# Межа времени

Павел Хин

Обещание, которое сильнее смерти.

Иногда любовь не умирает вместе с человеком. Иногда она ждёт своего часа десятилетиями. Герой этой истории не просто случайно переносится в прошлое. Он становится инструментом в руках могущественного чувства.

Попав в несуществующую деревню, он проживает день полный страсти и ужаса. Вернувшись, он узнаёт, что был свидетелем и участником самой сокровенной семейной тайны. То, что он принял за свою авантюру, на самом деле было путешествием чужой души, жаждавшей завершить свою историю.

Это роман о том, как прошлое взывает к настоящему, о связи поколений, о любви, для которой даже смерть – не преграда, и о том, как одно данное слово может эхом отзываться через всю жизнь.

## Глава 1


Глава 1. Возвращение


Летнее солнце, разогнавшееся за утро, било в огромное окно кабинета, превращая чертежи на столе Сергея в ослепительные белые полотна. Он отвел глаза от ватмана, заслонясь ладонью. За стеклом, в бездонной синеве, плыли редкие облака, а внизу, у подножия бетонного исполина, копошился город, невидимый и чужой. Кондиционер гудел ровно и монотонно, выстуживая душный, стерильный воздух, но прохлады не было – лишь тягучая духота предотпускного дня.


Сергей откинулся на спинку кресла, ощущая во всем теле странную, необъяснимую усталость. В двадцать пять лет он не должен был чувствовать себя так, будто несет на плечах тяжесть непрожитых десятилетий. Рука сама потянулась к вихру непослушных черных кудрей – вечному наследству, источнику и гордости, и легкого раздражения. Взгляд скользнул по столу, зацепившись за простую деревянную рамку: на фотографии – женщина с усталым, но бесконечно добрым лицом и совсем древняя, сморщенная старушка в белоснежном, до миллиметра отутюженном платочке. Мать и бабушка Агриппина. Два полюса его мира, его тихая боль и его нерушимая крепость.


Мысли текли лениво и густо, как смола по коре вековой пихты. Он, Сергей Петров, старший инженер проектного отдела, «подающий надежды», «перспективный специалист» – все эти штампы из уст начальства давно уже потеряли для него смысл. Все это было лишь тонкой позолотой на грубом металле его сущности. А сущность его была выкована там, где кончался асфальт и начиналась вечная, безразличная к человеку тайга. В Фёдоровке. Пятьдесят домов, разбросанных по склону холма, как стадо каменных овец. Место, где время текло иначе, а знакомство каждого с каждым исчислялось не годами, а поколениями.


Отец… В семейной саге отцу была отведена роль призрака. Человека-миража, который растворился в сибирской метели в ту самую ночь, когда Сергей сделал первый вздох. От него не осталось ничего, кроме пожелтевшей фотографии, где он запечатлен молодым и незнакомым, и гнетущего чувства вины, которое его мать, Мария, пронесла через всю жизнь. «Не старались, – говорила она без обиды, констатируя факт. – Детей Бог не давал. А когда дал, в сорок три… он уже к другой привык». Та «другая», тайная семья, существовала где-то в райцентре, и отец ушел туда без скандалов, без прощальных писем – с холодной, расчетливой решимостью человека, переставляющего фигуру на шахматной доске.


Дверь в кабинет с скрипом отворилась, впуская внутрь гул цеха и энергичную фигуру Валеры.

–Серега! Ты чего тут, как сыч, в четырех стенах киснешь? – друг, его полная противоположность, стоял на пороге, коренастый, вечно улыбающийся, в замасленных рабочих штанах и с гаечным ключом в руке, словно сросшимся с ладонью.

–Не кисну, Валера. Сохну, как чертеж на этом солнцепеке, – буркнул Сергей.

–Брось! На улице-то – лето, жара! А мы тут в этих каменных мешках. Так, слушай сюда, мысль зрелая: отпуск у нас с тобой в июле. Давай махнем? К моим, заодно и к твоей мамке. В Фёдоровку.


Сергей посмотрел на Валеру. Тот говорил о двухстах километрах пути как о пустяковой прогулке до соседнего квартала. Для Сергея же каждая поездка в деревню была сложным, выворачивающим душу наизнанку путешествием. Два раза в год, как по расписанию, он преодолевал эту дистанцию, двигаясь не столько в пространстве, сколько во времени. Возвращался в прошлое, где воздух был густым от запахов свежего сена, дыма из печной трубы и горьковатых трав, что мать постоянно заваривала бабушке Агриппине.


Бабушка… Та самая бабушка Агриппина, когда-то певшая ему протяжные старинные песни и рассказывавшая были о леших и домовых, теперь почти не поднималась с кровати. Ее сознание стало похоже на затуманенное окно в метель – сквозь пелену порой проглядывали ясные образы, но чаще – лишь смутные очертания. Она могла принять Сергея за давно умершего брата, а мать – за соседскую девку. И каждый раз, встречая ее мутный, ничего не видящий взгляд, Сергей чувствовал, как по его душе ползет ледяная тень.


– Ну что, стратег, молчишь? – не унимался Валера. – Машину я свою «Ниву» прокачал, теперь ей хоть в болото. Мамка твоя обрадуется. Да и тебе полезно. А то ты тут весь в своих схемах и в… – он запнулся, но Сергей мысленно закончил: «…и в своих призраках».


Отношения… Эта тема была давно наболевшей, заезженной до дыр. Сергей не был ни застенчивым, ни некрасивым. Высокий, с резкими, но правильными чертами лица и спокойными серыми глазами, он неизменно привлекал внимание. Но каждый начинавшийся роман быстро и тихо угасал. Где-то в потаенных глубинах его души, с самой юности, жил слепок Идеала. Это не была собранная из глянца картинка; нет, нечто куда более сложное и неуловимое – сплав нежности матери, тихой мудрости бабушки, суровой силы сибирских женщин и какой-то неуловимой, чистой одухотворенности. Он искал этот образ в каждой новой знакомой, и неизменно начинал замечать несовпадения: одна смеялась слишком громко, другая была суетлива, третья не понимала его намеков… И он отступал, предпочитая гордое одиночество унизительному компромиссу, за что втайне презирал себя, но изменить ничего не мог.


– Ладно, – наконец выдохнул Сергей, отодвигая от себя папку с чертежами. – Поедем. Мать, и правда, обрадуется.


-–


Решение, раз принятое, вмиг перевернуло все с ног на голову. Последние дни перед отпуском пролетели в калейдоскопе срочных отчетов, подписей и нервных совещаний. И вот, ранним июльским утром, они выехали за город на потрепанной, но бодрой «Ниве» Валеры. Солнце, еще не набравшее полную силу, золотило макушки сосен, а небо на востоке было нежного, акварельного цвета.


– Вот оно! – Валера, сияя, широко улыбался, ловко орудуя рулем и настраивая рацию. – Чувствуешь, Серега? Воздух-то уже не пахнет бензином! Пахнет… пахнет жизнью!


Сергей молча кивнул, опустив стекло. В лицо ударил поток ветра – свежего, напоенного хвоей, нагретой за день землей и цветущими травами. Он чувствовал не радость, а сложное, щемящее чувство возвращения к истокам. Сначала тянулась ровная, как стрела, асфальтированная трасса. Потом асфальт сменился разбитой, истасканной фурами бетонкой. А еще через час они свернули на грунтовку, которую местные в шутку величали «дорогой грешников в рай» – за ее способность проверять на прочность и технику, и дух.


«Нива» плясала на ухабах, подскакивая и кренясь, как лодка на волнах. По сторонам, стеной, вставала тайга – древняя, величественная, безразличная. Ели и кедры, словно немые стражи, наблюдали за маленькой железной букашкой, ползущей по краю их владений. Изредка мелькали покосившиеся, с выбитыми окнами избы – немые свидетельства того, что и человек здесь – лишь мимолетный гость.


– Ну и дороженька! – весело орал Валера, лихо объезжая особенно глубокую колею. – Прямо как в детстве, а? Мы же на великах по этим колдобинам гоняли!


Сергей помнил. Он помнил все. Вот поворот, за которым они с Валерой когда-то нашли гнездо глухаря. А вот и старый, скрипучий мостик через ручей Федяй, где они ловили голыми руками юрких пескарей. Каждый километр был оживающей страницей из старого альбома.


– Слушай, а Наталью помнишь? – внезапно спросил Валера, нарушая ход его мыслей. – Из нашей группы? Она же по тебе сохла. А ты… ну, ты в курсе.


Сергей нахмурился. Наталья… Милая, заботливая девушка. Она читала ему стихи, которые он любил, и дарила книги. Но однажды, в кафе, он увидел, как она, разговаривая с подругой, слишком активно жестикулировала, и ее движения показались ему резкими, почти вульгарными. Этот маленький, неидеальный жест словно треснул по хрустальному фасаду, за которым он ее мысленно поместил. Доверие было безвозвратно подорвано.


– Не срослось, – отрезал он.

–Да у тебя ничего не срастается, – вздохнул Валера, на мгновение становясь серьезным. – Ты их, живых-то, не видишь. Ты в каждой свою картинку ищешь. А они все – не идеальные. И я не идеальный. И ты не идеальный. И жизнь, брат, она вся такая – шершавая, с заусенцами.


Сергей промолчал. Он терпеть не мог, когда Валера говорил правду. Она была неудобной, как тесные новые сапоги.


Дорога сужалась, тайга все наглее подступала к самым колесам. Наконец, впереди, на пригорке, показался старый, покосившийся указатель, едва читаемый под наслоениями пыли и времени: «Фёдоровка. 2 км».


Сердце Сергея дрогнуло. Еще пара поворотов, и они выкатили на открытое пространство. Деревня лежала перед ними как на ладони: несколько улиц, утопающих в буйной траве, бревенчатые избы с почерневшими от времени резными наличниками, пара кричаще-ярких кирпичных особняков «новых русских» и одинокая колонка с водопроводом на площади. Воздух был густым и сладким – пахло дымом, свежим навозом, цветущим луком и скошенной травой. Царила сонная, звенящая тишина, которую внезапно прорезал лай собак, подхваченный эхом и прокатившийся по улице, будто сигнал тревоги.


– Ну, приехали, – тихо сказал Сергей, и его голос прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине.


«Нива» медленно поползла по главной, утопая колесами в рыхлом грунте. Мужики у гаража-ракушки лениво проводили их глазами. Старушки на завалинках прервали свой неторопливый разговор. Сергей чувствовал на себе их взгляды – любопытные, оценивающие. Он был своим, но каждый его приезд был событием.


Вот и их дом. Старый, бревенчатый, но крепко стоящий на земле, с резным крылечком, которое, по семейному преданию, еще его прадед мастерил, закладывая дом-основанию. Окна были распахнуты настежь, и оттуда тянуло знакомым, родным запахом – печеного хлеба, сушеной мяты и чего-то еще, не поддающегося определению, но что было самым настоящим запахом дома.


Дверь скрипнула, и на крыльцо вышла Мария. Высокая, прямая, несмотря на годы, в простом ситцевом платье. На ее лице, изборожденном морщинами, как картой всей ее нелегкой жизни, застыло выражение тревожного ожидания. Увидев сына, оно расплылось в улыбке такой безмерной нежности, что у Сергея комом подкатило к горлу.


– Сыночек! – крикнула она, спешно вытирая руки о фартук. – Дождалась!


Они обнялись на крыльце. Мария была худая и костлявая, и Сергей, обнимая ее, боялся сломать. Пахло ей так, как пахло всегда – домом, теплом, бесконечной, жертвенной любовью.


– Здравствуй, мам, – прошептал он, закрыв глаза.


– А Валерка-то где? – спросила мать, высвобождаясь из объятий.

–Да вот он, – обернулся Сергей, но Валера уже выгружал из багажника свой потрепанный армейский рюкзак.

–Марья Петровна, я к своим, на полчасика! – крикнул он, закидывая рюкзак на плечо. – Родители там одни, заскучали, наверное. Я мигом, перекинусь с ними парой слов и через часик – к вам! Договорились?

–Конечно, Валерка, иди, родной, – улыбнулась Мария. – Родителям поклон передай.

–Обязательно! Серега, я тогда позже? Посидим, пироги твои марьяпетровны попробуем!

–Ага, – кивнул Сергей. – Давай.


Он проводил взглядом удаляющуюся фигуру друга. Валера быстрым, энергичным шагом, видимо, тоже изголодавшись по родным стенам, зашагал к соседнему дому, стоявшему через три двора. Сергей остался с матерью один на один, под пристальными взглядами окон Фёдоровки.


– Ну, заходи, сынок, – мягко сказала Мария, беря его за рукав и словно стараясь втянуть в спасительную тень сеней. – Раздевайся, располагайся. Я и пирогов напекла, и щи томлю… Бабушка… бабушка Агриппина тебя ждет.


Последнюю фразу она произнесла с легкой, едва уловимой дрожью в голосе. Сергей встретился с ней взглядом и все понял. Бабушка сегодня была «не в себе».


Он первым шагнул в сени, где пахло прохладной землей и старым деревом, а затем в горницу. Комната была залита полуденным, почти осязаемым светом. В углу, на большой русской печи, под лоскутным одеялом, лежала маленькая, почти невесомая фигурка. Бабушка Агриппина. Ее лицо, похожее на старую, пожелтевшую пергаментную карту, было неподвижно. Глаза, мутные и выцветшие, как дождевые стекла, смотрели в одну точку на потолке, не видя его.


Сергей подошел ближе, и сердце его сжалось от знакомой, холодной жалости.

–Бабушка, – тихо сказал он. – Это я, Сергей. Внук твой.


Она медленно, с огромным трудом, перевела на него взгляд. Долгие секунды в ее глазах не было ничего, кроме пустоты, белого шума забвения. Потом что-то дрогнуло в их глубине, мелькнула искорка, похожая на проблеск угасающего сознания. Сухие, потрескавшиеся губы шевельнулись.


– Андрюша… – прошептала она хрипло, беззвучно. – Ты вернулся, сынок? Я тебя ждала… Холодно там, в шахте-то?


Сергей замер. Андрюша… Имя ее старшего брата, погибшего в забое еще до войны, за долго до его рождения. Он сглотнул горький комок, подступивший к горлу, и, не поправляя ее, не пытаясь вернуть в реальность, просто взял ее высохшую, легкую, как птичья косточка, руку в свою.


– Да, бабуль, я вернулся, – сказал он так же тихо, почти шепотом. – Все хорошо. Тепло тут. Спи.


Она что-то невнятно пробормотала, и ее пальцы слабо дрогнули в его ладони, а затем ослабли. Взгляд снова устремился в потолок, уносясь в свой таинственный, недоступный никому мир. Ее сознание, как стая перелетных птиц, вновь умчалось в небытие.


Сергей отпустил ее руку, бережно положив ее на одеяло, и отвернулся. Он посмотрел в окно, за которым уже толпилась соседская ребятня, с любопытством разглядывая «Ниву». Мать хлопотала у печи, доставая противень с румяными пирогами. Было тепло, уютно, пахло беззаботным детством. Но Валеры, его живого, неугомонного щита от саморефлексии, рядом не было, и его веселый, разбивающий тишину голос не звучал.


Он стоял на пороге своего прошлого, глядя, как настоящее бабушки Агриппины медленно и неотвратимо угасает в беспамятстве, а его собственное будущее, туманное и одинокое, маячило где-то там, за окном, в бескрайней, равнодушной сибирской дали. Он приехал искать отдыха и покоя, но с первой же минуты понял, что главное, самое трудное путешествие только начинается. И дорога эта вела не в тайгу, не по пыльным деревенским улицам, а вглубь самого себя, в самые потаенные и запутанные лабиринты его собственной души. Впереди был вечер с другом, разговоры и пироги, но сейчас, в этой внезапно наступившей тишине, он оставался наедине с больной старушкой, с молчаливой матерью и с вечным, невысказанным вопросом, терзавшим его изнутри: а есть ли вообще на свете то, что он так безнадежно ищет?

## Глава 2

Глава 2. Тени Александрово


Сумрак в горнице сгущался, отодвигая стены в серую, неосязаемую даль. За окном, в проеме, висел кусок темно-синего бархата неба, усыпанный крупными, не мерцавшими, а горевшими холодным ледяным светом сибирскими звездами. В доме пахло остывающей печью, травяным чаем и пирогами. Мария, уложив Агриппину, вернулась в горницу и теперь хлопотала около стола, расставляя тарелки с солеными огурцами, грибами и вяленой рыбой.


– Не сидеть же вам одним, с пустыми руками, – мягко сказала она, отвечая на немой вопрос сына. – Да и мне с вами, с мужиками, послушать да поговорить – в радость.


Скрипнула калитка, и в сенях послышались тяжелые, уверенные шаги.

–Ау, хозяева! Гость на пороге! – раздался знакомый голос, и в горницу вошел Валера. В одной руке он держал две пластиковые бутылки с мутноватой жидкостью. – Принес, чем душу отвести. Марья Петровна, вам отдельно, чайку, что ли, поставить?


– Да что ты, Валер, я со своими парнями посижу, – улыбнулась Мария, кивая на стол. – Место есть.


Сергей молча достал из старого серванта три граненые стопки. Он налил себе чуть меньше половины, Валере – почти до краев, а матери – символически, лишь покрывая донышко.

–Ну, за встречу, – поднял свой бокал Валера. – И за Фёдоровку.

–За встречу, – тихо откликнулся Сергей.

–За вас, родные, – добавила Мария, аккуратно пригубив. Лицо ее на мгновение исказила легкая гримаса, но она тут же смахнула ее улыбкой и отставила стопку, наливая себе крепкого чаю.


Первые полчаса прошли в неспешных разговорах о работе, о городских новостях. Мария внимательно слушала, изредка задавая вопросы, и Сергей ловил себя на мысли, как преображается ее лицо, осунувшееся за время ухода за бабушкой, когда она слышит его голос.


Но чем больше опустошалась бутылка, тем ближе подбирались разговоры к самому главному, к тому, что хранилось здесь, в этих стенах и в этой земле. Инициатором, как всегда, стал Валера.


– Марья Петровна, а помните, какая у нас Межа-то красавица? – он ткнул пальцем в сторону окна, за которым царила непроглядная тьма. – И как мы на ней, чертяках, летом пропадали.


Как же не помнить. Река Межа, неширокая, но с характером, подпирала Фёдоровку с востока, отделяя ее высокий, обрывистый яром берег от того, другого – низкого, пологого, утопающего в зыбких топях и чахлом ольшанике.


– Помню, – вздохнула Мария. – И волнений же вы нам устраивали.


– Помню, – хмуро улыбнулся Сергей. – И Федора Игнатьича нашего тоже помню.


При одном этом имени в памяти всплыла суровая, как бы вырубленная из коряги, фигура. Федор Игнатьевич, последний деревенский староста, державший в ежовых рукавицах не только Фёдоровку, но и все окрестные луга и леса.


– Ох, и строг же был старик, – покачала головой Мария, но в ее глазах светилось не осуждение, а скорее уважение. – Порядок он один на всю округу держал.


– Батюшки, какой был грозный! – подхватил Валера, наливая себе еще. – «Шастать по тому берегу – смерти подобно! Трясина засосет, и след простынет!» А мы-то думали, он просто ворчит.


Но дело было не только в трясине. Противоположный берег Межи хранил следы другой, ушедшей под воду жизни. Там, среди кочек и ржавого камыша, стояли остатки деревни Александрово.


– Не ворчал он, – тихо сказала Мария, глядя на запотевшее стекло своей чашки. – Жаль ему было то место. Там же его родной дом был. Когда плотину строили и воду подняли, Александрово медленно в болото превращалось. Людей переселили, кого куда. Федора Игнатьича – к нам, в Фёдоровку. А душа-то его там, на том берегу, осталась.


– А помните, Марья Петровна, как мы с Серегой на ту сторону сбегали? – голос Валеры стал таинственным. – Нашли ту лодчонку старую, дырявую, чуть не утопили ее ведром, но доперлись!


Мария взглянула на сына, и в ее глазах мелькнуло что-то тревожное, давно забытое, но не до конца отпущенное.

–Как не помнить. Я тогда поседела, наверное, пока вас искали.


Сергей помнил. Помнил тот день, пропитанный страхом и сладким восторгом непослушания. Им было лет по двенадцать. Тот берег встретил их зловещей тишиной. Воздух был спертым, насыщенным запахом гнилой воды. Они брели по колено в жидкой, чавкающей жиже. И видели это. Остовы изб, из которых торчали черные, как провалы в ад, глазницы окон. И самое жуткое – печи. Кирпичные и глинобитные печи, которые когда-то были сердцем дома. Они стояли, одинокие и непобежденные, среди трясины, как древние мегалиты.


– Жутковато там было, – протянул Сергей, делая еще один глоток. Горечь спиртного теперь казалась уместной. – Как будто в другом времени побывали. В конце света.


– А потом наш побег раскрылся, – хмыкнул Валера. – И нам вдогонку… Федор Игнатьич.


– Он вас там, на берегу, и поджидал, – вспомнила Мария. – Вернулись вы бледные, зеленые, дрожите вся. А он мне потом сказал: «Мария, не наказывай их строго. Они не злобного умысла были. Они просто мертвых потревожили. А мертвым покой нужен».


Сергей молча кивнул. Он помнил эти слова. И для него, взрослого, они обрели совсем иной, глубочайший смысл.


Разговор потек дальше, воспоминания сменяли друг друга, становясь все громче, все беспорядочнее. Стопки опустошались и наполнялись вновь. Сергей, обычно сдержанный, чувствовал, как алкогольная волна накрывает его с головой. Он пил больше, чем планировал, поддаваясь напору Валеры и тягучей грусти, что струилась из этих воспоминаний.


Где-то далеко пробило полночь. Мария, заметно уставшая, поднялась.

–Ну, сыночки, мне пора. Бабушку проведать да и прилечь. Вы уж без меня не скучайте, – она ласково потрепала Сергея по плечу и направилась к своей комнате.


Где-то через полчаса Валера, совсем раскрасневшийся, говорил уже спутанно и громко.

–Ладно… братан… – он с трудом поднялся, опираясь на стол. – Мне… ась? Пора. А то родители… опять ворчать будут, что я как сапожник…

–Дойдешь? – мутно спросил Сергей, сам чувствуя, как пол уходит из-под ног.

–Я? – Валера махнул рукой, чуть не потеряв равновесие. – Я всегда дойду! Спокойной, значит… Ночи.


Он, пошатываясь, выбрался в сени, и вскоре со двора донесся его неуверенный, удаляющийся шаг.


Сергей остался один в опустевшей горнице. Голова гудела, в висках стучало. Он подошел к раковине, плеснул на лицо ледяной колодезной воды, но тяжесть никуда не ушла. Он потушил свет и подошел к окну. Звезды плясали в его глазах. Где-то там, в черной бездне за окном, текла Межа, а за ней, в болотной мгле, стояли немые печи-надгробия Александрово – призраки, которые они с Валерой когда-то побеспокоили. И в пьяном одиночестве ночи Сергею почудилось, что старик Федор Игнатьич и его мать были правы. Мертвых тревожить не стоит. Потому что их тени, однажды вызванные, уже не уходят. Они остаются с тобой, тихие и неумолимые, становясь частью твоего собственного, еще не упокоившегося прошлого.

## Глава 3

Глава 3. Сон и Тень


Голова раскалывалась на части, каждая из которых жила своей отдельной, пульсирующей болью. Сергей, с трудом оторвав лицо от прохладной подушки, в полной тьме, на ощупь, побрел к своей кровати в горнице. Ноги заплетались, тело было тяжелым и ватным. Он рухнул на одеяло, не раздеваясь, и провалился в пучину, где спиртное угарное забытье смешалось с усталостью долгой дороги и щемящей грустью воспоминаний.


И тогда пришел сон. Не как туманная греза, а как внезапное, полное и оглушительно яркое пробуждение в ином времени.


Солнце. Яркое, почти белое, летнее солнце заливает широкую деревенскую улицу. Не современную Фёдоровку с ее полузаброшенными домами, а ту, что осталась в памяти детства и на старых фотографиях – оживленную, густонаселенную, праздничную. Крыши домов сверкают свежевыкрашенным железом, на окнах белеют кружевные занавески, а с центральной площади, где стоит обветшавший Дом культуры, доносится музыка. Не запись, а живая – лихо растягивает старый, чуть хриплый баян, ему вторит перебором гармошка.


Праздник. Яблочный Спас? Или День деревни? Народу – море. Мужики в чистых рубахах, женщины в цветастых платках и нарядных кофтах. Смех, крики, звонкие голоса ребятни, носящейся меж взрослых ног. Воздух густой, как мед, – пахнет свежескошенной травой, пылью, нагретой на солнце, и чем-то сладким, пряным, возможно, медовыми пряниками.


Сергей стоит на краю толпы, и он – не наблюдатель. Он – часть этого. Он чувствует тепло солнечных лучей на своей коже, слышит каждый отдельный звук в этом общем гуле. И он абсолютно счастлив, это счастье переполняет его, простое и ясное, как этот день.


И вдруг – он видит Ее.


В толпе, напротив, танцует девушка. Длинная, ниже пояса, русская коса, толстая и блестящая, как спелый колос, перекинута через плечо. Легкое платье цвета василька взметается в такт музыке. Она кружится, запрокинув голову, и заливисто, беззаботно смеется. И в этом смехе – звон хрусталя и шелест летнего ветра в листве.


Их взгляды встречаются через все пространство площади, через головы танцующих. Музыка не стихает, но для Сергея мир замирает. Все звуки уходят, краски блекнут, остается только Она.


Она перестает танцевать. Плавно, словно движимая течением невидимой реки, она начинает идти к нему. Не спеша, обходя людей. Ее голубые, небесной чистоты глаза не отрываются от его лица. В них – ни капли стеснения, лишь бездонное, спокойное узнавание, как будто они встретились здесь, в этом самом месте, по уговору, который был заключен давным-давно.


Вот она уже рядом. От нее пахнет полевыми цветами и свежим хлебом. Она молча, не сводя с него глаз, протягивает вперед руки. Ее пальцы касаются его ладоней – и он чувствует реальное, живое тепло, нежное и уверенное. Ее руки мягко сжимают его, и она медленно, не закрывая глаз, приближает к нему свое лицо.


Он чувствует ее дыхание. Видит каждую ресницу, обрамляющую ее сияющий взгляд. И затем – поцелуй.


Это не страсть, не порыв. Это – посвящение. Тихое, полное, безоговорочное соединение. Ее губы, мягкие и прохладные, прикасаются к его губам, и по всему его телу разливается волна абсолютного, немыслимого блаженства. В этом прикосновении – обещание дома, покоя, понимания и той самой любви, о которой он лишь читал в книгах.


Он проснулся.


Резко, с судорожным вздохом, сорвавшись с края того солнечного рая обратно в ночную темень горницы. Сердце колотилось, как птица в клетке. И губы… Губы горели. На них, ясно и неоспоримо, жило физическое ощущение ее прикосновения – прохладного, влажного, невероятно реального. В ладонях все еще тлело воспоминание о тепле ее рук.


Он лежал, уставившись в потолок, который едва проступал в предрассветном мраке, и пытался отдышаться. Этот сон. Он знал его наизусть. Каждую деталь, каждый миг. Он начал приходить лет пять назад. Нечасто, может, раз в несколько месяцев. Но этого хватило.


Именно Она, девушка со русой косой и глазами цвета летнего неба, стала прообразом. Тем самым идеалом, который он, как безумец, искал в каждой встречной женщине. Он был влюблен. Безнадежно, отчаянно, по-мальчишески наивно влюблен в призрак, в мираж, в порождение собственного сна. И каждый раз, просыпаясь вот так, с живым ощущением ее поцелуя на губах, он снова и снова убеждался: все, что не Она – суррогат, подделка, жалкая пародия.


Именно поэтому Наталья с ее неидеальным смехом, и Лариса с ее суетливыми жестами, и все остальные были обречены. Он не мог отдать им свое сердце, потому что оно уже было занято. Занято тенью.


Он встал, подошел к окну. За стеклом тьма начинала синеть, уступая место первому, самому робкому свету. Щемящее чувство блаженства от сна медленно отступало, оставляя после себя горький, соленый привкус тоски и опустошения. Он был похож на наркомана, получившего свою дозу прекрасного и теперь мучающегося от ломки в суровой реальности.


Долго он стоял так, опершись лбом о холодное стекло, пытаясь поймать и удержать в памяти ускользающие детали – звук баяна, запах пряников, свет в ее глазах. Потом, когда за окном посветлело окончательно и запели первые птицы, он, изможденный, с тяжелой, пустой головой, снова побрел к кровати и рухнул на нее, чтобы до утра провалиться уже в черный, безсновидный сон, где не было ни боли, ни призраков счастья.

## Глава 4

Глава 4. Праздник и Голоса из Трясины


Сергея выдернули из тяжкого похмельного забытья настойчивые, но уже не такие гневные, как прежде, стуки в оконную раму.

–Серег! Подъем! Народ уже гуляет!


Голос Валеры звучал приглушенно, сквозь стекло. Сергей с трудом открыл глаза. Солнечный свет резал воспаленные зрачки. Он сглотнул ком тошноты и посмотрел на часы – без десяти двенадцать. Тело ломило, голова гудела.


Стук стал настойчивее.

–Сейчас! – сипло крикнул он, откидывая одеяло.


На крыльце, подпирая бодростью косяк, стоял Валера. От него пахло мятной жвачкой и легким перегаром.

–Ну, видак! – флегматично констатировал он. – Ничего, «Фестиваль» взбодрит! День деревни в разгаре!


Сергей поморщился. Мысль о шумной толпе и алкоголе вызывала у него спазм в желудке.

–Валера, я пас… Еле живой.

–Да брось! Воздухом подышишь, с людьми повидаешься. Не одному же киснуть! Давай, шевелись!


Под напором друга Сергей нехотя сдался. Он умылся ледяной водой, сменил рубашку и, все еще чувствуя себя разбитым, вышел за ворота.


Центральная улица Фёдоровки преобразилась. От Дома культуры до самого обрыва над Межой стояли длинные столы, ломившиеся от яств. Но главное – гул. Не оглушительный грохот, а приглушенный гомон, над которым парили звуки из колонок у клуба – лирическая песня советской эстрады. Музыка была фоновой, не давящей.


Сергей шел, чувствуя себя чужим. Валера сразу растворился в толпе. И именно тогда из группы стариков поднялся Федор Игнатьич. Увидев Сергея, он замер, и на его лице на мгновение отразился неподдельный, животный испуг. Он даже отшатнулся. Но тут же, словно спохватившись, изобразил натянутую улыбку.


– Сергей Петрович! – его голос прозвучал неестественно громко. – Какими судьбами! Давно не виделись… очень давно.


Они пожали руки. Ладонь у Федора была холодной и влажной.

–Здравствуйте, – кивнул Сергей, удивленный такой реакцией.

–Рад… неожиданно рад, – продолжал старик, его глаза бегали. – Как дела? Мать? Агриппина?


Он споткнулся на имени, и его взгляд на секунду застыл на Сергее с таким выражением, будто видел перед собой призрак. Потом он резко выдохнул и, обретя некоторое самообладание, пробормотал: «Прости, стар стал. Садись к нам».


Сергею стало не по себе. Эта реакция была пугающей.


Праздник тек своим чередом. Сергей, помня о вчерашнем, выпил одну рюмку и больше не притрагивался к спиртному. Валера же пил за всех, и к вечеру его радушное настроение сменилось задиристой агрессией. Ссора с местными парнями вспыхнула из-за пустяка. Голоса пошли на повышение. Валера, красный, полез в драку. Сергей вставился между ними.


– Все, Валер, завязывай! – рявкнул он, оттаскивая друга. – Парни, извините.


Он потащил буянящего Валеру прочь от столов, к темнеющему берегу Межи. Там, под раскидистой ивой, он усадил его на землю.

–Сиди. Успокойся.


Валера что-то мычал, но Сергей был непреклонен. Он зачерпнул пригоршней холодной речной воды и плеснул ему в лицо. Повторил. Потом заставил выпить. Валера, фыркая, постепенно успокаивался.


И вот, в наступившей тишине, они услышали. Музыка с площади доносилась сюда приглушенно, как отдаленный шум. И на ее фоне, с того берега, через черную воду, полилось пение.


Два женских голоса. Чистых, до кристальности. Без единой фальшивой ноты. Они пели старинную, протяжную песню, мелодию которой невозможно было спутать ни с чем. Голоса были такой неземной красоты, что по спине у обоих пробежали леденящие мурашки. Они замерли, боясь пошевелиться, впившись взглядом в темноту заболоченного берега.


Пение длилось, завораживая и парализуя волю. Оно было полной противоположностью приглушенному гулу фёдоровского праздника – ясным, горьким и бесконечно одиноким.


И когда песня, выдержав паузу, плавно подошла к концу, на том берегу воцарилась тишина. Но лишь на мгновение.


Потом они услышали другие голоса. Множество голосов. Взрослых, детских. Не песню, а обычный гул праздничной толпы – смех, отдаленные возгласы, обрывки фраз. Словно там, в трясине, сотни людей, только что затаив дыхание слушавших певиц, с облегчением выдохнули и продолжили свое веселье.


Сергей и Валера сидели, не двигаясь, парализованные страхом. Они смотрели на тот берег, где не могло быть ни дорог, ни людей, и слушали шум несуществующего праздника.


Валера первый нарушил молчание, его голос дрожал.

–Серега… это что? Там же… там же никого нет…

–Я знаю, – тихо, сквозь зубы, ответил Сергей, не отрывая взгляда от темной воды. – Я знаю.


И в этой тишине, нарушаемой лишь далеким, призрачным гулом с того берега и приглушенными звуками родной деревни сзади, они чувствовали лишь одну вещь – ледяной, необъяснимый ужас, подползающий из трясины прошлого.

## Глава 5

Глава 5. Деревня, которой нет


Они просидели на берегу в оцепенении около получаса, вглядываясь в непроглядную тьму за рекой. Призрачные звуки праздника по ту сторону Межи то стихали, то вновь накатывали, словно доносимые порывами странного ветра.


Внезапно Валера, до этого молча клевавший носом, резко поднял голову. В его глазах, помутневших от хмеля, вспыхнул знакомый Сергею азарт безумной идеи.

–А пошли туда, – выдохнул он, его голос был хриплым и решительным.

–Куда? – не понял Сергей, но внутри у него все сжалось от предчувствия.

–Туда! – Валера махнул рукой в сторону манящих и пугающих звуков. – На тот берег. Посмотрим, что за цирк там устраивают. Может, девки те самые… познакомимся. А? Серега, давай!


Сергей смотрел на него с недоверием.

–Ты с ума сошел? Там топи. Мы в детстве чуть не утонули.

–Да врешь ты все! – отмахнулся Валера, с трудом поднимаясь на ноги. – Мы же были пацанами. Может, берег там нормальный, песчаный. Может, они уже все отстроили, а мы и не в курсе! Фёдоровцы-то нам ничего не говорят, потому что мы и не спрашиваем! Давай, лодку старую видел, у камышей!


Уговоры были долгими и бестолковыми. Пьяное упрямство Валеры оказалось сильнее трезвых доводов. В конце концов, Сергей, сам измученный странностями этого вечера и подавленный необъяснимым желанием если не разгадать, то хотя бы увидеть источник этих голосов, сдался. Со смешанным чувством глубочайшего сомнения и щемящего любопытства он последовал за другом к полуразвалившейся плоскодонке, вечно стоявшей у берега.


Греб Сергей. Валера сидел на носу, раскачиваясь и что-то бормоча себе под нос. Вода была черной и маслянистой, и лишь лунная дорожка дробилась в их веслах. По мере приближения к тому берегу Сергей с удивлением отметил, что вместо ожидаемых зыбучих топей и чавкающей жижи под килем лодки отчетливо заскреб песок. Они причалили к пологому, вполне твердому и даже песчаному берегу.


Выбравшись, они услышали голоса совсем рядом, буквально в нескольких десятках метров, за небольшой, но густой стеной молодого ольшаника. Сквозь ветви пробивался теплый свет костров и керосиновых ламп. Доносился тот же гул веселящейся толпы, смех, звон посуды.


– Ну, я же говорил! – торжествующе прошептал Валера и, не раздумывая, двинулся на свет.

Сергей,сжав кулаки, последовал за ним. Они сделали несколько шагов по мягкой траве, как вдруг из темноты слева, от самого уреза воды, раздался хриплый окрик:


– Эй! Кто здесь?


Оба вздрогнули и замерли. Из тени, отвалившись от большого валуна, поднялся пожилой мужик. На нем была простая холщовая рубаха навыпуск и потертая кепка. В зубах он зажал короткую, причудливо изогнутую трубку, от которой тянуло сладковатым, крепким дымком. Мужик был явно навеселе, но говорил внятно и собранно.


– Мы… мы из Фёдоровки, – машинально, первое, что пришло в голову, ответил Сергей. – К вам… на праздник приплыли.


Мужик медленно, с некоторым усилием поднялся во весь рост. При свете луны Сергей разглядел его обветренное, бородатое лицо и внимательные, хоть и подернутые хмельной дымкой, глаза.

–Из Фёдоровки? – переспросил он, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление. – Ну, раз гости… провести вас, что ли?


Не дожидаясь ответа, он кивком показал следовать за собой и, пошатываясь, повел их через частокол тонких стволов. Пройдя метров десять, они вышли на огромную поляну.


Их глазам открылось зрелище, от которого у Сергея перехватило дыхание. Посреди поляны стояли длинные столы, ломившиеся от той же простой, но обильной деревенской еды, что и в Фёдоровке: пироги, окорока, соленья. Вокруг столов, на пнях и прямо на траве, сидело и стояло человек сто – не меньше. Народ был самый обычный: мужики в рубахах, женщины в платках, ребятня. Горели несколько больших костров, освещая добротные, крепкие бревенчатые избы, которые стояли по периметру поляны. Отсюда, вглубь, уходила настоящая, широкая деревенская улица, тонущая в ночи.


Мужик с трубкой, которого звали Яков, громко, перекрывая гул, объявил:

–А вот, народ, гости к нам пожаловали! Из Фёдоровки!


На секунду воцарилась тишина, а потом по толпе пробежал сдержанный, но добродушный смех. Кто-то выкрикнул: «Понятно, городские!» – и общее веселье продолжилось, как ни в чем не бывало. Яков подвел их к одному из столов, усадил на свободное место и налил по граненой стопке мутноватого самогона. Валера, словно родился здесь, уже через двадцать минут о чем-то громко и оживленно спорил с соседями-мужиками, хлопая их по плечам.


Сергей же, ошеломленный, сидел и пытался осмыслить происходящее. Он повернулся к Якову.

–Скажите, Яков, а кто это так пел недавно? Два женских голоса… очень чистые.


– А, это наши Александровские девки, – усмехнулся тот, прикуривая свою трубку. – Палашка да Грушка. Паланька – моя дочка, а Груся – дочь Петра, нашего кузнеца. Они отошли куда-то… Сейчас, гляди, придут, еще чего споют.


Сергей замер, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. «Александровские девки». Деревня Александрово.


Не прошло и пятнадцати минут, как Яков ткнул трубкой в сторону толпы.

–А, вон и они!


Народ расступился, и на середину поляны вышли две девушки. Одна – темноволосая, с живыми карими глазами и смуглой кожей. А вторая… Сергей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Это была ОНА. Та самая. Высокая, стройная, с густой русой косой, перекинутой через плечо. Те самые бездонные голубые глаза, которые он видел лишь во сне.


В голове у Сергея началась настоящая суматоха. Он не понимал больше ничего. Сон? Явь? Галлюцинация? Но все вокруг было таким осязаемым: грубая деревянная скамья под ним, запах дыма и еды, вкус самогона на губах.


Толпа затихла. Девушки переглянулись и запели. Тот самый дуэт, тот самый напев, что сводил с ума своей чистотой. И в этот раз он был не призрачным эхом с того берега, а живым, мощным, наполняющим все пространство поляны.


Пение пронизывало Сергея насквозь, достигая каждой клеточки. Мурашки снова побежали по коже, но теперь не от страха, а от осознания невозможного. Он сидел и смотрел на девушку из своего сна, которая пела для него в деревне, которой не могло быть, и чувствовал, как реальность медленно, но верно дает трещину.

## Глава 6

Глава 6. Груся


Когда песня отзвучала, и тишину на поляне взорвали аплодисменты и одобрительные крики, взгляд девушки с русой косой – Груси – случайно встретился с взглядом Сергея. В ее синих, как летнее небо, глазах мелькнуло не просто любопытство, а самое настоящее, живое удивление, смешанное с интересом. Она что-то шепнула своей смуглой подруге Паланье, и та, кивнув, направилась к Валере, а Груся – к Сергею.


– Привет, городские, – сказала она, и ее голос был таким же чистым, как и в пении, лишь с легкой, певучей деревенской протяжностью.


Начался неуверенный, но оживленный диалог. Валера, которому Паланья тоже представилась, покачивал головой.

–Груся, Паланья… Голова кругом. И от имен, и от всей этой… ситуации, – честно признался он, вызывая смех у девушек.


Сергей, наблюдая за ними, краем глаза заметил пацана лет пятнадцати. Тот стоял в стороне, прислонившись к стене ближайшей избы, и не сводил с Груси мрачного, ревнивого взгляда. Пару раз за вечер он подходил к ней, что-то настойчиво говорил, но получал лишь веселые отговорки. Сейчас же он наблюдал за их четверкой с таким напряжением, будто готов был броситься в драку.


Когда в разговоре Груся услышала имя Сергея, на ее губах появилась ласковая, чуть лукавая улыбка.

–Сережик, значит, – произнесла она, и это прозвучало так естественно, будто она называла его так всю жизнь. И с тех пор она называла его только так.


Вечер тек своим чередом – шутки, смех, общие рассказы. За одним из столов сидел отец Груси – Петр, тот самый кряжистый, бородатый мужчина с руками кузнеца. Он изредка бросал на их компанию спокойный, оценивающий взгляд, но не вмешивался.


Внезапно тот самый пацан, не выдержав, подошел вплотную.

–Груся, уже поздно. Праздник на исходе. Пора по домам, – произнес он, стараясь придать голосу суровости, но вышло лишь обиженно-напыщенно.


Груся только рассмеялась, звонко и беззлобно.

–Федорка, иди спать уже. Детям пора, – поддразнила она его. – Подрастешь – тогда и приходи свататься.


Федорка, а именно так, как выяснилось, звали парня, покраснел от злости и смущения, бросил на Сергея уничтожающий взгляд и, что-то пробормотав, отступил в тень. Яков, сидевший рядом, хрипло рассмеялся:

–Не отвяжется, чертенок. У отца-то его, у попа Игната, характер – ого-го, а у сынка – одно упрямство.


Тем временем разговор Валеры с Паланькой и Сергея с Грусей постепенно разделился. Валера с его разбитным характером быстро нашел общий язык со смуглянкой, и вскоре они отошли к другому столу, оставив Сергея и Грусю наедине.


Их разговор был не похож на обычное знакомство. Он был теплым, доверительным, будто они не впервые виделись. И тогда, под аккомпанемент пьяного гармониста и заунывных песен, Сергей, сам не веря своим словам, признался.

–Знаешь, я… я видел тебя раньше. Во сне.


Он ожидал удивления, непонимания. Но Груся лишь внимательно посмотрела на него, и в ее глазах вспыхнуло понимание.

–И я тебя, – тихо ответила она. – Только во сне ты был… немного другим. И место вокруг было другое.


Между ними проскочила та самая, почти физически ощутимая искра – мгновенное, глубокое узнавание. Это была не страсть первого взгляда, а скорее чувство, будто проснулась любовь у двух людей, давно и хорошо знающих друг друга, но по какой-то причине разлученных.


– Хочешь, прогуляемся? – предложила Груся, кивнув в сторону берега. – По бережку, под луной.


Сергей лишь кивнул, и они, поднявшись со скамьи, направились к кромке леса. Едва они вышли на песчаную полосу у воды, из-за деревьев, словно тень, возник Федорка.


– Груся! – его голос дрожал от напряжения. – Отец твой будет зол… Да и мой, Игнат, узнает, что ты с пришлым, с фёдоровским, по ночам шатаешься…


– Федор, полно тебе бредить, – спокойно, но твердо ответила Груся. – Иди спать. Выспишься —поумнеешь, может.


Федорка постоял, сжимая кулаки, с тревожным и злым лицом, потом резко развернулся и исчез в темноте.


Сергей взял Грусю за руку. Ее пальцы были тонкими и прохладными. Они медленно пошли по песчаному берегу под огромным, чистым, усыпанным звездами небом. Светила большая, круглая луна, отбрасывая их длинные тени на песок.


Сергей рассказывал о городе, о высотных домах, о машинах, о своей работе инженера. Груся слушала, раскрыв рот, и ее удивление было таким искренним и детским, что вызывало у него улыбку.

–А я никуда отсюда не выбиралась, – призналась она. – Вот тут у нас все мое. И зайцы ручные, к избам подходят, и лисы – никого не боятся. Как свои.


Потом Сергей, набравшись смелости, спросил:

–А почему все так удивились, когда мы сказали, что из Фёдоровки?


Груся посмотрела на него с легким недоумением.

–Да потому что Фёдоровка-то ваша… умирающая. Там, сказывают, три-четыре дома целых осталось, да две-три старые бабки доживают. Дорог к вам никаких нет. Так что вам, наверное, мужики наши александровские еду да припасы через реку переправляют, а иначе как вы там?


У Сергея перехватило дыхание. Он видел свою Фёдоровку сегодняшним утром – небогатую, но живую, с двумя десятками домов, с машинами, с праздником. Он видел свою мать, свою больную бабку. А этот девушка, которая, кажется, знает о нем все, говорит о его доме как о глухой, вымирающей деревне-призраке.


Он не подал вида. Лишь крепче сжал ее руку, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног не только здесь, на песчаном берегу, но и в самой его голове. Он шел под руку с девушкой своей мечты по деревне, которой не должно было существовать, и слушал рассказ о своем собственном доме, как о месте, которого тоже, по логике вещей, не должно было быть.

## Глава 7

Глава 7. Река судьбы


Они сидели на прохладном песке, обнявшись, и не могли наговориться. Лунный свет окутывал их серебристым покрывалом, превращая реальность в волшебный, оторванный от всего мира мирок. В их тихих разговорах, в легких прикосновениях не было ни капли стеснения или неуверенности. Две одинокие души, нашедшие друг друга по ту сторону реальности и сна, чувствовали необъяснимую, глубинную связь, сильнее любого земного притяжения.


Их губы сами потянулись друг к другу, и поцелуй случился сам собой – естественный, долгий, полный такого нахлынувшего чувства, что у Сергея потемнело в глазах. Это было то самое ощущение – то самое блаженное единение, которое он помнил по своим снам, но умноженное на тысячу, потому что сейчас она была здесь, в его руках, живая и теплая.


Они целовались, снова и снова, теряя счет времени. Наконец, Груся оторвалась, ее глаза сияли в лунном свете.

–Жарко очень… Искупаться хочешь? – предложила она, и в ее голосе звенел озорной, рискованный смешок.


Сергей, опьяненный ею и этой безумной ночью, тут же согласился. Они поднялись, и Груся, повернувшись к нему спиной, стала расплетать свою длинную, толстую косу. Пальцы ее ловко разобрали волосы, и она сняла небольшую, простую серебряную заколку, которая скрепляла волосы у шеи.

–На, подержи, – улыбнулась она, протягивая ее Сергею. – Это чтобы завтра ты ко мне пришел – отдать. Шутливый приказ прозвучал как самое естественное обещание о завтрашнем дне.


Потом она, не стесняясь, стянула с себя платье через голову. И под ним не было ничего. Ее тело, освещенное луной, было стройным и совершенным. Тонкая талия, плавные изгибы бедер, маленькая, упругая грудь. Сердце Сергея заколотилось так, что он услышал его стук в собственных ушах. Он, сгорая от стыда и желания, стал снимать свою одежду.


Они побежали к воде, дурачась, как дети, брызгаясь и смеясь. Холодная вода Межи обжигающе приятно стекала по разгоряченной коже. Но очень скоро дурачества закончились. Они оказались рядом, их мокрые тела притянулись друг к другу, ощущая каждую линию, каждую выпуклость. Обнаженные, они снова стали целоваться, уже без тени смущения, с животной, первобытной страстью, смешанной с нежностью.


– Я тебя люблю, Грусь… Безумно, – выдохнул Сергей, прижимая ее к себе, чувствуя, как ее мокрое тело отзывается дрожью на его слова.

–И я тебя, Сережик… Мой… – прошептала она в ответ, заглядывая ему в глаза, и в ее взгляде была та самая, обещанная сном, бездна любви.


Он на руках вынес ее из воды на берег. Песок был прохладным и мягким. И там, под бесстрастным взглядом луны и мириад звезд, они стали единым целым. Это была не просто страсть, а нечто большее – акт соединения, предопределенный каким-то высшим законом, которого не существовало в мире, который Сергей знал до этого вечера.


-–


Недалеко, в густых зарослях ивняка, сидел, пригнувшись, Федорка. Он видел все. Сначала их поцелуи, потом как они раздевались, как ее прекрасное, запретное для него тело обнажилось в лунном свете. Он видел, как они зашли в воду, как смеялись, и как потом Сергей вынес ее на руки. Он видел, как они слились в одно целое на песке.


Слезы текли по его лицу градом, горячие и горькие. В его руках был нож – не большой охотничий, а обычный, крепкий хозяйственный ножик. Он сжимал его рукоять так, что кости пальцев побелели. Сердце разрывалось от ненависти, отчаяния и бессильной ярости. Он хотел броситься туда, вонзить этот нож в спину этому пришлому, этому фёдоровскому дьяволу, который посмел… который осмелился…


Но он не мог пошевелиться. Он мог только смотреть и плакать.


-–


Когда все закончилось, они оделись и снова улеглись на песок, теперь уже усталые, умиротворенные, но еще более близкие, чем прежде. Они тихо разговаривали, глядя на звезды, строя планы, которые казались такими же ясными и вечными, как это небо.


Федорка, не выдержав, помчался к деревне. Он ворвался на поляну, где Петр с несколькими мужиками еще не расходились, допивая самогон.

–Дядь Петр! Там! Там городские Грусю силом берут!

–Дядь Петр! Беги! Он ее… твою дочь… на берегу! – захлебываясь слезами и злобой, кричал пацан.


Мужики, хоть и пьяные, мгновенно вскочили. Лицо Петра, и без того суровое, стало каменным. Словно грозовая туча, он ринулся за Федоркой к берегу.


Они нашли их все там же – лежащими рядом и тихо беседующими. Петр, не разбирая дороги, подскочил, грубо схватил Грусю за длинные волосы и дернул на себя.

–А ну, пошла домой, стерва! – проревел он.


– Папа! Нет! – закричала Груся, пытаясь вырваться. – Он не виноват! Мы любим друг друга! Ничего не делай ему!


Сергей вскочил на ноги, пытаясь встать между Грусей и ее отцом.

–Петр, я…


Удар был стремительным и сокрушительным. Кулак Петра, привычный к молоту и наковальне, обрушился на лицо Сергея. Тот рухнул на песок, оглушенный, не чувствуя боли, лишь горячий привкус крови во рту. Он попытался подняться, но серия новых ударов – в живот, в грудь, по голове – снова повалила его. Он лежал, беспомощный, хватая ртом воздух.


Петр стоял над ним, тяжело дыша, его могучая фигура заслоняла луну.

–Дьявол! – рычал он, обращаясь больше к небу, чем к Сергею. – Как ты прокрался сюда? Как посмел испортить мою кровь? Мою дочь! Тварь проклятая!


Сергей лежал на песке, не в силах пошевелиться, и слушал этот голос, полный ненависти, и видел над собой звезды, которые еще несколько минут назад были свидетелями его величайшего счастья. А теперь они смотрели на его величайшее падение.