых счастливых. Работу по дому никто не отменял, но я стала старше и сообразила, что слишком напрягаться не стоит, мои усилия все равно никто не оценит и доброго слова не скажет. Мать продолжала ругаться по поводу и без, однако руку поднимать больше не смела. Как и предсказывал Молот, давний сон не шел у нее из памяти. Она продолжала беспробудно пить, иногда одна, иногда в компании случайных собутыльников, мое пособие ей это позволяло, поэтому никого не интересовало, где я пропадаю и чем занимаюсь.

Большую часть времени я проводила с Малхом. Как-то само собой сложилось, что Бель постоянно оказывался рядом. Мы сталкивались с ним на улице каждый день, всегда случайно, не договариваясь о встрече. Он брал меня за руку или, как маленький, за палец и доверчиво улыбался, глядя снизу вверх:

– Куда сегодня пойдем?

Кстати, я выяснила – контактные линзы он не носил. Фантастический цвет глаз был дан ему от природы. После ангела из снов Бель был самым красивым существом, которое я видела в своей жизни. Они были даже похожи идеальными чертами лица и лунным цветом длинных волос.

Поначалу Молот игнорировал малыша или ругался сквозь зубы, дескать, он не нянька и детский сад разводить не намерен, но вскоре привык. Бельчонок воистину оказался гением. Широта его знаний поражала, фантазия не имела границ, а самое главное – у него был замечательно легкий характер. Он ни на шаг не отставал от нас, при этом умудряясь не быть навязчивым. Ворчание Малха его не пугало. В ответ на злобное бормотание старшего товарища Бель смеялся и называл Ужаса всех детей «любимым брательником», чем доводил последнего до белого каления. Поначалу я боялась, что Малх сорвется и отметелит малыша по полной программе, но время шло, а он так и не ударил его ни разу, разве что иногда дразнил мальчишку «лососем» или «ходячей аномалией». Иногда мне даже казалось, что Молот испытывает к Бельчонку симпатию и изо всех сил старается это скрыть.

Наше любимое место на разломе благодаря Бель стало уютнее. Откуда-то появился брезентовый тент, спасающий от дождя, глубокая яма, в которой можно было безопасно развести костер, и мягкие тюфяки («бин-беги», как важно окрестил их мальчишка), набитые сухой травой. Малх или Бельчонок частенько приносили из дома хлеб, сосиски и маленькие разноцветные маршмеллоу, мы нанизывали их на прутики и жарили на огне. Получался настоящий пикник. Наслаждаясь солнцем, общением с друзьями, потому что Бель скоро и естественно перешел в разряд моих друзей, как и Малх, едой и неведомым ранее ощущением безопасности, я была абсолютно счастлива.

Однако деятельная натура малыша провоцировала его на великие свершения.

#

– Нужно Малху позвонить.

Бель достал из непромокаемого пакетика, висящего на шее, телефон.

– Вдвоем нам мешок до разлома не дотащить, я чуть не сдох, пока с ним до тебя добрался. А еще коптильню надо из моего дома забрать.

– Откуда у тебя коптильня?

– Сконструировал, – гордо задрал нос юный изобретатель.

– Зачем?

– Динамит без коптильни – деньги на ветер. Я поначалу собирался провести испытания на территории мебельной фабрики, небольшой пожар городу бы не помешал, тут всё давно пора залить напалмом, но там слишком много камер, а широкая известность мне ни к чему, я по природе своей скромен. Тогда мне пришло в голову совместить полезное с полезным или приятное с приятным – это как посмотреть, в общем, наловить рыбы добрым дедовским способом при помощи взрывчатки.

Бель быстро набрал номер.

– Малх, привет! Что? Пять утра? Нет, я не спятил. Нам нужна помощь! Мы у дома Ли, лети сюда скорее, пока ее мать не проснулась! И нож захвати, три ножа. И соль, сколько найдется. Ась? Пока никого не убил, не в этом амплуа. Я ж бельчонок-заинька-лапочка. Забыл? Какая, к чертям, разница, белка или заяц? Я пусечка! У нас намечается гениальный коммерческий проект. История тебе не простит, если ты откажешься в нем участвовать. Всё, некогда объяснять, ждем!

– Во-первых, я ничего не поняла.

Я недоуменно переводила взгляд с мокрого Бельчонка на загадочный мешок и обратно.

– Во-вторых, мне кажется, что Малх за такие выходки надает тебе по шее, и даже я не смогу тебя спасти.

– Он пообещал оторвать мне… В общем, всё, что можно оторвать, – беспечно рассмеялся мальчишка, – но когда осознает выгодность предприятия, а соображает он хорошо, хоть и медленно, то придет в неописуемый восторг!

– Вряд ли ты до этого доживешь, мелкий.

Заспанный Молот лениво поигрывал тремя большими ножами за нашими спинами. Тяжелая холщовая сумка, из которой высовывалась сине-белая пачка соли, небрежно висела на крепком плече.

#

– Оно ка-а-ак жахнуло!

Бель ловко разделал очередную рыбину, бросил ее в большой алюминиевый таз и засыпал солью.

– А рыба ка-а-ак повсплывала!

– Глушить рыбу динамитом – подсудное дело.

Малх отхлебнул из пластикового стаканчика крепчайший горячий кофе, приправленный щепоткой перца чили. Бель частенько варил его в котелке на костре для «любимого брательника».

– К тому же, не ты ли говорил, что твое тотемное животное – лосось?

– Ни один лосось не пострадал. Я тщательно изучил ихтиологический справочник. Единственный вид лососевых, обитающий в Волге – белорыбица, только найти ее едва ли возможно. Она плавает лишь на страницах Красной книги.

Бель сдул со лба подсохшую на солнце челку.

– Меня никто не видел, а если и видел – ничего страшного. Кто поверит, что восьмилетний пацан изобрел динамит? И по возрасту я не подлежу уголовной ответственности. Сейчас улов закоптим, вечером продадим туристам. Расписание теплоходов я узнал.

– Местные нас не поколотят? – усомнилась я.

Места на улице, ведущей от пристани к центру Василиефремска, были четко расписаны между жителями, стремящимися что-то продать людям с Большой земли. Нарушители порядка рисковали нарваться на неприятности.

– На этот случай у нас есть прекраснейший могучий Молот, – Бель изобразил низкий грациозный поклон в сторону Малха. – Не думаю, что кто-то решится устраивать разборки с сыном главы города.

#

Такого количества денег я прежде не видела, а от запаха копченой рыбы начинало подташнивать. Бель оказался талантливым коммерсантом. Если бы ему пришло в голову продавать воздух, он продал бы и его. Никто из туристов не мог пройти мимо прелестного белокурого мальчишки, чьи гиацинтовые глаза светились мольбой и благодарностью. Они покупали у него рыбу, попутно угощая завалявшимися в карманах конфетами, печеньем и жвачками. Под прикрытием Малха мы за пару часов реализовали весь товар. Взрослые смотрели на нас косо, однако прогнать по понятной причине не решились.

Я отказывалась брать деньги, моей заслуги в проекте почти не было, разве что рыбу я чистила наравне со всеми. У друзей на этот счет было другое мнение. Малх, забрав себе пару купюр на сигареты, безапелляционно сунул остальные мне, а Бель сказал, что вполне удовлетворен количеством подаренных сладостей.

Глава 10

– Отвратительный фарс.

Бель раскачивался на скрипучих качелях, чудом уцелевших на старой детской площадке в центре Васьки после вечерних посиделок местной шпаны, и наблюдал за медленно ползущей очередью.

По случаю Дня семьи, любви и верности, иначе – Петра и Февронии, мэр города при поддержке местного духовенства устроил грандиозную благотворительную акцию в пользу детских домов Поволжья. В рамках мероприятия горожан призвали поделиться с сиротами игрушками. Взамен приходской священник обещал внести имена благотворителей в специальный список и после отслужить молебен за их здравие. Желающих получить благословение оказалось неожиданно много. С самого утра люди приходили на главную площадь, приносили отслуживших свое кукол со сломанными пищалками, облупившихся солдатиков, плюшевых зайцев и медведей с утерянными хвостами, ушами и лапами и умиротворенные возвращались домой с чувством выполненного гражданского долга.

– Почему фарс? – я подтолкнула деревянную спинку качелей, помогая Бельчонку взлететь повыше. – В нашем приюте игрушек не хватало, дети были рады любому подарку. Отчего бы людям раз в жизни не позаботиться о сиротах?

– Тебе известно, что детские дома, согласно гигиеническим нормам, не принимают подержанные вещи и игрушки? – ответил Бель вопросом на вопрос. – Только новые, в фабричной упаковке, с ярлыками и ценниками. Информация находится в общем доступе, но никому в голову не приходит войти в интернет и поинтересоваться, как дела обстоят на самом деле.

– Ты думаешь, мэр и священники об этом знают?

– Они не могут этого не знать, – вполне серьезно ответил мальчишка.

– Для чего, в таком случае, они проводят акцию?

Я не могла, не хотела верить, что сказанное Бельчонком – правда.

– Спроси у Малха. Впрочем, можешь не спрашивать, всё и так понятно. Над каждым начальником есть другой начальник. Кто-то спустил сверху директиву организовать благотворительное мероприятие в честь новоявленного праздника, учрежденного правительством в пику неправильным западным ценностям, и отчитаться. Никто в этом городе не купит новую игрушку для неродного ребенка, своих-то не балуют. Чиновники, естественно, в такие детали вникать не будут. Жители Василиефремска собрали три мешка кукол, фотографии прилагаются, а куда они денутся дальше – малозначимые детали.

– Знаешь, Бель, – от злости я пнула качели слишком резко и вздрогнула от пронзительного скрипа. – Лучше бы ты не был таким умным и соответствовал уровню развития обычного восьмилетнего ребенка. Подобные разговоры подрывают мою веру в человечество.

– Не расстраивайся, – малыш рискованно спрыгнул на землю с высоты и тут же повис у меня на шее, не давая увернуться от объятий. – Есть и хорошая новость. Малху игрушки придутся по душе. Он будет им очень рад.

– Ты, Бельчонок, конечно, фантазер, – против воли рассмеялась я, – но порой твои фантазии переходят все разумные границы. Ты всерьез считаешь, что Малх станет играть в куклы? Правда?

– Приходи на разлом, как стемнеет, – шепнул мальчишка, не разрывая объятий.

– Зачем? – удивилась я.

– Будем подглядывать за Малхом, – загадочно произнес Бель. – Только веди себя тихо и не высовывайся. Если он узнает, что я подбил тебя на эту авантюру, мне несдобровать.

– Подглядывать за друзьями гадко! – возмутилась я.

– Ладно, тогда просто приходи. Я тебе сказочку расскажу, – пообещал Бель.

«Это называется «вить веревки», – вспомнились мне слова Молота. Бельчонок мог подбить кого угодно на что угодно.

«Лучше пойти. Еще влипнет в какую-нибудь историю без присмотра», – подумала я и, скрепя сердце, кивнула в знак согласия.

#

Черные ветви кустов, разросшихся на склонах бывшего карьера, норовили уцепиться за одежду, запутаться в волосах, утащить в чащу. К счастью, в темноте я видела почти так же хорошо, как и днем. Виной ли тому совино-желтые глаза или какая-то иная причина – неизвестно, но врожденная особенность в очередной раз хранила меня от опасности оступиться или потеряться. Бель, похоже, тоже был с ночью на «ты», мрак не мешал ему уверенно и неслышно идти рядом. Не доходя до нашего любимого места, мальчишка сделал мне знак остановиться и указал на траву, предлагая присесть.

Пахло дымом.

В глубокой яме бушевало пламя. Его оранжево-красные языки стремились вверх к темному небу, освещая высокую фигуру Малха и три мешка, небрежно брошенные у его ног. Сегодня утром горожане складывали в них игрушки для детей-сирот. Блики огня скользили по лицу Молота, искажали черты, отражались в черных глазах, и от этого казалось, что пламя горит внутри него самого. Неверные тени высоких кустов рисовали вокруг головы Малха то ли темный нимб, то ли рога.

Разлом прятался во мраке, зияя бездонной головокружительной пропастью.

Это было похоже на…

– Это похоже на Геенну огненную, правда, Ли? – тихо произнес сидящий рядом Бель. – Знаешь, что такое Геенна?

– Долина, где копошатся черти. Их нужно мочить из бластера, – поделилась я когда-то обретенной информацией. – У Малха на компе есть такая игрушка, он мне показывал.

– Малх в своем репертуаре, – хмыкнул Бельчонок. – Я обещал рассказать тебе сказочку. Слушай. В далекие времена, задолго до нашей эры, жил на земле ханаанской народ финикийский.

– Что такое «земля ханаанская»? – прошептала я.

– Сейчас это территории Сирии, Ливана и Израиля. Финикийцы поклонялись разным богам или, как теперь принято говорить, демонам. Особенно чтили Молоха – божество неба, солнца, огня и войны. Его могущество было воистину безграничным, само имя его в переводе с древнего языка означало «царь». Он мог даровать удачу любому человеку или целому народу, принести счастье и процветание, но демоны, как и боги, ничего не делают просто так. Молох желал жертв. Пусть это звучит варварски дико, люди испокон веков приносили и будут приносить жертвы своим богам, просто в настоящее время это происходит более цивилизованно, хотя и не менее жестоко. Поначалу демона устраивало мясо ягнят, однако запросы людей все росли и росли. Они хотели быть успешными, богатыми и не скупились на подношения. Демону со временем наскучило выполнять просьбы смертных за ничтожную мзду. Тогда он потребовал у просителей их первенцев.

– Детей? Он велел родителям принести в жертву своих детей?

Хотя история Бель была всего лишь вымыслом, мифом, сказкой, по моей спине пробежал холодок. Мысль о том, что человек в здравом уме может обречь на смерть живое существо, не укладывалась в голове.

– Детей, – повторил Бель. – Демон был уверен, что смертные никогда на это не согласятся, и поток их просьб постепенно иссякнет. Вышло иначе. Алчность человеческая не знает предела, ради своего блага люди были готовы пожертвовать всем, даже самым дорогим.

– Только нелюди могли пойти на такое, – возразила я.

– Отнюдь.

Бельчонок, ощутив мою дрожь, снял курточку и, несмотря на сопротивление, накинул ее мне на плечи.

– Люди и сейчас так поступают, продолжая считать себя людьми. В России есть известный на весь мир монастырь. Он стоит на острове, до большой земли сорок километров по воде, других путей сообщения нет. На территории монастыря работают несколько мирян, и у них есть дети. Проблема в том, что единственная школа, и до того больше похожая на барак, не так давно сгорела, и власти не собираются по тем или иным причинам ее восстанавливать. Получается, что дети, родившиеся на острове, изначально лишены образования. Они не смогут поступить в колледжи и вузы, найти хорошую работу, а их родители, осознавая это, все равно остаются при монастыре. Спрашивается, зачем? Задай им этот вопрос, в ответ они скажут, что действуют во славу Господа, во имя Господа, и жертва их Господу угодна. Прости, я отвлекся. Культ Молоха, несмотря на свою чудовищность, процветал, причем поддерживали его в том числе весьма просвещенные люди. Когда спустя столетия Иисус Навин привел евреев на Землю обетованную, они, несмотря на предостережения Бога, продолжали практиковать жертвоприношения. «Детей твоих не отдавай на служение Молоху и не бесчести имени Бога твоего»[9]. Сам мудрейший царь Соломон (слышала о таком?) велел поставить в ущелье вблизи Иерусалима, именуемом долиной Еннома, статую идола – огромного демона с телом человека и головой быка. Внутри статуи горел огонь, на ее вытянутые руки клали младенцев, и те, скатываясь в чрево колосса, сгорали заживо. Именно от названия долины Еннома, «гей вен-Гинном» на иврите, позже произошло понятие Геенны Огненной. Ритуал сопровождался песнями и плясками. Матерям было запрещено проливать слезы по своим детям, их стоны заглушались боем барабанов. Родители горевали, однако упорно продолжали предавать первенцев огню.

– Почему? – не выдержала я.

– Мне тоже интересно «почему?». И кто в этой истории виноват больше – демон или люди, творящие подобное непотребство?

Бельчонок сжал кулачки. Я слушала его, не отрываясь глядя на Малха. Тот нагнулся, развязал мешок, достал куклу, подержал ее минуту в вытянутой руке и бросил в огонь. Пламя охватило игрушечное тельце, взметнув облако черного дыма. С нашего места было отлично видно, как Малх глубоко втянул в себя воздух и закрыл глаза. На лице его появилась довольная улыбка.

– Тебе это ничего не напоминает? – прошелестел Бель. – Его истинное имя – Повелитель долины слез. Он наслаждается болью младенцев, которых люди отдают ему добровольно.

– Ты к тому, что Малх похож на демона? Значит, я не ослышалась, когда ты назвал его Молохом? – растерялась я. – Послушай, Бель, хватит выдумывать. Малх – всего лишь человек, а куклы – просто куклы, никому не нужный хлам, от которого горожане сочли нужным избавиться под благовидным предлогом.

– Есть мнение, что дети вкладывают в игрушки часть своей души, – Бель смотрел в ту же сторону, что и я, чему-то мечтательно улыбаясь. – Плоть бренна, душа же – истинное сокровище для демона, на вкус она подобна драгоценному нектару. Ты, наверное, недоумеваешь, зачем я рассказываю сказки и отчего привел тебя сюда ночью? Видишь ли, я надеюсь, что ты кое-что вспомнишь. Мы все на это надеемся. Дело в том, что Молох не существовал на свете изначально, как Бог и ангелы Его. Он – сын Люцифера и…

Внезапно Бель захлебнулся кашлем. Я сжала его в объятьях, похлопала по спине – кашель не прекращался. Мальчишка в одну секунду охрип и сипел что-то нечленораздельное. Я кляла себя на чем свет стоит: дура великовозрастная, позволила малышу сидеть на мокрой траве после захода солнца, да еще и без куртки. Уши развесила, вместо того чтобы отправить его домой в теплый спальный мешок. Бельчонку было простительно безответственное отношение к собственному здоровью, он жил в мире фантазий и ни о чем, кроме них, не помышлял. Мне, двенадцатилетней дылде, следовало быть разумнее.

Оставив Малха с его куклами и маниакальными развлечениями, я довела мальчишку до дома, строго-настрого наказала выпить горячего молока и любую таблетку от простуды, какая найдется, и отправилась к себе.

#

«С ума спрыгнуть», – как любит поговаривать Анатолий Вассерман[10].

Я долго ворочалась без сна и не могла понять, что за лютая чертовщина творится в Ваське, а точнее, в моей голове. Вначале Люцифер, потом дети из Верхнего города, теперь Молох. На минуту мне действительно показалось, что я видела настоящего демона, и видение не вызвало во мне ни страха, ни неприятия. Я чувствовала, что упускаю что-то важное и уже не в первый раз слышала, что должна вспомнить, но что? Неужели я сходила с ума? Вполне вероятно, особенно учитывая, что психически здоровые люди не бросают своих детей на ступенях церковного приюта, и моя настоящая мать запросто могла оказаться сумасшедшей.

Я твердо решила напроситься к Малху, порыться в интернете, почитать про финикийцев и их верования, выяснить, чьим сыном является Молох, но обстоятельства, как обычно, внесли в жизнь свои коррективы.

Наутро Бельчонок окончательно разболелся. Мне пришлось жить на два дома, варить ему бульон из найденной в морозилке курицы и давать по часам таблетки, потому что отец малыша снова пропал «в полях» и сыном не интересовался.

#

В тот же вечер, об этом я узнала позже, горожане заговорили об исчезновении трехлетней дочери наших соседей. Девочка играла во дворе, калитка была притворена. Запираться на замок у нас было не принято. Маленький ребенок не смог бы сдвинуть с места тяжелую дверь и выбраться на улицу. Мать время от времени поглядывала на малышку в окно, не особо тревожась. Куда она денется с огороженной территории? Тем не менее, подняв взгляд в очередной раз, мама дочь не увидела. Выбежала наружу, обыскала все углы, заглянула во все щели – ребенка след простыл. На крики сбежалось полгорода. В течение ночи и последующих нескольких суток полицейские и все мужчины полным составом искали, звали, прочесывали улицы. Никаких результатов.

Через неделю, когда все уже отчаялись и понимали, хоть не говорили вслух, что продолжать поиски смысла нет, исполинский пес владельца местного магазина, Карабас, вечно шлявшийся в окрестностях без поводка и ошейника, принес хозяину, радостно виляя хвостом, обгоревшую до костей детскую руку. Местные окончательно уверились с собственном бессилии, вызвали криминалистов из Нижнего Новгорода. Те быстро установили – останки принадлежат пропавшей девочке. На этом следствие зашло в тупик – ни зацепок, ни мотива, ни подозреваемых.

Убийцу не так и не нашли.

Жизнь завертелась, все только и делали, что говорили об ужасном происшествии. Следя за новостями, я и думать забыла о Геенне, сожженных игрушках и нелепых фантазиях юного гения.

Глава 11

– Добрый вечер, дамы. Позвольте присоединиться к вашему изысканному обществу.

Молодой человек, по виду мой ровесник, возник в дверях кафе и церемонно поклонился.

«Дамы», не привыкшие к галантному обращению, зарделись аки тургеневские барышни и потупили взоры.

#

С четырнадцати лет я начала работать и вот уже два года трудилась бессменной официанткой в крошечной забегаловке, гордо именуемой «Вымпел» еще с советских времен. Подобного рода заведений в Ваське было два. Одно – пафосный по провинциальным меркам банкетный зал, расположенный на главной улице города – место проведения всех торжественных мероприятий для более или менее состоятельных жителей, неизменно заканчивающихся драками, а иногда и поножовщиной. Персоналу там платили неплохо, но риск быть зажатой в темном углу «хозяевами жизни» превышал возможную выгоду. Второе заведение – маленькое кафе чуть подальше от центра, хотя у нас все было близко, пользовалось популярностью у нищебродов и неудачников. Немудреный копеечный ассортимент: два вида чая, черный и зеленый, замороженные чизкейки и эклеры, разогретые в микроволновке, привлекал одинокие парочки, которым негде было провести время, и компанию девиц возвышенного склада ума. Экзальтированные дурочки в количестве пяти-десяти, возрастом от двенадцати до восемнадцати лет, чуждые, по их же словам, «отвратительной грязи современной жизни», собирались тут по вторникам и четвергам. Заказывали один чайник чая на всех, зажигали принесенные с собой свечи и декламировали стихи, чаще русских классиков, реже – собственного сочинения. Я наблюдала за их культурными потугами с усмешкой, самопровозглашенная элитарность со стороны смотрелась нелепо и комично, однако к разговорам прислушивалась и стихи запоминала. Они могли пригодиться в будущей жизни, на Большой земле мне не хотелось прослыть неотесанной деревенщиной. Зарплата официантки в кафе была ничтожной, зато работа непыльной, а после закрытия можно было перехватить горячего чая и, если повезет, недоеденное пирожное.

Малх отнесся к моему желанию работать скептически, если не сказать негативно. Пришлось пойти наперекор, сидеть у него на шее мне было совестно. Кое-как закончив колледж, он проводил время, болтаясь по городу. Я избегала давать по этому поводу советы и высказывать неудовольствие. Взрослый мужчина сам мог решить, чем ему заниматься. Тунеядский образ жизни Малха позволял ему встречать меня после смены и провожать до дома. Одинокая девушка вечером рисковала нарваться на подвыпившую шпану или иные неприятности.

#

– Разрешите представиться. Меня зовут Гордей. Для друзей – Дей.

Любительницы русской поэзии смущенно захихикали, разглядывая незнакомца из-под накрашенных дешевой тушью ресниц. Я хорошим воспитанием похвастаться не могла, косметикой не пользовалась и взгляд не прятала.

Не в обиду Малху будет сказано, таких стильных парней мне прежде встречать не доводилось. Высокий, стройный, смуглый, он был не отсюда и не вписывался в провинциальную реальность. Черная кожаная косуха и такие же штаны, дорогие и мягкие на вид, поблескивали каплями ноябрьского дождя. Длинные, завивающиеся крупными кольцами черные волосы незнакомца были забраны в низкий хвост и тоже покрыты тонким слоем водяной пыли. В первый момент я не поняла, откуда взялся эффект мгновенного узнавания, но, присмотревшись, сообразила: глаза у нас с Деем были совершенно одинаковыми, редкими, янтарно-желтыми. Мы с ним были на удивление похожи, словно близкие родственники, разве что я, в отличие от него, не вышла ростом и не обладала этим нездешним шиком. Почему-то Дей казался мне красивым, а я сама себе – нет.

Была в нем какая-то фальшь, неискренность. Вежливо-утрированные манеры скрывали его откровенное презрение к местным «дамам». Он смотрел на них с чувством превосходства. Странно, что они этого не заметили.

– Полный комплект! – восторженно воскликнул сидящий в уголке Бельчонок и вылез из-за стола, по-взрослому протягивая руку для приветствия. – Привет. Я Бель.

Малыш (я привыкла его так называть, хотя мальчишке стукнуло двенадцать) проводил в кафе каждый вечер. Притворялся, что готовит уроки, а на самом деле занимался ерундой. Вместо букв и цифр в его тетрадях множилось невероятное количество нарисованных чертей, смешных рожиц и не подлежащих расшифровке символов. При этом он считался лучшим учеником в классе, словно всегда знал школьную программу.

– Бель?

Дей мгновенно отвлекся от девиц, пожиравших его взглядами, и без тени иронии ответил на рукопожатие. Выражение его желтых глаз утратило высокомерие, сменившись искренним интересом.

– В миру – Бельмонт, – важно пояснил мальчишка.

– Вот оно как.

Казалось, странное имя не удивило гостя.

– Причем тут «полный комплект»?

– Теперь у нас полный комплект сущностей с идиотскими именами, – отрапортовал Бельчонок. – Как говорится, три дебила – это сила!

– Кто третий?

Вопреки моим опасениям, Дей на «дебилов», к которым его только что причислили, никак не отреагировал.

– Малх. Пожиратель детей. Убийца кукол. Повелитель долины слез. Он скоро придет за Ли, и я вас познакомлю.

Бельчонок указал на меня. Дей обернулся.

«Если он поклонится мне в той же глумливой манере, что и местным дурочкам, – подумала я, – врежу по его смазливой физиономии, и пусть завтра меня увольняют за избиение посетителя».

Кланяться Дей не стал. Коротко кивнул, словно мы только вчера расстались.

– Рад встрече, Ли.

– Взаимно.

На самом деле я не знала, радоваться или нет. Наше удивительное сходство с Деем рождало в душе смутную тревогу. Что-то вновь ускользало от меня, близкое и далекое одновременно. В картине окружающего мира отсутствовал важный фрагмент, и от этого реальность казалась смазанной, деформированной, неполной. Мысли о собственном безумии все чаще приходили мне в голову. Поделиться ими мне было не с кем. Малх и Бельчонок были бессильны помочь, не стоило беспокоить их всякими глупостями. Мать была моей матерью лишь по документам, возможность получить от нее помощь я не рассматривала. С представителями церкви отношения у меня не задались. Психотерапевтов или хотя бы толковых психологов в Ваське не было.

– Что-то не так?

Желтые глаза поймали мой расфокусированный взгляд. Кажется, я замолчала слишком надолго.

– Нет, все так, – я изобразила доброжелательную улыбку. – Наверное, мне следует предупредить: в большинстве случаев Малх производит на людей чудовищное впечатление. Как правило, оно соответствует действительности.

– О, это не страшно. В большинстве случаев я произвожу на людей благоприятное впечатление. Как правило, оно действительности не соответствует, – рассмеялся Дей в ответ, приоткрывая идеально очерченные губы.

– Девушка, принесите еще чаю!

Месть обделенных вниманием барышень настигла меня внезапно.

– Одну минуту. Простите, работа, – наспех извинилась я перед Деем и Бель.

– Ничего. Мы подождем, – ответили они хором, а Бельчонок, обращаясь к девицам, пропел тоненьким противным голосочком:

– Дамы, с вас еще сто рублей.

#

– Откель, мил человек, путь держишь и надолго ли к нам пожаловал?

Ключ от кафе у меня был, ничто не мешало нам тут задержаться после окончания смены. Малх, зашедший за мной, сидел, развалившись, за столиком и во все глаза разглядывал гостя.

– Из стольного града Петрова путь держу, – в тон Молоту ответил Дей, ничуть не смутившись манере его речи. – Коли карта удачно ляжет, погощу у вас пару лет, окончу школу и отправлюсь восвояси.

– Что же привело тебя, соколик, из града стольного в нашу чащобу глухую? – продолжал ерничать Малх.

Мы с Бель помалкивали, наблюдая за развитием событий и гадая, чем этот спектакль закончится.

– Неприятность со мной случилась. Эль скандаль, – ухмыльнулся Дей.

– Погоди, – встрепенулся Малх, – то-то рожа твоя мне знакомой кажется. Уж не про тебя ли все новостные каналы трезвонили? «Чудовищное преступление, жестокое совращение школьника».

– Статья сто тридцать четыре Уголовного кодекса Российской Федерации при множестве отягчающих, – бесстрастно подтвердил Дей, глазом не моргнув. – Резонанс оказался слишком велик. Предки сочли, что для укрепления здоровья израненной психики мне будет полезно пожить у тетки в благословенной тиши милого приволжского городка, подальше от столичной суеты, токсичных комментариев и попыток нарушения границ личного пространства.

– Аминь, – вставил Бель.

– До чего складно, – протянул Малх.

Все это время он слушал Дея, подперев щеку ладонью на манер древней старушки и периодически одобрительно кивая головой. Только беленького платочка не хватало.

– А как, милок, на самом-то деле все было?

– В уме тебе не откажешь, хоть ты его виртуозно скрываешь, – бросил Дей Малху сомнительный комплимент, – но удобно ли будет говорить об этом? Тут женщины, дети…

Он недвусмысленно указал на нас с Бельчонком.

– Удобно-удобно, – заверил Молот. – В провинции нравы простые, все про всех всё знают, и раз ты хочешь примкнуть к нашей компании, а ты хочешь, по глазам твоим желтым вижу, то выкладывай правду, а мы посмотрим, годишься ты в товарищи или нет.

– Правда незатейлива, как любая правда.

Дей скинул кожаную куртку и остался в черной футболке с изображением закованного в доспехи демона, держащего в руке человеческий череп.

– Посреди года у нас сменился преподаватель химии. Предмет мне изначально не зашел, но проблем с этим не возникало – прошлый препод не хотел портить репутацию лучшего ученика школы и немного завышал мне оценки. Я был лучшим во всем: сын героя России, отличник, активный участник общественной жизни школы, чемпион города по самбо среди юниоров, призер олимпиад по математике и русскому языку. Новая училка, несмотря на молодость, оказалась до безобразия идейной. «Гордей, человек, не понимающий химию, основу основ, не может претендовать на золотую медаль». Ни с кем из учителей у меня сложностей не было, только с этой дурой.

– Зачем тебе золотая медаль? – спросила я. – Она дает всего несколько дополнительных баллов к результатам ЕГЭ, я узнавала.

– При чем тут ЕГЭ? – повысил голос Дей. – Мне нужна медаль! Факт наличия медали! И нет, ананкастное расстройство личности[11] не имеет к этому никакого отношения, если ты на него намекаешь. Мне продолжать?

«Психованый, – подумала я про себя. – Заводится с пол оборота. При этом, черт, красивый и, кажется, неглупый. Вон какими словами оперирует. «Ананкастное расстройство личности», что бы это ни значило. Ладно, поживем – увидим».

– Не ори, добрый молодец, будь любезен.

Под грозным взглядом Молота Дей попритих и продолжил говорить спокойнее.

– Я был настойчив. Просил ее позаниматься со мной персонально. Мой отец, полковник департамента полиции при Министерстве внутренних дел, располагал средствами, всячески приветствовал мое стремление быть лучшим и согласился оплачивать услуги репетитора. Она сдалась через пару месяцев. Бедная девочка, одна в неуютной съемной квартире в самом сердце мрачного, неприветливого, дождливого города. Ни мужа, ни поддержки. Родня в Кемеровской области не могла выслать ей ни копейки, напротив, требовала денег на лечение младшего сына. Порок сердца, кажется.

Дей картинно смахнул воображаемую слезу.

– В итоге она назначила занятие у себя дома. У нее не было шанса отказаться. Возможно, дело было не только в деньгах.

В янтарных глазах, в упор глядящих на меня, появился золотой огонек. Теплый, манящий. Так светятся окна дома, где тебя ждут. Так мерцают угли камина рядом с новогодней елкой. Так обливает золотом летний полдень, наполненный беззаботным счастьем и стрекотом кузнечиков. Я ощущала невероятное притяжение этого взгляда как сторонний наблюдатель, восхищенный великолепным художественным произведением и оценивающий лишь его эстетическую составляющую. Наверное, со мной было что-то не так. В одном я была уверенна: ни одна другая женщина перед этим зовом бы не устояла.

– Я принес ей конфеты, вишню в шоколаде, – продолжил Дей. – Нет, разумеется, не я. Она сама меня угостила. Это установило следствие. Откуда я знал, что в них содержались запрещенные вещества? Аналогичные были найдены при обыске в недрах ее шкафа. Старинного шкафа на резных ножках, с рассохшейся дверцей и деревянной короной наверху. Мы съели полкоробки на двоих. Почему я оказался прикован к спинке кровати наручниками? Она утверждала, что никогда их в доме не видела и не понимает, откуда они взялись, но моя разорванная одежда и следы от ударов широким кожаным ремнем с металлической пряжкой на обнаженном теле говорили сами за себя. Она клялась, что ни разу в жизни никого не ударила. Следствие решило иначе. Следствие никогда не ошибается, правда? Как мог я, растерянный, одурманенный, невинный, противиться напору взрослой, умудренной опытом, порочной женщины? Единственное, что я успел сделать перед тем, как очутиться в постели – забежать в туалет, позвонить отцу, сообщить адрес и сказать, что мне нехорошо: голова кружится, руки немеют, ноги стали ватными, а преподавательница ведет себя странно и зачем-то раздевается. Он примчался в считанные минуты с нарядом полиции. Учительница, в чем мать родила, нависала надо мной, вопила, что околдована сатанинскими силами и не может им противиться. Потребовалось трое специально обученных бойцов, чтобы ее скрутить. Я на тот момент потерял сознание от ужаса и боли. Разумеется, ни о каком желании с моей стороны речи не шло, факт сексуального домогательства был налицо. Статья «Половое сношение и иные действия сексуального характера с лицом, не достигшим шестнадцатилетнего возраста».

– Бедняжка, – притворно всхлипнул Бель.

– Неужто на тот момент тебе еще не стукнуло шестнадцать? – проницательно поинтересовался Малх.

– Представляешь, нет. Мне было ровно пятнадцать лет и одиннадцать месяцев, – тяжело вздохнул Дей, не пряча улыбку.

– Где наркоту взял? – вновь встрял Бельчонок.

– В мегаполисе дела с этим обстоят просто. Не нужно даже ни с кем лично встречаться. Ты про «закладки» слыхал?

– Слыхал.

Интересно, была ли на свете хоть одна вещь, о которой Бель не имел представления?

– Что стало с учительницей? – спросила я.

– Обычно по данной статье присуждают максимум четыре года лишения свободы, но в данных обстоятельствах и учитывая мое родство с офицером полиции, она загремела на шесть без права на УДО. Полагаю, выйти из тюрьмы у нее мало шансов. Туберкулез…

– Ты хочешь сказать, что посадил молодую ни в чем неповинную женщину в тюрьму на шесть лет из-за оценки в аттестате? – не удержалась я.

– Да. Именно так я и поступил.

– Ну ты и сволочь! – восхищенно присвистнул Бельчонок.

– Силен, – подтвердил Малх.

– Чему вы радуетесь? – возмутилась я. – Это просто чудовищно!

– Не менее чудовищно, чем ослиное упрямство, принцип ради принципа и эфемерная справедливость, никому не приносящая радости, – возразил Дей. – Мир полон чудовищ, Ли. Разница лишь в том, что одни честно заявляют о себе и несут ответственность за собственные злодеяния, а другие, поступая ничуть не лучше, натягивают личину праведности или прикрываются ими же изданными законами.

– Хватит базарить, – вмешался Молот. – Что скажешь, Ли? Годится нам эта жертва сексуального насилия?

– Почему ты спрашиваешь об этом меня?

– Потому что мы все здесь ради тебя.

Иногда Малх с Бельчонком говорили непонятные вещи и наотрез отказывались объяснять, что имеют в виду. Задавать вопросы было бесполезно, в ответ друзья либо отшучивались, либо молча пожимали плечами.

Я еще раз взглянула на Дея. Положа руку на сердце, он был редкостным мерзавцем, но вызывал безотчетную симпатию. Так в свое время понравился мне Малх, хотя, что греха таить, вел он себя по отношению к людям ничем не лучше. Даже Бель… Я прекрасно знала, как изящно и тонко он умеет стравливать между собой одноклассников, оставаясь при этом в стороне. Прелестный белокурый ангел глушил рыбу динамитом, не испытывая ни тени сожаления. С точки зрения закона он тоже совершал преступление.

Они были плохими, эти мальчики, но на тот момент я уже любила двоих из них и отчего-то была уверена, что смогу полюбить третьего.

– Пусть он останется, Ли. Я так хочу, чтобы у меня было два братика.

Теплая ладошка Бельчонка коснулась моей руки.

– Пусть остается, – приняла я окончательное решение.

Глава 12

Весла неслышно опускались в черную воду и так же неслышно поднимались. Ни звука, ни всплеска. Я не спрашивала, где Дей с Бельчонком взяли лодку. Очевидно, она им не принадлежала и была позаимствована у кого-то из рыбаков. Это меня не беспокоило – ребята никогда не попадались. Воровали ли яблоки в соседских садах, били ли от нечего делать стекла в домах особо полюбившихся горожан – им все сходило с рук. Малх в подобных вылазках участвовал редко, называя их детскими шалостями. В отличие от него, я развлечения друзей разделяла с удовольствием.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Две основные технологии дистилляции. Здесь и далее – примечания автора. Используются данные Всемирной паутины, сокровища мировой литературы, тексты песен и интеллект – большей частью писательский и самую малость – искусственный.

Вернуться

2

Евангелие от Иоанна 1:3

Вернуться

3

3 Книга Царств 11:7.

Вернуться

4

Премудрость Соломона 8:19

Вернуться

5

Matem tuam (лат.) – твою мать.

Вернуться

6

Песня Леонида Агутина «Аномалия».

Вернуться

7

Песни Песней Соломона, 2:10–13.

Вернуться

8

Ягами Лайт, также известный как Кира, – главный герой манги, аниме-сериала и фильмов «Тетрадь смерти».

Вернуться

9

Книга Левит 18:21.

Вернуться

10

Анатолий Александрович Вассерман – советский, украинский и российский участник интеллектуальных игр, журналист, публицист и политический консультант, телеведущий.

Вернуться

11

Ананкастное расстройство личности (АРЛ) – хроническое и устойчивое нарушение личности, при котором человек испытывает повышенную потребность в совершенстве, порядке и контроле.

Вернуться