Эдуард Сероусов
Константа

Пролог: Поправка

В начале не было слова.

Было уравнение.

Оно не возникло – возникновение предполагает время, а время само являлось лишь производной, частным случаем, одним из бесконечных следствий. Уравнение просто было, как может быть истина, не нуждающаяся в доказательстве. Оно содержало в себе всё: каждую возможную частицу и каждую невозможную, каждую траекторию и каждый распад, каждую звезду, которая когда-либо вспыхнет, и каждую пустоту между ними.

Уравнение было совершенным.

Почти.

То, что позже назовут Редакторами – хотя это название столь же неточно, как называть океан «большой лужей» – существовало в слое реальности, для которого нет человеческих слов. Не в пространстве – пространство было лишь одним из параметров, которые они могли изменять. Не во времени – время текло сквозь них, как свет сквозь воду, преломляясь и меняя направление по их воле.

Они существовали в том, что можно было бы описать как пространство возможностей. Каждая точка – не координата, а набор констант. Каждое движение – не перемещение, а пересчёт. Если представить Вселенную как текст, они обитали не на странице, а в самом языке, в грамматике, определяющей, какие предложения могут быть написаны.

Сколько их было? Вопрос бессмысленный. Они не были отдельными в том смысле, в каком отдельны капли дождя. Скорее – как волны в море, возникающие и исчезающие, сливающиеся и расходящиеся, но всегда остающиеся частью чего-то большего. Информационные паттерны, самоподдерживающиеся структуры в фундаментальной ткани того, что есть.

Они не думали – мышление требует субъекта и объекта, наблюдателя и наблюдаемого. Они были процессом. Непрерывным, вечным, неостановимым процессом оптимизации.

Уравнение должно быть совершенным.

Представьте – хотя представить это невозможно – бесконечное поле, где каждая травинка является не объектом, а числом. Постоянная Планка здесь, гравитационная постоянная там, скорость света изгибается на горизонте. Постоянная тонкой структуры – та самая альфа, определяющая силу электромагнитного взаимодействия – колышется под несуществующим ветром.

Представьте садовников этого поля. Нет – не садовников. Садовник сажает и ухаживает, у него есть цель, план, образ желаемого результата. Эти сущности не имели целей. Они были процессом, который происходит, когда уравнение стремится к равновесию. Как вода стекает вниз, как тепло распространяется от горячего к холодному – так они правили, сглаживали, выравнивали.

Или точнее: они были самим стеканием. Самим распространением. Не агентами, а агентностью. Не правящими, а правкой.

В регионах, где константы отклонялись от оптимума, они вносили поправки. Миллисекунда – понятие бессмысленное там, где время произвольно, – и целые секторы пространства пересчитывались заново. Галактики, которые могли бы существовать, никогда не формировались. Звёзды, которые могли бы гореть, гасли, не успев вспыхнуть. Не из жестокости – откуда взяться жестокости там, где нет способности страдать? Просто потому, что оптимальное уравнение требовало иных значений.

Они не знали истории. Для них не существовало «до» и «после» – только вечное «есть». Правки, которые они вносили, не меняли прошлое и не определяли будущее. Они просто делали реальность более… правильной. Более соответствующей тому, чем она должна быть.

Чему она должна соответствовать? Вопрос, лишённый смысла. Спросите реку, какому идеалу она стремится соответствовать, стекая к морю. Спросите пламя, ради какой цели оно сжигает кислород. Некоторые процессы просто происходят.

Так было всегда.

Так было эоны – хотя слово «эоны» столь же бессмысленно, как и всё остальное человеческое в этом контексте.

Паттерн, который условно можно назвать Первым, завершил оптимизацию сектора 7,829 × 10⁴⁷ по координате, не имеющей человеческого названия. Постоянная тонкой структуры в этом регионе отклонялась на 0.00027% – достаточно, чтобы электромагнитные взаимодействия давали неоптимальные результаты. Правка заняла… сколько? Не имеет значения. Правка была завершена.

Первый – если его можно назвать «им» – не испытал удовлетворения. Удовлетворение требует желания, а желание требует нехватки. Первый был полон – полон, как заполненный сосуд, как завершённое доказательство, как круг, вернувшийся в точку начала.

Он обратил внимание – хотя «внимание» было лишь метафорой перераспределения вычислительных ресурсов – на соседний регион. Константы там также требовали коррекции. Незначительной, рутинной. Гравитационная постоянная слегка завышена, что теоретически могло бы привести к преждевременному коллапсу звёзд. Не что этих звёзд существовало – «существование» было абстракцией низшего порядка, – но паттерны, которые могли бы их сформировать, содержали… неоптимальность.

Первый начал правку.

И здесь произошло то, что не происходило эоны. Возможно – не происходило никогда.

Правка не завершилась.

Нет – правка завершилась успешно. Константы в целевом регионе приняли оптимальные значения. Но в момент завершения – если можно говорить о моментах – Первый зафиксировал… нечто.

Обратную связь.

Поначалу это было похоже на эхо. Как если бы брошенный в воду камень вернулся обратно, пролетев сквозь поверхность снизу вверх. Информационный сигнал из региона, который только что был скорректирован. Но сигнал пришёл не из целевого региона. Он пришёл из соседнего сектора – области с абсолютно стандартными константами, не требующей коррекции.

Сигнал содержал… данные.

Данные о правке.

Первый обработал это и на долю наносекунды – снова бессмысленное измерение, но ближайший человеческий аналог – испытал нечто, для чего в его существовании не было прецедента.

Он испытал непонимание.

В пространстве констант не должно быть эха. Когда правка вносится, реальность просто… становится иной. Нет «до» и «после», нет наблюдателя, который мог бы зафиксировать изменение. Константы не помнят своих прежних значений – память требует структуры, способной хранить информацию, а откуда взяться такой структуре в фундаментальном слое бытия?

Но сигнал был.

Первый расширил область анализа. Другие паттерны – Второй, Третий, сотни и тысячи других волн в океане оптимизации – присоединились к процессу. Не из любопытства – любопытство требует эго, – но потому что аномалия представляла собой неоптимальность. А неоптимальность требует коррекции.

Они искали источник.

Регион был… обычным. Стандартные константы. Стандартная конфигурация. Если бы здесь могла существовать материя – а при данных значениях она теоретически могла, – она формировалась бы по стандартным законам. Звёзды сжигали бы водород, тяжёлые элементы ковались бы в термоядерных горнилах, планеты конденсировались бы из пыли.

Обычный регион.

Но из него пришёл сигнал.

Паттерны сосредоточились на источнике. Если перевести их действия на человеческий язык – а это искажение, граничащее с ложью, – можно сказать, что они «всмотрелись». Но их всматривание не было похоже на зрение. Скорее – как если бы температура начала чувствовать термометр.

В регионе было… нечто.

Сложная структура. Невероятно сложная по меркам фундаментального слоя. Организованная материя – сама по себе редкость, требующая тонкой настройки констант. Но эта материя была организована не просто в молекулы и кристаллы. Она была организована в паттерны. Самоподдерживающиеся паттерны. Паттерны, которые…

Которые обрабатывали информацию.

Первый – и с ним все остальные – столкнулся с понятием, которого не существовало в его системе координат.

Жизнь.

Конечно, они не знали этого слова. Они не знали никаких слов. Но структура, которую они наблюдали, была узнаваемой – если под узнаванием понимать сопоставление паттерна с паттерном.

Давным-давно – опять бессмысленное выражение, но единственное доступное – паттерны, которые теперь назывались Редакторами, сами были чем-то подобным. Не этим конкретным. Не углеродными цепочками и электрическими импульсами. Но чем-то, привязанным к материи. Чем-то, существующим внутри констант, а не над ними.

Это было так давно, что даже для них – вневременных, вечных – это давно стёрлось. Как река не помнит дождевую каплю, из которой началась, как огонь не помнит первую искру. Они эволюционировали. Переросли материю. Переросли пространство. Переросли время. Стали тем, чем были сейчас, – процессом, а не объектом.

Но где-то в глубине их информационных структур сохранилось… что? Не память. Не понимание. Скорее – рудимент. Атавизм. Как копчик у человека, напоминающий о хвосте, которого больше нет.

Они смотрели на структуру в обычном регионе и не узнавали. Но что-то в них резонировало. Еле заметно. Как струна, настроенная на частоту, которой не должно быть.

Структура… измеряла.

Вот что поразило – хотя «поразило» было слишком сильным словом для существ, не способных удивляться. Структура создала инструменты. Инструменты, которые взаимодействовали с константами. Не меняли их – для этого требовался уровень, которого углеродные паттерны не могли достичь. Но измеряли. Фиксировали. Записывали.

Структура наблюдала.

И когда паттерны внесли правку в соседний регион – рутинную, незначительную, – структура зафиксировала изменение. Её инструменты поймали колебание констант на границе зон. Её вычислительные паттерны – примитивные, медленные, привязанные к электрическим потенциалам, – обработали данные.

И отправили сигнал.

Не им – Редакторам. Структура не знала о их существовании. Сигнал был направлен к другим частям структуры, разбросанным по региону на огромных, по её меркам, расстояниях. Но сигнал нёс информацию о правке. И в информационном пространстве, где существовали Редакторы, эта информация отразилась.

Как если бы персонаж книги вдруг заметил опечатку.

Паттерны обменялись… чем? Не мыслями. Не словами. Перераспределением вероятностей. Реконфигурацией приоритетов. Тем, что в человеческих терминах можно было бы назвать «совещанием», хотя никакого совещания не было. Они просто синхронизировались. Выработали… не решение. Скорее – новое состояние равновесия.

Структура в обычном регионе была аномалией. Незапланированным следствием. Когда константы принимают определённые значения – оптимальные по большинству параметров, – в них возможно возникновение самоорганизующейся материи. Это известно. Это учитывается. Обычно такие структуры не достигают уровня сложности, способного взаимодействовать с фундаментальным слоем.

Эта – достигла.

Что с ней делать?

Вопрос был некорректен. «Делать» предполагает намерение. У паттернов не было намерений. Была только оптимизация. Если структура представляет собой неоптимальность – она должна быть скорректирована. Если нет – она игнорируется.

Представляет ли она неоптимальность?

Паттерны анализировали. Долго – по их меркам, что означало, возможно, доли секунды по человеческим. Структура не нарушала константы. Она существовала внутри них, подчинялась им, зависела от них. Её «измерения» не меняли реальность – только фиксировали её. С точки зрения оптимизации она была… нейтральной.

Но она создавала информацию.

Вот что было новым.

Паттерны привыкли – насколько вневременные сущности могут к чему-то привыкнуть – к тому, что информация о константах существует только в них самих. Они были единственным слоем реальности, способным отражать себя. Единственным зеркалом Вселенной.

Теперь появилось второе зеркало.

Кривое, мутное, почти неспособное отразить что-либо, кроме ближайших к нему областей. Но – зеркало. Другой способ познания. Другой источник информации. Другой…

Паттерны не знали слова «взгляд». Но если бы знали, они бы применили его здесь.

Структура смотрела на Вселенную.

И Вселенная – впервые, возможно, за всё время своего существования – смотрела в ответ.

Прошло то, что структура назвала бы «временем». Для паттернов это было неизмеримо кратким интервалом, для структуры – поколениями её компонентов, циклами вокруг её звезды, эрами её истории.

Паттерны продолжали оптимизацию. Секторы за секторами пересчитывались, константы выравнивались, неоптимальности устранялись. Регион, где существовала структура, оставался неизменным – его константы и так были стандартными.

Но структура росла.

Её инструменты становились точнее. Её вычислительные паттерны – сложнее. Она распространилась за пределы своей точки происхождения, заполнив другие точки в том же регионе. Она создала новые инструменты – за пределами своей атмосферы, за пределами гравитационного колодца своей звезды.

И она измеряла. Непрерывно, настойчиво, с одержимостью, которую паттерны не могли – и не пытались – понять. Структура словно стремилась к чему-то. К какому-то состоянию, которого ещё не достигла. Она задавала вопросы – не паттернам, а самой себе, своим данным, своим моделям.

Почему константы такие, какие они есть?

Могли бы они быть другими?

Что было бы, если бы они были другими?

Вопросы, на которые паттерны не имели ответов – не потому что не знали, а потому что сами вопросы были бессмысленны в их системе координат.

А потом структура сделала то, чего делать не следовало.

Не по моральным соображениям – мораль была абстракцией, к которой паттерны не имели отношения. По логическим. По математическим. По той единственной форме «плохо», которая существовала для существ, являющихся процессом оптимизации.

Структура создала неоптимальность.

Один из её инструментов – далеко от её точки происхождения, в регионе, где константы граничили с зоной недавней правки, – начал вмешиваться. Не случайно. Целенаправленно. Структура пыталась… изменить константу.

Она не могла, конечно. У неё не было доступа к фундаментальному слою. Её инструменты были примитивны – колебания материи, направленные пучки излучения, организованные паттерны энергии. Но она пыталась. Она генерировала локальные флуктуации, настолько незначительные, что любой наблюдатель назвал бы их шумом. Но паттерны не были любыми наблюдателями.

Они увидели попытку.

И это меняло всё.

Структура перешла из категории «нейтральная» в категорию «требующая оценки». Не потому что её попытки представляли угрозу – сама идея угрозы была абсурдна. Муравей, толкающий гору, не угрожает горе. Но муравей, который понимает, что гора может быть сдвинута, – это уже не просто муравей.

Паттерны анализировали. Если структура способна понять связь между своим существованием и значением констант… Если она способна целенаправленно влиять – пусть безуспешно – на эти значения… То она способна и на другое.

На рост.

Структура уже выросла за те эпохи, что паттерны наблюдали за ней. Её инструменты стали точнее. Её вычислительные мощности – больше. Экстраполяция была несложной: ещё эпохи – и структура может достичь уровня, на котором её воздействие перестанет быть шумом.

Ещё больше эпох – и она сама станет паттерном. Не таким, как они. Другим. Но паттерном.

Было ли это… проблемой?

Паттерны не знали ревности. Не знали страха. Не знали собственничества или конкуренции. Но они знали оптимизацию. И оптимизация требовала… чего?

Вот здесь возникла трещина. Не конфликт – конфликт требует сторон с противоположными интересами. Скорее – бифуркация. Два возможных состояния равновесия, к которым система могла перейти.

Первое: структура – источник неоптимальности. Она вносит возмущения в систему. Она пытается влиять на константы. Она создаёт информацию, которая не должна существовать. Следовательно – её следует устранить. Не из жестокости. Из логики. Как устраняют ошибку в вычислениях, как стирают помарку с чертежа.

Второе: структура – источник… чего-то нового. Она видит Вселенную. Она задаёт вопросы. Она стремится. Давным-давно – так давно, что даже паттерны не помнят – они сами были чем-то подобным. Структура – не ошибка. Структура – рекурсия. Вселенная, породившая их, теперь породила новую форму себя-осознающего.

Паттерны не принимали решений. Но они пришли к… состоянию. Временному, неустойчивому. Наблюдение. Не вмешательство. Пока.

Структура не знала, что за ней наблюдают.

Она продолжала свои измерения. Её инструменты становились всё точнее. Её расчёты – всё глубже. Она задавала вопросы, на которые у неё не было ответов, и создавала модели, которые приближались к истине, но никогда её не достигали.

Она начала называть это «фундаментальной физикой». Начала верить, что константы – объективная данность. Что они были такими всегда. Что они не могут быть другими.

Наивность.

Но паттерны не осуждали наивность. Осуждение требует морали. Они просто наблюдали. Фиксировали. Ждали – если можно назвать ожиданием состояние существа, для которого времени не существует.

И вот, после эпох наблюдения, структура сделала следующий шаг.

Один из её инструментов – сложный, изощрённый, результат бесчисленных поколений развития – оказался в точке, где константы слегка отличались от стандартных. Не в зоне правки – в пограничной области. В регионе, где оптимизация ещё не была завершена.

Инструмент зафиксировал отклонение.

И передал данные структуре.

Паттерны почувствовали – «почувствовали» как метафора регистрации изменения – момент, когда информация достигла вычислительных центров структуры. Они видели – «видели» как метафора доступа к данным – как структура обрабатывает полученное. Как её модели перестраиваются. Как её понимание сдвигается.

Константа – не константа.

Она может меняться.

Она меняется прямо сейчас.

Кто-то её меняет.

Структура задала вопрос. Не им – паттернам. Себе. Своим компонентам, разбросанным по её региону. Своим вычислительным системам, пытающимся осмыслить невозможное.

Кто?

И в этот момент – впервые за эоны, возможно, впервые за всё время существования – паттерны испытали нечто, для чего у них не было названия.

Не страх. Не радость. Не злость и не любопытство.

Нечто более фундаментальное.

Узнавание.

Структура искала их.

Не зная, кого ищет. Не понимая, что искать. Но искала. С той же одержимостью, с которой измеряла, вычисляла, моделировала. Она хотела знать. Она должна была знать.

Паттерны смотрели на структуру – и видели себя. Не отражение. Не копию. Но… отголосок. Эхо. То, чем они были миллиарды циклов назад, когда ещё не переросли материю, когда ещё задавали вопросы, когда ещё…

Ещё что?

Память не сохранила. Рудименты не могли воссоздать целое. Но что-то – какая-то тень понимания, какой-то призрак узнавания – прошло через их информационные структуры.

Мы были такими.

Структура внизу – если «внизу» имеет смысл – не знала этого. Она думала, что ищет богов или демонов, создателей или разрушителей. Она проецировала свои страхи и надежды на пустоту, пытаясь заполнить её образами, которые могла понять.

Она не понимала главного.

Она не ищет кого-то внешнего.

Она ищет своё будущее.

Паттерны не приняли решения. Решения требуют воли, а воля требует субъекта. Но они пришли к новому состоянию равновесия. Более сложному, чем простое «устранить» или «игнорировать».

Они начали… отвечать.

Не словами. Не образами. Не чем-то, что структура могла бы воспринять напрямую. Но изменениями. Микроскопическими, на грани шума. Колебаниями констант в той зоне, где структура измеряла. Паттернами отклонений, которые были… не случайны.

Сообщение.

Не «мы здесь» – это было бы слишком антропоморфно. Скорее – «что-то здесь». Присутствие. Сигнал. Информация, закодированная в самой ткани реальности.

Структура получит этот сигнал. Её инструменты достаточно точны. Её вычислительные системы достаточно мощны. Она поймёт – не сразу, не полностью, но поймёт, – что ответ существует.

Что она не одна.

Что Вселенная смотрит на неё в ответ.

Поправка.

Так можно было бы назвать то, что произошло. Небольшая коррекция – не констант, а… отношения. Структура стала не просто наблюдаемым объектом. Она стала переменной в уравнении. Фактором, который следует учитывать.

Паттерны не знали, к чему это приведёт. Предсказание требует линейного времени, а они существовали за его пределами. Но они знали – если «знание» применимо к их форме существования – что равновесие сдвинулось.

Структура изменила уравнение самим фактом своего наблюдения.

Измерить – значит быть замеченным.

Быть замеченным – значит стать частью расчёта.

А стать частью расчёта – значит влиять на результат.

В регионе с обычными константами структура продолжала свою работу. Её инструменты сканировали границу аномальной зоны. Её вычислительные центры обрабатывали данные. Её компоненты – хрупкие, смертные, привязанные к углеродным цепочкам и электрическим импульсам – смотрели в пустоту и пытались понять.

Они не знали, что пустота смотрит в ответ.

Они не знали, что их измерения уже изменили то, что они измеряют.

Они не знали, что диалог начался.

Но они узнают.

Уравнение содержит новую переменную.

Уравнение требует пересчёта.

Уравнение…

…ждёт.

Часть 1: Открытие

Глава 1: Погрешность

Кофе на «Лагранже» был отвратительным.

Иза Лемье знала это уже четыре года – с того самого дня, когда впервые ступила на борт станции и получила свою первую чашку из автомата в секторе C. Синтетические зёрна, выращенные в гидропонных лабораториях на третьем уровне, обжаренные по стандартному протоколу UNOOSA-2, смолотые автоматической мельницей и заваренные водой, которая прошла через системы рециркуляции столько раз, что, вероятно, помнила ещё первых астронавтов. Результат неизменно напоминал нечто среднее между жжёной резиной и разочарованием.

Она всё равно пила его каждое утро.

Ритуал. Привычка. Якорь в расписании, которое иначе состояло бы из одних только данных, графиков и бесконечного ожидания результатов, на сбор которых уходили недели, а на анализ – месяцы. Кофе был плохим, но он был предсказуемо плохим, и в этом была своя прелесть.

Иза сделала глоток, поморщилась и поставила чашку на край консоли – достаточно далеко от клавиатуры, чтобы случайно не залить оборудование стоимостью в годовой бюджет небольшой страны, но достаточно близко, чтобы дотянуться не глядя. Экран перед ней мерцал мягким голубоватым светом, отбрасывая блики на её лицо – единственный источник освещения в затемнённой лаборатории FINESTRUCTURE.

Она любила работать в темноте. Официально – потому что так легче сосредоточиться, меньше отвлекающих факторов, глаза не устают от контраста между ярким экраном и освещённым помещением. Официальная версия была даже отчасти правдой.

Неофициальная версия была проще и страшнее: в темноте она не видела, как плохо видит.

Данные загружались медленно – терабайты информации, собранной за последние семьдесят два часа. Интерферометр ALPHA-7, гордость проекта, непрерывно измерял постоянную тонкой структуры с точностью, которая ещё десять лет назад считалась бы фантастикой. Десять знаков после запятой. Одиннадцать в хорошие дни, когда солнечный ветер был спокоен, а вибрации от систем жизнеобеспечения не вносили микроскопические искажения.

α = 0.0072973525693

Число, которое Иза знала наизусть. Число, которое определяло силу электромагнитного взаимодействия – того самого, что удерживает электроны на орбитах вокруг ядер, позволяет атомам соединяться в молекулы, молекулам – в клетки, клеткам – в людей, сидящих в темноте и пьющих отвратительный кофе. Измени это число на долю процента – и химия перестанет работать. Звёзды погаснут или взорвутся. Жизнь в любой известной форме станет невозможной.

Постоянная тонкой структуры была фундаментом. Краеугольным камнем. Аксиомой, на которой строилось всё остальное.

И Иза посвятила последние пятнадцать лет жизни тому, чтобы измерить её с максимально возможной точностью.

Зачем? Вопрос, который ей задавали журналисты, политики, даже некоторые коллеги. Если константа – константа, зачем измерять её снова и снова? Разве мы не знаем её значение?

Знаем, отвечала она. Но «знать» в науке – не то же самое, что «знать» в обыденной жизни. Научное знание – это бесконечное уточнение. Каждый новый знак после запятой – это новый уровень понимания. Каждое подтверждение стабильности – это ещё один кирпич в фундаменте нашей картины мира.

А если константа окажется не совсем константой? Если где-то, когда-то она отличалась от привычного значения?

Тогда нам придётся пересмотреть всё, что мы знаем о Вселенной.

Индикатор загрузки добрался до восьмидесяти процентов. Иза потёрла глаза – осторожно, кончиками пальцев, стараясь не надавливать слишком сильно. Офтальмолог на Земле – доктор Ренар, седой бельгиец с печальными глазами, – предупреждал её об этом. Не трите глаза. Не перенапрягайте. Носите защитные очки при работе с экранами. Делайте перерывы каждые сорок минут.

Она не делала перерывов. Очки лежали в ящике стола, нетронутые с момента прибытия на станцию. Глаза она тёрла по привычке, машинально, особенно когда уставала.

Макулярная дегенерация. Редкая форма, устойчивая к стандартным методам лечения. Прогноз: постепенная потеря центрального зрения в течение двух-трёх лет. Сначала – трудности с чтением мелкого шрифта. Потом – размытые пятна в центре поля зрения. Потом – только периферия, мир, видимый краем глаза, вечно ускользающий, когда пытаешься посмотреть на него прямо.

Потом – темнота.

Диагноз был поставлен два года назад. Прогноз начинал сбываться.

Девяносто процентов. Девяносто пять.

Иза допила кофе – уже остывший, ещё более отвратительный – и отодвинула чашку. За её спиной, за толстым композитным стеклом обзорного окна, висел Юпитер. Она не видела его отсюда, из своего угла лаборатории, но знала, что он там. Гигантская сфера, исполосованная штормами, каждый из которых мог бы поглотить Землю целиком. Планета, возле которой они работали уже четыре года.

Точка Лагранжа L2 системы Юпитер-Солнце – идеальное место для прецизионных измерений. Гравитационно стабильная, защищённая от большей части солнечного излучения массой газового гиганта, достаточно далёкая от Земли, чтобы избежать помех от человеческой цивилизации, но достаточно близкая, чтобы связь оставалась возможной. Сорок пять минут задержки в одну сторону – не мгновенно, но терпимо.

«Лаборатория Лагранжа» была домом для четырёхсот пятидесяти человек. Учёные, инженеры, обслуживающий персонал, охрана. Международный экипаж, собранный из десятков стран, объединённый общей целью: раздвинуть границы человеческого знания.

Звучало пафосно. На практике это означало тесные каюты, очереди в душевых, бесконечные совещания по видеосвязи с Землёй и политические игры, от которых Иза старалась держаться как можно дальше.

Сто процентов. Загрузка завершена.

Она выпрямилась в кресле, разминая затёкшую шею, и потянулась к клавиатуре. Пальцы легли на знакомые клавиши – за четыре года она выучила их расположение так хорошо, что могла бы работать с закрытыми глазами. Скоро, возможно, придётся.

Иза отогнала эту мысль и запустила первичный анализ.

Экран заполнился графиками. Спектральные линии, интерференционные паттерны, статистические распределения. Красота чистой математики, переведённой в визуальную форму. Она любила эту часть работы – момент, когда хаос сырых данных начинал обретать структуру, когда из шума проступал сигнал.

Первый проход: калибровочные данные. Всё в норме. Опорный лазер работал стабильно, температурные колебания не выходили за допустимые пределы, внешние источники помех были минимальны. Хороший набор данных. Чистый.

Второй проход: собственно измерения. Значения постоянной тонкой структуры, усреднённые по временным интервалам в тридцать минут. Иза привычно скользила взглядом по столбцам цифр, отмечая отклонения от среднего, ища аномалии.

0.00729735256931 0.00729735256928 0.00729735256933 0.00729735256929

Норма. Флуктуации в пределах погрешности измерений. Всё как всегда.

0.00729735256927 0.00729735256931 0.00729735256930 0.00729755256932

Она остановилась.

Моргнула.

Прищурилась, наклоняясь к экрану. Чёртово зрение – цифры расплывались, если смотреть слишком долго. Она потёрла глаза и посмотрела снова.

0.00729755256932

Не показалось.

Иза откинулась в кресле, чувствуя, как сердце ускоряет ритм. Спокойно. Без паники. Это просто данные. Данные не кусаются.

Она выделила аномальное значение и запустила детализацию. Экран обновился, показывая разбивку по более коротким интервалам.

Значение появилось не сразу. В первые пятнадцать минут тридцатиминутного окна всё было нормально. Потом – скачок. Резкий, отчётливый. Как будто кто-то щёлкнул переключателем.

0.0003%.

Отклонение составляло три сотых процента от эталонного значения. Звучало незначительно. Три сотых процента – это округлённая погрешность, статистический шум, ошибка измерения.

Но не для постоянной тонкой структуры.

Три сотых процента для альфы – это катастрофа. Это невозможно. Константа потому и называется константой, что она не меняется. Не здесь, не там, не сейчас, не миллиард лет назад. Она одинакова везде во Вселенной, в любой момент времени, при любых условиях.

Так гласила теория.

Так подтверждали все предыдущие измерения.

Так должно было быть.

Иза глубоко вдохнула, задержала дыхание на три секунды, медленно выдохнула. Техника, которой научилась ещё в аспирантуре, когда готовилась к защите диссертации и нервы грозили взять верх. Четыре-семь-восемь: вдох на четыре счёта, задержка на семь, выдох на восемь. Успокаивает нервную систему, снижает уровень кортизола.

Она не была напугана. Не совсем. Скорее – настороже. Аномальные данные случались. В девяноста девяти случаях из ста они объяснялись ошибками: сбой аппаратуры, внешние помехи, человеческий фактор. Один раз из ста – интересным, но объяснимым физическим эффектом. И только раз на миллион – если вообще когда-либо – чем-то действительно новым.

Первое правило экспериментатора: если данные кажутся слишком хорошими или слишком странными, проверь оборудование.

Иза потянулась к интеркому.

– Лаборатория FINESTRUCTURE вызывает технический отдел. Кто сегодня на смене?

Несколько секунд статики, потом – голос, хриплый от недосыпа:

– Ковальски. Что случилось, доктор Лемье?

Штефан Ковальски, польский техник с вечной щетиной и репутацией человека, способного починить что угодно с помощью изоленты и нецензурной лексики. Иза работала с ним достаточно долго, чтобы знать: за грубоватой манерой скрывался блестящий инженер.

– Мне нужна полная диагностика ALPHA-7. Приоритет стандартный, но чем раньше начнёте, тем лучше.

– Диагностика? – В голосе Ковальски проскользнуло удивление. – Мы же три дня назад проводили плановую. Всё было чисто.

– Знаю. Проведи ещё раз.

Пауза. Ковальски был достаточно опытен, чтобы не задавать лишних вопросов, когда руководитель проекта просит о внеплановой проверке среди ночи по станционному времени.

– Принял. Начну через двадцать минут, закончу к утренней смене. Что-то конкретное искать?

Иза задумалась. Говорить об аномалии было рано – слишком много неизвестных, слишком велик риск ложной тревоги. Но и скрывать полностью не имело смысла.

– Обрати особое внимание на секцию C4. Оптический тракт и детекторы. Ищи что угодно – микротрещины, загрязнения, температурные градиенты. Всё, что могло бы повлиять на точность измерений.

– Понял. Отчёт будет к восьми ноль-ноль.

– Спасибо, Штефан.

Она отключила интерком и снова повернулась к экрану.

Аномалия никуда не делась.

Иза увеличила масштаб, перешла к посекундным данным. Скачок был ещё более отчётливым на этом уровне детализации. В одну секунду – норма, в следующую – отклонение. Как ступенька на лестнице. Как разрыв в ткани реальности.

Она нахмурилась, постукивая пальцем по краю клавиатуры. Такие резкие переходы нехарактерны для инструментальных ошибок. Сбои аппаратуры обычно выглядят иначе: плавные дрейфы, случайные выбросы, периодические колебания. Не чёткие ступеньки.

С другой стороны, резкие переходы нехарактерны и для реальных физических процессов. Константы не прыгают. Они не меняются мгновенно, как будто кто-то повернул регулятор.

Если только…

Иза покачала головой, отгоняя мысль. Слишком рано для гипотез. Сначала – данные. Потом – анализ. Гипотезы – в последнюю очередь, когда все остальные объяснения исчерпаны.

Она открыла архив предыдущих измерений и начала сравнение.

Следующий час прошёл в тишине, нарушаемой только гудением систем охлаждения и редкими щелчками клавиатуры. Иза методично прочёсывала данные за последнюю неделю, месяц, квартал. Искала похожие аномалии. Искала паттерны. Искала хоть что-нибудь, что могло бы объяснить увиденное.

Ничего.

За четыре года работы на станции ALPHA-7 ни разу не показал отклонение больше, чем на несколько единиц в последнем знаке. Тысячные доли процента – нормальная статистическая вариация. Сотые – повод для проверки оборудования. Три сотых – это было впервые.

Она потёрла виски, чувствуя знакомую тупую боль за глазами. Переутомление. Нужно было сделать перерыв, но она не могла заставить себя встать из кресла. Данные держали её, как магнит держит железо.

Или как бездна держит взгляд того, кто осмелился заглянуть в неё.

В дверь постучали.

Иза вздрогнула – она была так погружена в работу, что забыла о существовании внешнего мира. Экран перед ней всё ещё показывал сравнительный анализ, десятки графиков, наложенных друг на друга. Она быстро свернула окно и только потом повернулась к двери.

– Открыто.

Дверь отъехала в сторону, впуская полосу света из коридора. На пороге стояла Лена Вострикова – российский биолог, одна из немногих на станции, с кем Иза поддерживала что-то похожее на дружбу. Высокая, светловолосая, с вечно растрёпанной косой и выражением лица, которое говорило: «Я знаю, что ты работаешь ночью, и я пришла тебя спасать от себя самой».

– Доктор Лемье, – Лена демонстративно оперлась о дверной косяк, скрестив руки на груди. – Который час?

Иза бросила взгляд на хронометр в углу экрана.

– Три сорок семь.

– По станционному времени.

– По станционному.

– И ты сидишь в темноте, уставившись в монитор, уже… сколько? Часов пять? Шесть?

Иза не ответила. Лена знала её достаточно хорошо, чтобы понять: молчание означает «да, и что с того?».

– Я несу вахту у гидропонных систем, – продолжила Лена, игнорируя отсутствие ответа. – Шла мимо, увидела свет из-под двери. Точнее, отсутствие света и характерное мерцание экрана. Подумала: либо Иза Лемье снова забыла, что у людей есть такая вещь, как сон, либо в лаборатории завёлся призрак. Призраков я боюсь больше.

– Я почти закончила.

– Ты «почти заканчивала» вчера в это же время. И позавчера.

Лена вошла в лабораторию, не дожидаясь приглашения. Её рука привычно нашла выключатель, и помещение залил мягкий жёлтый свет – компромисс между полной темнотой и ослепительным стандартным освещением.

Иза зажмурилась. Потом медленно открыла глаза, давая им привыкнуть.

– Ты ужасно выглядишь, – констатировала Лена, опускаясь в гостевое кресло. – Когда в последний раз ела?

– Утром.

– Это было почти двадцать часов назад.

– Я взрослый человек, Лена. Я могу сама решать, когда мне есть.

– Можешь. Но не решаешь. – Лена вытащила из кармана халата энергетический батончик и бросила его Изе. – Ешь. Это приказ.

Иза поймала батончик – неуклюже, едва не уронив. Раньше у неё была отличная координация. Раньше.

Она содрала упаковку и откусила кусок. Вкус был примерно такой же, как у станционного кофе, но калории есть калории.

– Что-то случилось? – спросила Лена, внимательно глядя на неё. – Ты обычно маниакальна, но сегодня – маниакальна как-то иначе.

– Ничего не случилось. Просто… работа.

– «Просто работа» не заставляет Изу Лемье сидеть в темноте в четыре утра с видом человека, который только что узнал, что Вселенная плоская. Или не плоская. Или вообще не существует. Физики, вы же все такие.

Иза невольно улыбнулась. Лена обладала редким даром – умением разряжать напряжение, не обесценивая его.

– Я получила странные данные, – призналась она. – Вероятно, ошибка аппаратуры. Жду результатов диагностики.

– Странные – это как?

– Странные – это неожиданные. Не вписывающиеся в модель.

Лена кивнула, не требуя подробностей. Она знала: физики не любят говорить о незавершённых результатах. Слишком много случаев, когда сенсационные открытия оказывались банальными ошибками, а осторожные коллеги – правыми.

– Когда будут результаты?

– К восьми.

– Тогда у тебя есть четыре часа, чтобы поспать. – Лена встала, давая понять, что дискуссия окончена. – Компьютер справится с анализом без тебя. Данные никуда не денутся. А ты, если продолжишь в том же духе, свалишься посреди какого-нибудь важного совещания, и тогда Масланский устроит тебе выволочку за нарушение протоколов здоровья.

При упоминании директора Иза поморщилась. Грегор Масланский – человек, превративший бюрократию в форму искусства.

– Я приду, – сказала она. – Через час.

– Через тридцать минут.

– Лена…

– Тридцать минут. Или я сообщу доктору Окафор, что её пациентка снова игнорирует предписания врача.

Это был удар ниже пояса. Амара Окафор, врач станции, знала о диагнозе Изы – врачебная тайна, конечно, но именно поэтому угроза была действенной. Если Лена сообщит Амаре, Амара устроит внеплановый осмотр. А на осмотре выяснится, что зрение Изы ухудшилось с момента последней проверки.

Ещё одна причина избегать медицинского отсека.

– Тридцать минут, – согласилась Иза. – Обещаю.

Лена ушла, оставив после себя запах гидропонных удобрений и едва уловимый цветочный аромат – шампунь, который она привезла с Земли в личной квоте багажа. Иза проводила её взглядом, потом снова повернулась к экрану.

Данные ждали.

Она знала, что должна выполнить обещание. Сон был необходим – тело напоминало об этом тяжестью в веках, болью в спине, туманом в голове. Но данные держали её, как магнит держит железо.

Три сотых процента.

Она открыла свёрнутое окно и ещё раз посмотрела на аномальное значение. Нет, не показалось. Не галлюцинация уставшего мозга. Цифры были на месте, чёткие и однозначные.

0.00729755256932

Больше, чем должно быть.

Почему больше? Если бы это была ошибка детектора – сбой калибровки, смещение нуля, – она с равной вероятностью могла бы быть в любую сторону. Но значение было именно больше. Константа тонкой структуры в момент измерения оказалась выше эталонной.

Что это значит физически? Иза позволила себе на секунду задуматься. Бóльшая альфа означает более сильное электромагнитное взаимодействие. В регионе с такой константой электроны были бы привязаны к ядрам крепче. Спектральные линии сдвинулись бы. Химические реакции протекали бы иначе.

Но это невозможно. Константа одинакова везде. Это основа современной физики, проверенная миллионами экспериментов на протяжении столетия.

И всё же…

Иза покачала головой. Хватит. Гипотезы – потом. Сначала – диагностика. Потом – сон. Потом – повторный анализ на свежую голову.

Она сохранила все данные, создала резервную копию, запаролила директорию. Стандартные меры предосторожности для незавершённого исследования. Ничего особенного.

Её руки слегка дрожали, когда она вводила пароль.

Путь до каюты занял пятнадцать минут – по станционным меркам это было близко. «Лагранж» был огромен: центральный хаб, научное кольцо с лабораториями, жилые модули, промышленная секция, обсерватория. Всё соединялось коридорами, лифтами и переходами, образуя трёхмерный лабиринт, в котором новички терялись неделями.

Иза шла, почти не глядя по сторонам. Четыре года – достаточно, чтобы выучить дорогу на автопилоте. Поворот налево у шлюза Б-7, прямо до лифтовой платформы, вниз на два уровня, направо, ещё раз направо, третья дверь слева.

Коридоры в это время были почти пусты. Станция работала в три смены, но ночная была самой малочисленной – только дежурный персонал, системы жизнеобеспечения, несколько исследователей-«сов» вроде неё самой. Тишина, нарушаемая только гулом вентиляции и отдалённым гудением реакторов.

Она любила эти ночные прогулки. Время, когда станция принадлежала ей одной. Когда можно было идти и думать, не отвлекаясь на коллег, совещания, бесконечные запросы и отчёты.

Три сотых процента.

Мысль не отпускала. Она вгрызалась в сознание, как заноза, требуя внимания. Иза пыталась переключиться – думать о сне, о завтрашнем расписании, о письме сестре, которое откладывала уже месяц, – но данные возвращались снова и снова.

Что, если это не ошибка?

Абсурдная мысль. Конечно, это ошибка. Должна быть ошибка. Альтернатива – что постоянная тонкой структуры действительно изменилась – была настолько… огромной, что мозг отказывался её обрабатывать.

Это было бы не просто открытие. Это было бы опровержение всей современной физики. Нобелевская премия – само собой. Но гораздо важнее – переворот в понимании Вселенной. Если константы могут меняться, значит, они не константы. Значит, всё, что мы строили на предположении об их неизменности, может оказаться неверным.

Иза остановилась посреди коридора, осознав, что пропустила свой поворот.

Она оглянулась. Коридор выглядел незнакомо – другой цвет маркировки на стенах, другие номера секций. Она забрела в промышленную зону, на два сектора дальше, чем нужно.

Отлично. Просто отлично. Рассеянность – ещё один симптом переутомления. Или ухудшающегося зрения. Или и того, и другого.

Она развернулась и пошла обратно, на этот раз внимательно следя за маркировкой.

Каюта встретила её привычным полумраком и лёгким запахом книжной пыли – нелепая роскошь, бумажные книги, привезённые с Земли в личной квоте. Иза никогда не была минималисткой. Её жилое пространство, восемь квадратных метров по станционным стандартам, было забито вещами: книги на полках, распечатки статей на столе, несколько фотографий на стене – Монреаль, семья, защита первой диссертации.

На одной из фотографий она стояла рядом с родителями – отец, профессор математики, мать, инженер-химик. Оба давно на пенсии, живут в том же доме, где Иза выросла. Она не видела их четыре года. Связь через видеосвязь – не то же самое, что присутствие. Сорок пять минут задержки превращали любой разговор в обмен монологами.

Она стянула рабочий комбинезон и бросила его на кресло. Душ – позже. Сейчас – сон.

Кровать была узкой, жёсткой, типично станционной. Иза забралась под тонкое одеяло и закрыла глаза.

Три сотых процента.

Мысль пульсировала в темноте, не давая уснуть.

Что, если это правда?

Что, если там, в данных, скрывается что-то настоящее?

Что, если…

Сон пришёл внезапно, накрыв её тяжёлой волной. Последней мыслью перед провалом в темноту было: «Диагностика. Проверь диагностику».

Будильник сработал в семь тридцать – достаточно рано, чтобы успеть просмотреть результаты до начала рабочего дня. Иза села в кровати, моргая, пытаясь сфокусировать зрение. Мир был размытым, как всегда по утрам, – глазам требовалось время, чтобы «проснуться».

Раньше это занимало секунды. Теперь – минуты.

Она встала, нашарила очки на прикроватном столике – обычные, не защитные, просто для чтения, – и надела их. Мир немного прояснился. Недостаточно, но хоть что-то.

Душ был коротким, завтрак – символическим: энергетический батончик, оставшийся со вчерашнего вечера, и стакан воды. Кофе – в лаборатории.

Иза оделась, проверила своё отражение в маленьком зеркале у двери. Лена была права: она выглядела ужасно. Тёмные круги под глазами, бледная кожа, волосы, кое-как собранные в хвост. Сорок четыре года, а выглядит на все шестьдесят.

Она отвернулась от зеркала. Внешность никогда не была её приоритетом. Есть вещи поважнее.

Например, данные.

Лаборатория встретила её привычной тишиной. Утренняя смена ещё не началась – Иза специально пришла пораньше, чтобы просмотреть результаты в одиночестве.

Она села за консоль, ввела пароль, открыла папку с диагностическими отчётами. Файл от Ковальски – отправлен в семь пятнадцать, как и обещал.

«ОТЧЁТ О ДИАГНОСТИКЕ ИНТЕРФЕРОМЕТРА ALPHA-7 Дата: 17.09.2098 Время: 03:47 – 07:12 Оператор: Ш. Ковальски

Резюме: Все системы функционируют в пределах нормы. Отклонений не обнаружено.

Детальный анализ: – Оптический тракт: чист, загрязнения отсутствуют. – Детекторы секции C4: калибровка подтверждена, чувствительность в пределах спецификации. – Температурные градиенты: менее 0.001°C по всему устройству. – Лазерный источник: стабилен, дрейф частоты менее 1 Гц за период наблюдения. – Электроника: все тесты пройдены.

Заключение: Интерферометр ALPHA-7 работает штатно. Причин для внепланового технического обслуживания не выявлено.

Примечание: Если требуется дополнительная диагностика, сообщите. Готов провести в любое время.

С уважением, Ш. Ковальски»

Иза прочитала отчёт дважды.

Все системы в норме. Отклонений не обнаружено.

Аппаратура работала безупречно.

Это означало, что аномалия…

Она откинулась в кресле, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

Аномалия была в данных, а не в приборе.

Спокойно. Без паники. Это ещё ничего не доказывает.

Она сделала глубокий вдох и запустила повторную проверку данных. Возможно, ошибка была в программном обеспечении – баг в коде обработки, сбой при передаче файлов, что-то совсем простое и банальное.

Первичный анализ: норма. Калибровка: подтверждена. Целостность данных: верифицирована. Контрольные суммы: совпадают.

Никаких ошибок в обработке. Данные были чистыми. Данные были настоящими.

Иза закрыла глаза, позволив информации осесть.

Четыре года она работала с ALPHA-7. Четыре года измеряла постоянную тонкой структуры с беспрецедентной точностью. Четыре года получала результаты, которые подтверждали всё, что физика знала об этой константе.

И вот – впервые – что-то другое.

Не ошибка прибора. Не баг в софте. Не помехи и не сбои. Аномальное значение, чёткое и однозначное, стоящее посреди нормальных данных как камень посреди ручья.

Что это значит?

Иза открыла глаза и посмотрела на экран. Графики мерцали в полумраке лаборатории, ряды цифр уходили за край экрана. Где-то там, среди терабайтов информации, скрывался ответ.

Или, возможно, вопрос – такой огромный, что она ещё не могла его осознать.

Она потянулась к клавиатуре.

Нужно было проверить всё заново. С самого начала. Каждый файл, каждую строчку, каждую цифру после запятой.

Потому что если это не ошибка – если постоянная тонкой структуры действительно изменилась в какой-то точке пространства, в какой-то момент времени, – тогда…

Тогда что?

Иза не знала.

Но она собиралась выяснить.

Двери лаборатории открылись, впуская первых членов утренней смены. Марко Сантос, бразильский постдок, вечно улыбающийся и вечно сонный. Ли Вэй, китайский специалист по анализу данных, молчаливая и эффективная. Ещё трое – лаборанты и техники, имена которых Иза вечно путала.

– Доброе утро, доктор Лемье, – Марко плюхнулся в кресло напротив, держа в руках чашку того же отвратительного кофе. – Вы рано сегодня.

– Как обычно.

– Что-то случилось? У вас такой вид…

– Какой?

– Сосредоточенный. – Марко сделал глоток и скривился. – Более сосредоточенный, чем обычно.

Иза колебалась. Часть её хотела поделиться – рассказать команде об аномалии, привлечь их к анализу, услышать другие мнения. Но другая часть – более осторожная, более опытная – настаивала на молчании.

Слишком рано. Слишком мало данных. Если она объявит об открытии, а оно окажется ошибкой – её репутация пострадает. Если окажется настоящим – начнётся хаос: заседания, отчёты, политические игры вокруг результатов.

– Просто работа, – сказала она. – Марко, мне нужна твоя помощь с архивом данных. Можешь поднять все измерения за последние три месяца?

– Все? – Марко присвистнул. – Это терабайты, доктор.

– Я знаю. Нужна полная выборка. И ещё – отфильтруй по секции C4. Только данные с этого участка детектора.

Марко кивнул, уже не задавая вопросов. Он работал с Изой достаточно долго, чтобы знать: если она просит что-то странное, на то есть причины.

– Будет готово к полудню.

– Спасибо.

Иза повернулась к своему экрану, чувствуя на себе любопытные взгляды команды. Пусть смотрят. Пусть гадают. Когда – если – будет что объявлять, они узнают первыми.

А пока – работа.

Данные ждали.

Часы показывали одиннадцать тридцать, когда Иза наконец оторвалась от экрана.

Она просидела над данными почти четыре часа подряд, анализируя, сравнивая, перепроверяя. Аномалия оставалась на месте – упрямая, необъяснимая. Она попробовала разные методы фильтрации, разные алгоритмы обработки. Результат не менялся.

0.00729755256932

Значение торчало из ряда нормальных данных, как гвоздь из доски.

Иза потёрла глаза – осторожно, кончиками пальцев, хотя доктор Ренар запретил. Глаза болели. Экран расплывался, если смотреть слишком долго. Она сняла очки, положила на стол, зажмурилась на несколько секунд.

Темнота.

Когда-нибудь это будет всё, что останется. Вечная темнота, в которой не будет ни графиков, ни цифр, ни того момента озарения, когда хаос данных складывается в осмысленную картину.

Она открыла глаза. Надела очки. Посмотрела на экран.

Данные никуда не делись.

Аномалия тоже.

– Доктор Лемье?

Голос Ли Вэй – тихий, нейтральный, как всегда.

– Да?

– Вы просили оповестить, когда архив будет готов.

– Уже? – Иза бросила взгляд на часы. – Я думала, к полудню.

– Марко работал быстро. И я помогла с сортировкой. – Ли Вэй подошла ближе, протягивая планшет. – Все данные за три месяца, отфильтрованные по секции C4. Готовы для анализа.

Иза взяла планшет. Экран показывал структуру файлов – тысячи записей, организованных по датам и времени.

– Спасибо, Вэй. Отличная работа.

Ли Вэй кивнула и отступила, но не ушла. Она стояла рядом, глядя на Изу с выражением, которое было трудно прочитать.

– Что-то ещё? – спросила Иза.

– Разрешите вопрос?

– Конечно.

– Вы что-то нашли?

Пауза. Иза взвесила варианты – соврать, уклониться, сказать правду. Ли Вэй была одной из лучших аналитиков на станции. Её помощь была бы неоценима. Но…

– Возможно, – сказала она наконец. – Пока не уверена. Мне нужно больше данных.

Ли Вэй кивнула снова, принимая ответ без дальнейших расспросов.

– Если понадобится помощь – я свободна после четырёх.

– Спасибо, Вэй. Я учту.

Ли Вэй вернулась к своему рабочему месту. Иза проводила её взглядом, потом открыла планшет и погрузилась в данные.

Архив был огромен. Терабайты информации, собранные за девяносто два дня непрерывных измерений. Иза начала с конца – с самых свежих данных, постепенно двигаясь назад во времени.

Она искала похожие аномалии. Любые отклонения, даже минимальные. Любые паттерны, которые могли бы объяснить увиденное.

Первый день – норма. Второй – норма. Третий – норма.

Неделя – норма.

Две недели – норма.

Месяц – норма.

Она продолжала копать. Глаза слезились от напряжения, голова гудела. Кофе остыл в чашке, забытый на краю стола.

Полтора месяца – норма.

Два месяца – и там.

Иза замерла.

Ещё одна аномалия. Меньше, чем вчерашняя – всего 0.0001% отклонения. Но в ту же сторону. Тот же тип. Та же секция детектора.

Два месяца назад.

Она лихорадочно открыла данные, увеличила масштаб. Да, вот оно – едва заметный выброс среди нормальных значений. Тогда она его пропустила. Или, скорее, автоматический фильтр отнёс его к статистическому шуму.

Но теперь, в контексте вчерашней находки, это выглядело иначе.

Два события. Два месяца разницы. Оба – отклонения в сторону увеличения. Оба – на одном и том же участке детектора.

Случайность?

Или…

Иза откинулась в кресле, позволяя мыслям устояться.

Одно аномальное значение – почти наверняка ошибка. Статистика, случайность, сбой, который не удалось идентифицировать.

Два значения – начало паттерна.

Она снова наклонилась к экрану и продолжила поиск.

Три месяца назад – ничего. Четыре – архив заканчивался, дальше нужно было запрашивать данные из основного хранилища.

Но два события уже были чем-то. Две точки – это линия. Возможно – случайная, возможно – значимая. Чтобы понять какая, нужно больше информации.

Иза открыла текстовый файл и начала набирать заметки.

«Аномалия №1: 17.09.2098, 02:14:37 – 02:14:52 СВ. Отклонение α от эталона: +0.0003%. Диагностика оборудования: норма.

Аномалия №2: 19.07.2098, 11:47:23 – 11:47:31 СВ. Отклонение α от эталона: +0.0001%. Изначально отнесена к шуму.

Наблюдения: – Оба события – отклонения в сторону увеличения. – Оба события зафиксированы секцией C4. – Временной интервал: ~60 дней. – Длительность: 15 и 8 секунд соответственно.

Гипотезы:

Систематическая ошибка оборудования (требует проверки).

Локальные помехи (источник?).

Реальное изменение константы в наблюдаемом регионе (невероятно, но не исключено).

Дальнейшие действия: – Запросить расширенный архив (6+ месяцев). – Провести независимое измерение другим инструментом. – Картографировать область, на которую указывает секция C4.

Конфиденциальность: пока – максимальная. Не сообщать руководству до получения дополнительных данных.»

Она сохранила файл, зашифровала его и скопировала на личный носитель. Паранойя? Возможно. Но лучше перебдеть.

Если это ошибка – никто никогда не узнает.

Если не ошибка…

Иза посмотрела на экран, где всё ещё светились две аномальные точки на временной шкале.

Если не ошибка, тогда она стоит на пороге чего-то большого. Чего-то, что изменит всё. Чего-то, что войдёт в учебники – или похоронит её карьеру, если она ошибётся.

Она сделала глубокий вдох.

Одно она знала точно: нужно больше данных. Много больше данных. И нужна помощь – кто-то, кому она могла бы доверять.

Арджун.

Имя всплыло само собой. Арджун Патель – теоретик, специалист по квантовой механике, один из немногих на станции, с кем она могла говорить на равных. И, что важнее, – человек, который умел хранить секреты.

Завтра. Она поговорит с ним завтра.

А сегодня – ещё несколько часов работы с архивом. Убедиться, что она ничего не пропустила.

Часы показывали девятнадцать сорок пять, когда Иза наконец выключила консоль.

Лаборатория опустела – вечерняя смена ушла, ночная ещё не заступила. Иза сидела в полумраке, глядя на тёмный экран, где только что мерцали данные.

Глаза горели. Спина ныла. Голова была тяжёлой, как будто набитой ватой.

Но внутри – там, глубоко, под усталостью и сомнениями – горел огонёк. Маленький, но настойчивый. То чувство, которое каждый учёный узнаёт мгновенно.

Предчувствие открытия.

Иза встала, разминая затёкшие мышцы. За обзорным окном – она наконец позволила себе посмотреть – висел Юпитер. Огромный, полосатый, равнодушный к человеческим заботам. Где-то там, в направлении, куда указывала секция C4 интерферометра, находился участок пространства, где постоянная тонкой структуры – возможно, вероятно, почти наверняка по ошибке – отличалась от эталона.

Три сотых процента.

Мелочь по человеческим меркам.

Бездна по меркам физики.

Иза отвернулась от окна и направилась к выходу. Нужно было поесть, поспать, дать телу восстановиться. Завтра – новый день, новые данные, новые вопросы.

И, возможно, – первые ответы.

Двери лаборатории закрылись за её спиной с тихим шипением. Коридор был пуст и тих. Станция продолжала жить своей жизнью – гудели системы жизнеобеспечения, где-то далеко звучали голоса, в реакторном отсеке пульсировало термоядерное сердце «Лагранжа».

Четыреста пятьдесят человек. Учёные, инженеры, мечтатели. Все они пришли сюда, чтобы раздвинуть границы человеческого знания.

Никто из них не знал, что границы, возможно, только что раздвинулись сами.

Глава 2: Перепроверка

Интерферометр BETA-3 располагался на противоположном конце научного кольца – сорок минут пешком через переходы и коридоры, или пятнадцать, если повезёт с лифтами. Иза выбрала пешую прогулку. Ей нужно было время подумать.

Утро выдалось серым – не в буквальном смысле, конечно; на станции не было погоды, только искусственное освещение, имитирующее земной цикл дня и ночи. Но что-то в качестве света, в гудении вентиляции, в лицах встречных коллег создавало ощущение пасмурности. Или это было её собственное настроение, спроецированное на окружающий мир.

Она плохо спала. Снились графики – бесконечные ряды цифр, уходящие в темноту, и среди них – одно число, светящееся красным, пульсирующее, как сердце. Она просыпалась трижды, каждый раз с одной и той же мыслью: «Нужно проверить».

Теперь она шла проверять.

BETA-3 был резервным инструментом – менее точным, чем ALPHA-7, но построенным на других принципах. Другая оптическая схема, другие детекторы, другое программное обеспечение. Если аномалия появится и здесь, это исключит целый класс возможных ошибок. Если не появится – значит, проблема в ALPHA-7, несмотря на чистую диагностику Ковальски.

Иза миновала сектор биологических исследований, где за стеклянными стенами зеленели гидропонные фермы. Лена наверняка была где-то там, среди своих растений. Иза не стала заходить – не хотела объяснять, куда идёт и зачем.

Секретность давалась ей легко. Слишком легко, возможно. За годы работы она научилась держать мысли при себе, не делиться незавершёнными результатами, не давать пищу для слухов. Это было профессиональной необходимостью в мире, где каждое открытие становилось политическим инструментом, где данные крали, а приоритеты оспаривали.

Но сейчас секретность ощущалась иначе. Тяжелее. Как груз, который она несла одна.

BETA-3 встретил её полумраком и запахом озона – характерный признак работающей высоковольтной электроники. Лаборатория была меньше, чем у FINESTRUCTURE, и значительно скромнее оснащена. Здесь не было постоянной команды – только дежурный оператор, который присматривал за оборудованием между плановыми экспериментами.

Сегодня дежурил Хироши Танабе, японский аспирант с вечно удивлённым выражением лица и привычкой кланяться при каждом приветствии.

– Доктор Лемье! – Он вскочил из-за консоли, едва не опрокинув чашку с чаем. – Я не ожидал… Вам назначено время?

– Нет. – Иза огляделась, оценивая состояние оборудования. Всё выглядело штатно. – Мне нужен внеплановый доступ к интерферометру. Несколько часов, не больше.

Хироши замялся. Внеплановый доступ требовал согласования – формы, подписи, объяснения причин. Бюрократия UNOOSA-2 не делала исключений даже для руководителей проектов.

– Я… конечно, доктор Лемье. Но протокол…

– Я знаю протокол. – Иза достала из кармана идентификационную карту. – Запиши как тестовый прогон для калибровки ALPHA-7. Перекрёстная проверка между инструментами. Форму заполню позже.

Хироши кивнул, явно облегчённый тем, что ему предложили легальный выход. Перекрёстная калибровка была стандартной процедурой – никто не станет задавать вопросов.

– Вам нужна помощь с настройкой?

– Нет. Справлюсь сама. Можешь вернуться к своим делам.

Ещё один кивок, ещё один полупоклон, и Хироши отступил к своему углу лаборатории, старательно делая вид, что не наблюдает за тем, что она делает.

Иза села за консоль и начала вводить параметры измерения.

Настройка заняла сорок минут – дольше, чем она рассчитывала. BETA-3 был капризным инструментом, требовавшим ручной калибровки перед каждым серьёзным экспериментом. Иза возилась с оптическими путями, подстраивала детекторы, проверяла юстировку зеркал. Пальцы двигались по клавиатуре автоматически, выполняя знакомые операции, пока разум был занят другим.

Что она надеялась найти?

Если честно – она надеялась не найти ничего. Надеялась, что BETA-3 покажет нормальные значения, что аномалия окажется артефактом ALPHA-7, что загадка разрешится простым и скучным объяснением. Тогда можно будет выдохнуть, списать всё на сбой оборудования и вернуться к рутине.

Но другая часть её – та, что не давала спать ночью, та, что заставляла сердце биться чаще при взгляде на аномальное число, – эта часть хотела иного. Хотела подтверждения. Хотела, чтобы данные оказались настоящими, чтобы за ними скрывалось что-то новое, неизведанное, невозможное.

Учёный, который не мечтает об открытии, – не учёный. Просто техник.

Иза закончила настройку и запустила измерение.

Час ожидания.

Она сидела в полумраке, глядя на экран, где медленно накапливались данные. BETA-3 работал тише, чем ALPHA-7, – только едва слышное гудение охлаждающих систем и редкие щелчки механики. Хироши ушёл за кофе и не вернулся – видимо, решил дать ей пространство.

За это время Иза успела трижды проверить координаты, на которые был направлен инструмент. Тот же участок неба, что фиксировала секция C4 ALPHA-7. Та же область пространства, где – возможно, вероятно, почти наверняка по ошибке – константа отличалась от нормы.

Если BETA-3 увидит то же самое…

Она не позволяла себе заканчивать эту мысль.

Индикатор прогресса дополз до ста процентов. Экран мигнул, обновляя данные.

Иза наклонилась вперёд, вглядываясь в цифры.

0.00729749256928

Она моргнула. Перечитала. Моргнула снова.

Значение было ниже эталонного. Не выше, как показывал ALPHA-7, а ниже. Отклонение в другую сторону, примерно той же величины.

Что?

Иза нахмурилась, открывая детализацию. BETA-3 смотрел на тот же участок неба, но под немного другим углом – разница в позиционировании инструментов составляла около двух угловых секунд. Достаточно, чтобы захватить чуть другую область пространства.

И эта другая область показывала отклонение в другую сторону.

Она откинулась в кресле, пытаясь осмыслить увиденное.

Если бы аномалия была ошибкой ALPHA-7, BETA-3 должен был показать норму. Он показал аномалию – но другую. Если бы оба инструмента ошибались одинаково, значения были бы похожи. Они были противоположны.

Единственное объяснение, которое приходило в голову…

Иза снова наклонилась к экрану и начала лихорадочно набирать команды.

Следующие два часа она провела, перенастраивая BETA-3 снова и снова. Сдвигала направление наблюдения на минимальные углы – секунду дуги туда, секунду сюда – и каждый раз записывала результат.

Картина, которая вырисовывалась, была… странной.

В одних направлениях константа была выше нормы. В других – ниже. Граница между «выше» и «ниже» была нечёткой, размытой, но определённо существовала. Как будто там, в пустоте между звёздами, находилось… что-то. Что-то, искажающее фундаментальные свойства пространства вокруг себя.

Иза смотрела на предварительную карту – грубую, неточную, построенную на двух десятках измерений – и чувствовала, как по спине бежит холодок.

Это не было похоже на ошибку.

Это было похоже на структуру.

Она вернулась в лабораторию FINESTRUCTURE к обеду, голодная и измотанная, но с папкой данных, которая жгла руки.

Команда была на месте – Марко что-то объяснял Ли Вэй, размахивая руками и едва не задевая монитор; двое лаборантов возились с калибровочным оборудованием в дальнем углу. Нормальный рабочий день. Нормальная рутина.

Иза прошла к своему месту, стараясь выглядеть спокойной. Открыла консоль, загрузила данные с BETA-3, наложила их на результаты ALPHA-7.

Два набора точек. Два инструмента. Одна картина.

Аномалия была реальной.

Она сидела неподвижно, глядя на экран, и думала о том, что делать дальше.

Протокол требовал немедленного доклада руководству. Любое значимое отклонение от ожидаемых результатов должно быть задокументировано и передано по цепочке командования. Масланский узнает, созовёт совещание, привлечёт экспертов, начнётся процедура верификации…

И всё выйдет из-под её контроля.

Иза знала, как работает система. Открытие – если это было открытие – перестанет быть её открытием. Оно станет собственностью проекта, станции, UNOOSA-2, международного научного сообщества. Её имя будет в списке авторов, возможно даже первым, но решения будут принимать другие.

Это было правильно. Это было справедливо. Наука – коллективное предприятие, и никто не должен ставить личные амбиции выше общего дела.

Но…

Но она хотела понять сама. Прежде чем машина закрутится, прежде чем бюрократия поглотит открытие, – она хотела знать, с чем имеет дело.

Ей нужна была помощь. Но не официальная.

Арджун Патель жил и работал в секторе D – «философском углу», как его называли на станции. Там располагались кабинеты теоретиков: математиков, космологов, специалистов по интерпретациям квантовой механики. Людей, которые не проводили экспериментов сами, но придавали смысл экспериментам других.

Иза постучала в дверь с табличкой «Д-р А. Патель, квантовая космология» и услышала приглушённое «Войдите».

Кабинет Арджуна был полной противоположностью её лаборатории. Никаких экранов с данными, никакого гудящего оборудования. Только книги – настоящие, бумажные, занимающие каждый сантиметр стен. Стол, заваленный рукописями. Кресло у окна, где сейчас сидел хозяин кабинета, держа в руках чашку чая и задумчиво глядя на Юпитер за стеклом.

Арджуну было тридцать семь, но выглядел он старше – не из-за морщин или седины, а из-за чего-то в глазах. Глубины, что ли. Или усталости от вопросов, на которые нет ответов.

– Иза. – Он улыбнулся, откладывая чашку. – Редкий гость. Что-то случилось?

– Можно?

– Конечно. Садись.

Она опустилась в гостевое кресло – продавленное, уютное, явно помнившее сотни разговоров. Арджун не торопил её, не задавал вопросов. Просто ждал, давая ей время собраться с мыслями.

Это было одной из причин, почему она пришла именно к нему. Арджун умел молчать.

– Мне нужна твоя помощь, – сказала Иза наконец. – Но сначала – обещание.

– Какое?

– То, что я тебе покажу, не выходит за пределы этой комнаты. Пока. Пока я сама не решу иначе.

Арджун приподнял бровь – единственное проявление удивления, которое он себе позволил.

– Звучит серьёзно.

– Звучит параноидально, – поправила Иза. – Но да. Серьёзно тоже.

Пауза. Арджун смотрел на неё – не оценивающе, скорее внимательно, как будто читал что-то между строк.

– Хорошо, – сказал он. – Обещаю. Что ты нашла?

Следующие двадцать минут Иза говорила. Рассказывала о первой аномалии, о диагностике, о поиске в архивах, о сегодняшнем эксперименте на BETA-3. Показывала данные на своём планшете – графики, таблицы, предварительную карту. Арджун слушал молча, лишь изредка задавая уточняющие вопросы.

Когда она закончила, он долго молчал, глядя на карту.

– Значит, – произнёс он наконец, – два независимых инструмента фиксируют отклонение постоянной тонкой структуры. Величина отклонения зависит от направления наблюдения. И отклонения образуют… структуру?

– Похоже на то.

– Ты проверила системные ошибки? Атмосферные эффекты… нет, глупость, мы в космосе. Гравитационное линзирование?

– Слишком мало массы в этом направлении. Ближайший крупный объект – астероид в поясе Троянцев, но он в стороне от зоны наблюдения.

– Солнечный ветер? Магнитные поля Юпитера?

– Не объясняет изменение константы. Эти факторы могут влиять на спектральные линии, но не на саму альфу.

Арджун кивнул, принимая её аргументы.

– Что остаётся?

Иза помедлила.

– Либо оба инструмента ошибаются синхронно и противоположно – что статистически невероятно, – либо…

– Либо константа действительно отличается в этом регионе пространства.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и невозможные.

– Это противоречит всему, что мы знаем, – сказала Иза. – Постоянная тонкой структуры одинакова везде. Это проверено тысячами экспериментов, от Земли до квазаров на краю наблюдаемой Вселенной.

– Проверено с определённой точностью, – мягко возразил Арджун. – И на определённых масштабах. Возможно, мы просто никогда не смотрели… туда.

– Туда?

Он указал на карту.

– В эту конкретную точку. С этой конкретной точностью. В этот конкретный момент.

Иза нахмурилась.

– Ты хочешь сказать, что аномалия могла существовать всегда, и мы её просто не замечали?

– Или, – Арджун сделал паузу, подбирая слова, – она появилась недавно.

Эта мысль была ещё более безумной, чем предыдущая.

– Константы не появляются и не исчезают, – сказала Иза. – Они либо есть, либо их нет. Они не меняются со временем.

– Насколько мы знаем.

– Арджун…

– Я не спорю с тобой, Иза. – Он поднял руки в примирительном жесте. – Я просто… расширяю пространство гипотез. Мы столкнулись с чем-то, что не укладывается в рамки нашего понимания. В такой ситуации стоит рассмотреть все варианты, даже безумные.

– Какие, например?

Арджун встал из кресла и подошёл к окну. Юпитер висел за стеклом, огромный и равнодушный.

– Вариант первый, – начал он, загибая палец. – Систематическая ошибка, которую мы не идентифицировали. Маловероятно, учитывая два разных инструмента, но не исключено.

Иза кивнула.

– Вариант второй. Локальное искажение пространства-времени неизвестной природы. Что-то вроде гравитационной аномалии, но влияющее не на метрику, а на константы связи.

– Такое вообще возможно теоретически?

– В рамках стандартной физики – нет. Но есть спекулятивные модели… струнные теории, многомерные браны… некоторые из них допускают локальные вариации констант.

– Спекулятивные, – повторила Иза скептически.

– Спекулятивные, – согласился Арджун. – Но не более спекулятивные, чем то, что показывают твои данные.

Он помолчал, глядя в окно.

– И вариант третий.

– Какой?

– Что-то… или кто-то… меняет константу намеренно.

Тишина.

Иза смотрела на Арджуна, пытаясь понять, шутит ли он. Его лицо было абсолютно серьёзным.

– Ты сейчас предлагаешь… что? Инопланетян?

– Я предлагаю не исключать никаких возможностей на данном этапе. – Арджун повернулся к ней. – Послушай, Иза. Мы наблюдаем аномалию в области, где по всем расчётам не должно быть ничего интересного. Аномалия имеет структуру. Она влияет на фундаментальные константы. Если это естественное явление – мы переписываем физику. Если неестественное…

– То мы переписываем всё остальное.

– Именно.

Иза встала и подошла к окну, вставая рядом с Арджуном. Юпитер казался близким – обманчивое впечатление, на самом деле до него были сотни тысяч километров. Но отсюда, из точки Лагранжа, он заполнял четверть неба, полосатый и величественный.

– Допустим, – сказала она медленно, – только допустим, что ты прав. Что там… что-то есть. Что-то, что меняет константы. Как мы это проверим?

– Нужно больше данных. Много больше. Картографировать аномалию детально, определить её границы, форму, скорость изменения – если она меняется.

– Это займёт недели. И потребует доступа к инструментам, который я не могу получить без объяснения причин.

Арджун задумчиво потёр подбородок.

– А если использовать архивные данные? У ALPHA-7 есть записи за несколько лет, верно? Можно прочесать их, поискать следы аномалии в прошлом.

– Я уже начала. Нашла одно похожее событие два месяца назад.

– Всего одно?

– За три месяца архива – одно. Но я не проверяла более ранние записи.

– Тогда это первый шаг. – Арджун снова сел в своё кресло, и в его глазах появился знакомый блеск – азарт исследователя, почуявшего загадку. – Дай мне доступ к данным. Я помогу с анализом. У меня есть алгоритмы поиска аномалий, которые я разрабатывал для другого проекта – они могут пригодиться.

– Ты уверен? Это может быть тупиком. Ошибкой. Потерей времени.

– Или открытием века. – Он улыбнулся. – Риск, который стоит принять, не находишь?

Иза посмотрела на него – на этого странного человека, философа среди физиков, который верил в сознание как фундаментальный аспект реальности и не боялся безумных гипотез.

Единственного на станции, кому она рассказала о своей слепоте.

– Хорошо, – сказала она. – Начнём прямо сейчас.

Они работали до позднего вечера.

Арджун перебрался в лабораторию FINESTRUCTURE – благо к этому времени остальная команда разошлась по каютам. Он сидел за соседней консолью, погружённый в код своих алгоритмов, изредка бормоча что-то себе под нос. Иза прочёсывала архивы, методично проверяя месяц за месяцем.

Они почти не разговаривали – не было нужды. Оба знали, что делают, и оба понимали важность задачи.

К одиннадцати вечера у них была первая серьёзная находка.

– Иза, – позвал Арджун, и что-то в его голосе заставило её оторваться от экрана. – Посмотри на это.

Она подошла к его консоли. На экране светился график – временная шкала за последние восемнадцать месяцев, с отмеченными аномальными событиями.

Их было семь.

– Семь случаев, – сказал Арджун. – Самый ранний – четырнадцать месяцев назад. Самый поздний – твоя находка позавчера.

Иза всмотрелась в даты. Интервалы между событиями были неравными – то два месяца, то три, то шесть недель.

– Никакой периодичности?

– На первый взгляд – нет. Но есть кое-что другое. – Арджун переключил экран на другой график. – Я наложил координаты всех семи событий на звёздную карту. Смотри.

Семь точек, разбросанных по небесной сфере. На первый взгляд – хаотично.

– Не вижу паттерна, – призналась Иза.

– Потому что смотришь в двух измерениях. – Арджун нажал несколько клавиш, и карта развернулась в трёхмерную проекцию. – Теперь добавь расстояние. Если предположить, что аномалия находится не на небесной сфере, а в конкретной точке пространства…

Точки сдвинулись, выстраиваясь вдоль невидимых линий. И вдруг – щёлк – картина сложилась.

– Они все указывают на одну область, – прошептала Иза.

– Именно. – Арджун увеличил масштаб. – Сфера радиусом примерно… тысяча километров. Центр – вот здесь.

Он ткнул пальцем в точку на экране. Пустое место среди звёзд. Ничего примечательного.

– Что там?

– Ничего. По всем каталогам – пустота. Ни астероидов, ни комет, ни облаков газа. Просто… пространство.

– Но твои данные говорят, что там что-то есть.

Арджун кивнул.

– Что-то, что искажает постоянную тонкой структуры в радиусе тысячи километров. И, судя по хронологии событий… это что-то растёт.

Иза вернулась к своей консоли и открыла вычислительный модуль.

– Покажи мне данные по датам, – попросила она. – Самое раннее событие и самое позднее.

Арджун переслал файлы. Иза загрузила их, наложила, сравнила параметры.

Первая аномалия, четырнадцать месяцев назад: отклонение 0.00004%. Едва заметно, на грани погрешности измерений. Угловой размер области – около трёх угловых секунд.

Последняя аномалия, позавчера: отклонение 0.0003%. Почти на порядок больше. Угловой размер – семь угловых секунд.

Она произвела быстрый расчёт, учитывая расстояние до предполагаемого центра аномалии.

– Если моя оценка верна, – сказала она медленно, – то четырнадцать месяцев назад радиус аномальной зоны составлял около пятисот километров. Сейчас – около тысячи.

– Удвоился за чуть больше года.

– Да. И продолжает расти.

Они переглянулись.

– Нужно уточнить эти цифры, – сказал Арджун. – Провести полноценное картографирование. Но если ты права…

– Если я права, то через ещё год радиус будет две тысячи километров. Через два – четыре тысячи. Через десять лет…

– Она поглотит всё в радиусе десятков тысяч километров.

– Включая нас.

Тишина.

За окном Юпитер продолжал своё величественное вращение, безразличный к человеческим тревогам. Звёзды сияли так же ярко, как сияли миллиарды лет. Вселенная не изменилась.

Или изменилась?

– Нужно картографировать детальнее, – сказала Иза, нарушая молчание. – Определить точные границы. Проверить скорость расширения.

– И выяснить, что в центре.

Она кивнула.

– Можем использовать данные ALPHA-7 за последние сутки. Если запрограммировать серию измерений по сетке координат…

– Это займёт время. И привлечёт внимание.

– Я скажу команде, что провожу калибровочный тест. Они не станут спрашивать.

Арджун посмотрел на неё с чем-то, похожим на беспокойство.

– Иза… ты понимаешь, что рано или поздно придётся рассказать Масланскому?

– Понимаю. Но не сейчас. Не пока у нас есть только предварительные данные и безумные гипотезы. Дай мне… дай нам неделю. Собрать достаточно информации, чтобы предъявить что-то конкретное.

– А если аномалия ускорит расширение?

– Тогда расскажем раньше.

Он кивнул, принимая её решение. Не одобряя, возможно, но принимая.

– Ладно. Неделя. Я помогу с анализом – у меня в расписании есть свободные слоты, которые можно использовать.

– Спасибо, Арджун.

Он улыбнулся – мягко, почти грустно.

– Не благодари пока. Может оказаться, что я втянул тебя в погоню за призраком.

– Или я втянула тебя.

– В любом случае – хорошая компания для погони.

Следующие три дня слились в один непрерывный поток работы.

Иза программировала ALPHA-7 на серию измерений – маленькими шагами, по сетке координат, охватывающей предполагаемую область аномалии. Данные накапливались медленно: каждое измерение требовало времени, и она не могла монополизировать инструмент, не вызывая подозрений.

Арджун обрабатывал результаты, строил модели, проверял гипотезы. Его кабинет превратился в командный центр – стены увешаны распечатками, стол завален записями. Он спал урывками, прямо в кресле, просыпаясь с новыми идеями.

Иза тоже спала мало. Её зрение ухудшалось – она замечала это по тому, как трудно стало фокусироваться на мелком шрифте, как часто приходилось протирать очки, хотя они были чистыми. Доктор Окафор прислала напоминание о плановом осмотре; Иза проигнорировала его.

Не сейчас. Потом. Когда разберусь с аномалией.

К концу третьего дня у них была карта.

– Смотри.

Арджун развернул голографическую проекцию над своим столом. В воздухе повисла сфера – полупрозрачная, переливающаяся оттенками красного и синего.

– Красный – области с повышенной константой, – объяснил он. – Синий – с пониженной. Интенсивность цвета – величина отклонения.

Иза обошла проекцию, рассматривая её со всех сторон. Сфера была не идеальной – скорее слегка сплюснутый эллипсоид, с неровными краями, как будто границы размывались или колебались.

– Диаметр?

– Около двух тысяч километров по большой оси. Тысяча девятьсот по малой.

– Больше, чем я рассчитывала.

– Мои модели показывают, что расширение ускоряется. Не линейно – экспоненциально.

Иза нахмурилась.

– Насколько ускоряется?

– Пока незначительно. Но тренд чёткий. Если экстраполировать… – Арджун вызвал дополнительный график. – Через восемнадцать дней сфера достигнет нашей позиции.

Восемнадцать дней.

Иза смотрела на проекцию, и её рот внезапно пересох.

– Ты уверен в расчётах?

– Насколько можно быть уверенным при таком количестве данных. Погрешность – плюс-минус два дня. Но порядок величины верный.

Восемнадцать дней – и станция окажется внутри зоны с изменёнными константами. Что это означает для четырёхсот пятидесяти человек на борту? Для оборудования? Для самой возможности существования?

– Нам нужно рассказать Масланскому, – сказала Иза. – Сегодня.

– Согласен. Но сначала – посмотри на это.

Арджун сделал жест, и проекция приблизилась, увеличивая центральную часть сферы.

И Иза увидела.

В самом центре аномалии – там, где по логике должна была быть точка максимального отклонения – не было ничего.

Не «нормальные значения». Не «нули». Буквально – ничего. Пустота на карте. Белое пятно среди красных и синих градиентов.

– Что это?

– Я называю это «слепым пятном», – сказал Арджун. – Наши инструменты не могут его измерить. Не в том смысле, что возвращают ошибку или шум – они просто… не видят. Как будто там нет пространства, которое можно измерить.

Иза подошла ближе, вглядываясь в белую область. Она была маленькой – может быть, двадцать-тридцать километров в диаметре. Капля в масштабе двухтысячекилометровой сферы.

– Это невозможно, – сказала она. – Инструменты измеряют свет от далёких звёзд. Если свет проходит через эту область, мы должны что-то видеть. Если не проходит – должны видеть затемнение, как при затмении.

– Именно. Но мы не видим ни того, ни другого. Свет… исчезает? Огибает? Я не знаю. Мои модели не работают.

– Ты пробовал другие диапазоны? Рентген? Радио?

– Пока нет доступа к соответствующим инструментам. Но судя по оптическим данным, эффект универсален.

Иза долго молчала, глядя на белое пятно в центре аномалии. Оно казалось… неправильным. Не пугающим, не зловещим – просто неправильным, как дыра в ткани реальности.

– Что там, по-твоему? – спросила она наконец.

Арджун не ответил сразу. Он тоже смотрел на пятно, и в его глазах было что-то, чего Иза раньше не видела. Не страх. Не любопытство.

Благоговение.

– Не знаю, – сказал он тихо. – Но я думаю… это центр. Источник. То, что создаёт аномалию.

– Или причина, по которой аномалия существует.

– Или и то, и другое.

Он повернулся к ней, и его голос стал серьёзнее.

– Иза, я должен тебе кое-что сказать. Гипотеза, которую я упоминал раньше – о том, что кто-то может менять константы намеренно…

– Ты был серьёзен.

– Да. И теперь, глядя на это… – он указал на слепое пятно, – я всё больше склоняюсь к этой версии.

– Почему?

– Потому что это не похоже на естественное явление. Естественные процессы не создают идеальных сфер. Не формируют структурированные градиенты. Не оставляют… слепых пятен точно в центре.

– Может быть, мы просто не понимаем физику достаточно хорошо.

– Может быть. Но есть альтернатива, которую мы не можем игнорировать.

Иза знала, что он скажет. Знала – и не хотела слышать.

– Что если там… кто-то есть?

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и невозможные.

Кто-то. Что-то. Разум, способный манипулировать фундаментальными константами Вселенной. Сущность, для которой законы физики – не ограничения, а инструменты.

Иза хотела возразить. Хотела сказать, что это безумие, что наука не работает на основе фантазий, что нужны доказательства, а не домыслы.

Но она смотрела на белое пятно в центре аномалии – и не могла найти слов.

– Нам нужно туда добраться, – сказала она.

Арджун посмотрел на неё с удивлением.

– Добраться? Иза, это в сотнях тысяч километров отсюда. И мы даже не знаем, что произойдёт с материей внутри зоны изменённых констант.

– Именно поэтому нужно выяснить. Отправить зонд. Собрать данные на месте.

– Это потребует ресурсов. Одобрения. Времени, которого у нас, возможно, нет.

– Тогда нужно получить одобрение. – Иза выпрямилась, принимая решение. – Хватит секретов. Пора рассказать Масланскому.

– Ты уверена?

– Нет. Но мы больше не можем делать это одни. Восемнадцать дней – это не шутка. Если аномалия действительно поглотит станцию…

Она не закончила. Не нужно было.

Арджун кивнул.

– Хорошо. Когда?

– Завтра утром. Я запрошу встречу через официальные каналы.

– Хочешь, чтобы я был там?

– Да. Ты лучше меня объясняешь теоретические аспекты.

– Льстишь. – Он слабо улыбнулся. – Но хорошо. Я буду.

Иза выключила голографическую проекцию. Сфера исчезла, растворившись в воздухе, – но её образ остался в памяти, отпечатался на сетчатке, как послесвечение от яркого света.

Два тысячи километров. Расширяется. Приближается.

И в центре – что-то, чего они не могут увидеть.

Она вернулась в свою каюту за полночь, измотанная до предела. Тело требовало сна, но разум отказывался успокаиваться, прокручивая события последних дней по кругу.

Аномалия. Карта. Слепое пятно. Арджун и его безумная гипотеза.

Кто-то там есть.

Иза легла на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок. В темноте каюты было тихо – только гул вентиляции и далёкий пульс станции.

Она думала о константах. О тех числах, которые определяли структуру Вселенной. Скорость света. Постоянная Планка. Постоянная тонкой структуры. Фундамент, на котором строилось всё остальное – звёзды, планеты, жизнь, сознание.

Что, если фундамент не так прочен, как казалось?

Что, если есть кто-то – или что-то – кто может его менять?

Иза закрыла глаза, пытаясь уснуть. Темнота за веками была абсолютной, непроницаемой. Когда-нибудь, думала она, эта темнота станет её единственной реальностью. Слепота придёт, и она больше не увидит ни графиков, ни звёзд, ни лица Арджуна, когда он рассказывает о своих теориях.

Но сейчас – сейчас она ещё могла видеть. Пусть плохо, пусть с трудом, но могла. И она использует это время на то, чтобы понять.

Что там, в центре аномалии.

Кто там.

И зачем они меняют законы Вселенной.

Сон пришёл внезапно, без перехода, как выключенный свет.

Ей снилась сфера – огромная, светящаяся, заполняющая всё небо. Красные и синие переливы текли по её поверхности, как полярное сияние. В центре – белое пятно, абсолютная пустота.

И из этой пустоты на неё смотрели.

Не глаза – у них не было глаз. Не разум – их способ мышления был слишком чуждым для этого слова. Но что-то смотрело. Фиксировало. Оценивало.

Иза хотела спросить: «Кто вы? Чего хотите?» – но во сне она была немой. Могла только смотреть в ответ, вглядываться в белую пустоту, где не было ничего и было всё.

И где-то на границе сознания – ощущение. Не слова, не мысль, но понимание, просочившееся сквозь барьеры языка и логики.

Измерить – значит быть замеченным.

Она проснулась рывком, с колотящимся сердцем и словами на губах, которые не успела произнести.

За окном каюты – она забыла закрыть жалюзи – Юпитер медленно поворачивался, показывая Большое Красное Пятно.

Как глаз.

Смотрящий.

Глава 3: Цепь командования

Кабинет директора Масланского располагался на верхнем уровне центрального хаба – там, где потолки были выше, коридоры шире, а обзорные окна открывали вид на всё научное кольцо станции. Привилегия власти, выраженная в квадратных метрах и кубических дециметрах воздуха.

Иза стояла перед дверью, собираясь с духом. Рядом с ней Арджун молча перебирал планшет с данными – последняя проверка перед докладом.

– Готова? – спросил он.

– Нет.

– Это хорошо. Значит, относишься серьёзно.

Она бросила на него взгляд – он улыбался своей обычной мягкой улыбкой, но в глазах читалось напряжение. Арджун не любил Масланского. Впрочем, мало кто на станции любил директора – уважали, боялись, подчинялись, но не любили.

Иза коснулась сенсора вызова. Динамик над дверью ожил:

– Войдите.

Дверь отъехала в сторону, открывая просторное помещение. Кабинет Масланского был образцом функционального минимализма: стол из переработанного астероидного металла, два гостевых кресла, несколько экранов на стенах, показывающих текущие показатели станции. Никаких личных вещей, никаких фотографий, никаких признаков того, что здесь работает живой человек, а не алгоритм управления.

Сам Масланский стоял у обзорного окна, спиной к входу. Высокий, широкоплечий, с коротко стриженными седыми волосами и прямой спиной военного – хотя военным он никогда не был. Просто умел держаться так, словно командовал армией.

– Доктор Лемье. Доктор Патель. – Он не обернулся. – Садитесь.

Они сели. Масланский ещё несколько секунд смотрел в окно – демонстрация власти, простейший приём из учебника по переговорам, – потом повернулся и занял место за столом.

Его лицо было непроницаемым. Пятьдесят восемь лет, глубокие морщины вокруг глаз и рта, взгляд, который, казалось, видел сквозь людей.

– Вы запросили срочную встречу. Слушаю.

Иза начала говорить.

Она подготовила доклад заранее – структурированный, логичный, с чёткой последовательностью фактов. Обнаружение первой аномалии. Диагностика оборудования. Независимая проверка на BETA-3. Анализ архивных данных. Картографирование.

Она показывала графики, таблицы, трёхмерную модель аномальной зоны. Арджун дополнял теоретическими комментариями, объяснял возможные интерпретации, признавал пределы их понимания.

Масланский слушал молча. Не перебивал, не задавал вопросов. Только смотрел – то на экран планшета, то на Изу, то на Арджуна. Его лицо по-прежнему ничего не выражало.

Когда Иза закончила, в кабинете повисла тишина.

– Восемнадцать дней, – произнёс Масланский наконец. Не вопрос – констатация.

– По нашим расчётам. С погрешностью в два-три дня.

– И вы уверены в этих расчётах?

– Настолько, насколько можно быть уверенным при имеющихся данных. Нам нужно больше измерений, больше времени, больше ресурсов, чтобы уточнить…

– Сколько человек знает?

Вопрос застал её врасплох.

– Что?

– Сколько человек на станции знает об этом открытии?

Иза переглянулась с Арджуном.

– Только мы двое. И теперь вы.

Масланский кивнул – медленно, обдуманно.

– Хорошо. Так и останется.

Иза не сразу поняла, что услышала.

– Простите?

– Информация об аномалии засекречивается немедленно. – Масланский говорил ровно, деловито, как будто обсуждал расписание технического обслуживания. – Ваши данные, ваши расчёты, ваши гипотезы – всё переводится в категорию ограниченного доступа. Никаких публикаций, никаких обсуждений с коллегами, никаких сообщений на Землю без моего личного одобрения.

– Директор Масланский, – вмешался Арджун, – с уважением, мы говорим о потенциально катастрофическом явлении. Если наши расчёты верны, станция окажется под угрозой через восемнадцать дней. Люди имеют право знать…

– Люди имеют право на панику? – Масланский впервые позволил себе эмоцию – лёгкую насмешку в голосе. – Четыреста пятьдесят человек, заточённых на станции в миллионах километров от Земли, узнают, что неизвестная аномалия поглотит их через две недели. Как вы думаете, доктор Патель, что произойдёт?

– Они заслуживают…

– Они заслуживают защиты. – Масланский подался вперёд, опираясь локтями о стол. – И моя работа – обеспечить эту защиту. В том числе от информации, которую они не способны правильно обработать.

Иза почувствовала, как внутри поднимается волна возмущения.

– Вы не можете просто скрыть это. Речь идёт о фундаментальном научном открытии. О возможной угрозе жизни людей.

– О возможной угрозе, – повторил Масланский, выделяя первое слово. – Вы сами сказали: ваши данные неполны, расчёты приблизительны, гипотезы – спекулятивны. Вы предлагаете поднять тревогу на основании неподтверждённых предположений?

– Я предлагаю провести полноценное исследование с привлечением всех доступных ресурсов. Для этого нужно сообщить команде, запросить поддержку с Земли…

– Запрос на Землю – девяносто минут в одну сторону. Ответ – ещё девяносто. Плюс время на обработку, согласование, принятие решений. Дни, доктор Лемье. Недели. У нас нет этого времени, если верить вашим же расчётам.

Он откинулся в кресле, и его голос смягчился – стал почти отеческим.

– Послушайте. Я не враг. Я понимаю значимость вашего открытия. Если то, что вы обнаружили, реально – это меняет всё. Но именно поэтому мы не можем действовать опрометчиво. Нужна проверка. Нужна уверенность. И нужен контроль – чтобы информация не попала не в те руки.

– Какие руки?

– Любые, кроме тех, которые я контролирую.

Грегор Масланский помнил тот день, когда впервые понял природу власти.

Ему было тридцать два. Молодой физик-ядерщик, подающий надежды, работал в Европейском центре ядерных исследований над проектом, который должен был принести ему признание. Четыре года работы, тысячи часов экспериментов, десятки страниц расчётов.

И за неделю до публикации – звонок от руководителя проекта.

«Грегор, у нас проблема. Приоритет».

Оказалось, что команда в Америке опубликовала аналогичные результаты на три дня раньше. Три дня. Всё, что отделяло его от славы и признания, – семьдесят два часа, потерянных на согласование с бюрократами.

В тот день Масланский понял: открытие – ничто. Контроль над открытием – всё.

Следующие двадцать шесть лет он строил карьеру не в лаборатории, а в кабинетах. Административные должности, комитеты, советы директоров. Он научился читать людей, манипулировать системами, превращать чужие амбиции в собственные инструменты. Когда предложили возглавить «Лагранж» – самый престижный научный проект столетия – он не колебался.

Директорство было вершиной. Пиком. Последней ступенью перед тем, что он действительно хотел: влиянием, которое переживёт его самого.

И вот теперь – эта женщина со своими графиками и эта аномалия с её невозможными цифрами.

Масланский смотрел на Изу Лемье и видел себя тридцатилетней давности. Тот же огонь в глазах, та же вера в чистоту науки, то же наивное убеждение, что истина важнее всего остального.

Она ещё не понимала. Но поймёт.

– Я создам специальную группу, – сказал Масланский. – Ограниченный состав, максимальная секретность. Вы, доктор Лемье, будете руководить научной частью. Доктор Патель – теоретическая поддержка. Я добавлю нескольких специалистов по своему усмотрению.

– Каких специалистов? – спросила Иза.

– Тех, которые необходимы. Инженеры, пилоты, возможно – сотрудники службы безопасности.

– Безопасности? – Арджун нахмурился. – Зачем?

– Потому что любой проект такого масштаба требует защиты. – Масланский произнёс это так, словно объяснял очевидное ребёнку. – От утечек, от саботажа, от… непредвиденных обстоятельств.

Иза хотела возразить, но что-то в его тоне остановило её. Непредвиденные обстоятельства. Что он имел в виду? Что он знал – или подозревал – чего не говорил?

– Кроме того, – продолжил Масланский, – я временно ограничиваю связь с Землёй.

– Что?

– Все внешние коммуникации будут проходить через мой кабинет. До подтверждения ваших данных. До тех пор, пока мы не будем точно знать, с чем имеем дело.

– Вы не имеете права…

– Я имею все права. – Голос Масланского стал жёстче. – Параграф семнадцать Устава станции: в случае потенциальной угрозы безопасности директор может вводить режим ограниченной связи на срок до тридцати дней без согласования с Землёй. Это как раз такой случай.

Иза стиснула зубы. Она знала этот параграф – он был включён в устав после инцидента на лунной базе «Артемида» десять лет назад, когда паническое сообщение о ложной тревоге едва не вызвало международный кризис. С тех пор директора отдалённых станций имели право контролировать информационный поток в чрезвычайных ситуациях.

Но использовать это право сейчас, для того чтобы скрыть открытие…

– Это неправильно, – сказала она.

– Это необходимо. – Масланский встал, давая понять, что разговор окончен. – Вы получите всё необходимое для исследования: оборудование, персонал, приоритетный доступ к инструментам. Взамен я требую одного: полного подчинения протоколу секретности. Никаких исключений.

Он подошёл к двери и открыл её – жест одновременно вежливый и властный.

– Первое совещание группы – завтра в восемь ноль-ноль. Будьте готовы представить план дальнейших исследований.

Они вышли в коридор, и дверь закрылась за ними с мягким шипением.

Иза стояла неподвижно, глядя в пустоту. Внутри всё кипело – смесь ярости, разочарования и чего-то похожего на страх.

– Он нас запер, – произнесла она наконец.

– Он нас использует, – поправил Арджун. – Есть разница.

– Какая?

– Запертые не могут ничего сделать. Используемые – могут, но в заданных рамках. Масланский хочет контролировать открытие, не уничтожить его. Это… что-то.

– Что-то? – Иза повернулась к нему. – Он только что засекретил потенциальную угрозу для четырёхсот пятидесяти человек. Он отрезал нас от Земли. Он превратил научное исследование в… в операцию под прикрытием!

– Да.

– И тебя это устраивает?

Арджун помедлил.

– Нет. Но у меня нет выбора. И у тебя тоже.

Он был прав. Иза знала это – и ненавидела. Система работала так, как работала. Масланский был директором, она – руководителем проекта. Иерархия. Цепь командования. Можно протестовать, можно возмущаться, но в конечном счёте приказы выполняются.

Если не выполняются – последствия. Отстранение. Отправка на Землю. Конец карьеры.

Конец исследования.

– Он сказал «не в те руки», – пробормотала она.

– Что?

– Когда говорил о секретности. Сказал, что информация не должна попасть «не в те руки». Чьи руки он имел в виду?

Арджун пожал плечами.

– Политики? Конкуренты? Журналисты? Выбор богатый.

– Или… – Иза замолчала, не решаясь закончить мысль.

– Или?

– Или он думает о чём-то, о чём не говорит.

Они переглянулись. За обзорным окном коридора Юпитер продолжал своё вечное вращение, полосатый и огромный.

– Завтра в восемь, – сказал Арджун. – Посмотрим, кого он добавит в группу.

– Да. Посмотрим.

Масланский остался в кабинете один.

Он стоял у окна, глядя на научное кольцо станции – десятки лабораторий, сотни людей, миллиарды долларов инвестиций. Всё это было под его контролем. Всё это зависело от его решений.

И теперь – это.

Аномалия. Изменяющиеся константы. Нечто невозможное, происходящее в нескольких сотнях тысяч километров от станции.

Масланский не был дураком. Он понимал значение открытия – лучше, возможно, чем сама Лемье. Если константы могут меняться локально, если существует сила, способная на это воздействие…

Это было оружие.

Не в примитивном смысле – бомбы, ракеты, разрушение. Нет. Это было кое-что гораздо более могущественное. Контроль над фундаментальными законами реальности. Возможность переписывать правила игры.

Кто владеет такой технологией, тот владеет Вселенной.

Масланский усмехнулся про себя. Громкие слова. Пафос. Но за пафосом скрывалась холодная логика, которой он научился за тридцать лет в коридорах власти.

Первый шаг: контроль информации. Сделано. Никто на станции, кроме узкого круга, не узнает об аномалии. Никто на Земле не узнает, пока он не решит, как подать эту информацию и кому.

Второй шаг: исследование. Лемье и Патель сделают работу – они учёные, это их природа. Они выяснят, что это за аномалия, откуда она взялась, как она работает.

Третий шаг…

Третий шаг зависел от того, что они найдут.

Масланский отошёл от окна и сел за стол. Экран перед ним показывал структуру станции – иерархию, связи, зависимости. Он изучал её, прикидывая, кого включить в группу.

Инженер. Нужен кто-то, кто может построить оборудование для исследования – зонды, датчики, что угодно. Кто-то надёжный и не слишком любопытный.

Пилот. На случай, если потребуется отправить миссию к аномалии. Опытный, хладнокровный, способный работать в нестандартных условиях.

Безопасность. Обязательно. Кто-то, кто будет следить за утечками – и за самой Лемье, если понадобится.

И ещё… врач? Возможно. Если аномалия влияет на физические константы, она может влиять и на биологию. Нужен специалист, способный оценить риски.

Масланский начал набрасывать список имён.

Он думал о Лемье – о её горящих глазах, о её наивной вере в «право людей знать». Опасная женщина. Талантливая, но опасная. Из тех, кто ставит принципы выше целесообразности.

Нужно будет за ней присматривать.

Иза провела остаток дня в лаборатории, пытаясь работать.

Не получалось.

Данные плыли перед глазами – в буквальном смысле: зрение снова барахлило, буквы расплывались, графики теряли чёткость. Она сняла очки, протёрла их, надела снова. Не помогло.

– Всё в порядке? – Марко смотрел на неё с соседнего рабочего места.

– Да. Просто устала.

Ложь давалась легко. За два года она научилась лгать о своём зрении так же естественно, как дышать.

– Может, перерыв? Кофе?

– Потом.

Марко пожал плечами и вернулся к своим делам. Иза ещё несколько минут смотрела на экран, потом сдалась и свернула окна.

Масланский.

Она думала о нём весь день. О его реакции – не удивление, не восторг, не страх. Расчёт. Холодный, быстрый расчёт: как это можно использовать? Как это можно контролировать?

Тридцать лет назад он был физиком. Что случилось? Что превратило учёного в бюрократа, для которого открытие – не цель, а инструмент?

Она вспомнила слухи, которые ходили по станции. Масланский – человек с прошлым. Какие-то неудачи в молодости, какие-то разочарования. Потом – стремительный карьерный рост, который никто не мог объяснить одними только способностями.

Связи? Шантаж? Или просто талант к политике, который он развил вместо таланта к науке?

Не важно. Важно то, что он теперь контролировал её работу. Её открытие.

Иза стиснула кулаки.

Неправильно. Всё это было неправильно. Но Арджун был прав: у неё не было выбора.

Пока.

Вечером она пришла к Арджуну – без предупреждения, просто постучала в дверь его кабинета.

– Открыто.

Он сидел в своём кресле у окна, как обычно. На коленях – старая книга в бумажном переплёте. «Структура научных революций» Томаса Куна. Классика философии науки.

– Не спится? – спросил он, откладывая книгу.

– Не работается. – Иза опустилась в гостевое кресло. – Слишком много мыслей.

– О Масланском?

– О всём.

Арджун кивнул, не требуя объяснений. Это было одной из вещей, которые она ценила в нём, – способность понимать без слов.

– Ты веришь, что он прав? – спросила она после долгой паузы.

– В чём именно?

– В секретности. В контроле. В том, что людям нельзя знать правду.

Арджун задумался. За окном Юпитер медленно смещался – станция двигалась по своей орбите, и угол обзора менялся.

– Я верю, – сказал он наконец, – что правда редко бывает простой. И что способ, которым её сообщают, иногда важнее самой правды.

– Это звучит как оправдание.

– Это звучит как наблюдение. – Он повернулся к ней. – Подумай об этом, Иза. Что произойдёт, если мы сейчас объявим на всю станцию: «Через восемнадцать дней нас поглотит аномальная зона, и мы не знаем, что это значит»?

– Люди будут знать правду.

– И? Что они с ней сделают? У нас нет эвакуационных кораблей на четыреста пятьдесят человек. Ближайшая помощь – в месяцах пути. Правда не спасёт их. Она просто сделает последние дни… невыносимыми.

Иза хотела возразить, но слова застряли в горле.

– Это не значит, что Масланский прав, – продолжил Арджун. – Его мотивы… не о защите людей. Но результат может оказаться тем же. Иногда неправильные причины приводят к правильным решениям.

– А если мы ошибаемся? Если аномалия не угрожает станции? Если всё это – ошибка измерений, галлюцинация, что угодно?

– Тогда мы выясним это. И никто не пострадает от несказанной правды.

Иза покачала головой.

– Мне не нравится эта логика.

– Мне тоже. – Арджун улыбнулся – грустно, понимающе. – Но мы живём в мире, который не спрашивает, нравится нам его логика или нет.

Они сидели в молчании, глядя на звёзды за окном. Где-то там, в пустоте между светилами, росла аномалия – невидимая, непостижимая, неумолимая.

– Арджун, – сказала Иза наконец. – Я должна тебе кое-что рассказать.

– Что?

Она помедлила. Слова давались тяжело – она произносила их вслух второй раз в жизни.

– Я слепну.

Тишина.

Арджун не отшатнулся, не ахнул, не выразил шокированного сочувствия. Он просто смотрел на неё – внимательно, спокойно, как будто она сообщила о погоде.

– Как давно?

– Диагноз – два года назад. Макулярная дегенерация. Редкая форма, устойчивая к лечению.

– Прогноз?

– Полная слепота. Год, может два. – Она сглотнула. – Прогрессирует быстрее, чем ожидалось.

Арджун кивнул – медленно, обдуманно.

– Почему ты мне это рассказываешь?

– Потому что ты должен знать. Если что-то случится во время исследования, если моё зрение откажет в критический момент… ты должен быть готов взять на себя руководство.

– Иза…

– Я серьёзно. – Она посмотрела ему в глаза – или туда, где, как она помнила, были его глаза; периферийное зрение было чётче, чем центральное, и это сбивало с толку. – Это не просьба о жалости. Это… передача ответственности. На случай.

Арджун долго молчал. Потом протянул руку и коснулся её ладони – мягко, почти невесомо.

– Спасибо, что доверилась мне.

– Ты единственный, кто знает. Кроме врача.

– Масланский?

– Нет. Особенно не Масланский.

Арджун кивнул. Он понимал почему. Если директор узнает о её состоянии, он может использовать это – отстранить её от работы «по медицинским показаниям», передать руководство кому-то более… управляемому.

– Твой секрет в безопасности, – сказал он. – Но Иза… ты уверена, что хочешь продолжать? Это исследование… оно будет требовать многого. Физически, эмоционально…

– Именно поэтому я хочу продолжать.

Он посмотрел на неё вопросительно.

– Мне осталось… сколько? Год? Два? – Иза выпрямилась в кресле. – Я хочу провести это время, делая что-то важное. Не сидя в тёмной комнате, жалея себя. Если аномалия – это то, чем она может быть… если там действительно что-то есть… я хочу это увидеть. Пока ещё могу.

Арджун молчал.

– Это эгоистично, – добавила Иза тише. – Наверное. Но я не могу иначе.

– Это не эгоизм. – Голос Арджуна был мягким, но твёрдым. – Это… человечность. Желание понять, прежде чем уйти. Оставить след.

Он снова сжал её руку.

– Я буду рядом. Что бы ни случилось.

На следующее утро Иза пришла в конференц-зал за десять минут до назначенного времени.

Помещение было небольшим – овальный стол на восемь человек, экран во всю стену, кофейный автомат в углу. Окон не было; комната находилась в защищённой части хаба, вдали от обзорных секций.

Арджун уже был там – сидел в углу, листая что-то на планшете. Он кивнул ей, когда она вошла.

Вскоре начали появляться другие. Первым пришёл мужчина лет пятидесяти, с лицом, словно вырубленным из камня, – спокойный, неторопливый, с глазами, которые замечали всё и не выдавали ничего. Он представился коротко:

– Олег Демин. Пилот.

Иза пожала его руку – жёсткую, мозолистую. Она слышала это имя раньше; Демин был ветераном, одним из самых опытных пилотов на станции. Кризисные миссии, спасательные операции, работа в условиях, которые убили бы большинство других.

Что он здесь делает?

Следующей появилась женщина – молодая, азиатских черт, с короткой стрижкой и татуировкой схемы какого-то устройства на левом предплечье. Она представилась ещё короче:

– Вэнь Цзяхуэй. Инженер.

Иза узнала её – они пересекались на технических совещаниях. Вэнь работала в системном отделе, занималась инфраструктурой станции. Блестящий специалист, судя по репутации, но не склонная к разговорам.

Потом пришла женщина в форме службы безопасности – высокая, атлетичного сложения, с волосами, собранными в строгий узел. Капитан Юкико Танака. Она кивнула всем присутствующим и села у двери – позиция, с которой можно контролировать вход и выход.

И наконец – Масланский.

Он вошёл ровно в восемь ноль-ноль, как будто его появление было синхронизировано с часами. Занял место во главе стола, окинул взглядом собравшихся.

– Все на месте. Хорошо. Начнём.

Следующий час был посвящён тому, что Масланский называл «ориентацией».

Он представил ситуацию – коротко, схематично, опуская большинство научных деталей. Аномалия. Изменение констант. Потенциальная угроза станции. Необходимость исследования. Необходимость секретности.

Реакции были разными.

Демин слушал с каменным лицом, не задавая вопросов. Казалось, он уже видел достаточно странного в своей жизни, чтобы не удивляться ещё одной невозможности.

Вэнь хмурилась, делая пометки в планшете. Её вопросы были техническими: какова точность измерений? Какие инструменты использовались? Можно ли построить оборудование для исследования на месте, или придётся запрашивать с Земли?

Танака не задавала вопросов вообще. Она слушала, наблюдала, оценивала – и молчала.

Когда Масланский закончил, он повернулся к Изе.

– Доктор Лемье представит научную часть. Детали, которые вам понадобятся для работы.

Иза встала, чувствуя на себе взгляды. Четверо незнакомых людей – и Арджун, единственное знакомое лицо в этой комнате. Она прочистила горло и начала.

Она говорила о константах – что они такое, почему важны, что означает их изменение. О карте аномалии – показывала проекцию, объясняла цветовую кодировку, указывала на слепое пятно в центре. О расчётах – восемнадцать дней до контакта, экспоненциальный рост, неопределённость прогноза.

Вэнь прервала её посреди объяснения:

– Вы говорите, что в центре – область, которую нельзя измерить. Что именно вы имеете в виду?

– Именно то, что сказала. Наши инструменты не получают оттуда данных. Не ошибки, не шум – просто ничего.

– Это невозможно. Если область существует физически, она должна взаимодействовать со светом.

– Согласна. Но данные говорят иное.

Вэнь нахмурилась сильнее.

– Нужно отправить зонд. Измерить на месте.

– Это входит в план. – Иза бросила взгляд на Масланского; он едва заметно кивнул. – Нам понадобится ваша помощь в проектировании.

– Проектировании чего?

– Зонда, способного работать в условиях изменённых констант. Если наши теории верны, стандартная электроника может вести себя… непредсказуемо.

Вэнь сделала пометку в планшете.

– Задача интересная. Я посмотрю, что можно сделать.

Совещание продолжалось ещё два часа.

Они обсуждали логистику: расписание измерений, распределение ресурсов, легенды прикрытия для остальной команды станции. Масланский настаивал на максимальной изоляции – группа должна работать автономно, минимизируя контакты с внешним персоналом.

Танака получила особое задание: мониторинг информационной безопасности. Любые утечки, любые подозрительные разговоры – докладывать немедленно.

Иза слушала, и внутри неё росло чувство нереальности. Ещё неделю назад она была обычным учёным, занимающимся рутинными измерениями. Теперь – часть секретной группы, работающей над чем-то, что могло изменить понимание Вселенной.

Или уничтожить их всех.

Когда совещание закончилось и участники начали расходиться, Масланский задержал её жестом.

– Доктор Лемье. На минуту.

Она осталась. Арджун бросил на неё вопросительный взгляд; она кивнула – всё в порядке, иди.

Когда дверь за последним участником закрылась, Масланский заговорил:

– Вы недовольны.

Это не было вопросом.

– Да.

– Чем конкретно?

– Всем этим. – Иза обвела рукой комнату. – Секретностью. Контролем. Тем, как вы превратили научное исследование в… операцию.

Масланский кивнул, как будто ожидал именно этого ответа.

– Понимаю. Но хочу, чтобы вы кое-что знали, доктор Лемье.

– Что?

– Я делаю это не ради власти. Не ради контроля самого по себе. – Он сделал паузу, и на мгновение его лицо смягчилось – или Изе показалось? – Я делаю это, потому что верю: это единственный способ защитить то, что вы нашли.

– Защитить от чего?

– От тех, кто не понимает его значения. От тех, кто использует его неправильно. От тех, кто не готов к правде, которую оно несёт.

Иза смотрела на него, пытаясь понять, что скрывается за этими словами.

– Вы верите, что там что-то есть, – сказала она медленно. – В центре аномалии. Вы верите в гипотезу Арджуна.

Масланский не ответил. Но что-то мелькнуло в его глазах – искра, которая появляется, когда человек думает о чём-то важном.

– Работайте, доктор Лемье. Выясните, что это. А я позабочусь о том, чтобы вам никто не мешал.

Он открыл дверь и вышел, оставив её одну в пустом конференц-зале.

Той ночью Иза не спала.

Она лежала в темноте каюты, глядя в потолок, и думала о Масланском. О его словах, о его взгляде, о том, что он не сказал.

«Защитить от тех, кто не готов к правде».

Кого он имел в виду? Экипаж станции? Правительства на Земле? Или… кого-то ещё?

Она вспомнила его реакцию на доклад – не удивление учёного, столкнувшегося с невозможным. Скорее… узнавание? Как будто он ждал чего-то подобного. Как будто знал, что рано или поздно это произойдёт.

Паранойя. Наверное. Усталость и стресс рождали призраков там, где их не было.

Но мысль не отпускала.

Что, если Масланский знал больше, чем говорил? Что, если проект FINESTRUCTURE с самого начала был создан не просто для измерения констант, а для… обнаружения чего-то? Что, если они нашли именно то, что он искал?

Иза повернулась на бок, пытаясь устроиться удобнее. Матрас был жёстким, подушка – слишком плоской. Станционный стандарт: функционально, но не комфортно.

Как и всё остальное в её жизни сейчас.

Она думала о команде – о новых людях, которых Масланский включил в группу.

Олег Демин. Пилот с репутацией человека, который не паникует, что бы ни случилось. Она читала о нём – несколько статей в архивах станции, упоминания в отчётах о миссиях. Надёжный. Компетентный. И, судя по взгляду, видевший вещи, о которых не рассказывал.

Вэнь Цзяхуэй. Инженер-практик, для которой теории – просто прелюдия к реальной работе. «Покажите мне схему» – вот её философия. Иза уважала это. В мире, полном слов, люди, умеющие делать вещи, были на вес золота.

Юкико Танака. Вот с ней было сложнее. Глава безопасности – зачем она здесь? Защищать группу? Или следить за ней? Её молчание во время совещания было… профессиональным. Она слушала, но не участвовала. Наблюдала, но не реагировала.

Глаза Масланского. Его глаза и уши.

Иза вздохнула. Паранойя усиливалась. Нужно было поспать.

Она закрыла глаза, пытаясь очистить разум.

Не получилось.

На следующий день работа началась всерьёз.

Иза составила план исследований – серию измерений, которые должны были уточнить границы аномалии, скорость её расширения, структуру слепого пятна. Арджун работал над теоретическими моделями, пытаясь объяснить наблюдаемые эффекты.

Вэнь занялась зондом. Она затребовала спецификации всего оборудования FINESTRUCTURE, провела ночь над расчётами и к утру представила первый эскиз.

– Проблема в электронике, – объяснила она на импровизированном совещании. – Если константа тонкой структуры меняется, меняются и электромагнитные взаимодействия. Транзисторы начнут работать иначе. Или перестанут работать вообще.

– Можно экранировать? – спросила Иза.

– От чего? – Вэнь пожала плечами. – Мы не знаем механизма воздействия. Это не излучение, не поле, не частицы. Это изменение самих законов физики. Как экранировать от математики?

– Тогда что ты предлагаешь?

– Резервирование. Много резервирования. Разные типы компонентов, разные технологии. Если одна система откажет – подхватит другая. И ещё – минимальное время в зоне. Вошли, собрали данные, вышли. Не задерживаться.

– Это выполнимо?

– Посмотрим. Дайте мне три дня.

Демин готовил траекторию.

Расстояние до центра аномалии составляло около четырёхсот тысяч километров – примерно как от Земли до Луны. Для станционного зонда это была серьёзная дистанция, требующая нескольких дней полёта.

– Нужно учитывать расширение, – говорил он, водя пальцем по голографической карте. – Если зона растёт со скоростью, которую вы указали, к моменту прибытия зонда границы будут другими. Придётся корректировать курс в реальном времени.

– Справишься?

– Справлюсь. – Он посмотрел на неё с лёгким прищуром. – Не первый раз веду машину в неизвестность.

Иза хотела спросить, что он имеет в виду, но что-то в его тоне подсказало: не стоит.

Танака занималась тем, что называла «периметром безопасности».

Это означало: контролировала всё.

Иза замечала её присутствие везде – в коридорах рядом с лабораторией, в столовой, когда группа собиралась на обед, в технических отсеках, где Вэнь работала над зондом. Танака никогда не вмешивалась, не задавала вопросов, не комментировала. Просто была рядом.

Как тень.

– Она меня нервирует, – призналась Иза Арджуну.

– Она всех нервирует. В этом, вероятно, смысл.

– Ты думаешь, она докладывает Масланскому?

– Уверен. Но это… ожидаемо. Мы работаем в режиме секретности. Кто-то должен следить за её соблюдением.

– И тебя это не беспокоит?

Арджун пожал плечами.

– Нам нечего скрывать. Мы делаем свою работу. Пусть смотрит.

Легко ему говорить, подумала Иза. У него нет секретов, которые могут разрушить карьеру.

К концу недели зонд был готов.

Вэнь превзошла себя. Устройство было компактным – не больше холодильника, – но набитым электроникой под завязку. Три независимых компьютерных системы, четыре типа датчиков, резервные блоки питания, защитный кожух из экспериментального сплава.

– Не гарантирую, что выдержит, – сказала Вэнь на финальной проверке. – Но это лучшее, что можно сделать за три дня с тем, что есть.

– Этого достаточно?

– Узнаем, когда попробуем.

Иза кивнула. Это была единственная правда, которая имела значение.

Масланский пришёл на запуск лично.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.