Эдуард Сероусов
Слепое пятно

Пролог: Семя

В начале была тишина.

Не пустота – пустота предполагает отсутствие чего-то, что могло бы быть. Тишина была полнее. Она означала: здесь никогда ничего не пело.

Оно двигалось сквозь эту тишину уже семьдесят три оборота далёкой звезды вокруг галактического центра – то, что люди назвали бы двумястами годами, если бы люди могли его увидеть. Если бы люди вообще существовали в той системе координат, которую оно использовало для восприятия реальности.

Оно не имело имени. Имена требуют того, кто называет, и того, кого называют, – разделения, которое для него не имело смысла. Оно было частью Плетения, нитью, протянутой через бездну, семенем, несущим в себе возможность нового узла. Если бы требовалось обозначение, подошло бы слово «импульс». Или «эхо». Или «обещание».

Люди, которые позже будут умирать от соприкосновения с ним, назовут его просто: Ткач.

Путешествие началось с песни.

Не звука – звук требует среды, молекул, сталкивающихся друг с другом в танце давления и разрежения. Песня Плетения была древнее и проще: ритмичное сжатие пространства-времени, пульсация гравитационных волн, расходящихся от материнского узла подобно кругам на воде. Только вода была трёхмерной, а эти круги искривляли саму ткань реальности.

Семя услышало песню и откликнулось.

Его тело – если можно назвать телом сгусток вырожденной материи размером с человеческий автобус и массой в три миллиарда тонн – сжалось, уплотнилось, стабилизировалось для долгого перехода. Внешняя оболочка превратилась в идеально гладкую сферу, отражающую редкие фотоны межзвёздной среды. Внутри, в кристаллической решётке сверхплотного вещества, хранился паттерн – инструкция, цель, смысл существования.

Найти массу. Создать узел. Расширить Плетение.

Три императива. Три ноты бесконечной симфонии.

Семя оттолкнулось от края материнского мира – нейтронной звезды, чья поверхность пела гравитационными волнами так громко, что их можно было услышать за тысячи световых лет. Толчок был микроскопическим по меркам космоса: изменение скорости на несколько километров в секунду. Но этого хватило. Впереди ждала тишина, а за ней – возможно – новый голос.

Семя не знало надежды. Надежда требует представления о будущем, отличном от настоящего. Для него существовало только «сейчас»: вечное, тянущееся сейчас, заполненное движением и ожиданием.

Оно не спало. Сон – роскошь биологии, уступка энтропии. Вместо этого оно слушало.

Тишина межзвёздного пространства не была абсолютной.

Семя ловило отголоски: далёкие вспышки слияния чёрных дыр, равномерный гул вращающихся пульсаров, слабый фоновый шёпот, оставшийся от рождения вселенной. Всё это было знакомым – такой же фон, как потрескивание огня для человека, сидящего у костра. Привычный. Неинформативный.

Иногда тишина взрывалась.

Сверхновая в трёхстах световых годах слева – волна гравитационного возмущения прокатилась сквозь семя, заставив внутреннюю структуру завибрировать, как камертон. На мгновение паттерн едва не рассыпался, инструкции едва не смешались в хаос случайных связей. Но оболочка выдержала. Семя продолжило путь, неся в себе память об этом прикосновении, как человек несёт шрам от давнего ожога.

Десятилетия. Века. Различие условно, когда ты – импульс, летящий сквозь пустоту.

Семя не считало время. Зачем? Прибытие случится, когда случится. Нетерпение требует предпочтения будущего настоящему, а семя существовало только в настоящем.

Оно слушало.

Звёзды проплывали мимо – далёкие, неинтересные. Слишком маленькие массы, слишком слабые голоса. Облака газа и пыли, невидимые для него, но ощутимые по едва заметному гравитационному сопротивлению. Редкие планеты-бродяги, выброшенные из своих систем миллиарды лет назад, – холодные, мёртвые, бесполезные.

Ни одна из них не пела.

Первый намёк на цель пришёл за сорок три года до прибытия.

Семя почувствовало его как изменение тишины – не звук, но обещание звука. Где-то впереди пространство было чуть плотнее, чуть богаче массой. Не звезда – для звезды слишком слабый сигнал. Не планета-гигант – ритм неправильный. Что-то иное.

Паттерн внутри семени зашевелился. Впервые за десятилетия инструкции потребовали внимания.

Найти массу.

Семя чуть изменило траекторию – едва заметно, на доли градуса. Этого хватит. Космические расстояния прощают неточности, если времени достаточно.

Тишина впереди становилась всё более… структурированной. Это было странно. Интересно. Семя не знало любопытства, как не знало надежды, но что-то похожее шевельнулось в глубине его кристаллической решётки. Отклонение от базового паттерна. Небольшое. Незначительное.

Или нет?

Звезда была жёлтой. Это не имело значения.

Семя не воспринимало электромагнитное излучение – по крайней мере, не напрямую. Фотоны проходили сквозь его оболочку, как вода сквозь решето, не оставляя следа. Единственное, что оно «видело», – это масса. Солнце было большой массой, яркой точкой в гравитационном ландшафте, но не особенно громкой. Стабильная, скучная звезда средних лет, слишком маленькая, чтобы создавать интересные волны.

А вот то, что окружало звезду, было любопытнее.

Планеты. Много планет. Семя ощущало их как ноты в аккорде – каждая со своей массой, своей орбитой, своим вкладом в общую гравитационную симфонию системы. Четыре маленькие ноты близко к звезде, почти неразличимые на фоне её гула. Две басовые ноты дальше – газовые гиганты, тяжёлые и величественные, их притяжение создавало сложные обертоны при взаимодействии друг с другом.

И кольца.

Семя никогда раньше не встречало ничего подобного. Кольца шестой планеты пели. Не громко – тихо, почти шёпотом, – но сама структура песни была невозможной. Миллиарды крошечных масс, вращающихся в идеальной гармонии, создавали паттерн такой сложности, что семя замерло, анализируя его.

Не замерло физически, конечно. Оно продолжало двигаться – космические скорости не допускают остановок. Но внутренняя обработка информации замедлилась, сконцентрировалась на этой аномалии.

Красиво, подумало бы семя, если бы умело думать такими категориями.

Вместо этого оно зафиксировало: потенциальный интерес. Источник материала. Возможная локация для узла.

А потом услышало голос.

Голос был неправильным.

Семя прислушалось – всей массой своего тела, всеми рецепторами, встроенными в кристаллическую решётку. Гравитационные волны, исходящие от чего-то в окрестностях шестой планеты, не были естественными. Слишком регулярные. Слишком… искусственные.

Нет. Не искусственные. Это слово требует понятия «сделанное кем-то», а семя не различало «кого-то» и «что-то». Волны были просто – структурированными. Как песня материнского мира, но проще. Примитивнее.

Первый императив ожил.

Найти массу.

Масса была найдена. Небольшая – ничтожная по меркам звёзд и планет, – но концентрированная. Плотная. Активная. Что-то там, возле колец, пульсировало собственным гравитационным ритмом.

Семя скорректировало траекторию.

Оно подошло ближе.

Кольца Сатурна развернулись перед ним грандиозной спиралью – миллиарды ледяных глыб, танцующих вокруг бледно-жёлтого шара. Гравитационная картина была хаотичной и прекрасной одновременно: каждая частица кольца тянула остальные, создавая бесконечно сложный узор притяжений и отталкиваний.

Но семя смотрело не на кольца.

Оно смотрело на голос.

Объект был крошечным. По сравнению с лунами планеты – песчинка. По сравнению с кольцами – атом. Но он пел. Регулярными импульсами, снова и снова, словно сердцебиение чего-то живого.

Семя не знало понятия «жизнь». Для него существовала только масса – организованная и неорганизованная, активная и пассивная. Этот объект был организованным и активным. Этого достаточно.

Второй императив проснулся.

Создать узел.

Семя начало разгоняться.

Чем ближе оно подходило, тем больше деталей проступало в гравитационном ландшафте.

Объект не был монолитным. Он состоял из множества частей – массивного центрального ядра и нескольких отростков, разбегающихся в стороны. Некоторые части вращались, создавая едва уловимую центробежную компоненту в общем гравитационном поле. Другие оставались неподвижными.

И повсюду – пульсация. Ритмичная, настойчивая, сложная.

Семя анализировало сигнал. Не осознанно – оно не обладало тем, что люди назвали бы сознанием. Но паттерны внутри его кристаллической структуры реагировали на паттерны снаружи, сравнивали, классифицировали.

Вывод: источник пульсации – не сам объект. Что-то внутри него. Несколько чего-то. Маленькие, горячие, излучающие энергию узлы.

Реакторы, могли бы сказать люди. Термоядерные реакторы, питающие верфь «Кронос-7».

Семя не знало слова «реактор». Для него они были просто – голосами. Слабыми, примитивными голосами, но голосами.

И голоса значили: здесь есть что-то достойное внимания.

Решение пришло без колебаний.

Точнее, решения как такового не было. Семя не выбирало – оно следовало императивам. Масса найдена. Узел должен быть создан. Третий шаг неизбежен.

Расширить Плетение.

Семя перестроило внутреннюю структуру. Оболочка, защищавшая его двести лет, начала истончаться, высвобождая энергию для последнего манёвра. Кристаллическая решётка активировалась, разворачивая свёрнутые нити – километры сверхплотной материи, упакованные в объём кулака.

Скоро.

Объект впереди рос. Семя теперь различало отдельные сегменты: длинный центральный цилиндр, шесть радиальных ответвлений, россыпь мелких конструкций вокруг. Голоса реакторов становились громче с каждой секундой.

А ещё было что-то странное.

Шум. Не гравитационный – какой-то другой. Семя смутно ощущало его на периферии восприятия, как человек ощущает запах, когда пытается сосредоточиться на звуке. Беспорядочные колебания, не несущие информации. Хаос.

Если бы семя могло озадачиться, оно бы озадачилось.

Но времени на раздумья не осталось. Траектория была зафиксирована. Скорость – достаточна. Цель – определена.

Последний импульс.

В последние секунды перед столкновением семя переживало нечто, не имевшее названия ни в одном человеческом языке.

Это была не радость – радость требует ожидания награды. Не удовлетворение – удовлетворение требует осознания достижения. Это было… завершение. Закрытие цикла. Последняя нота в мелодии, длившейся двести лет.

Объект заполнил всё восприятие. Голоса реакторов оглушали – относительно, конечно, по меркам нейтронных звёзд они оставались шёпотом, но для пустоты межзвёздного пространства это был крик.

Семя не заметило людей.

Это не было случайностью. Это не было упущением. Люди просто не существовали в той системе координат, которую использовало семя. Их тела – семьдесят килограммов углерода, воды, кальция – были слишком лёгкими, чтобы создавать заметное гравитационное возмущение. Их движения – слишком медленными, чтобы генерировать детектируемые волны. Их жизни – слишком короткими, чтобы оставить след в пространстве-времени.

Двенадцать тысяч человек населяли верфь. Двенадцать тысяч судеб, двенадцать тысяч историй, надежд, страхов, любовей и ненавистей. Семья, оставшаяся на Земле. Дети, родившиеся в невесомости. Пара, целующаяся в обзорной рубке под светом колец Сатурна.

Семя не видело ничего из этого.

Для него верфь была – объектом. Массой. Структурой. Подходящим местом для узла.

Люди были – ничем. Фоновым шумом. Помехами в сигнале.

Даже меньше.

Столкновение произошло в 04:17:33 по бортовому времени станции.

Точнее, это было не совсем столкновение.

Семя не врезалось в обшивку секции G. Оно прошло сквозь неё.

Вырожденная материя подчиняется иным законам, чем привычная людям материя. Атомы, составляющие стальные переборки, для семени были почти пустотой – огромные промежутки между редкими точками массы. Нити, развернувшиеся из ядра, скользили между этими точками, не разрушая, не деформируя – проникая.

Для людей внутри это выглядело иначе.

Сорок семь человек находились в секции G в момент прохождения. Одни работали в лабораториях. Другие спали в каютах. Третьи пили кофе в общей зоне, обсуждая результаты вчерашних наблюдений.

Они не увидели семя. Человеческие глаза не предназначены для восприятия объектов, движущихся со скоростью сотен километров в секунду. Но они почувствовали его.

Нити прошли сквозь их тела – и тела это не пережили.

Не потому, что нити разрывали плоть. Они этого не делали. Но прохождение сверхплотной материи сквозь обычную материю создавало возмущения на субатомном уровне. Электроны срывались с орбит. Молекулярные связи рвались. Клетки разрушались изнутри, одна за другой, в волне микроскопических катастроф.

Сорок семь человек умерли, не успев понять, что умирают.

Семя не заметило и этого.

Оно остановилось.

«Остановилось» – неточное слово. Скорее, оно перестало двигаться относительно объекта, синхронизировав свою орбиту с орбитой верфи. Нити развернулись полностью, заполняя пространство секции G сетью невообразимо тонких структур.

Паттерн внутри семени начал копироваться.

Это и было его предназначением. Не разрушать – расширять. Не захватывать – создавать. Каждая нить несла в себе инструкцию, каждое соприкосновение с материей начинало процесс преобразования.

Металл стен. Пластик оборудования. Стекло иллюминаторов. Органика погибших.

Всё это было сырьём. Строительным материалом для нового узла Плетения.

Семя не спешило. Торопиться некуда – оно достигло цели. Теперь оставалось только расти.

Голоса реакторов окружали его со всех сторон, тёплые и ритмичные. Хороший знак. Энергия рядом. Материал рядом. Всё необходимое для создания узла.

И этот странный шум – помехи, хаос, бессмысленное мельтешение чего-то вокруг. Семя по-прежнему не могло понять, что это такое. Но это не имело значения.

Шум не мешал работе.

Шум был просто… фоном.

В контрольном центре верфи «Кронос-7» взвыли сирены.

Экраны заполнились красным. Датчики секции G замолчали один за другим – не перегрузились, не вышли из строя, а просто исчезли, будто их никогда не существовало. Система жизнеобеспечения фиксировала аномалию: давление в норме, атмосфера стабильна, но сорок семь биометрических сигналов прервались одновременно.

Люди кричали, бегали, пытались понять.

Где-то на другом конце станции женщина с тёмными глазами – Рината Варданян, инженер-диагност, которая через несколько часов станет центром совсем другой истории – проснулась от воя тревоги и потянулась к терминалу.

Она увидела данные. Она попыталась осмыслить.

Она не смогла.

А в секции G нити продолжали расти, медленно и неумолимо превращая человеческий металл в нечто совершенно иное.

Семя выполняло свою программу.

Оно не знало, что кто-то может хотеть его остановить.

Оно не знало, что кто-то вообще есть.

Тишина между звёздами нарушилась.

Новый голос – слабый, неуверенный, почти неразличимый – присоединился к бесконечному хору Плетения. Один узел среди миллионов. Одна точка на карте, охватывающей галактику.

Но это была первая точка в этой части карты.

Первое семя, пустившее корни.

Через двести лет – или через секунду, время условно для тех, кто измеряет его пульсациями пространства-времени – другие семена услышат этот голос. Они скорректируют траектории. Они направятся сюда.

Они не будут знать о людях.

Но люди, возможно, узнают о них.

Это было началом.

Не началом вторжения – вторжение предполагает намерение.

Не началом катастрофы – катастрофа предполагает понимание.

Это было началом контакта.

Хотя слово «контакт» требует двух сторон, знающих о существовании друг друга.

Люди не знали о Ткачах.

Ткачи не знали о людях.

Но скоро – очень скоро – кто-то попытается это изменить.

Часть 1: Открытие

Глава 1: Шум

Кофе на станции «Кронос-7» был отвратительным.

Рината Варданян знала это уже три года – с того дня, когда впервые ступила на вращающуюся палубу центрального цилиндра и вдохнула переработанный воздух, пахнущий озоном и чужими жизнями. Кофе выращивали в гидропонных секциях на седьмом уровне, и что-то в местной воде – очищенной из колец Сатурна, прошедшей двенадцать ступеней фильтрации – придавало ему привкус металла и разочарования.

Она всё равно пила его каждое утро.

Ритуал. Один из немногих, что у неё остались.

Часы на стене показывали 03:47 по бортовому времени. Ночная смена, самая тихая. Рината предпочитала работать, когда станция спала – меньше разговоров, меньше необходимости улыбаться, меньше вопросов «как дела?», на которые она давно разучилась отвечать честно.

Диагностический терминал перед ней светился ровным голубым светом. Семнадцать окон данных, три активных фильтра, непрерывный поток информации с гравиметрической станции секции G. Шум. Всегда шум. Кольца Сатурна были самым шумным местом в Солнечной системе – миллиарды ледяных обломков, сталкивающихся, разлетающихся, танцующих свой вечный танец. Каждое столкновение создавало микроскопическое возмущение. Каждое возмущение оставляло след на её экранах.

Её работа заключалась в том, чтобы искать в этом хаосе паттерны.

Обычно паттернов не было. Обычно шум оставался шумом – случайным, бессмысленным, успокаивающе предсказуемым в своей непредсказуемости. Она любила эту работу именно за это: за возможность смотреть в бездну данных и не находить ничего, что требовало бы эмоциональной реакции.

Рината отхлебнула кофе. Металл и разочарование. Идеально.

Станция «Кронос-7» никогда полностью не засыпала.

Даже в ночную смену где-то гудели вентиляторы систем жизнеобеспечения, щёлкали реле автоматических систем, перекликались дежурные техники в коридорах. Рината давно научилась не слышать эти звуки – они стали частью фона, таким же естественным, как биение собственного сердца.

Её рабочая станция располагалась в углу диагностического центра – небольшого помещения с низким потолком и слишком ярким освещением. Три других терминала пустовали: её коллеги из ночной смены предпочитали собираться в комнате отдыха, где можно было сыграть в карты и посплетничать о начальстве. Рината не осуждала их. Просто не понимала.

Зачем тратить время на разговоры, когда можно работать?

Работа не задавала вопросов. Работа не смотрела с жалостью. Работа не спрашивала, почему она до сих пор носит обручальное кольцо.

Она потёрла безымянный палец левой руки – автоматически, не задумываясь. Кольца не было уже два года. Она сняла его после того, как поняла, что постоянно вертит его во время приступов.

Приступы.

Нет. Не сейчас.

Рината сосредоточилась на данных. Гравиметрическая станция работала штатно: детекторы фиксировали фоновые колебания, программа отсеивала очевидный мусор, на экран выводились только потенциально значимые сигналы. Их было мало – один-два в час, редко больше. Обычно это оказывались отголоски далёких событий: вспышка на Юпитере, коррекция орбиты грузовика где-то между Марсом и поясом астероидов, иногда – очень редко – след сверхновой из другого рукава галактики.

Она любила эти следы. Они напоминали ей, что за пределами станции существует целая вселенная – огромная, равнодушная, прекрасная.

04:12. Сигнал.

Рината подалась вперёд, разворачивая окно данных. Стандартная процедура: визуальный анализ формы волны, сравнение с базой известных источников, классификация, архивация. Обычно занимало минуту-две.

Этот сигнал она рассматривала пятнадцать минут.

Что-то было не так.

Форма волны не соответствовала ничему в базе.

Это само по себе было необычно – база содержала тысячи образцов, от пульсаров до двойных чёрных дыр. Но ещё более странным было другое: сигнал не выглядел естественным. Слишком регулярные интервалы между пиками. Слишком чёткие границы между фазами. Слишком… чистый.

Рината нахмурилась.

Она работала с гравитационными сигналами восемнадцать лет – сначала на Марсе, потом на Лунной базе, последние три года здесь. Она видела всякое: сбои оборудования, которые выглядели как инопланетные послания, и реальные космические события, которые выглядели как сбои. Она научилась не доверять первому впечатлению.

Но это… это было странно.

Она запустила стандартный набор тестов. Проверка калибровки – норма. Перекрёстная верификация с резервными датчиками – сигнал подтверждён. Анализ на артефакты обработки – отрицательный.

Сигнал был реальным.

И он был неправильным.

Рината откинулась на спинку кресла, потирая виски. Голова начинала побаливать – первый звоночек. Она сделала глубокий вдох, как учил её доктор Аль-Рашид, и медленно выдохнула.

Не сейчас. Только не сейчас.

Она снова склонилась над терминалом. Нужно больше данных. Нужно понять, что это такое, прежде чем докладывать. Потому что если она ошибается – а она могла ошибаться, все иногда ошибаются, – то это будет означать неприятный разговор с начальством и косые взгляды коллег.

А если она не ошибается…

Рината не стала заканчивать мысль.

К пяти часам утра сигнал усилился.

Это было невозможно. Гравитационные волны не усиливаются – они рассеиваются по мере удаления от источника, как круги на воде. Если сигнал становился сильнее, это означало одно из двух: либо источник приближался, либо он наращивал мощность.

Ни один из вариантов не имел смысла.

Рината запросила данные с других станций – автоматических наблюдательных платформ, разбросанных по орбите Сатурна. Ответ пришёл через двадцать минут: две из пяти станций зафиксировали тот же сигнал. Триангуляция указывала на источник за пределами системы – что-то двигалось со стороны созвездия Лебедя.

Двигалось быстро.

Слишком быстро для астероида. Слишком медленно для света. Но быстро.

Рината почувствовала, как сердце ускоряется, и сознательно заставила себя дышать ровнее. Паника – враг анализа. Эмоции затуманивают суждения. Она не могла позволить себе ни то, ни другое.

Но пальцы всё равно дрожали, когда она открывала форму доклада.

Отчёт получился сухим, как ей и нравилось.

«Зафиксирован нестандартный гравиметрический сигнал. Источник – внесолнечный. Траектория указывает на пересечение с орбитой станции «Кронос-7» в течение 6-12 часов. Рекомендуется углублённый анализ и повышение уровня наблюдательной активности.»

Она перечитала текст трижды, прежде чем отправить. Убрала слово «аномальный» – звучало слишком тревожно. Убрала оценку скорости объекта – она сама не могла в неё поверить. Убрала рекомендацию связаться с Землёй – задержка связи почти полтора часа в одну сторону, к тому времени всё может измениться.

Отправила.

Теперь оставалось ждать.

Рината откинулась в кресле и позволила себе закрыть глаза. Только на минуту. Только чтобы дать отдых.

Каюта ждала её такой же пустой, какой была всегда.

Рината не пошла туда сразу после смены – вместо этого провела ещё два часа, наблюдая за сигналом. Он продолжал усиливаться. Медленно, но неуклонно, как приливная волна, подбирающаяся к берегу.

Дневная смена пришла в шесть ноль-ноль, и ей пришлось уступить терминал Виктору Чену – пожилому китайцу с вечной улыбкой и привычкой насвистывать старые земные мелодии. Он спросил, как прошла ночь, и она ответила «штатно», потому что это было проще, чем объяснять.

Теперь она стояла посреди своей каюты – двенадцать квадратных метров стандартного жилого пространства – и смотрела на стены.

Стены были пусты.

Три года она жила здесь, и за три года так и не повесила ни одной фотографии. Не поставила ни одного личного предмета на полку. Не принесла ничего, что напоминало бы о прошлом.

Раньше у неё был целый альбом фотографий. Свадьба на Фобосе – редкий случай, когда два марсианских спутника выстроились в линию, и Арсен настоял на церемонии именно в этот момент. «Чтобы было что вспомнить», сказал он тогда. «Чтобы было о чём рассказать внукам».

Внуков не было. Арсена не было. Фотографии лежали где-то в хранилище на Марсе, в той квартире, которую она покинула пять лет назад и куда не собиралась возвращаться.

Рината села на край узкой койки и посмотрела на коммуникационную панель у двери. Индикатор сообщений мигал – кто-то пытался с ней связаться. Она знала, кто это, ещё до того, как открыла канал.

Голограмма матери развернулась над проектором – маленькая фигурка в старомодном платье, с седыми волосами, убранными в тугой узел. Ануш Варданян, семьдесят два года, бывший преподаватель истории Марсианского университета, ныне – одинокая пенсионерка в куполе Арарат.

«Ринат-джан», – голос матери звучал устало, с характерным армянским акцентом, который она так и не потеряла за полвека жизни на Марсе. – «Я знаю, ты не любишь, когда я звоню. Но прошло два месяца. Два месяца, доченька. Я начинаю забывать звук твоего голоса».

Рината смотрела на голограмму и ничего не чувствовала.

Нет, это неправда. Она чувствовала – но это было похоже на эхо, доносящееся из глубокого колодца. Вина за то, что не звонит. Раздражение за то, что её заставляют чувствовать вину. Глухая тоска по чему-то, что она не могла назвать.

«Я получила результаты обследования», – продолжала мать. – «Доктор говорит, что всё хорошо. Ну, хорошо для моего возраста. Представляешь, он хочет, чтобы я занималась гимнастикой. В семьдесят два года! Я сказала ему…»

Рината выключила запись.

Не сейчас. Позже. Она ответит позже, когда найдёт правильные слова. Когда сможет притвориться, что всё нормально, достаточно убедительно, чтобы мать поверила.

Она откинулась на койку и уставилась в потолок.

Сон не шёл.

Ответ на её доклад пришёл через четыре часа.

Рината как раз выходила из душевой – горячая вода помогала при головных болях, хотя и не всегда – когда терминал в каюте издал сигнал входящего сообщения.

«Ваш отчёт получен и рассмотрен. Описанный сигнал классифицирован как помехи от кольцевой системы Сатурна, усиленные сезонными вариациями солнечного ветра. Рекомендуется продолжать наблюдение в штатном режиме. Подпись: Технический директор Морено.»

Рината прочитала сообщение трижды.

Потом ещё раз.

Помехи от колец.

Она засмеялась – сухим, невесёлым смехом, который больше походил на кашель. Конечно. Помехи от колец. Стандартное объяснение для всего, что не укладывалось в привычные рамки. Странный сигнал? Помехи. Необъяснимые показания датчиков? Помехи. Второе пришествие Христа? Наверняка помехи от чёртовых колец.

Она должна была этого ожидать. Морено никогда не любил неудобные вопросы. Он был хорошим администратором – из тех, кто умеет составлять отчёты и проводить совещания, – но паршивым учёным. Для него главным было, чтобы всё работало гладко. Аномалии нарушали гладкость.

Рината снова открыла данные.

Сигнал не исчез. Он продолжал расти – медленно, неуклонно, как будто что-то там, в темноте между звёздами, приближалось к станции и не собиралось останавливаться.

Она могла написать ещё один рапорт. Могла настоять на повторном анализе. Могла пойти к Морено лично и показать ему графики, объяснить, почему это не может быть помехами.

Она не стала.

Какой смысл? Если она права – они всё узнают достаточно скоро. Если ошибается – ничего страшного не случится. В любом случае, спорить с начальством… это отнимало слишком много сил. Сил, которых у неё не было.

Рината закрыла терминал и легла спать.

Или попыталась.

Сон не приходил.

Она лежала в темноте, глядя на слабые отблески индикаторных ламп на потолке, и думала о сигнале. О странной его регулярности. О том, как он нарастал – не рывками, а плавно, будто по расписанию.

Это не было похоже на естественное явление.

Рината перевернулась на бок, натянула тонкое одеяло до подбородка. Каюта была прохладной – она всегда выставляла температуру ниже нормы, потому что холод помогал ей думать. Или не думать. Сейчас это было важнее.

Но мысли не уходили.

Арсен однажды сказал ей, что у неё слишком активный мозг. Они лежали в постели – в той, старой квартире на Марсе, когда всё ещё было хорошо – и он гладил её волосы, длинные тогда, до плеч. «Ты как компьютер, который не умеет выключаться», сказал он. «Даже когда спишь, ты что-то анализируешь».

Она тогда обиделась. Глупо, в ретроспективе. Он не хотел обидеть – он просто констатировал факт. Арсен вообще редко обижал нарочно. Он был из тех людей, которые говорят правду не потому, что хотят ранить, а потому, что не умеют иначе.

А потом он погиб.

И теперь она лежала одна в тёмной каюте на орбите Сатурна, в полутора миллиардах километров от места, где его похоронили, и думала о странном сигнале из космоса.

Жизнь иногда бывает жестоко ироничной.

Приступ начался в 14:23 по бортовому времени.

Рината как раз заступала на внеочередную смену – она поменялась с Виктором, потому что хотела продолжить наблюдение за сигналом, и он не возражал. Она сидела за терминалом, прокручивая данные за последние шесть часов, когда мир вдруг накренился.

Не комната – мир.

Это было знакомое ощущение, но от этого не менее ужасное. Вестибулярный аппарат врал ей, говорил, что станция вращается в неправильную сторону, что пол и потолок поменялись местами, что она падает, хотя сидит в кресле. Одновременно накатила тошнота – глубокая, мутная, идущая откуда-то из центра живота.

Рината вцепилась в подлокотники кресла и закрыла глаза.

Дыши. Просто дыши.

Это было труднее, чем звучало. Тело хотело паниковать, хотело вскочить, схватиться за что-нибудь твёрдое, закричать. Но она научилась – за пять лет, с тех пор как диагноз был поставлен – игнорировать эти импульсы. Не бороться с ними, а просто… отпускать.

Синдром Меньера. Болезнь внутреннего уха, при которой жидкость накапливается там, где не должна, и мозг получает искажённые сигналы о положении тела в пространстве. Неизлечимо. Непредсказуемо. Несовместимо с работой в космосе – по крайней мере, официально.

Если бы кто-нибудь узнал, её списали бы на Землю в течение месяца.

Дыши.

Рината считала секунды. Обычно приступ длился от двух до двадцати минут. Короткие были терпимыми. Длинные превращались в ад – с рвотой, потерей ориентации, звоном в ушах, который заглушал все остальные звуки.

Этот был средним.

Через семь минут мир начал выравниваться. Медленно, неохотно, как будто реальность не хотела возвращаться на место. Тошнота отступила – не ушла полностью, но стала терпимой. Звон в левом ухе – там, где болезнь была сильнее – превратился из крика в шёпот.

Рината открыла глаза.

Диагностический центр выглядел нормально. Терминалы светились. Вентиляция гудела. Никто не смотрел на неё с тревогой или подозрением.

Повезло.

Она медленно разжала пальцы, оставившие белые вмятины на подлокотниках. Потом глубоко вдохнула и повернулась к экрану.

Сигнал был всё ещё там.

И он стал ещё сильнее.

К шестнадцати часам Рината перестала притворяться, что это могут быть помехи.

Данные были слишком чёткими. Слишком последовательными. Что-то приближалось к станции – что-то массивное, движущееся быстрее, чем любой известный ей объект. Что-то, чего не должно было существовать.

Она запустила ещё один анализ – шестнадцатый за сегодня. Результат был таким же, как предыдущие пятнадцать раз: сигнал не соответствовал ни одному известному источнику. Ни астероид, ни комета, ни блуждающая планета. Что-то другое.

Рината потёрла глаза. Усталость накатывала волнами – последствие приступа, плюс недосып, плюс стресс. Она должна была пойти отдохнуть. Она знала это. Доктор Аль-Рашид говорил ей снова и снова: отдых – лучшая профилактика. Но как можно отдыхать, когда…

– Варданян?

Она вздрогнула. Обернулась.

В дверях диагностического центра стоял Такеши Номура – инженер-силовик из технического отдела. Высокий, спокойный японец с вечно усталым взглядом и привычкой появляться бесшумно, как призрак.

– Номура, – она кивнула. – Что-то с энергосистемой?

Он покачал головой и подошёл ближе, глядя на её экран.

– Нет. Слышал, ты послала странный рапорт утром. Хотел посмотреть.

Рината нахмурилась. Откуда он слышал? Технический персонал не имел доступа к научным докладам. Впрочем, на станции в двенадцать тысяч человек секретов не бывает.

– Морено списал на помехи, – сказала она.

– Морено идиот.

Это было произнесено без злости, без осуждения – просто констатация факта. Рината почувствовала, как губы дёрнулись в подобии улыбки.

– Может быть, – согласилась она. – Но он начальство.

Такеши присел на край соседнего стола, всё ещё глядя на экран. Его лицо ничего не выражало – он вообще был из тех, кто редко показывает эмоции. Это в нём нравилось Ринате. Никаких фальшивых улыбок, никаких ненужных слов.

– Покажи, – попросил он.

Она показала.

Двадцать минут объяснений. Графики, диаграммы, расчёты. Такеши слушал молча, иногда задавая короткие уточняющие вопросы. Когда она закончила, он долго смотрел на экран, о чём-то думая.

– Быстро движется, – наконец сказал он.

– Да.

– И массивное.

– Судя по амплитуде… очень.

– И приближается.

Рината кивнула. Её сердце снова начинало ускоряться – та же тревога, что преследовала её с утра, только теперь сильнее.

Такеши поднялся.

– Я скажу своим, – сказал он. – На всякий случай. Если что-то пойдёт не так с энергосистемой, мы должны быть готовы.

– Морено не одобрит.

– Морено – не моё начальство.

Он направился к двери, но у порога остановился и обернулся.

– Варданян. Ты сама-то как?

Вопрос застал её врасплох. Не «как дела?» – пустая формальность, которую все задают и никто не ждёт честного ответа. Другой вопрос. Настоящий.

– Нормально, – автоматически ответила она.

Такеши смотрел на неё ещё пару секунд, потом кивнул и вышел.

Рината повернулась к экрану.

Сигнал продолжал расти.

Следующие несколько часов слились в однородную массу напряжённого ожидания.

Рината не выходила из диагностического центра. Принесла кофе – ещё одну чашку отвратительного металлического пойла – и установила персональный рекорд: четырнадцать часов за терминалом практически без перерывов.

Данные становились всё страннее.

Объект – она мысленно начала называть его «объектом», потому что «аномалия» звучало слишком неопределённо – приближался по траектории, которая не могла быть случайной. Он не летел мимо станции. Он летел к ней. Прямо к ней, с точностью до нескольких градусов.

Это было невозможно.

Межзвёздные объекты не выбирают цели. Они движутся по инерции, подчиняясь законам небесной механики, и если пересекаются с чем-то – это чистая случайность. Шанс того, что случайный объект извне Солнечной системы попадёт именно в верфь «Кронос-7» – одну точку среди бескрайней пустоты орбиты Сатурна – был настолько мал, что статистики не хватало, чтобы его выразить.

И всё же.

Рината откинулась в кресле и потёрла виски. Голова снова начинала болеть – не как при приступе, просто тупая усталость. Она должна была поспать. Хотя бы несколько часов. Но как можно спать, когда…

Когда что?

Она не могла закончить мысль. Не знала, чего боится. Или знала, но не хотела признавать.

Что-то летело к ним из межзвёздной пустоты. Что-то массивное, быстрое, целенаправленное. И никто, кроме неё, не воспринимал это всерьёз.

Может, они правы. Может, она ошибается.

Но внутренний голос – тот самый, что восемнадцать лет помогал ей находить паттерны в шуме – говорил, что нет. Что это реально. Что что-то случится.

Скоро.

В 22:17 объект вошёл в зону точных измерений.

Рината наблюдала за данными, забыв дышать. Детекторы секции G теперь фиксировали сигнал напрямую – не отражённый, не преломлённый, а исходящий непосредственно от источника. Это позволяло определить параметры с точностью, которая раньше была недоступна.

Результаты не имели смысла.

Масса объекта составляла примерно три миллиарда тонн – как у небольшого астероида. Но размер… размер был крошечным. Меньше десяти метров в поперечнике.

Рината перепроверила расчёты. Потом ещё раз.

Это означало плотность, невозможную для обычной материи. Плотность, какая бывает только… только…

Она не смогла закончить мысль. Потому что единственный ответ, который приходил в голову, был слишком безумным, чтобы произнести его вслух.

Нейтронная звезда.

Точнее, кусочек нейтронной звезды. Осколок вырожденной материи, где электроны вжаты в ядра атомов, где ложка вещества весит миллиарды тонн, где…

Нет. Это невозможно. Материя нейтронных звёзд нестабильна вне чудовищного давления. Она должна взорваться, распасться, превратиться в обычное вещество.

Но объект был здесь. И он был реальным.

Рината написала второй рапорт в 23:45.

Этот был длиннее первого. Подробнее. С полным набором данных, графиками, расчётами, гипотезами. Она не стала смягчать формулировки – описала всё как есть, включая оценку плотности, которая не укладывалась в известную физику.

Морено получил его в 00:03.

Ответ пришёл в 00:07.

«Повторяю: сигнал классифицирован как помехи. Прекратите параноидальные спекуляции и сосредоточьтесь на рутинных обязанностях. Следующий подобный рапорт повлечёт дисциплинарное взыскание.»

Рината прочитала сообщение и медленно выдохнула.

Хорошо. Ладно. Она сделала всё, что могла. Предупредила. Задокументировала. Если что-то случится – это будет не её вина.

Если что-то случится.

Она посмотрела на экран. Объект продолжал приближаться. Согласно последним расчётам, до пересечения с орбитой станции оставалось около четырёх часов.

Четыре часа.

Рината встала из кресла. Ноги затекли – она просидела слишком долго. Голова кружилась – легко, не как при приступе, просто от усталости и голода. Когда она ела в последний раз?

Неважно.

Она направилась к двери, собираясь наконец выпить нормальный кофе и, может быть, съесть что-нибудь. Но у порога остановилась.

Что-то изменилось.

Не на экране – экран светился так же, как раньше. Не в комнате – вентиляция гудела, приборы работали. Что-то другое. Что-то…

Тишина.

Обычный фоновый шум станции – гул машин, шорох воздуха, отдалённые голоса – никуда не делся. Но сквозь него Рината вдруг услышала нечто новое. Или, точнее, почувствовала.

Как будто воздух стал плотнее.

Как будто пространство вокруг неё начало вибрировать на частоте, которую она не могла услышать, но каким-то образом ощущала – костями, нервами, чем-то глубже, чем органы чувств.

Рината медленно повернулась к экрану.

Сигнал изменился.

Частота подскочила – резко, скачком, как будто объект внезапно ускорился. Или… или что-то сделал. Что-то, что заставило его гравитационный профиль измениться.

Она бросилась к терминалу.

Новые данные ошеломляли. Объект не просто приближался – он разворачивался. Его форма менялась, из компактной сферы превращаясь во что-то вытянутое, многомерное, сложное. Плотность в центре оставалась чудовищной, но края… края расплывались, растягивались, как будто…

Как будто он раскрывался.

Рината почувствовала, как холод пробежал по позвоночнику. Не страх – что-то глубже. Первобытный инстинкт, доставшийся ей от предков, которые смотрели на саблезубых тигров из-за костра и знали, что некоторые вещи в этом мире не должны существовать.

Объект – что бы он ни был – готовился.

К чему?

Она не знала. Не хотела знать.

03:58 по бортовому времени.

Рината не уходила с поста.

Она сидела за терминалом, наблюдая, как сигнал растёт и меняется. Другие операторы – их было двое в ночную смену – косились на неё с недоумением, но не задавали вопросов. Она была известна как человек, который иногда засиживается допоздна. Странность, но безобидная.

Если бы они знали.

Объект был совсем близко теперь. По расчётам – меньше часа до пересечения. Его гравитационный профиль стал настолько сильным, что детекторы едва справлялись с нагрузкой. Кривая на экране упиралась в верхний край графика, и программа автоматически пересчитывала масштаб снова и снова.

Рината знала, что должна была сделать что-то. Поднять тревогу. Разбудить коменданта. Связаться с кем-то, кто мог принять решение.

Но она просто сидела и смотрела.

Может быть, это был шок. Может быть, усталость. А может быть – и эта мысль была самой страшной – может быть, ей было всё равно.

Пять лет назад Арсен погиб на задании, которое она должна была взять вместо него. Авария на буровой платформе в поясе астероидов – рутинная проверка, ничего особенного. Она отказалась ехать, потому что плохо себя чувствовала. Первые приступы тогда только начались, и она ещё не знала, что это за болезнь. Арсен поехал вместо неё.

И не вернулся.

С тех пор она жила… нет, не жила. Существовала. Работала. Ела. Спала. Выполняла все функции живого человека, но внутри – внутри было пусто. Как эта каюта с голыми стенами. Как этот кофе с металлическим привкусом.

Может быть, думала Рината, глядя на растущий сигнал, может быть, это и есть ответ. Может быть, вселенная наконец-то посылает ей то, чего она подсознательно ждала все эти годы.

Конец.

04:12.

Сигнал стал настолько мощным, что вибрацию можно было почувствовать физически.

Рината встала из кресла. Ноги не слушались – затекли, устали, дрожали. Она сделала несколько шагов к иллюминатору и остановилась, глядя наружу.

Космос был прекрасен.

Кольца Сатурна сияли в свете далёкого Солнца – золотистые, переливающиеся, бесконечные. Где-то справа виднелся краешек планеты – бледно-жёлтый шар, исполосованный полосами облаков. Звёзды – тысячи звёзд – усеивали черноту неба, каждая со своими планетами, своими возможностями, своими тайнами.

Где-то среди них было то, что летело к ней.

Рината не видела его – человеческие глаза не предназначены для такого. Но она чувствовала. Тот же странный трепет в воздухе, то же ощущение чего-то огромного, приближающегося, неотвратимого.

Оно летело.

И оно было уже близко.

04:17:01.

Рината вернулась к терминалу и открыла канал экстренной связи.

– Диагностический центр вызывает мостик, – её голос звучал спокойнее, чем она себя чувствовала. – Фиксирую аномальное гравитационное возмущение в секторе G-7. Источник – внешний. Рекомендую поднять тревогу.

Пауза. Шорох статики.

– Диагностический, это мостик, – голос дежурного офицера звучал раздражённо. – Какого рода возмущение?

– Объект неизвестной природы на курсе столкновения со станцией. Масса – порядка трёх миллиардов тонн. Скорость – аномально высокая. Время до контакта – менее десяти минут.

Снова пауза. Длиннее.

– Варданян, это вы? – голос изменился, стал жёстче. – Морено передал мне ваши рапорты. Прекратите сеять панику. Никакого объекта нет. Это помехи.

– Сэр, я…

– Конец связи.

Канал закрылся.

Рината медленно опустила руку. Пальцы дрожали – не от страха, от чего-то другого. Злости? Отчаяния? Она не знала.

Что ещё она могла сделать? Побежать по коридорам, крича о конце света? Взломать системы оповещения и включить сирену? Никто бы ей не поверил. Никто бы не успел отреагировать.

Оставалось только ждать.

04:17:29.

Детекторы секции G зашкалило.

Рината смотрела на экран, не в силах оторваться. Сигнал больше не был кривой – он стал вертикальной линией, упирающейся в бесконечность. Программа отказывалась обрабатывать данные, выбрасывая сообщение об ошибке за сообщением.

И тогда она услышала.

Не ушами – они не могли воспринять такое. Чем-то другим. Чем-то, что было глубже слуха, глубже осязания, глубже самого восприятия. Звук, который не был звуком. Присутствие, которое заполнило пространство.

Что-то пришло.

04:17:33.

Станция содрогнулась.

Рината упала – не от удара, а от того, что ноги просто отказали. Свет мигнул, погас, включился снова. Сирены взвыли – наконец-то, слишком поздно. Терминалы по всему диагностическому центру засветились красным, выбрасывая потоки тревожных сообщений.

Она лежала на полу и смотрела в потолок.

Что-то случилось.

Что-то ужасное.

Но она была жива. Станция была цела – по крайней мере, та её часть, где находилась Рината. Воздух не свистел в пробоинах. Гравитация не отключилась. Стены не горели.

Медленно, на дрожащих руках, она поднялась. Голова кружилась – не от болезни, от шока. Или от того странного чувства, которое всё ещё звенело в воздухе, как эхо колокола.

Рината доползла до терминала и взглянула на экран.

Данные с секции G отсутствовали.

Все датчики – все сорок семь – замолчали одновременно.

Но это было не самое страшное.

Самым страшным было то, что гравитационный сигнал никуда не делся. Он был здесь. На станции. Внутри.

И он пульсировал.

Глава 2: Столкновение

Эмма Ларссон любила ночные смены в лаборатории спектрального анализа.

Тишина. Покой. Никаких коллег, которые отвлекают разговорами о футболе или семейных проблемах. Только она, приборы и бесконечный поток данных с телескопов, направленных на кольца Сатурна.

В 04:15 она заваривала чай – настоящий, привезённый с Земли, безумно дорогой, но она позволяла себе эту роскошь раз в неделю. Электрический чайник булькал, наполняя маленькую комнату отдыха ароматом бергамота. За окном – узким иллюминатором, больше похожим на щель – мерцали далёкие звёзды.

Эмма думала о письме от дочери. Карин исполнилось шестнадцать на прошлой неделе, и она прислала фотографию: торт, свечи, улыбающиеся подруги. Земля. Стокгольм. Другая жизнь.

«Скучаю, мам», – написала она в конце.

Эмма тоже скучала. Каждый день, каждую минуту. Но контракт был подписан на пять лет, и оставалось ещё два. Два года до того, как она сможет обнять дочь, вдохнуть запах её волос, услышать смех не через динамик с полуторачасовой задержкой.

Чайник щёлкнул, выключаясь.

Эмма потянулась за чашкой.

И в этот момент мир изменился.

Она не услышала звук – не было звука. Не почувствовала удар – не было удара. Просто вдруг что-то прошло сквозь неё, как волна холода, как игла, проткнувшая каждую клетку тела одновременно.

Чашка выпала из пальцев.

Эмма попыталась закричать, но горло не слушалось. Ноги подкосились. Она упала на колени, потом набок, и последним, что она увидела, был чайник, всё ещё парящий на столе.

Пар поднимался ровными струйками.

Красиво, подумала она.

И умерла.

В командном центре верфи «Кронос-7» царил ад.

Рината ворвалась туда через три минуты после столкновения – бежала по коридорам, расталкивая людей, игнорируя крики и вопросы. Её сердце колотилось где-то в горле, а в голове стучала одна мысль: секция G, секция G, секция G.

Командный центр располагался в сердце станции – защищённый отсек с дублированными системами и собственным жизнеобеспечением. Два десятка операторов сидели за терминалами, и все они кричали одновременно.

– Потеря связи с секцией G!

– Биометрические датчики не отвечают!

– Что за чёрт, давление в норме?

– Сорок семь человек, сорок семь сигналов пропали!

Рината протолкнулась к центральному пульту, где комендант Лю Сяомин пытался навести порядок. Невысокий китаец с седеющими висками и вечно усталым лицом выглядел сейчас так, будто постарел на десять лет за три минуты.

– Варданян! – он заметил её и махнул рукой. – Вы из диагностического? Что происходит?

– Объект, – она едва могла говорить, лёгкие горели после бега. – Гравитационная аномалия. Я предупреждала, я…

– Какой объект? – Лю схватил её за плечо. – Столкновение? Почему нет декомпрессии?

– Не знаю. – Рината мотнула головой. – Но он внутри. Сигнал… сигнал внутри станции.

Лю уставился на неё, не понимая. Потом повернулся к ближайшему оператору.

– Камеры секции G. Сейчас.

– Сэр, половина камер не отвечает. Пытаюсь переключиться на резервные…

– Делай!

Рината подошла к большому экрану в центре зала. На нём отображалась схема станции – центральный цилиндр, шесть радиальных доков, россыпь вспомогательных модулей. Секция G мигала красным, как воспалённая рана на теле станции.

– Покажи мне данные, – она обратилась к оператору справа, молодому парню с бледным от страха лицом.

– К-какие данные?

– Гравиметрические. С моего терминала. Живо.

Парень подчинился, не задавая вопросов. Через несколько секунд на его экране появились знакомые графики – те самые, которые Рината изучала всю ночь.

Сигнал был здесь.

Не снаружи – внутри. Пульсирующий, ритмичный, как сердцебиение чего-то огромного. Источник находился точно в центре секции G.

– Есть картинка! – крикнул кто-то слева.

Рината повернулась к центральному экрану.

И замерла.

Камера двенадцать – коридор между лабораториями – показывала… ничего особенного. Обычный коридор. Белые стены, люминесцентное освещение, пол с противоскользящим покрытием.

Потом Рината увидела тело.

Человек лежал ничком, раскинув руки, словно пытался обнять пол. Рыжие волосы, женская фигура в лабораторном комбинезоне. Никаких видимых повреждений. Никакой крови. Просто… лежала.

– О господи, – прошептал кто-то рядом.

Камера тринадцать показала ещё двоих. Камера пятнадцать – ещё четверых. Камера двадцать два – группу из шести человек, застывших в странных позах, словно кукол, которых бросил рассеянный ребёнок.

– Они… они мертвы? – голос Лю дрожал.

Рината не ответила. Она смотрела на экран, где камера двадцать семь наконец-то показала центр секции G.

И там было нечто.

Сначала она приняла это за дефект изображения – странная рябь, искажение, какое бывает при повреждённой оптике. Но рябь двигалась. Росла. Вытягивала… щупальца? Нити? Что-то тонкое, почти невидимое, расходящееся во все стороны, как корни дерева, прорастающие сквозь почву.

Одна из нитей коснулась стены.

И стена изменилась.

Рината видела это совершенно отчётливо: металл – обычный, надёжный, знакомый металл переборки – начал меняться. Не плавиться, не гореть, не разрушаться. Меняться. Структура поверхности исказилась, покрылась узором, похожим на кристаллические прожилки.

– Что это? – Лю схватил её за руку. – Варданян, что это такое?!

– Я не знаю, – она не узнала собственный голос. – Я не знаю, что это.

Следующие двадцать минут были самыми длинными в жизни Ринаты.

Она работала. Это было единственное, что она умела делать в кризис – работать. Пока другие паниковали, кричали, плакали, она сидела за терминалом и собирала данные. Анализировала. Классифицировала. Пыталась понять.

Факты. Только факты.

Факт первый: объект вошёл в станцию в 04:17:33. Точка входа – внешняя обшивка секции G, сектор 7-альфа. Никаких пробоин. Никаких повреждений. Объект прошёл сквозь металл, как… как призрак.

Факт второй: в момент прохождения погибли сорок семь человек. Все, кто находился в секции G. Биометрические датчики зафиксировали одновременную остановку сердца у всех сорока семи. Не последовательную – одновременную. В течение одной секунды.

Факт третий: декомпрессии не произошло. Атмосферное давление в секции G оставалось стабильным. Системы жизнеобеспечения работали. Кислород подавался.

Факт четвёртый: в центре секции находился… объект. Нечто. Оно росло. Медленно, но неуклонно.

Факт пятый: связь с секцией G отсутствовала. Все каналы молчали. Но камеры работали – те, что не были повреждены.

Рината смотрела на экран, где нити продолжали расползаться, превращая знакомые коридоры в нечто чужеродное, и чувствовала, как внутри неё что-то ломается.

Это было реально.

Это происходило на самом деле.

Она предупреждала. Её не послушали.

– Спасательные команды готовы, – доложил кто-то из операторов. – Двадцать человек, полное снаряжение, ждут приказа.

Лю повернулся к экрану, где нити объекта уже заполнили треть секции G. Его лицо было серым, как пепел.

– Они смогут войти? – он обращался к Ринате, как будто она была экспертом. Как будто кто-то мог быть экспертом в том, что происходило.

– Не знаю, – она честно ответила. – Мы не знаем, что это такое. Мы не знаем, как оно убивает. Мы не знаем, безопасно ли приближаться.

– Там могут быть выжившие.

– Датчики показывают сорок семь смертей. Все, кто был внутри.

– Датчики могут ошибаться!

Рината не стала спорить. Она понимала Лю – он был ответственен за станцию, за двенадцать тысяч человек, за каждую жизнь. Он не мог просто сидеть и смотреть, как нечто пожирает часть его дома.

Но она видела данные.

Сорок семь прямых линий на графике биометрии. Сорок семь сердец, остановившихся в один момент. Не было выживших. Не могло быть.

– Комендант, – она заговорила тихо, чтобы другие не слышали. – Посмотрите на камеру двадцать семь. Внимательно.

Лю подошёл ближе к экрану. Его глаза сузились.

– Что я должен увидеть?

– Нити. Они растут. Когда я вошла в центр, они занимали около десяти процентов видимого пространства. Сейчас – почти тридцать.

– И?

– Они преобразуют материю. Видите эти узоры на стенах? Это не краска. Это… что-то другое. Структура металла меняется.

Лю молчал.

– Если мы отправим туда людей, – продолжала Рината, – мы можем потерять их. Так же, как потеряли остальных.

– Тогда что вы предлагаете? – в голосе Лю звучало отчаяние. – Сидеть и смотреть?

– Карантин. Полная изоляция секции G. Никого не пускать внутрь, пока мы не поймём, с чем имеем дело.

Лю смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул.

– Делайте.

Сяо Вэнь проснулся от воя сирен.

Он был дежурным техником в отсеке жизнеобеспечения, смежном с секцией G, и когда сигнал тревоги разорвал тишину ночной смены, его первой мыслью было: «Утечка кислорода».

Стандартная процедура: проверить показания датчиков, локализовать проблему, вызвать ремонтную бригаду. Он делал это сотни раз.

Но датчики показывали норму.

Кислород – в пределах нормы. Давление – в пределах нормы. Температура – в пределах нормы. Всё было нормально, кроме того факта, что сирены выли так, будто станция разваливалась на части.

Сяо открыл канал связи.

– Отсек ЖО-7 вызывает командный центр. Что происходит?

Статика. Потом голос – торопливый, напуганный.

– Оставайтесь на месте! Никуда не выходите! Карантин секции G!

– Карантин? Почему?

Связь оборвалась.

Сяо нахмурился и подошёл к иллюминатору. Отсюда он мог видеть часть секции G – длинный цилиндрический модуль, пристыкованный к основному телу станции. Внешне всё выглядело нормально: навигационные огни горели, антенны торчали в нужных местах, обшивка блестела в свете далёкого Солнца.

Потом он заметил движение.

Что-то на поверхности секции. Что-то тёмное, тонкое, медленно ползущее по металлу, как… как плесень? Как трещина? Он не мог понять.

Сяо прижался лбом к стеклу, пытаясь разглядеть.

И в этот момент тёмная нить коснулась иллюминатора с той стороны.

Он отшатнулся.

Стекло не треснуло. Не помутнело. Но там, где нить коснулась его, появился узор – сложный, геометрический, похожий на снежинку или кристалл. Узор рос, расползался, и Сяо вдруг понял, что стекло больше не прозрачное в этом месте.

Оно стало чем-то другим.

– Командный центр! – он закричал в коммуникатор. – Командный центр, ответьте! Оно здесь! Оно на обшивке! Оно…

– Эвакуируйтесь! – голос в динамике срывался на визг. – Все отсеки, смежные с секцией G – немедленная эвакуация!

Сяо не стал ждать повторного приглашения.

Рината координировала эвакуацию из командного центра.

Это было странно – она не имела полномочий отдавать приказы, была простым диагностом, техническим специалистом без административной власти. Но Лю передал ей управление операцией, потому что… потому что больше некому было.

Двести тридцать семь человек находились в отсеках, примыкающих к секции G.

– Отсек ЖО-7, статус?

– Эвакуация завершена. Четверо техников, все в безопасности.

– Отсек лаборатории материаловедения?

– Эвакуация в процессе. Двенадцать человек, осталось шестеро.

– Отсек…

Она говорила, не думая о словах. Автопилот. Режим выживания. Каждый отсек, каждый человек, каждое имя – просто данные, которые нужно обработать.

Тридцать четыре минуты.

За тридцать четыре минуты они эвакуировали двести девятнадцать человек. Восемнадцать оставались внутри потенциально опасной зоны – те, до кого не удалось достучаться, те, кто застрял, те, кто отказывался уходить.

И ещё сорок семь, которых уже невозможно было спасти.

Рината смотрела на экран, где нити объекта продолжали расти. Они заполнили уже половину секции G и начинали просачиваться в соседние отсеки. Медленно, но неумолимо.

– Переборки, – она сказала Лю. – Нужно загерметизировать переборки между секцией G и остальной станцией.

– Это отрежет доступ к…

– Я знаю. Но если мы не сделаем этого, оно распространится дальше.

Лю колебался. Она видела это по его лицу – внутренняя борьба между протоколом и реальностью, между желанием спасти всех и необходимостью пожертвовать частью ради целого.

– Восемнадцать человек ещё внутри, – сказал он.

– Если мы подождём ещё десять минут, внутри окажутся все двенадцать тысяч.

Лю закрыл глаза. Когда он открыл их снова, там было что-то мёртвое.

– Загерметизировать переборки, – приказал он. – Все переходы к секции G – полная изоляция.

Операторы выполнили приказ.

Где-то в глубине станции тяжёлые стальные створки начали смыкаться, отрезая заражённую часть от остального организма.

Восемнадцать человек остались по ту сторону.

Рината не позволила себе думать о них. Пока не позволила.

Мария Сантос была медсестрой.

Она работала в медицинском пункте секции G – небольшом помещении с двумя койками и базовым оборудованием для оказания первой помощи. Ночная смена была спокойной: один пациент с мигренью, один – с растяжением лодыжки. Рутина.

Когда мир изменился, Мария находилась в подсобке, проверяя запасы медикаментов.

Она не видела момент прохождения объекта. Не почувствовала ту странную волну, которая убила её коллег. Подсобка была в углу модуля, защищённая дополнительными перегородками, и каким-то чудом – или проклятием – это спасло ей жизнь.

Когда она вышла, мир стал другим.

Тела. Повсюду тела. Доктор Чжан лежал у своего стола, рука всё ещё тянулась к клавиатуре. Пациент с мигренью – молодой инженер, она не помнила его имени – скорчился на койке, глаза открыты, остекленевшие.

Мария закричала.

Потом перестала кричать и попыталась думать.

Что-то случилось. Что-то ужасное. Она не понимала, что именно, но инстинкт говорил: беги. Уходи отсюда. Сейчас.

Она бросилась к двери.

Коридор был пуст. Нет, не пуст – заполнен телами, как упавшими листьями в осеннем парке. Мария переступала через них, стараясь не смотреть на лица. Не думать о том, что ещё час назад эти люди были живы, разговаривали, смеялись, строили планы.

И тогда она увидела нити.

Они росли из чего-то в центре секции – она не могла разглядеть, из чего именно, но это было… неправильно. Тонкие, почти прозрачные, они тянулись во все стороны, касаясь стен, пола, потолка. Там, где они касались, материя менялась.

Мария остановилась.

Одна из нитей была совсем близко. Меньше метра.

Она попятилась.

Нить дёрнулась.

Или ей показалось?

Мария развернулась и побежала. Прочь от центра, прочь от нитей, прочь от этого кошмара. Она не знала, куда бежит, – главное было двигаться, главное было не останавливаться.

Переборка.

Массивная стальная дверь маячила впереди – выход из секции G, путь к спасению. Мария удвоила скорость, её лёгкие горели, сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выскочит из груди.

Она добежала до переборки.

И увидела, как она закрывается.

– Нет! – Мария бросилась вперёд, протягивая руки. – Нет, подождите! Я здесь! Я живая!

Створки смыкались медленно, неумолимо. Щель становилась всё уже.

Мария втиснулась в неё.

Боль пронзила плечо – край створки зацепил её, содрал кожу. Но она протолкнулась, выкатилась на другую сторону, упала на пол коридора.

Переборка за её спиной закрылась с тяжёлым лязгом.

Мария лежала и плакала.

В командном центре известие о выжившей встретили с недоверием.

– Повтори, – Рината не могла поверить своим ушам.

– Женщина. Медсестра из секции G, – голос охранника на контрольной точке звучал потрясённо. – Выскочила из-под закрывающейся переборки. Живая. В сознании.

– Она была внутри? В момент… в момент события?

– Говорит, что да. Пряталась в подсобке медпункта.

Рината переглянулась с Лю. Его лицо выражало то же, что она чувствовала: надежду, смешанную со страхом.

– Карантин, – сказала она. – Её нельзя пускать в общие помещения.

– Варданян…

– Мы не знаем, чем это заражает. Мы не знаем, переносчик ли она. Мы ничего не знаем.

Лю кивнул.

– Изолируйте её. Полный медицинский осмотр. Никаких контактов до особого распоряжения.

Приказ ушёл.

Рината повернулась к экрану, где секция G продолжала меняться. Нити заполнили уже две трети пространства, превращая знакомые интерьеры в нечто инопланетное, чужое. Узоры на стенах становились всё сложнее, как будто объект… рисовал? Строил? Она не могла найти подходящее слово.

Одна выжившая.

Из сорока восьми, кто был внутри, выжила одна.

Это было что-то. Не победа – но не полное поражение.

Такеши Номура нашёл её у кофейного автомата спустя несколько часов.

Рината стояла, прислонившись к стене, и смотрела на пластиковый стаканчик в своих руках. Кофе давно остыл, но она не замечала. За окном коридора – длинным панорамным иллюминатором – плыли кольца Сатурна, всё такие же прекрасные, всё такие же равнодушные.

– Варданян.

Она подняла голову. Такеши выглядел так же, как она себя чувствовала: измотанным, осунувшимся, постаревшим.

– Номура.

Он подошёл ближе, достал из автомата свой стаканчик. Несколько секунд они стояли молча, глядя в разные стороны, но чувствуя присутствие друг друга острее, чем если бы смотрели в глаза.

– Сколько? – спросил он наконец.

– Сорок семь подтверждённых. Восемнадцать… – она запнулась. – Восемнадцать были отрезаны, когда мы загерметизировали переборки. Мы не знаем, живы ли они.

– Скорее всего, нет.

– Скорее всего, нет.

Снова молчание. Такеши сделал глоток кофе, поморщился.

– Ты была права, – сказал он. – Насчёт сигнала. Насчёт всего.

Рината закрыла глаза.

– Какая теперь разница.

– Большая. Если бы тебя послушали, мы могли бы…

– Что? – она резко обернулась. – Что мы могли бы? Остановить это? Оно летело со скоростью, которую я даже измерить не могла. Оно прошло сквозь металл, как сквозь воздух. Что мы могли бы сделать?

Такеши не ответил.

Рината выдохнула, заставляя себя успокоиться. Злость на него была бессмысленной. Он ни в чём не виноват. Никто не виноват – кроме того, кто отмахнулся от её рапортов.

– Прости, – она сказала тише. – Я…

– Не нужно.

Он допил кофе, смял стаканчик, бросил в утилизатор.

– Что теперь?

– Теперь ждём, – Рината пожала плечами. – Наблюдаем. Пытаемся понять, с чем имеем дело.

– И что ты видишь?

Она долго не отвечала. Мысли путались, цеплялись за обрывки данных, за образы с камер, за лицо Эммы Ларссон на полу лаборатории – она узнала её по рыжим волосам, они иногда пересекались в столовой.

– Оно… оно не разрушает. Преобразует. Меняет структуру материи, делает её… другой. Не знаю, зачем. Не знаю, как. Но это не нападение. По крайней мере, не в обычном смысле.

– Люди погибли.

– Да. Но я не думаю, что оно хотело их убить. Мне кажется… – она замолчала, подбирая слова. – Мне кажется, оно их даже не заметило.

Такеши смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не могла прочесть.

– Это пугает больше, – сказал он наконец.

Рината кивнула.

– Да. Это пугает больше.

Марию Сантос обследовали в изолированном медицинском отсеке.

Доктор Мухаммед Аль-Рашид – главный врач станции, пожилой мужчина с седой бородой и добрыми глазами – проводил осмотр лично. В защитном костюме, за двойным стеклом, с полным набором дистанционных датчиков.

– Как вы себя чувствуете? – его голос звучал глухо через фильтры респиратора.

– Я… не знаю, – Мария сидела на краю койки, завёрнутая в больничную простыню. Её трясло – не от холода, от шока. – Они все умерли. Все. Я видела их. Доктор Чжан, и пациенты, и…

– Тише, тише. Вы в безопасности.

– Что это было? Что их убило?

Аль-Рашид не ответил. Вместо этого он повернулся к экрану, где отображались результаты сканирования.

Жизненные показатели в норме. Температура – норма. Давление – чуть повышено, но это объяснимо стрессом. Анализ крови – без аномалий. Сканирование мозга – без аномалий.

Она была здорова.

Абсолютно, необъяснимо здорова.

– Расскажите мне, что вы видели, – попросил он. – Всё, что помните.

Мария заговорила. Сначала сбивчиво, путано, перескакивая с одного на другое. Потом спокойнее, когда слова начали складываться в связный рассказ.

Подсобка. Волна – она не видела её, но другие, наверное, видели. Тела. Нити. Бегство. Переборка.

– Нити, – Аль-Рашид зацепился за это слово. – Опишите их подробнее.

– Тонкие. Почти прозрачные. Они… они росли из чего-то в центре. Из чего-то круглого, тёмного. Я не могла разглядеть.

– Они касались вас?

– Нет. Нет, я убежала раньше.

– Вы уверены?

Мария замолчала. Её глаза расширились.

– Я… я не знаю. В подсобке было темно. Может быть… может быть, что-то касалось стен, пока я была внутри?

Аль-Рашид кивнул и сделал пометку в планшете.

– Мы оставим вас под наблюдением. Это стандартная процедура. Вам ничего не угрожает.

Мария смотрела на него глазами, в которых не было веры.

Он не винил её. Сам он не верил собственным словам.

Карантин секции G был официально объявлен в 05:42 по бортовому времени.

Рината слушала, как Лю зачитывал приказ по станционной трансляции. Сухие, бюрократические фразы, за которыми скрывался ужас: «инцидент», «изоляция», «временные ограничения», «сохранять спокойствие».

Никто не сохранял спокойствия.

Коридоры станции гудели от голосов – испуганных, злых, растерянных. Люди собирались группами, обсуждали, спорили, требовали объяснений. Слухи распространялись быстрее официальной информации: инопланетное вторжение, биологическое оружие, эксперимент корпорации, взрыв реактора.

Правда была страннее любого слуха.

Рината вернулась в командный центр, где работа не прекращалась ни на минуту. Операторы сменяли друг друга, экраны светились, данные текли непрерывным потоком. Она заняла место у терминала и снова погрузилась в анализ.

Объект – она продолжала называть его «объектом», потому что другого слова не было – вёл себя странно. Нити перестали распространяться за пределы секции G, словно наткнулись на невидимую границу. Они продолжали расти внутри, преобразуя материю, создавая всё более сложные структуры, но не пытались прорваться через запечатанные переборки.

Почему?

Рината не знала. Но это давало им время. Время, чтобы понять. Время, чтобы подготовиться.

К чему – она тоже не знала.

Камеры секции G продолжали работать – те, что уцелели.

Рината просматривала записи, кадр за кадром, пытаясь уловить закономерность в хаосе. Нити двигались не случайно – это она поняла почти сразу. Они следовали какому-то плану, какой-то логике, недоступной человеческому пониманию.

Вот нить касается стены – и на металле расцветает узор, похожий на нейронную сеть.

Вот другая нить обвивает трубу системы жизнеобеспечения – и труба меняет цвет, становится почти прозрачной, но не разрушается.

Вот третья нить проходит сквозь тело погибшего учёного – и…

Рината остановила запись.

Перемотала назад.

Посмотрела снова.

Нить прошла сквозь тело. Не вокруг – сквозь. Как будто человеческая плоть была для неё не более чем воздух. Она не задержалась, не изменила направление, не проявила никакого интереса.

Тело осталось нетронутым.

Рината откинулась на спинку кресла, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Она была права. Объект не видел людей. Не замечал их. Сорок семь человек погибли не потому, что он хотел их убить – а потому, что они оказались на его пути. Как муравьи под ногой великана, который даже не посмотрел вниз.

Это было хуже ненависти.

Это было полное, абсолютное безразличие.

К полудню Рината едва держалась на ногах.

Она не спала больше тридцати часов. Глаза горели, голова раскалывалась, и мир вокруг начинал расплываться по краям – верный признак того, что организм на пределе.

Но она не могла остановиться.

Данные. Всё больше данных. Гравиметрические измерения показывали, что объект в центре секции G продолжал пульсировать – медленно, ритмично, как сердце спящего великана. Каждый импульс был немного другим, немного сильнее, немного… сложнее?

Рината не была уверена. Может быть, ей просто мерещилось.

– Варданян.

Она подняла голову. Лю стоял рядом, и его лицо выражало беспокойство – не о ситуации, а о ней.

– Вам нужно отдохнуть.

– Я в порядке.

– Вы не в порядке. Вы засыпаете за терминалом.

Рината хотела возразить, но поняла, что он прав. Её пальцы дрожали над клавиатурой. Буквы на экране расплывались, как будто кто-то налил воды на рукопись.

– Два часа, – сказала она. – Дайте мне два часа сна.

– Четыре.

– Три. И разбудите меня, если что-то изменится.

Лю кивнул.

– Три часа. Идите.

Рината встала, и мир качнулся. Она схватилась за край стола, переждала приступ головокружения – не Меньера, просто усталость – и медленно направилась к выходу.

В дверях она остановилась.

– Комендант. Объект… он что-то делает. Я не знаю, что. Но это не хаотично. Это целенаправленно.

Лю смотрел на неё долгим взглядом.

– Вы думаете, оно разумно?

Рината не ответила. Она сама не знала, что думает.

Каюта встретила её той же пустотой, что и всегда.

Рината упала на койку, не раздеваясь, не снимая ботинок. Закрыла глаза. Темнота за веками была красной, пульсирующей – слишком много времени у экранов.

Сон не шёл.

Образы вставали перед ней: тела в коридорах, нити, расползающиеся по стенам, лицо Эммы Ларссон на полу лаборатории. Сорок семь человек. У каждого была жизнь, история, люди, которые их любили. Теперь они – просто данные в отчёте о потерях.

Рината думала о матери на Марсе. О её голосовом сообщении, которое она так и не дослушала. Нужно ответить. Нужно сказать, что всё хорошо.

Но всё не хорошо.

И она не могла лгать.

Не сейчас.

Рината перевернулась на бок, натянула одеяло до подбородка. Холод каюты пробирал до костей, но вставать и менять настройки термостата не было сил.

Может быть, думала она, засыпая, может быть, это и есть конец. Может быть, завтра нити прорвутся через переборки, заполнят всю станцию, убьют всех двенадцать тысяч так же равнодушно, как убили сорок семь.

Может быть, это последний сон в её жизни.

Странно, но эта мысль не пугала. Она даже принесла какое-то… облегчение?

Рината заснула с этой мыслью.

И во сне она видела звёзды – холодные, далёкие, бесконечно прекрасные.

Её разбудили через два часа сорок три минуты.

– Варданян! – голос в интеркоме был резким, срочным. – Варданян, проснитесь! В командный центр, немедленно!

Рината села на койке, ещё не до конца проснувшись. Сердце уже колотилось, готовое к худшему.

– Что случилось?

– Объект. Он… он делает что-то новое.

Она была в командном центре через четыре минуты.

На экране камеры двадцать семь – той единственной, что ещё работала в центре секции G – разворачивалось нечто невероятное.

Нити объекта больше не росли хаотично. Они собирались вместе, сплетались, формировали… структуру. Что-то геометрически правильное, симметричное, похожее на гигантский цветок или снежинку.

И оно пульсировало.

Не медленно, как раньше – быстро, ритмично, почти как… как сигнал.

Рината уставилась на экран.

– Гравиметры, – прошептала она. – Кто-нибудь смотрит на гравиметры?

– Здесь, – голос оператора слева дрожал. – Варданян, посмотрите на это.

Она подошла к его терминалу.

И увидела.

Гравитационные волны, исходящие от объекта, больше не были хаотичным шумом. Они образовывали паттерн – сложный, повторяющийся, структурированный. Что-то, что она видела раньше, в записях сигнала перед столкновением.

Только теперь паттерн был другим. Более сложным. Более… осмысленным?

Рината стояла перед экраном, и внутри неё что-то сдвинулось. Что-то, что она давно похоронила под слоями усталости, горя и равнодушия.

Любопытство.

– Оно пытается что-то сказать, – произнесла она вслух.

Все в командном центре повернулись к ней.

– Что? – голос Лю был хриплым.

– Сигнал. Паттерн. Это не случайность. Это… это похоже на попытку коммуникации.

Молчание.

Потом кто-то засмеялся – нервным, истеричным смехом.

– Коммуникации? С этой штукой, которая убила сорок семь человек?

Рината не обернулась.

– Да, – сказала она. – Именно с этой штукой.

На экране структура продолжала пульсировать, и гравитационные волны расходились от неё кругами, как голос, кричащий в пустоту.

Рината смотрела.

И, впервые за очень долгое время, чувствовала, что хочет жить достаточно долго, чтобы понять.

Глава 3: Карантин

Двадцать шесть часов после столкновения.

Рината сидела в диагностическом центре, окружённая экранами, и чувствовала себя археологом, раскапывающим руины цивилизации, которая погибла вчера. Данные – терабайты данных – текли сквозь её терминал: показания гравиметров, записи с камер, биометрические логи, отчёты датчиков. Всё, что станция успела зафиксировать до, во время и после.

Она искала ответы. Пока находила только вопросы.

Объект в секции G продолжал пульсировать. Ритмично, размеренно – один импульс каждые тридцать семь секунд. Нити больше не расползались, застыв на границах карантинной зоны, но структура в центре росла. Усложнялась. Становилась чем-то, чему у Ринаты не было названия.

Она потёрла глаза. Сон в каюте принёс мало облегчения – три часа забытья, полного кошмаров, из которых она не помнила ничего, кроме ощущения падения. Вечного, бесконечного падения в темноту.

– Кофе?

Рината обернулась. В дверях стоял Такеши с двумя пластиковыми стаканчиками.

– Спасибо.

Он подошёл, протянул ей стаканчик и сел на соседний стул. Несколько минут они молчали, глядя на экраны. Это молчание было комфортным – не тем тяжёлым, давящим молчанием, которое бывает между людьми, которым нечего сказать, а спокойным присутствием двух человек, которые не нуждаются в словах.

– Нашла что-нибудь? – спросил Такеши наконец.

– Может быть. – Рината развернула к нему один из экранов. – Смотри.

На экране была временная шкала – последние сорок восемь часов, разбитые на сегменты. Красная вертикальная линия отмечала момент столкновения.

– Вот здесь, – Рината указала на участок за несколько часов до линии, – я впервые зафиксировала аномальный сигнал. Помнишь, я говорила тебе?

Такеши кивнул.

– Но посмотри на это. – Она увеличила фрагмент. – Видишь эти пики?

– Вижу. Что это?

– Это моменты, когда я активировала гравиметры для анализа сигнала. Каждый раз, когда я включала детекторы на полную мощность, объект… реагировал.

Такеши нахмурился, склоняясь ближе к экрану.

– Реагировал как?

– Менял траекторию. Едва заметно, на доли градуса. Но последовательно. Каждый раз, когда я смотрела на него – он смотрел на меня в ответ.

Тишина.

Такеши откинулся на спинку стула, и на его лице появилось выражение, которое Рината не могла прочесть. Страх? Изумление? Что-то среднее?

– Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что он знал о наших детекторах. Он чувствовал, что его наблюдают. И он корректировал курс в зависимости от этого.

– Корректировал… куда?

Рината молча указала на центр экрана. Туда, где красная линия разрезала временную шкалу пополам.

– К нам. Он корректировал курс к нам.

Эта мысль не давала ей покоя.

Объект не просто летел через пустоту – он реагировал. На гравиметры. На наблюдение. На присутствие чего-то, что могло его «услышать».

Рината перебирала данные снова и снова, проверяя себя, ища ошибку в расчётах. Ошибки не было. Корреляция между активностью детекторов и изменениями траектории была слишком чёткой, чтобы быть случайностью.

Но что это значило?

Она думала об этом, пока не заболела голова. Потом выпила ещё кофе и продолжила думать.

Вариант первый: объект – оружие. Разумное оружие, которое ищет цели по определённым критериям. Гравиметры излучают слабый сигнал при работе – может быть, объект настроен на такие сигналы, как акула настроена на кровь в воде.

Вариант второй: объект – разведчик. Автоматический зонд, который собирает информацию и реагирует на технологическую активность. Обнаружил станцию, идентифицировал её как интересную цель, подошёл ближе для изучения.

Вариант третий…

Рината остановилась.

Вариант третий был безумным. Невозможным. Ненаучным.

Но он не шёл у неё из головы.

Вариант третий: объект искал контакт. Он почувствовал гравитационный «голос» станции – реакторы, детекторы, массу оборудования – и принял его за признак разума. За сигнал. За приглашение.

И прилетел поговорить.

Сигнал тревоги вырвал её из размышлений.

Не аварийный – информационный. Три коротких гудка, означающих: внимание, важное объявление. Рината повернулась к динамику на стене как раз вовремя, чтобы услышать голос Лю.

– Внимание всему персоналу. Через сорок минут на станцию прибывает военный контингент Четвёртого флота Земной Гегемонии под командованием адмирала Чэня Вэйдуна. Всем руководителям отделов – собраться в конференц-зале А в течение тридцати минут. Повторяю…

Рината не слушала повторение.

Четвёртый флот. Военные. Здесь.

Она знала, что это произойдёт – после такого инцидента военное вмешательство было неизбежным. Но так быстро? Сорок минут – это значило, что флот был уже близко. Очень близко. Подозрительно близко для случайного совпадения.

Она посмотрела на часы. Двадцать шесть часов с момента столкновения. Сигнал бедствия ушёл почти сразу, но даже с учётом задержки связи… флот не мог добраться сюда так быстро, если только он не был уже в пути. Если только он не знал заранее.

Рината нахмурилась.

Что-то здесь было не так.

Конференц-зал А располагался в административном крыле – просторное помещение с овальным столом и панорамным окном, выходящим на кольца Сатурна. Обычно здесь проводились скучные совещания о квотах добычи и графиках технического обслуживания. Сейчас зал был заполнен людьми, и в воздухе пахло страхом.

Рината заняла место у стены, среди технических специалистов. Она не была руководителем отдела, но никто не спросил, что она здесь делает. В хаосе последних суток привычные иерархии начали размываться.

Лю Сяомин стоял у центрального экрана, бледный и осунувшийся. За его спиной светилась схема станции – секция G по-прежнему мигала красным, как незажившая рана.

– Адмирал Чэнь прибудет через двадцать минут, – говорил он. – Флот включает флагман «Великая Стена», два крейсера сопровождения и четыре эсминца. Это… – он запнулся, – это значительные силы.

Шёпот прокатился по залу. Значительные силы – это было мягко сказано. Такого военного присутствия орбита Сатурна не видела со времён Марсианского конфликта.

– Зачем столько кораблей? – спросил кто-то из первого ряда.

– Для обеспечения безопасности, – голос Лю был напряжённым. – Адмирал Чэнь возьмёт на себя командование операцией по нейтрализации угрозы.

– Нейтрализации? – это была Диана Мэй, экзобиолог, сидевшая через два кресла от Ринаты. Молодая женщина с резкими чертами лица и острым взглядом. – Как можно нейтрализовать то, чего мы не понимаем?

Лю не ответил.

Рината смотрела на него и видела человека, который уже знает, что будет дальше. Человека, которому приказали улыбаться, пока за спиной готовят верёвку.

Адмирал Чэнь Вэйдун оказался не таким, как она ожидала.

Рината представляла себе типичного военного – жёсткого, громогласного, с квадратной челюстью и взглядом, способным резать сталь. Человек, который вошёл в конференц-зал, был другим.

Невысокий. Сухощавый. Седеющие волосы, коротко стриженные по уставу. Лицо – спокойное, почти меланхоличное, с глубокими морщинами вокруг глаз. Он двигался без суеты, без показной властности, но люди расступались перед ним, как вода перед носом корабля.

За ним следовали четверо офицеров в форме флота Гегемонии – эти выглядели именно так, как Рината ожидала. Жёсткие, настороженные, руки у кобур, будто в любой момент ждали атаки.

Чэнь остановился у центрального экрана и несколько секунд молча изучал схему станции. Потом повернулся к залу.

– Доклад, – сказал он.

Не «здравствуйте». Не «благодарю за сотрудничество». Просто – «доклад». Одно слово, произнесённое так, будто других слов не требовалось.

Лю шагнул вперёд и начал говорить. Рината слушала вполуха – она уже знала всё, что он мог сказать. Её внимание было сосредоточено на Чэне.

Адмирал не перебивал. Не кивал. Не задавал вопросов. Просто стоял, слегка наклонив голову, и слушал. Его лицо ничего не выражало – идеальная маска, за которой могло скрываться что угодно.

Когда Лю закончил, Чэнь ещё несколько секунд молчал. Потом заговорил.

– Карантин сохранить. Расширить периметр безопасности на триста метров. Все научные данные об объекте передать моему штабу. Гражданский персонал – полная информационная изоляция. Никаких внешних коммуникаций без моего разрешения.

Шёпот в зале превратился в ропот.

– Адмирал, – Лю выглядел растерянным, – на станции двенадцать тысяч человек. У них семьи, они должны сообщить, что живы…

– Я слышал вас, комендант. – Голос Чэня не изменился – всё тот же ровный, спокойный тон. – Разрешённые сообщения будут проходить через мой штаб. Содержание – стандартное. «Жив, здоров, подробности позже».

– Но…

– Это приказ.

Лю замолчал.

Рината почувствовала, как внутри неё что-то сжимается. Информационная изоляция. Контроль над данными. Военное командование. Она видела, куда это ведёт.

Вопрос был: зачем?

После совещания она попыталась перехватить Чэня в коридоре.

– Адмирал.

Он остановился, обернулся. Охрана мгновенно напряглась, руки потянулись к оружию. Рината подняла ладони.

– Я Рината Варданян. Инженер-диагност. Я первая зафиксировала сигнал объекта.

Чэнь смотрел на неё молча. Несколько секунд, которые показались вечностью. Потом кивнул.

– Я читал ваши рапорты.

– Тогда вы знаете, что я предупреждала о приближении объекта за несколько часов до столкновения.

– Знаю.

– И вы знаете, что меня проигнорировали.

– Это тоже знаю.

Рината выдохнула. Что-то в его тоне – не извинение, но признание – давало надежду.

– Адмирал, я собрала дополнительные данные. Объект реагировал на наши детекторы ещё во время приближения. Он менял курс в зависимости от…

– Эти данные вы передадите моему штабу.

– Я хочу продолжить анализ. У меня есть гипотеза…

– Какая?

Рината колебалась. Сказать? Не сказать? Гипотеза звучала безумно даже в её собственной голове. Но если не сказать сейчас – когда?

– Я думаю, объект пытается установить контакт, – выпалила она. – Гравитационные волны, которые он испускает, – это не случайный шум. Это структурированный сигнал. Паттерн.

Чэнь смотрел на неё. Его лицо по-прежнему ничего не выражало, но что-то в глазах изменилось. Что-то… закрылось.

– Контакт, – повторил он.

– Да. Я не могу быть уверена, но…

– Варданян. – Он шагнул ближе, и Рината вдруг осознала, что он выше, чем казался. Или это было что-то в его присутствии – невидимое давление, которое заставляло съёживаться. – Вы талантливый специалист. Ваши рапорты демонстрируют это.

– Благодарю…

– Но вы делаете ту же ошибку, которую делают все учёные. – Он не повысил голос, но каждое слово падало, как камень в воду. – Вы видите в неизвестном то, что хотите видеть. Контакт. Коммуникацию. Разум.

– Данные указывают…

– Данные указывают на то, что неизвестный объект убил сорок семь человек и продолжает преобразовывать часть станции. – Чэнь сделал паузу. – Это единственные данные, которые имеют значение.

Рината открыла рот, чтобы возразить, но Чэнь уже отворачивался.

– Передайте всю информацию моему штабу, – сказал он через плечо. – И сосредоточьтесь на своих прямых обязанностях. Анализ ситуации – дело военных экспертов.

Он ушёл, и его охрана потекла следом, как тень за хозяином.

Рината стояла в пустом коридоре и чувствовала, как внутри неё закипает что-то тёмное. Злость. Бессилие. Отчаяние.

Её не услышали. Снова.

Она вернулась в диагностический центр и обнаружила, что её терминал заблокирован.

«Доступ ограничен. Обратитесь к представителю военного командования».

Рината уставилась на экран, не веря своим глазам. Попробовала ввести пароль снова. Тот же результат. Попробовала резервные коды. «Доступ ограничен».

Они забрали её данные.

Все данные. Записи гравиметров, анализ траектории, гипотезы, расчёты – всё, над чем она работала последние сутки. Всё, что могло помочь понять природу объекта.

Забрали и заблокировали доступ.

– Эй, – голос за спиной заставил её обернуться. Виктор Чен, её коллега из дневной смены, стоял у двери с растерянным видом. – У тебя тоже?

– Что – тоже?

– Заблокировали. Всё, что связано с секцией G. Говорят, военные приказали.

Рината медленно кивнула. Значит, не только она. Всех, кто имел доступ к данным об объекте, отрезали от информации.

Зачем?

Ответ был очевиден. Чтобы контролировать нарратив. Чтобы никто не мог оспорить официальную версию. Чтобы учёные не совали нос в дела военных.

Чтобы никто не узнал правду.

Рината провела следующие несколько часов, пытаясь обойти блокировку.

Она знала станцию лучше, чем думали военные. Три года здесь – три года изучения каждой системы, каждого протокола, каждой дыры в безопасности. У неё были резервные копии. Личные записи. Черновики анализов, сохранённые на внешних носителях.

Военные забрали данные с серверов. Но они не знали о флешке в кармане её комбинезона.

Рината работала в каюте, подключив личный планшет к резервному питанию. Экран светился тусклым голубым светом, данные текли столбцами цифр и графиков. Она восстанавливала то, что могла, по памяти и черновикам.

Гравитационный сигнал. Паттерн. Реакция на детекторы.

Она была права. Она знала, что права. Объект не был оружием – или, по крайней мере, не только оружием. Он искал что-то. Слушал что-то. Пытался что-то сказать.

Но как это доказать, если все данные засекречены?

Рината откинулась на спинку кресла и потёрла виски. Головная боль вернулась – тупая, пульсирующая, предвестник чего-то худшего. Она достала из аптечки таблетку и проглотила, не запивая.

Что делать?

Вариант первый: подчиниться. Передать оставшиеся данные военным, сосредоточиться на «прямых обязанностях», забыть о гипотезах и вопросах. Безопасный вариант. Разумный вариант.

Вариант второй: бороться. Писать рапорты, требовать доступа, апеллировать к гражданским властям. Бесполезный вариант – Чэнь имел чрезвычайные полномочия, и любой протест можно было списать на «угрозу безопасности».

Вариант третий…

Рината смотрела на экран планшета, где мерцали цифры гравиметрических измерений.

Вариант третий: действовать самостоятельно. Без разрешения. Без санкции. Против приказа.

Это было безумием. Это могло стоить ей карьеры, свободы, может быть – жизни. Чэнь не производил впечатление человека, который терпит неповиновение.

Но если она права…

Если объект действительно пытается установить контакт…

Если где-то в этих данных скрыт ключ к пониманию…

Рината закрыла глаза.

Пять лет она жила по инерции. Работала, ела, спала, выполняла функции живого человека, но внутри была пуста. После смерти Арсена что-то в ней сломалось – или, может быть, просто перестало иметь значение.

Она брала опасные задания не из храбрости. Из безразличия. Ей было всё равно, вернётся она или нет. Всё равно, что будет завтра.

Но сейчас…

Сейчас что-то изменилось.

Она смотрела на данные – на эти столбцы цифр, которые могли означать величайшее открытие в истории человечества – и чувствовала то, чего не чувствовала годами.

Желание узнать.

Желание понять.

Желание, чтобы завтра наступило.

Стук в дверь заставил её вздрогнуть.

Рината быстро погасила экран планшета и спрятала его под подушку. Потом встала, разгладила комбинезон и открыла дверь.

На пороге стоял Такеши.

– Можно войти?

Она посторонилась, пропуская его. Такеши вошёл, огляделся – каюта была такой же пустой, как всегда, – и сел на единственный стул.

– У тебя тоже заблокировали доступ, – это был не вопрос.

Рината кивнула.

– У всех, кто работал с данными об объекте.

– Военные.

– Военные.

Такеши помолчал, глядя на свои руки. Потом поднял голову.

– Я слышал, что они планируют.

Рината насторожилась.

– Что именно?

– Уничтожение. – Голос Такеши был ровным, но в нём звучало что-то, чего она раньше не слышала. – Они собираются уничтожить секцию G вместе с объектом. Тактические заряды. Чистое решение.

Рината почувствовала, как пол уходит из-под ног.

– Они не могут… это же… там всё ещё тела… и данные…

– Тела заражены. Данные засекречены. Объект представляет угрозу. – Такеши пожал плечами. – Логика военных. Убрать проблему, пока она не стала больше.

– Но мы же ничего не узнаем! Не поймём, что это было!

– Им это не нужно. Им нужно безопасно и быстро.

Рината села на край койки. Мысли метались, как птицы в клетке. Уничтожить. Сжечь. Забыть. Притвориться, что ничего не было.

– Когда?

– Не знаю точно. Слухи говорят – в течение семидесяти двух часов. Ждут одобрения с Земли.

Семьдесят два часа.

Три дня.

Три дня, чтобы понять то, что люди не понимали тысячелетиями: что мы не одни во вселенной. Что кто-то – или что-то – пытается с нами говорить.

Три дня, прежде чем военные уничтожат единственное доказательство.

Рината посмотрела на Такеши.

– Ты веришь, что это угроза?

Он долго не отвечал. Потом покачал головой.

– Я инженер. Я верю в то, что могу измерить и проверить. Эта штука убила сорок семь человек – это факт. Но… – он помолчал. – Но ты видела, как она росла. Она не разрушала – она строила. Создавала структуры. Если бы она хотела уничтожить станцию, она бы уже это сделала.

– Я думаю, она нас не видит, – сказала Рината. – Совсем. Люди для неё – как… как бактерии для нас. Слишком маленькие, чтобы заметить.

– И это должно успокаивать?

– Нет. Но это должно заставить задуматься.

Такеши смотрел на неё долгим, оценивающим взглядом.

– Что ты хочешь делать?

Рината набрала воздуха в грудь.

– Я хочу понять, что оно говорит. Гравитационные волны – это язык. Я уверена. Если мы сможем расшифровать паттерн…

– Как? Данные засекречены. Оборудование под контролем военных.

– У меня есть резервные копии. Частичные, но есть.

Такеши приподнял бровь.

– Ты собираешься нарушить приказ Чэня?

Рината посмотрела ему в глаза.

– Да.

Тишина.

Потом Такеши медленно кивнул.

– Тебе понадобится помощь.

Она не ожидала, что он согласится.

Такеши Номура был из тех, кто следует правилам. Надёжный, стабильный, предсказуемый – именно поэтому ему доверяли энергосистемы станции. Он не был бунтарём, не был авантюристом.

Но он был здесь. И он предлагал помощь.

– Почему? – спросила Рината.

Такеши долго не отвечал. Смотрел куда-то мимо неё, на пустую стену каюты. Потом заговорил.

– У меня двое детей на Земле. Мальчик и девочка. Кэндзи и Юки.

Рината молчала. Она знала об этом – обрывки разговоров, случайные упоминания. Но Такеши никогда не говорил о них прямо.

– Когда я улетал сюда, Юки было семь. Она спросила меня: «Папа, там есть инопланетяне?» – Такеши усмехнулся, но в его голосе не было веселья. – Я сказал ей: может быть. Когда-нибудь мы узнаем.

Он повернулся к Ринате.

– Если это – инопланетяне… если это – первый контакт… я хочу, чтобы моя дочь узнала правду. Не военную версию. Не засекреченные файлы. Правду.

Рината кивнула. Она понимала.

– Нам нужно будет войти в карантинную зону, – сказала она. – Чтобы изучить объект напрямую. Дистанционные датчики не дают достаточно данных.

– Это самоубийство.

– Может быть. А может быть – нет. Мы не знаем, как работает эта штука. Мы не знаем, что её запускает.

Такеши задумался.

– Нужен физик. Кто-то, кто понимает гравитационные волны лучше, чем мы.

– Юрий Оконкво, – Рината сразу вспомнила имя. – Теоретик из научного отдела. Он работал над гравиметрами.

– И биолог. Если эта штука – живая, нам нужен кто-то, кто может это определить.

– Диана Мэй. Она на том совещании задавала вопросы Чэню.

Такеши кивнул.

– Четверо. Немного, но лучше, чем двое.

Рината посмотрела на него – на этого спокойного, надёжного человека, который только что согласился нарушить прямой приказ адмирала ради того, чтобы его дочь когда-нибудь узнала правду.

– Спасибо, – сказала она.

– Пока не за что. – Такеши встал. – Мы ещё ничего не сделали. И, скорее всего, у нас ничего не получится.

– Но мы попробуем.

– Да. Мы попробуем.

Он направился к двери, но у порога остановился.

– Варданян. Рината. – Он обернулся. – Ты изменилась.

– Что ты имеешь в виду?

– Раньше ты… – он искал слова. – Раньше ты как будто не здесь была. Работала, говорила, но глаза пустые. Как у человека, который уже умер, просто забыл упасть.

Рината вздрогнула. Она не знала, что это было так заметно.

– А сейчас?

Такеши чуть улыбнулся.

– Сейчас ты злишься. Злость – это хорошо. Это значит, тебе не всё равно.

Он ушёл.

Рината осталась одна в пустой каюте, глядя на закрытую дверь.

Злость.

Да, она злилась. На Чэня, который отмахнулся от её данных. На Морено, который проигнорировал её предупреждения. На всех, кто смотрел на величайшую тайну вселенной и видел только угрозу, которую нужно уничтожить.

Но ещё – на себя.

На пять лет пустоты. На безразличие, которое она приняла за смирение. На то, что она позволила смерти Арсена убить её тоже – медленно, незаметно, день за днём.

Больше нет.

Рината достала планшет из-под подушки и снова включила экран.

Данные ждали её. Загадка ждала.

И впервые за очень долгое время она была готова её разгадать.

Следующие несколько часов она провела за анализом.

Данные были неполными – резервные копии содержали только часть измерений, и многие детали приходилось восстанавливать по памяти. Но даже этого хватало, чтобы увидеть картину.

Гравитационные импульсы объекта не были случайными. Они образовывали последовательности – повторяющиеся паттерны, которые варьировались с определённой регулярностью. Как слова в предложении. Или ноты в мелодии.

Рината не знала, что они означают. Но она знала, что они что-то означают.

Она вспомнила курс по теории коммуникации, который проходила ещё в университете на Марсе. Профессор – пожилая женщина с седыми волосами и острым умом – говорила им: «Любая коммуникация требует трёх вещей. Общего канала – чтобы сигнал мог пройти. Общего кода – чтобы сигнал можно было интерпретировать. И общего контекста – чтобы интерпретация имела смысл».

Канал был. Гравитационные волны. Объект их испускал, детекторы станции их улавливали.

Код… кода не было. Или был, но они его не понимали.

Контекст? Какой может быть общий контекст у людей и чего-то, что пришло из межзвёздной пустоты?

Рината остановилась на этой мысли.

Контекст.

Что у них общего с объектом?

Физика. Математика. Законы вселенной, которые одинаковы везде – от края галактики до ядра.

Если объект разумен – действительно разумен, а не просто сложная машина – он должен знать ту же математику, что и люди. Пи – это пи, везде одно и то же число. Гравитационная постоянная – везде одна и та же величина.

Может быть…

Может быть, в паттернах скрыты числа. Соотношения. Что-то, что можно вычислить, проверить, понять.

Рината открыла новый файл и начала переводить гравитационные импульсы в числовые последовательности.

Она не заметила, как наступило утро.

Экран планшета давно перешёл в режим экономии энергии, но Рината продолжала работать при свете аварийной лампы. Вокруг неё валялись бумаги – она писала от руки, когда заканчивалась память планшета.

Числа. Везде числа.

Она была близко. Она чувствовала это – то же ощущение, которое приходило всегда, когда она находила паттерн в шуме. Зуд в затылке. Покалывание в кончиках пальцев.

Но что-то ускользало.

Последовательность импульсов объекта можно было интерпретировать по-разному. Как двоичный код – нули и единицы. Как десятичные числа. Как дроби. Каждая интерпретация давала что-то, что выглядело осмысленным, но ничто не складывалось в ясную картину.

Рината откинулась назад и закрыла глаза.

Думай. Думай.

Объект пришёл из космоса. Из системы нейтронной звезды – если Юрий прав в своих предположениях. Он создан существами, которые живут при чудовищной гравитации, воспринимают реальность через гравитационные волны.

Для них гравитация – как для людей свет. Основное чувство. Способ познания мира.

Что бы они послали в качестве первого сообщения?

Рината вспомнила историю о «Вояджере» – древнем зонде, который люди запустили к звёздам ещё в двадцатом веке. На борту была золотая пластинка с записями: музыка, языки, изображения. Попытка рассказать о себе тем, кто может найти.

Но объект не привёз пластинку. Он привёз… себя. Своё тело. Своё присутствие.

И гравитационные волны.

Что если…

Рината резко открыла глаза.

Что если сигнал – это не послание? Что если это… имя?

Визитная карточка. «Я здесь. Вот кто я».

Она схватила планшет и начала заново анализировать данные. Не как код, который нужно расшифровать. Как подпись, которую нужно узнать.

Стук в дверь прервал её.

Рината взглянула на часы – восемь утра по корабельному времени. Она не спала всю ночь.

– Кто там?

– Охрана, – голос за дверью был незнакомым. – Вас вызывают в командный центр. Адмирал Чэнь хочет говорить.

Рината замерла.

Чэнь. Зачем?

Она быстро спрятала планшет и бумаги, сунула их в тайник за панелью вентиляции – стандартное место для контрабанды на любой станции. Потом провела рукой по волосам, пытаясь придать себе хоть сколько-нибудь приличный вид.

Открыла дверь.

Двое морских пехотинцев в форме флота Гегемонии смотрели на неё без выражения.

– Следуйте за нами.

Это был не вопрос.

Командный центр изменился.

Там, где раньше сидели гражданские операторы, теперь были военные. Терминалы показывали другие данные – тактические схемы, расположение кораблей, зоны поражения. На центральном экране светилась модель секции G, обведённая красным кругом.

Целеуказание.

Чэнь стоял у окна, глядя на кольца Сатурна. Когда Рината вошла, он обернулся.

– Варданян. Благодарю, что пришли.

– У меня был выбор?

Чэнь не ответил на это. Вместо этого он жестом отослал охрану. Когда двери закрылись, они остались одни – не считая операторов за терминалами, которые демонстративно не слушали.

– Я хочу показать вам кое-что, – сказал Чэнь.

Он подошёл к одному из терминалов и вывел на экран изображение. Рината узнала его: камера секции G, та самая, что показывала центральную структуру объекта.

Структура изменилась.

Нити, которые вчера образовывали нечто вроде снежинки, теперь сплелись в новую форму. Более сложную. Более… организованную. Рината смотрела и не могла понять, что видит, но это было красиво. Пугающе красиво.

– Оно растёт, – сказал Чэнь. – Каждый час структура становится больше. Сложнее. Непонятнее.

– Я знаю, – Рината не понимала, к чему он ведёт.

– Вы также знаете, что я планирую уничтожить объект.

– Я слышала.

– Хорошо. – Чэнь повернулся к ней. – Тогда вы понимаете, почему я хочу поговорить с вами.

Рината нахмурилась.

– Не понимаю.

– Вы единственный человек на этой станции, который предупреждал об угрозе заранее. Единственный, кто изучал объект до столкновения. – Чэнь сделал паузу. – И единственный, кто считает, что это не угроза.

– Я не говорила…

– Ваши записи, – Чэнь поднял руку, останавливая её. – Черновики анализа. Гипотеза о коммуникации.

У Ринаты похолодело внутри.

– Вы читали…

– Я всё читал. – Голос Чэня был ровным, почти дружелюбным. – Это моя работа, Варданян. Знать всё, что происходит на станции.

Рината молчала. Её мысли метались, как пойманные животные. Он знает. Он знает о резервных копиях. О гипотезах. Обо всём.

– Вы не арестовываете меня, – сказала она наконец.

– Нет.

– Почему?

Чэнь долго смотрел на неё. Потом отвернулся к окну.

– Потому что я не уверен, – сказал он тихо.

Рината моргнула.

– Простите?

– Вы думаете, я слепой фанатик. Военный, который видит только угрозы и способы их устранить. – Чэнь чуть пожал плечами. – Может быть, вы правы. Но я также человек, который тридцать лет служил во флоте и видел вещи, которых не должно существовать.

Он обернулся.

– Ваша гипотеза… она возможна. Я не могу её исключить. Но я также не могу рисковать двенадцатью тысячами жизней ради научного любопытства.

– Это не любопытство, – Рината шагнула вперёд. – Это первый контакт. Если мы уничтожим объект, мы можем никогда…

– Никогда не узнать, что нас ждало, – закончил Чэнь. – Я знаю. Я думал об этом.

– И?

– И у меня приказ от Совета Гегемонии. Нейтрализовать угрозу. Обеспечить безопасность. – Он помолчал. – Решение уже принято. Через шестьдесят восемь часов секция G будет уничтожена.

Рината почувствовала, как что-то внутри неё рушится. Надежда, которую она не знала, что питала.

– Зачем вы мне это говорите?

– Потому что я хочу, чтобы вы понимали. – Чэнь смотрел на неё прямо, и в его глазах было что-то, чего она не ожидала. Усталость? Сожаление? – Я не монстр, Варданян. Я делаю то, что должен. И я хочу, чтобы хоть кто-то знал, что это… трудно.

Рината стояла перед ним, и слова застряли в горле.

Она хотела спорить. Хотела кричать. Хотела схватить его за плечи и трясти, пока он не поймёт, что происходит.

Но она видела его лицо. И понимала: он знает. Он всё понимает.

И всё равно сделает то, что считает нужным.

– Шестьдесят восемь часов, – сказала она.

– Да.

– Можете дать мне доступ к данным?

– Нет.

– Тогда зачем…

– Затем, чтобы вы знали, сколько у вас времени, – Чэнь почти улыбнулся. – Я не дурак, Варданян. Я вижу, что вы планируете. И я не буду вам мешать.

Рината не верила своим ушам.

– Вы…

– Я буду делать свою работу. Вы – свою. Через шестьдесят восемь часов я отдам приказ об уничтожении. Если к тому времени вы найдёте что-то, что заставит меня передумать… – он пожал плечами. – Я готов слушать.

– А если не найду?

– Тогда секция G перестанет существовать. И мы оба будем жить с этим.

Он отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

Рината стояла ещё несколько секунд, пытаясь осмыслить услышанное. Потом повернулась и вышла.

В коридоре она остановилась и прислонилась к стене.

Шестьдесят восемь часов.

Неофициальное разрешение от человека, который планировал уничтожить объект.

Это было больше, чем она ожидала.

И всё равно почти ничего.

Рината выпрямилась и направилась к каюте.

Ей нужно было найти Такеши. И Юрия. И Диану.

У них было шестьдесят восемь часов, чтобы совершить невозможное.

Глава 4: Команда

Юрий Оконкво обитал в лаборатории теоретической физики на девятом уровне – крошечном помещении, заваленном распечатками, планшетами и пустыми упаковками из-под энергетических батончиков. Когда Рината вошла, она обнаружила его сидящим посреди этого хаоса, окружённым голографическими моделями нейтронных звёзд.

– Доктор Оконкво?

Он не обернулся. Высокий, нескладный мужчина лет тридцати пяти, с тёмной кожей и коротко стриженными волосами. Его пальцы танцевали в воздухе, манипулируя моделью – крошечная звезда вращалась, испуская световые волны.

– Секунду, – пробормотал он. – Я почти… да. Вот оно.

Модель вспыхнула и погасла. Юра удовлетворённо хмыкнул, что-то записал в планшет и наконец повернулся к гостье.

– Простите. Вы… – он нахмурился, вглядываясь в её лицо. – Варданян? Из диагностического?

– Да.

– Мы встречались на… нет, не встречались. Но я видел ваши рапорты. Те, что перед столкновением. – Он встал, едва не опрокинув стопку планшетов. – Интересная работа. Хотя методология местами… ну, не совсем стандартная, скажем так, но выводы… выводы были правильные. В основном. С некоторыми оговорками.

Рината моргнула. Она не привыкла к такому потоку слов.

– Спасибо. Я думаю.

– Это был комплимент, – уточнил Юра, как будто это требовало объяснения. – Большинство людей на станции не заметили бы аномалию, даже если бы она танцевала у них перед носом. Вы заметили. Это… это хорошо.

Он замолчал, глядя на неё с выражением вежливого ожидания. Рината поняла, что пора переходить к делу.

– Мне нужна ваша помощь.

– С чем?

– С объектом. С тем, что в секции G.

Юра мгновенно напрягся. Его глаза метнулись к двери, потом обратно к Ринате.

– Это засекречено, – сказал он тихо. – Военные… они забрали все данные. Мой доступ заблокирован.

– У меня есть резервные копии.

Пауза. Юра смотрел на неё, и в его взгляде что-то изменилось – появился интерес. Опасный, жадный интерес учёного, который видит загадку.

– Резервные копии, – повторил он.

– Частичные. Но достаточно, чтобы работать.

– Работать над чем?

Рината огляделась. Лаборатория была пуста, но кто знает, где военные могли установить прослушку.

– Не здесь, – сказала она. – Есть место, где мы можем поговорить?

Юра задумался. Потом кивнул.

– Техническая галерея над реакторным отсеком. Там слишком много помех для прослушки. Я иногда хожу туда думать.

– Тогда пойдёмте.

Техническая галерея оказалась узким коридором, проходящим над главным реактором станции. Сквозь решётчатый пол был виден голубоватый свет термоядерного сердца «Кроноса-7», а воздух гудел от работающих механизмов.

Юра не соврал – здесь было шумно. Достаточно шумно, чтобы любой направленный микрофон захлебнулся в помехах.

– Итак, – он прислонился к перилам, скрестив руки на груди. – Резервные копии. Что в них?

Рината достала планшет и вывела на экран графики.

– Гравиметрические измерения за последние сорок восемь часов. Включая период до столкновения.

Юра взял планшет, и его глаза забегали по данным. Рината наблюдала, как его лицо меняется – сначала скептицизм, потом удивление, потом что-то похожее на благоговение.

– Это… – он не договорил, пролистывая дальше. – Это невозможно.

– Что именно?

– Плотность. Вы видите эти цифры? – он ткнул пальцем в экран. – Если они верны, объект состоит из материи с плотностью порядка десяти в четырнадцатой граммов на кубический сантиметр. Это… это плотность вырожденной нейтронной материи. Это то, из чего состоят нейтронные звёзды.

– Я знаю, – сказала Рината. – Я сделала те же расчёты.

Юра поднял голову и посмотрел на неё новым взглядом. Как будто видел впервые.

– И вы поняли, что это значит?

– Скажите вы.

Он выдохнул и снова уставился на данные.

– Нейтронная материя не может существовать вне нейтронной звезды. Она нестабильна без чудовищного давления. Если бы вы взяли ложку вещества из ядра пульсара и принесли сюда, она бы взорвалась. Мгновенно. С энергией, достаточной, чтобы уничтожить всю станцию.

– Но объект не взорвался.

– Именно! – Юра почти подпрыгнул от возбуждения. – Именно! Он стабилен. Что означает… что означает либо наши представления о физике вырожденной материи катастрофически неполны, либо… либо кто-то нашёл способ стабилизировать её искусственно.

– Кто-то.

– Кто-то разумный. Технологически развитый. Достаточно развитый, чтобы манипулировать материей на субатомном уровне способами, которые мы даже теоретически не представляем.

Рината кивнула. Юра пришёл к тому же выводу, что и она, но другим путём.

– Есть ещё кое-что, – сказала она и перелистнула к другому набору данных. – Посмотрите на траекторию объекта до столкновения.

Юра смотрел. Долго. Потом тихо выругался на языке, которого Рината не знала.

– Он корректировал курс, – прошептал он. – В ответ на активность детекторов. Он нас слышал.

– Да.

– И летел к нам.

– Да.

– И вы думаете… – Юра осёкся, глядя на неё. – Вы думаете, это первый контакт.

Рината не ответила. Она просто ждала.

Юра поставил планшет на перила и провёл рукой по лицу. Его пальцы дрожали.

– Это безумие, – сказал он. – Это… это величайшее открытие в истории человечества. И военные хотят его уничтожить.

– Через шестьдесят пять часов.

– Что?!

– Чэнь получил разрешение на «нейтрализацию». Тактические заряды. Чистое решение.

Юра побледнел.

– Но… но данные… научная ценность… они не могут просто…

– Могут. И сделают, если мы не найдём доказательства того, что объект – не угроза.

– Какие доказательства?

Рината посмотрела ему в глаза.

– Я думаю, он пытается говорить с нами. Гравитационные волны, которые он испускает, – это не шум. Это паттерн. Структурированный сигнал.

– Язык?

– Может быть. Или что-то похожее на язык. Мне нужен кто-то, кто понимает физику гравитационных волн лучше, чем я. Кто-то, кто может помочь расшифровать этот паттерн.

Юра долго молчал. Потом тихо рассмеялся.

– Вы понимаете, о чём просите? Это… это как если бы кто-то дал вам текст на языке, который не просто неизвестен, а написан алфавитом, который использует измерения, которые мы не воспринимаем. Это может быть невозможно. Принципиально невозможно.

– Но вы попробуете?

Он смотрел на неё. На планшет с данными. На голубое свечение реактора под ногами.

– Знаете, – сказал он наконец, – когда я был ребёнком, мой отец – он был дипломатом, работал в посольстве Нигерии в Москве – однажды спросил меня, зачем я хочу изучать физику. И я ответил: чтобы понять, как говорит вселенная.

Он взял планшет.

– Я попробую.

Диану Мэй Рината нашла в гидропонном отсеке на третьем уровне.

Экзобиолог сидела среди рядов зелёных растений – помидоры, салат, соя – и делала какие-то записи в блокноте. Настоящем бумажном блокноте, что было редкостью в эпоху планшетов.

– Мэй.

Диана подняла голову. Молодое лицо с резкими чертами, тёмные волосы забраны в небрежный хвост, глаза – умные, настороженные. Она выглядела так, будто готова в любой момент либо засмеяться, либо врезать кому-нибудь в челюсть.

– Варданян, – она закрыла блокнот. – Слышала про твой фокус на совещании. Неплохо ты адмирала поддела.

– Я не поддевала.

– Ага, конечно. «Как можно нейтрализовать то, чего мы не понимаем?» – это был я. Но ты смотрела на него так, будто хотела придушить. Это было заметно.

Рината позволила себе лёгкую улыбку.

– Может быть.

– Так чего хочешь? – Диана встала, отряхивая колени. – Вряд ли ты пришла обсудить урожай томатов.

– Мне нужна твоя помощь. С объектом.

Диана мгновенно изменилась. Весёлость исчезла, сменившись холодной настороженностью.

– Объект засекречен. Мой доступ…

– Знаю. Заблокирован. У всех заблокирован. – Рината огляделась, убеждаясь, что рядом никого нет. – У меня есть данные. Резервные копии. И шестьдесят пять часов, прежде чем военные всё уничтожат.

Диана прищурилась.

– Это измена. Ты в курсе?

– Это наука. Или должна быть.

– Красивые слова. – Диана скрестила руки на груди. – Зачем тебе я?

– Ты биолог. Специалист по жизни в экстремальных условиях.

– А это, – Диана кивнула в сторону, где, предположительно, находилась секция G, – по-твоему, жизнь?

– Не знаю. Может быть. – Рината выдержала её взгляд. – Оно преобразует материю. Растёт. Реагирует на окружение. Это больше похоже на жизнь, чем на машину.

– Машины тоже так могут. При правильном программировании.

– Тогда помоги мне понять, что это – жизнь или машина. Или и то, и другое. Или что-то совсем иное.

Диана долго молчала. Потом хмыкнула.

– Знаешь, какая главная проблема с вами, земляне?

– Я с Марса.

– Все равно. Вы думаете, что вселенная обязана укладываться в ваши категории. Жизнь или машина. Разумное или нет. Опасное или безопасное. – Она покачала головой. – Во Внешних колониях мы научились: вселенная плевать хотела на наши категории.

– Это да или нет?

Диана усмехнулась.

– Это «расскажи, что у тебя есть». Потом решу.

Они говорили полчаса.

Рината показала ей данные – те же, что показывала Юре, плюс записи с камер секции G. Диана смотрела молча, изредка задавая короткие вопросы. Её лицо ничего не выражало, но Рината видела, как расширяются её зрачки при виде нитей, преобразующих металл.

– Красиво, – сказала Диана наконец.

– Что?

– Это. – Она указала на экран, где нити образовывали сложный геометрический узор. – Посмотри на структуру. Это не случайность. Это… это как рост кристалла. Или как ветвление нейронов. Органично.

– Ты думаешь, оно живое?

– Я думаю, что «живое» – слишком узкое слово. – Диана задумчиво покусывала ноготь. – Знаешь, в университете нас учили: жизнь – это то, что поддерживает собственную организацию против энтропии. Самовоспроизводится. Эволюционирует. Но это определение основано на земной жизни. На углеродной, водяной, ДНК-шной модели.

– А это?

– Это что-то другое. Может быть, жизнь на основе вырожденной материи. Или… – она помолчала. – Или симбиоз. Технология и биология настолько слитые, что различить их невозможно.

Рината почувствовала, как что-то ёкнуло в груди. Диана думала в том же направлении, что и она.

– Мне нужен кто-то, кто может изучить образцы, – сказала она. – Если мы войдём в секцию G…

– Войдёте? – Диана подняла бровь. – В карантинную зону? Где погибло сорок семь человек?

– Да.

– Это самоубийство.

– Может быть. А может, и нет. Мы не знаем, что убило тех людей. Может, это была первоначальная волна при прохождении объекта. Может, теперь безопасно.

– А может, нет.

– Тогда мы узнаем, – Рината пожала плечами. – Так или иначе.

Диана смотрела на неё долго и пристально.

– Ты или очень храбрая, или совсем чокнутая.

– Может, и то, и другое.

– Угу. – Диана снова повернулась к экрану. – И что ты хочешь от меня конкретно?

– Анализ образцов, если мы сможем их добыть. Нити, преобразованный материал, что угодно. Мне нужен кто-то, кто может сказать: это жизнь, это технология, это опасно, это безопасно.

– Я биолог, а не волшебник.

– Ты лучшее, что у нас есть.

Диана хмыкнула.

– Лесть не поможет. – Она помолчала. – Но знаешь что? Я всю жизнь изучала жизнь в экстремальных условиях. Бактерии в жерлах вулканов. Микробы в серной кислоте. Организмы в открытом космосе. И ни разу – ни разу – не нашла ничего по-настоящему чужого. Только вариации того же самого земного дерева жизни, разбросанные по системе миллиарды лет назад.

Она посмотрела на экран, где нити объекта продолжали медленно расти.

– А это – чужое. По-настоящему чужое. И если я умру, пытаясь его понять… – она пожала плечами. – Есть худшие способы умереть.

– Это да?

Диана улыбнулась – впервые за весь разговор.

– Это «покажи мне, как ты собираешься туда попасть, а потом решу».

Такеши ждал её в каюте, как они договорились.

Когда Рината вошла, он сидел за её столом, изучая схему станции на планшете. Рядом лежала стопка распечаток – планы вентиляционных шахт, технических туннелей, коммуникационных каналов.

– Нашёл кое-что, – сказал он вместо приветствия. – Есть путь в секцию G, который не контролируется камерами.

Рината подошла ближе. На схеме был выделен маршрут – извилистая линия, проходящая через технические помещения, обслуживающие туннели и какое-то пространство, обозначенное как «резервный кабельный канал».

– Это узко, – заметила она.

– Очень. Придётся ползти. Но датчики там минимальные – только противопожарные. А камер нет вообще.

– Откуда ты знаешь?

Такеши чуть улыбнулся.

– Я три года обслуживаю энергосистемы этой станции. Знаю каждый провод, каждую трубу. – Он указал на точку на схеме. – Вот здесь – технический люк. Он ведёт в подпол секции G. Раньше использовался для обслуживания кабелей, но после модернизации пять лет назад его забросили.

– Военные не знают о нём?

– Сомневаюсь. Он даже в официальных планах не отмечен – я нашёл его в архиве чертежей первоначальной постройки.

Рината изучала схему. Маршрут был длинным и сложным, но… возможным.

– Сколько времени на прохождение?

– Около часа, если не торопиться. Плюс время на подготовку снаряжения.

– Какое снаряжение?

Такеши отложил планшет и посмотрел на неё серьёзно.

– Скафандры. Автономные, с запасом воздуха минимум на четыре часа. Детекторы радиации. Гравиметрическое оборудование – то, что сможем унести. И… – он помедлил. – Оружие.

– Оружие?

– На всякий случай. Я не говорю стрелять в эту штуку. Но если что-то пойдёт не так…

Рината покачала головой.

– Если что-то пойдёт не так, оружие нам не поможет. Эта штука прошла сквозь обшивку станции. Что ей сделает пистолет?

– Может быть, ничего. Но я буду чувствовать себя лучше.

Она не стала спорить. Каждый справляется со страхом по-своему.

– Нам понадобится гравиметр, – сказала она. – Портативный. Юра сказал, что может собрать такой из лабораторного оборудования.

– Юра?

– Юрий Оконкво. Физик-теоретик. Он согласился помочь.

Такеши кивнул.

– Хорошо. Кто ещё?

– Диана Мэй. Экзобиолог.

– Та, с совещания? – Такеши поднял бровь. – Она резкая.

– Она умная. И не боится говорить то, что думает.

– Это может быть проблемой.

– Или преимуществом. – Рината села на край койки. – Нас будет четверо. Этого достаточно?

Такеши задумался.

– Для разведки – да. Для серьёзной операции – нет. Но у нас нет выбора, верно?

– Верно.

Он снова взял планшет и начал делать пометки.

– Тогда нужно собраться всем вместе. Обсудить план. Распределить роли.

– Когда?

– Сегодня вечером. После отбоя, когда патрули будут минимальными.

Рината посмотрела на часы. До вечера оставалось шесть часов.

– Где?

– Здесь, – Такеши обвёл взглядом каюту. – Твоя каюта не прослушивается – я проверил. Слишком близко к внешней обшивке, много помех от космического излучения.

– Ты проверил?

– Я же сказал: три года обслуживаю энергосистемы. Включая системы безопасности.

Рината позволила себе улыбку. Первую настоящую улыбку за… она не помнила, за сколько времени.

– Спасибо, Такеши.

Он поднял глаза от планшета.

– За что?

– За всё это. За помощь. За то, что не спрашиваешь, зачем мне это нужно.

Такеши помолчал. Потом пожал плечами.

– Я знаю, зачем тебе это нужно. Ты хочешь понять. – Он сделал паузу. – И я тоже хочу. Не только ради дочери. Ради… ради того, чтобы знать. Чтобы быть уверенным, что мы не уничтожаем что-то, чего не понимаем.

Он вернулся к схеме.

– Плюс, – добавил он тише, – сорок семь человек погибли. Если есть шанс понять, почему – хотя бы шанс – я должен попробовать.

Рината кивнула. Она понимала это чувство. Ответственность перед мёртвыми. Необходимость знать, что их смерть имела смысл.

Или хотя бы причину.

Вечером они собрались в каюте Ринаты.

Четверо человек в тесном пространстве – едва хватало места, чтобы все поместились. Юра сидел на полу, скрестив ноги, окружённый планшетами и распечатками. Диана заняла единственный стул, откинувшись назад и положив ноги на край койки. Такеши стоял у двери, как будто готовый в любой момент уйти – или преградить путь незваному гостю.

Рината стояла в центре, чувствуя себя странно. Она не привыкла быть лидером. Не привыкла, чтобы люди ждали от неё указаний.

– Итак, – начала она. – У нас есть около шестидесяти часов до того, как Чэнь отдаст приказ об уничтожении секции G. Наша цель – войти в карантинную зону, изучить объект и найти доказательства того, что он не представляет угрозы. Или, по крайней мере, что его уничтожение – ошибка.

– А если он представляет угрозу? – спросила Диана.

– Тогда мы это тоже узнаем. И тогда, может быть, поймём, как с ней справиться – без тактических зарядов.

Юра поднял руку, как школьник.

– Вопрос. Мы точно знаем, что объект… безопасен? В смысле, что мы не умрём, как те сорок семь человек?

– Нет, – честно ответила Рината. – Не знаем.

– Тогда почему…

– Потому что есть основания полагать, что первоначальная волна – то, что убило людей – была разовым событием. При «распаковке» объекта. Сейчас он стабилен. Нити растут медленно. Структура в центре пульсирует, но не расширяется.

– Основания полагать, – повторил Юра. – Это не гарантия.

– Нет. Но это всё, что у нас есть.

Юра задумался. Потом кивнул.

– Хорошо. Я просто хотел убедиться, что все понимают риски.

– Понимаем, – Диана подала голос. – Продолжай, Варданян.

Рината повернулась к Такеши.

– Покажи маршрут.

Такеши вывел схему на планшет и передал его по кругу. Пока каждый изучал маршрут, он объяснял:

– Технические туннели, кабельные каналы, заброшенный люк. Около часа на прохождение. Выход – в подпол секции G, под лабораторией спектрального анализа.

– Под? – Юра нахмурился. – Не в?

– Под. Оттуда есть технический лаз в саму секцию. Но сначала мы осмотримся, проверим показания приборов. Если что-то не так – отступаем.

– Разумно, – одобрила Диана. – Мне нравится часть про отступление.

– Снаряжение, – продолжил Такеши. – Автономные скафандры. У меня есть доступ к техническому складу – могу взять четыре комплекта без регистрации. Официально они на профилактике.

– А если кто-то проверит? – спросил Юра.

– Не проверят. Сейчас все заняты объектом и военными. На профилактику никто не смотрит.

Рината взяла слово.

– Юра, ты собрал портативный гравиметр?

– Почти. – Он порылся в своих планшетах и вытащил схему. – Это не полноценный детектор, скорее… направленный сенсор. Он покажет интенсивность гравитационных волн и, возможно, их модуляцию. Но для полного анализа нужно стационарное оборудование.

– Которое в секции G.

– Которое в секции G. Если оно ещё работает.

– Предположим, работает. Что ты сможешь узнать?

Юра заколебался.

– Если моя теория верна… если объект действительно использует гравитационные волны для коммуникации… я смогу записать сигнал. Проанализировать его структуру. Может быть – может быть – выделить повторяющиеся элементы.

– Слова?

– Скорее… фонемы? Базовые единицы информации. Без контекста мы не сможем понять, что они означают, но мы сможем доказать, что это язык, а не шум.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.