Айрат Хайруллин
Открытая форма

Новый инспектор появился у нас в Иглино в начале октября – как раз когда деревья стали сбрасывать листву, обнажая скелеты веток, и воздух наполнился той особенной тревожностью, которая свойственна башкирской осени. Он был молод, усерден и явно горел желанием доказать что-то – себе, начальству или всему миру сразу. Таких я видел много за свою диспетчерскую жизнь: они приходят с горящими глазами, уверенные, что именно им суждено навести порядок там, где все предшественники потерпели фиаско. Обычно через полгода они либо уезжают, либо превращаются в циничных профессионалов, для которых остановка машины – не миссия, а рутина.

Я возвращался с ночной смены – той самой, когда глаза превращаются в два воспалённых шара, а мысли текут вязко, как варенье из переспелых яблок. Диспетчерская на федеральной подстанции – это не офис в башне из стекла и бетона, где можно позволить себе роскошь отвлечься на кофе-брейк. Это зона абсолютной концентрации, где одна ошибка может оставить без света половину региона. В ту ночь произошла авария на линии – трансформатор вышел из строя, и я четыре часа координировал действия бригад, глядя в монитор так пристально, будто пытался разглядеть в нём смысл бытия. К утру у меня болела не только голова, но и душа – от того особого экзистенциального напряжения, которое возникает, когда понимаешь: от тебя зависят тысячи людей, и ты не имеешь права на ошибку.

Восемь утра. Пустая дорога. Я уже представлял, как приеду домой, выпью крепкого чая с мёдом – у меня башкирский мёд, тёмный, густой, с привкусом разнотравья – и провалюсь в сон. Но судьба, как известно, любит вносить коррективы в наши планы. Инспектор материализовался из утреннего тумана, словно персонаж готического романа, и взмахом полосатого жезла остановил мой мир.

– Документы, – произнёс он с той особенной интонацией, которая одновременно выражает и вежливость, и непреклонность.

Я протянул права и техпаспорт. Он изучал их долго, слишком долго – будто это были не бюрократические бумаги, а древние свитки, требующие расшифровки. Потом поднял взгляд на меня и произнёс фразу, которая стала началом абсурдистской пьесы:

– Что-то у вас глаза красные.

В этом замечании была вся суть нашего времени – эпохи подозрительности, когда любое отклонение от нормы воспринимается как признак нарушения. Красные глаза? Значит, пил. Бледное лицо? Наркотики. Улыбаешься? Подозрительно. Не улыбаешься? Тоже подозрительно. Мы живём в мире, где презумпция невиновности незаметно трансформировалась в презумпцию виновности, и каждому приходится доказывать своё право на нормальность.

– Я работаю диспетчером на подстанции, – объяснил я с той усталой обречённостью, которая появляется у человека, вынужденного оправдываться за то, что работал всю ночь. – Была очень сложная смена, всю ночь от монитора глаз не отрывал. Авария на линии. Глаза очень болят.

– Все так говорят, – отрезал он с убеждённостью следователя, раскрывшего преступление века. – Пройдёмте, проверим в нашем автомобиле.

«Все так говорят» – эта фраза достойна войти в антологию советских и постсоветских речевых клише наряду с «так не принято» и «все побежали, и ты побежал». В ней заключена вся философия недоверия, выращенная поколениями людей, привыкших не верить никому, кроме приборов. Хотя приборам тоже не особо верят – но они хотя бы не врут сознательно.