# Черные рифы

Евгения Светлова-Элфорд

Роман "Черные рифы" является продолжением романа "Медальон и шпага", основанного на реальных событиях. Выжив после взрыва боевого корабля, молодой капитан Дэвид Дарвел возвращается из Вест-Индии в Европу, надеясь после долгой разлуки жениться на любимой женщине. Но в Лондоне его ждет известие, которое безжалостно перечеркивает все его надежды. Чтобы разрубить узел бесчестных интриг, сплетенных вокруг него и его возлюбленной, он вновь должен вступить с судьбой в жесткую игру, ставка в которой - жизнь..

Сможет ли капитан Дарвел воссоединиться с любимой и обрести долгожданное счастье? Чем закончится его противостояние с королем

Карлом II, и вернется ли он в королевский флот, получив высокое звание, которое заслужил своими победами? Об этом читатели узнают из второй книги дилогии.

## Часть первая. Глава 1. Сан-Фернандо

…Великий океан отдыхал после ночного шторма. Его уставшие волны неторопливо скользили в своем монотонном, непрерывном танце. Начинался новый день. Взошедшее над горизонтом солнце беспощадно уничтожило хрупкую утреннюю прохладу и воцарилось на небосклоне единственным полновластным владыкой.

Дэвид очнулся от прикосновения жарких лучей. Они скользили по его лицу ослепительными как пламя языками. Открыв глаза, он увидел над собой бездонную синеву тропического неба. Раскаленный диск солнца обжигал землю тяжелым дыханием зноя.

Приподнявшись на локте, Дэвид огляделся вокруг: он лежал на песке на берегу маленькой бухты, окруженной отвесными скалами. В шагах тридцати от него шумел океан, а с другой стороны, за песчаной береговой полосой, начинались густые тропические заросли - хаотичное сплетение раскидистых деревьев, колючего кустарника и цепких лиан. Эти заросли тянулись до самого горизонта, где темнели высокие холмы, заросшие непроходимым, вечнозеленым лесом.

Неприятный шум в голове мешал Дэвиду сориентироваться во времени и пространстве. Он не понимал, где находится, но не сомневался, что этот берег, эти заросли и холмы он видит в первый раз.

Собравшись с мыслями, Дэвид попытался сбросить странное состояние полусна, не разделяющее реальность с видениями помутненного рассудка. Сознание постепенно прояснялось, и в памяти начали восстанавливаться события, которые забросили его на этот незнакомый, пустынный берег.

…Жаркий, очень жаркий день. “Кастилия” - корабль Дэвида - дрейфует на застывшей в безветрии океанской глади. Кажется, штиль никогда не кончится, но вот на горизонте появляются серые облака - первые предвестники грядущей непогоды, и паруса наполняются свежим бризом. “Кастилия” легко рассекает волны, преследуя корабль испанского адмирала де Альяриса.

Жестокий морской бой решает спор давних врагов. Корабль адмирала захвачен Дэвидом, и огненно-золотистый флаг Испании падает к ногам победителя.

Красивое лицо де Альяриса покрыто смертельной бледностью. Гордый кастилец склоняет голову, чтобы скрыть терзающий его стыд, и, наверное, именно в это ужасное, унизительное мгновение у него рождается план отчаянного самопожертвования.

Опьяненный победой, в порыве легкомысленного великодушия, Дэвид оставляет адмирала без охраны, не ведая, что сам помогает своему врагу осуществить жестокую месть. Адмирал побежден, но не покорен. Пока он жив, он будет бороться и мстить ненавистному англичанину за свое попранное достоинство, за свою оскорбленную гордость, и, прежде чем Дэвид успевает ему помешать, пистолетный выстрел взрывает порох на орудийной палубе “Кастилии”, обрекая корабль на неминуемую гибель.

Палуба содрогается под ногами Дэвида, над морем проносится громовой раскат, и в небо взметается ослепительный огненный шквал. Сильный удар отбрасывает Дэвида в какую-то черную бездну, и холодные объятия штормового океана тянут его в гигантский водоворот…

Потом он, кажется, плыл, борясь с безумным натиском волн, плыл, теряя последние силы и всякую надежду на спасение…

На этом воспоминания Дэвида обрывались. Он не помнил, как добрался до берега, но этот берег, очевидно, был островом Сан-Фернандо, скалы которого Дэвид заметил в туманной дымке за несколько минут до того, как адмирал де Альярис взорвал корабль.

Дэвиду не понадобилось много времени, чтобы осмыслить свое положение. Сан-Фернандо был маленьким, необитаемым островком, зачастую не отмеченным на морских картах. Сюда никогда не заходили корабли, разве что сильный шторм мог загнать в одну из его укромных бухт какое-нибудь судно. Такой случай можно было ждать очень долго - недели, месяцы, годы, а, может быть, и всю жизнь.

“Всю жизнь!” Дэвид содрогнулся от этой мысли, представив себе бесконечное, безнадежное ожидание.

Ему было тридцать два года - возраст, когда силы еще не ушедшей молодости и опыт прожитых лет помогают осуществить самые смелые, самые честолюбивые мечты. И Дэвид с ужасом подумал о том, что, возможно, он обречен провести на Сан-Фернандо все свои молодые годы, если ему вообще суждено выжить среди дикой природы. Может быть, он и вырвется из этого плена, но вырвется одичавшим, безумным стариком, когда ни слава, ни власть, ни любовь женщин уже не будут волновать его окаменевшее сердце.

Словно мираж, порожденный мечтами измученного путника, перед глазами Дэвида возник образ женщины, которую он любил. Образ Габриэль де Граммон вновь завладел его мыслями и чувствами, и он как наяву увидел ее удивительные глаза - цвета просвеченной солнцем морской волны. Никогда ни у кого не встречал он таких глаз. Глубокие, серьезные и нежные они светились трепетной любовью, не признающей обмана и лжи, а он предал ее любовь, разменял на жестокое самолюбие и бесчувственную гордость. Все обвинения и упреки, которые он безжалостно бросил Габриэль в тот злосчастный день в Лондоне, казались ему теперь несправедливыми и ничтожными, каждое сказанное ей тогда слово вызывало в нем сегодня мучительный стыд.

Если бы он мог хотя бы единственный раз вновь увидеть Габриэль и вымолить у нее прощение! Он, не раздумывая, отдал бы свою жизнь, чтобы залечить ее исстрадавшееся сердце. Но Габриэль была очень далеко, в том далеком мире, куда ему не суждено вернуться. Никогда!

Хладнокровие и выдержка покинули Дэвида. Им овладело опасное, безнадежное отчаяние. Ему захотелось лечь на теплый песок, уснуть и никогда больше не проснуться. Смерть казалась счастливым избавлением от мрачного будущего, которое его ждало.

Он сел на большой камень почти у самой воды и погрузился в состояние бессмысленной отрешенности. Он не заметил, как просидел так около часа, ни о чем не думая и не чувствуя ничего, кроме ноющей тоски. Палящее солнце медленно, но неуклонно двигалось к зениту. Становилось невыносимо жарко.

Раскаленное дыхание зноя вернуло Дэвида в реальность. Он очнулся от своего оцепенения и ощутил чувство стыда за унизительное малодушие и не мужскую слабость. Не для того судьба столько раз вырывала его из рук неминуемой смерти, чтобы он закончил свои дни на этом забытом Богом и людьми островке.

Дэвид подошел к воде и посмотрел на бескрайний простор. Морские птицы с веселыми криками резвились над волнами. В брызгах прибоя вспыхивала яркими бликами разноцветная радуга. Великий океан дышал свободой и надеждой.

- Нет! Я выберусь отсюда! - как заклинание произнес Дэвид. - На Сан-Фернандо придет корабль, обязательно придет, и я покину остров раньше, чем мир забудет имя Дэвида Рутерфорда!

В его памяти всплыли многочисленные истории о моряках, попавших на необитаемые острова, которым удалось не только выжить, но и вернуться к людям. Они выжили, потому что надеялись и умели ждать. А Дэвид умел ждать. Он призвал на помощь все свое мужество и принял брошенный ему вызов судьбы.

Прежде всего он решил заняться поиском источника пресной воды и места для ночлега. Таким местом для начала могли бы стать пещера или грот в скалах поблизости от холмов.

Обойдя зубчатообразный каменный утес, Дэвид спустился к морю и пошел вдоль отвесных скал по узкой песчаной отмели. Местами скалы подступали к воде так близко, что набегающие волны мощного прибоя окатывали Дэвида до самой головы, угрожая сбить его с ног и швырнуть на острые камни. Но через полмили скалы кончились, и Дэвид вышел на широкий берег, покрытый золотистым песком, вдоль которого плотной стеной тянулся густой тропический лес.

Неожиданно у Дэвида появилось странное ощущение, что за каждым его шагом неотступно следит чей-то пристальный взгляд. Дэвид замер, вслушался в голоса острова, внимательно всмотрелся в изумрудную зелень зарослей - никого! Только величественное спокойствие дикой природы.

И вдруг, оглянувшись на скалы, он увидел человека. Человек лежал у подножия скал, за косым каменным выступом, поэтому Дэвид и не заметил его раньше, когда проходил мимо скалистой гряды. Подойдя поближе, он сразу узнал его - это был Мэтт Керри, рулевой с “Кастилии”. Дэвид вспомнил, что Мэтт стоял у штурвала в тот момент, когда корабль взлетел на воздух. Мэтт был мертв. Вероятно, он утонул, не доплыв до острова, и штормовые волны выбросили его на берег.

Дэвид не знал, что ему делать с безжизненным телом. Оставить Мэтта на берегу на растерзание диким птицам он не мог, но и вырыть могилу было нечем. Тогда Дэвиду пришла мысль засыпать тело камнями. Он оттащил Мэтта подальше от воды, туда, где его не достали бы волны прилива, и начал собирать разбросанные у скал камни. Вскоре на берегу вырос невысокий каменный холм, надежно укрыв тело рулевого Кэрри.

Положив последний камень, Дэвид прошептал про себя слова позабытой молитвы. До этого момента он не чувствовал страха. Им попеременно владели отчаяние, тоска, растерянность, но не страх. Но сейчас ему стало страшно, словно в образе погибшего моряка к нему явилась сама смерть, предупреждая о его собственном скором конце. Его сердце сдавил суеверный ужас - ужас человека, заживо погребенного в сыром могильном склепе.

Тревожно оглядываясь на заросли, будто от них исходила неведомая опасность, Дэвид продолжил свой путь по берегу. Вскоре он наткнулся на обгоревший кусок корабельного планшира, и у него мелькнула надежда, что, возможно, еще кому-то из его команды удалось спастись с помощью этого деревянного обломка. Дэвид отдал бы несколько лет своей жизни, чтобы встретить здесь хоть одно знакомое лицо, но на берегу никого не было: только кое-где на песке чернели огромные валуны, похожие на перевернутые рыбацкие лодки.

У одного из валунов в порывах ветра мелькало странное белое пятно. Вначале Дэвид принял его за крыло погибшей морской птицы, припорошенной песчаной пылью, но когда он подошел поближе к камню, то понял, что ошибся. Странное белое пятно превратилось в порванный клочок фламандских кружев, и в солнечных лучах блеснул золотой позумент черного дворянского камзола.

Дэвид замер, потрясенный неожиданностью, в которую отказывался верить его разум: перед ним на песке лежал адмирал де Альярис! Человек, погубивший его корабль, продолжал преследовать его и на этом затерянном в океане острове, словно призрак, неудовлетворенный своей жестокой местью. Он преследовал его, как неотвратимый рок.

Дэвид приблизился к адмиралу и склонился над ним: адмирал не подавал никаких признаков жизни. Вокруг его головы на песке темнело большое кровавое пятно, чуть выше правого виска зияла рана, на правой щеке виднелся тонкий след от ожога. Дэвид коснулся его неподвижной руки и вздрогнул, ощутив неприятный, смертельный холод.

Несмотря на жестокую ненависть к де Альярису, которая бушевала в сердце Дэвида, бесславный конец доблестного адмирала разбудил в нем чувство невольного сострадания. Этот человек любил его сестру и был ее единственной настоящей любовью. И, глядя на безжизненное бледное лицо испанца, Дэвид подумал о том, что его смерть, возможно, навсегда лишит Делию счастья большой взаимной любви.

- Вы совершили ужасную ошибку, дон Роберто! - с сожалением прошептал Дэвид. - Ужасную ошибку!

Словно в ответ на его слова раздался тихий вздох. Дэвид отшатнулся от адмирала в каком-то суеверном ужасе, но тут же взял себя в руки и вновь склонился над испанцем. Положив руку ему на грудь, он уловил слабое биение сердца: адмирал де Альярис был жив!

- Дон Роберто! - позвал Дэвид, осторожно похлопывая его по щекам. - Сеньор адмирал!

Дон Роберто не ответил.

Дэвид побежал к морю, зачерпнул в ладони воду и побрызгал на лицо адмирала, но и это не привело де Альяриса в сознание.

Какую бы ненависть ни испытывал Дэвид к испанцу, совесть не позволяла ему бросить его на произвол судьбы и равнодушно наблюдать, как он умирает. Оторвав кусок от своей рубашки, Дэвид перевязал адмиралу голову, положил его в тень, падающую от валуна, а сам пошел к скалам. Он вспомнил, что, проходя мимо них, заметил там широкую расщелину, которая могла бы на время послужить укрытием от ветров и дождей.

Дэвид легко разыскал расщелину и вошел внутрь. Через несколько шагов узкий каменный коридор расширился и привел Дэвида в небольшую пещеру, освещенную тусклым светом, проникающим через трещину в скале. Внимательно осмотрев пещеру, Дэвид решил, что лучшего места, куда бы он мог перенести тяжело раненного адмирала, ему поблизости не найти. Он расчистил от камней припорошенный песком каменный пол и вернулся к дону Роберто. Испанец по-прежнему был без сознания. Дэвид попытался осторожно приподнять его, но на белой повязке, закрывавшей рану, сразу же растеклось кровавое пятно. Дэвид опустил адмирала на песок и стал думать, как бы перенести его в пещеру, не причинив ему вреда.

- Эй, приятель! Тебе нужна помощь? - раздался вдруг возглас на английском языке.

Дэвид оглянулся и мгновенно вскочил на ноги: из-за скал к нему направлялись трое мужчин, вооруженные мушкетами и охотничьими ножами. Дэвиду хватило беглого взгляда, чтобы узнать в них моряков английского военного флота, но, увы, моряков бывших. Одежда у них была грязной и поношенной, словно у нищих бродяг из лондонских трущоб. Ни один капитан королевского флота не потерпел бы в своей команде таких оборванцев, и Дэвид понял, что эти люди уже давно не ступали на палубу корабля. Вероятно, они были такими же узниками острова, как и он сам, попавшие на Сан-Фернандо не по собственной воле.

- Да, мне нужна помощь, - ответил он, стараясь казаться совершенно спокойным и уверенным в себе, хотя новоявленное общество не внушало ему особого доверия. - Мой друг тяжело ранен. - Произнеся эти слова, Дэвид сам удивился, с какой легкостью он назвал адмирала де Альяриса своим другом.

Незнакомцы подошли к Дэвиду и окружили его, отрезав все пути к отступлению, хотя он и не собирался никуда бежать.

- Как вас сюда занесло? - спросил высокий, широкоплечий парень, судя по его властному тону, главарь компании.

- Мы потерпели крушение вчера вечером в нескольких милях от острова, - ответил Дэвид, рассматривая лица окружавших его мужчин. Они казались ему грубыми и равнодушно-жестокими, как у наемников. Самому старшему из незнакомцев вряд ли было больше тридцати пяти лет, но неопрятные бороды и потрепанная одежда прибавляли им еще лет по десять.

- С какого вы корабля? - поинтересовался высокий незнакомец.

- С английской торговой шхуны, - солгал Дэвид, надеясь, что у сомнительной компании нет счетов с моряками торгового флота.

- Значит, с торговой шхуны? - недоверчиво переспросил высокий парень.

- Да, - уверенно подтвердил Дэвид.

- А, по-моему, он врет, Гил, - вмешался низкорослый, щуплый малый с хитрым взглядом черных, как смоль, глаз. - Не похож он на моряка торговой шхуны. От него за милю несет королевским офицером.

- Я не королевский офицер, - возразил Дэвид, поняв, по тону парня, что он и его друзья не питают особой любви к офицерским чинам королевского флота.

Высокий молодчик по имени Гилберт криво усмехнулся.

- Не лги нам, парень, - проговорил он, глядя на Дэвида, как на вражеского лазутчика. - Мы не потерпим, чтобы по нашему острову расхаживал тот, кто нам не нравится.

- По вашему острову? - с иронией переспросил Дэвид. - А я всегда думал, что Сан-Фернандо никому не принадлежит.

- Выходит, ошибался.

- И с каких это пор вы предъявили на остров свои права?

- С того дня, когда один мерзавец в офицерском мундире высадил нас здесь с фрегата подыхать, как собак, - ответил Гилберт.

- Неудавшийся бунт на корабле? - спросил Дэвид.

- Да, бунт, - вызывающим тоном подтвердил Гилберт.

- И чем же вам не угодили корабельные порядки?

- Тем, что мало платили.

- Вот как? - усмехнулся Дэвид. - Любопытно, каким способом вы рассчитывали повысить себе жалованье?

- А в море есть только один способ разбогатеть, - ответил Гилберт.

- Пиратство?

- Догадливый парень!

- Тогда вам еще повезло, что капитан высадил вас на Сан-Фернандо, а не отправил в Англию в кандалах, - заметил Дэвид.

- Нам, может, и повезло, а вот повезло ли тебе, что ты попал к нам на остров, это еще вопрос, - сказал Гилберт, не скрывая угрозы.

- Я не служу в королевском флоте и не должен расплачиваться за грехи капитана, который высадил вас на острове.

- Не принимай нас за болванов, парень, - проговорил Гилберт. - Мы не слепые и видели, как вчера в нескольких милях от берега взлетел на воздух корабль. Зарево осветило все вокруг на много миль. Это взорвался боевой корабль, набитый порохом и ядрами, а не торговая лоханка, груженная всяким барахлом.

- Я не говорил вам, что мой корабль взорвался.

- Посмотри на своего приятеля: на его руках ожоги, а рубашка почернела от копоти.

Дэвид понял, что ему не удастся обмануть компанию неудачливых бунтовщиков. Впрочем, теперь, когда он узнал, с кем имеет дело, в его обмане больше не было смысла. Гилберт и его сообщники почли бы за честь принять в свою преступную шайку знаменитого капера. Главное, чтобы они ему поверили.

- Да, я солгал вам, - признался Дэвид. - Я не моряк торгового флота, я капитан капера, капитан Дэвид Флеминг.

- Дэвид Флеминг? - изумленно переспросил Гилберт. - Французский капер?

- Да, - кивнул молодой человек. - Тот корабль, что взорвался вчера у острова, был моим кораблем.

Гилберт и его приятели растерянно переглянулись.

- Но как могло случиться, что ваш корабль взорвался? - спросил Гилберт.

- Его взорвал пленный испанский офицер, который находился на борту, - ответил Дэвид.

- Он погиб? - поинтересовался Гилберт.

- Наверное, - сказал Дэвид. - Я думаю, что он и не надеялся остаться в живых. Его поражение было для него слишком тяжелым ударом. Меня же и моего друга отбросило взрывной волной в море.

- Почему вы сразу не сказали нам, что вы - капитан Дэвид Флеминг? - спросил Гилберт изменившимся, почтительным тоном.

- Потому что я не знал, кто вы такие. На свете есть немало людей, которые относятся к каперам не лучше, чем вы к офицерам королевского флота.

- Это верно, - согласился Гилберт.

- А если он снова нас обманул? - вмешался низкорослый парень. - Если он только выдает себя за капитана Дэвида Флеминга?

- Да, у меня нет никаких доказательств моих слов, - ответил Дэвид. - Решайте сами, верить мне или нет.

- Заткнись, Нол, - прервал его Гилберт. - Все, что рассказал этот джентльмен, похоже на правду. Но, чтобы положить конец спорам, давай спросим Дика Баркли.

- Дика Баркли? - воскликнул Нол. - Почему Дика?

- До того, как попасть к нам на фрегат, он несколько лет прослужил в береговой охране Порт-Ройяля. Вы стояли в Порт-Ройяле, капитан?

- Я прожил там почти пять лет, - ответил Дэвид.

- Возможно, Дик вас узнает.

- А кто такой Дик? - спросил Дэвид.

- Наш друг.

- Так вас здесь целая команда?

- Нас пятеро, - ответил Гилберт. - Двое наших друзей ждут нас в нашем жилище.

- Тогда ведите меня к вашему Дику и кончим этот бесцельный спор, - сказал Дэвид. - Если он действительно служил в Порт-Ройяле, он меня узнает. И помогите мне перенести моего друга. Я не оставлю его на берегу.

Гилберт кивнул в знак согласия и послал Нола к зарослям срезать два небольших деревца, чтобы соорудить носилки для дона Роберто. Когда Нол вернулся, Гилберт размотал веревку, висевшую у него на поясе, и ловко обкрутил ею деревце, смастерив нечто вроде сетки. На эти импровизированные носилки и положили дона Роберто.

В глубь острова шла узкая тропа, петлявшая среди густого леса. Деревья сплетались над ней плотной завесой, почти не пропускавшей солнечный свет.

- Сколько же времени вы провели на этом острове? - поинтересовался Дэвид у Гилберта.

- А какое сегодня число? - спросил Гилберт.

- Третье марта.

- 1662 года?

- Да.

- Значит, мы торчим здесь год и десять месяцев.

- Почти два года! - с отчаянием прошептал Дэвид.

- Да вы не переживайте, капитан, - произнес Гилберт. - Мы сначала тоже чуть не сошли с ума, но ничего, постепенно привыкли. Живы, и слава Богу.

- И за это время у вас не было ни одной возможности выбраться отсюда?

- Не было. Один раз приставал к этим берегам испанский галеон, заходил за пресной водой. Но вы сами понимаете, что проситься к испанцам или на английский военный корабль - это все равно, что самому надеть себе петлю на шею.

- Один корабль за два года?

- А ты, приятель, думал, что здесь марсельский порт? - с ехидной фамильярностью спросил Нол.

Дэвид не удостоил его ответом и снова обратился к Гилберту.

- На что же вы надеетесь? - спросил он.

- Может быть, нам еще повезет и сюда зайдет какое-нибудь голландское или французское судно.

- А если не зайдет?

- Тогда мы все здесь и подохнем, - со спокойствием философа заключил Гилберт.

Вскоре заросли начали редеть, и тропа вывела путников в зеленую долину, зажатую отвесными склонами холмов. Где-то вдали шумела горная речка и слышался глухой рокот водопада.

Долину пересекала полуобвалившаяся каменная стена, за которой виднелось одноэтажное каменное строение, похожее на конюшню. Большая часть строения была совершенно разрушена, превратившись в груду бесформенных камней, в уцелевших стенах зияли широкие трещины.

- Что это за развалины? - спросил Дэвид.

- Бывшая испанская тюрьма, - ответил Гилберт. - Испанцы ссылали сюда преступников, приговоренных к пожизненной каторге. Они работали в каменоломне в двух милях отсюда. Разве вы не слышали об этом?

- Нет, - ответил Дэвид.

- Лет тридцать назад тюрьму разрушило землетрясение, и испанцы не стали ее больше восстанавливать.

- Вы живете в этих руинах? - поморщился Дэвид.

- А что - не нравится? - ухмыльнулся Нол.

- Мрачное место.

- Извини, приятель, но королевских дворцов на Сан-Фернандо нет, - съязвил Нол.

Когда Дэвид подошел к строению поближе, то увидев, что его правое крыло сохранилось почти в целости и было вполне пригодно для жилья, если только можно считать пригодным для жилья тюремный барак. Сорванную ураганом крышу новые обитатели барака заменили толстым тростниковым настилом, трещины в стенах закрыли самодельными циновками, а вместо двери приспособили крышку огромного стола, стоявшего, вероятно, в караульном помещении.

У двери, прямо на траве, дремал черноволосый, смуглый как индеец парень. Услышав шаги, он лениво потянулся и открыл глаза. Безразличное состояние полусна, владевшее им еще мгновение назад, сменилось испуганным удивлением.

- Это кого вы сюда притащили? - спросил он своих товарищей, глядя на Дэвида, как на смертельную угрозу.

- Они с того корабля, что взлетел на воздух вчера вечером, - ответил Гилберт.

- Странно, - произнес парень. - Я думал, что на том корабле никто не спасся.

- Как видишь, эти двое спаслись.

- А кто они такие?

- Кто они такие? - усмехнулся Нол. - Это мы хотели спросить у тебя.

- У меня? - удивился парень.

- Да. Тебе знаком этот джентльмен? - Гилберт указал на Дэвида.

Дэвид понял, что смуглый островитянин и есть тот самый Ричард Баркли, который некогда служил в Порт-Ройяле. Ричард подошел к Дэвиду, внимательно всмотрелся в его лицо, покрытое царапинами и ссадинами, перевел озадаченный взгляд на его рубашку, перепачканную несмываемой пороховой копотью, и снова посмотрел на его лицо.

- Черт возьми! - воскликнул он. - В это трудно поверить! Но … но это же капитан Дэвид Флеминг!

- Ты уверен? - переспросил Нол.

- Ну да, уверен! Конечно же, уверен! - ответил Ричард. - Вы помните меня, капитан? Я - Дик Баркли, служил в береговой охране Порт-Ройяля четыре года назад!

- Нет, не помню, - откровенно признался Дэвид.

- Кто ты такой, Дик, мы и так знаем, - вмешался Гилберт. - Главное - что ты узнал капитана. Простите, сэр, что мы не поверили вам сразу, - обратился он к Дэвиду.

- Хорошо, - снисходительно кивнул Дэвид, - не будем вспоминать о нашем неприятном разговоре.

- Капитан, мы почтем за честь, если вы согласитесь остаться с нами, - предложил Гилберт. - На этом острове нам лучше держаться всем вместе. Мало ли что может случиться.

- Но эти развалины слишком далеко от берега, - заметил Дэвид. - Как же вы наблюдаете за морем и проходящими кораблями?

- Мы по очереди несем вахту вон на том холме, - Гилберт указал на самую высокую вершину, горделиво возвышавшуюся над островом. - Оттуда, как на ладони, просматривается все побережье Сан-Фернандо и океан миль на двадцать в ясную погоду. Там сейчас дежурит Джек Шарп. Так что будьте уверены, капитан, ни один корабль не проскочит мимо острова незамеченным.

- Ну что же, я принимаю ваше приглашение, - ответил Дэвид таким тоном, словно делал одолжение.

Он понял, что попал в общество людей жестоких и подлых. Но для этих негодяев он был героем, стоящим на высшей ступени иерархии того мира грубой силы и наживы, куда они безуспешно пытались попасть, подняв бунт на военном корабле. И Дэвид поспешил занять место “правителя” крохотной колонии, которое отдали ему преступные обитатели Сан-Фернандо в порыве низменного восторга. Он посмотрел на них так, будто они были членами его команды, дав понять, что и на этом острове он остается властным капитаном, и вошел в дом, где ему предстояло теперь жить.

Внутри жилище мятежных матросов оказалось не таким уж мрачным, как предполагал Дэвид, глядя снаружи на полуразрушенное строение. Уцелевшая часть тюрьмы служила прежде караульным помещением. Это была большая, светлая комната, освещенная ярким солнечным светом, проникающим через четыре окна. Плетеная тростниковая перегородка разделяла комнату на две равные половины. В одной из них стоял длинный деревянный стол, три табурета и два пня, выполнявших роль стульев, в другой половине единственной мебелью был ящик из-под пушечных ядер. Кроватями обитателям жилища служили тростниковые циновки, покрытые шкурами диких коз, которые в изобилии водились на Сан-Фернандо. Несколько шкур висели на стенах, прикрывая трещины, оставленные землетрясением.

Гилберт и Ричард предложили Дэвиду самому выбрать место, где он хотел бы расположиться. Дэвид попросил их передвинуть тростниковую перегородку и отделить для него и дона Роберто небольшую часть комнаты, чтобы никто не беспокоил раненого адмирала. Его просьба была немедленно исполнена, как приказ капитана на военном корабле.

Дон Роберто не приходил в себя, не бредил, и только слабое дыхание напоминало о том, что он еще жив. Дэвид заново перевязал ему рану на голове, которая казалась почти безнадежной, и положился на судьбу. Сейчас он больше ничем не мог ему помочь.

- Если ваш друг оправится от такой раны, это будет настоящее чудо, - сказал Гилберт, глядя на дона Роберто взглядом бывалого солдата, повидавшего на своем веку немало ран и смертей.

- Да, - согласился Дэвид. - Он очень плох.

- Ваш друг тоже англичанин? - поинтересовался Гилберт.

Вопрос Гилберта застал Дэвида врасплох. Сказать ему, что дон Роберто испанец, Дэвид не мог. Среди пиратов не было испанцев, и кто знает, какие счеты имелись с испанцами у шайки Гилберта? Но и выдавать дона Роберто за чистокровного англичанина было слишком рискованно. Легкий акцент адмирала, с которым он говорил по-английски, неминуемо разоблачил бы обман. Дэвид понял, что у него нет иного выхода, как придумать испанцу родословную, которая бы правдоподобно объяснила его иностранный выговор.

- Да, мой друг англичанин, - ответил он, - но только наполовину.

- Наполовину? - удивился Гилберт.

- Англичанином был его отец, а мать была испанкой. Все свое детство он провел в Испании, поэтому и по-английски говорит с акцентом.

Ответ Дэвида не вызвал у Гилберта никаких сомнений. Дон Роберто был светловолосым, как настоящий англичанин, а Дэвид говорил так убедительно, что Гилберт и не подумал заподозрить его во лжи.

- А как зовут вашего друга? - спросил он.

- Роберт, - сказал Дэвид, переделав имя адмирала на английский манер.

Гилберт познакомил Дэвида со всеми своими друзьями, сообщив не только их имена, но и должности, которые они занимали на военном корабле.

Сам он, Гилберт Уилкинс, был не только предводителем шайки на острове и зачинщиком бунта на фрегате, но имел и самый высокий чин, дослужившись до корабельного боцмана; Ричард Баркли был сержантом морской пехоты; Нол Фостер и совсем молоденький Бен Стоун сложили простыми матросами, а рыжеволосый здоровяк Джон Шарп ходил канониром.

Новые приятели Дэвида рассказали ему, как замыслили поднять бунт на корабле, захватить его и отправиться пиратствовать к берегам Панамы. Они навербовали с десяток единомышленников и тайно припрятали оружие. Но в их ряды затесался предатель. Он рассказал капитану о заговоре и выдал подстрекателей.

Сначала капитан хотел вздернуть всех пятерых на рее, но потом передумал и высадил их на Сан-Фернандо, дав им небольшой запас пороха и пуль, пару мушкетов и несколько ножей, чтобы они не умерли с голода. Вероятно, капитан посчитал, что бессрочная ссылка на затерянный в океане остров послужит им лучшим наказанием, чем скорая церемония повешения.

Но какими бы “милосердными” соображениями ни руководствовался капитан фрегата, высаживая бунтовщиков на Сан-Фернандо, его решение все же спасло им жизнь. Они нашли себе пристанище в развалинах испанской тюрьмы, добывали пропитание охотой, научившись стрелять из самодельного лука, чтобы не тратить ценный порох, ловили рыбу, в изобилии водившуюся в здешних ручьях, собирали пригодные в пищу экзотические растения.

Слушая их рассказ, Дэвид понял, что ему не грозит смерть от голода, холода или жажды. Он хотел выжить, и судьба дала ему такой шанс. Теперь ему оставалось только ждать - ждать тот неизвестный корабль, который вернет его в утраченный мир.

## Глава 2. Друзья и враги

Двое суток Дэвид провел почти без сна, сидя у изголовья адмирала де Альяриса, не приходившего в сознание. Жестокая ненависть к давнему врагу сменилась жалостью и состраданием. Размышляя бессонными ночами о превратностях судьбы, Дэвид не находил больше в своем сердце той беспощадной вражды, которая разделяла его и дона Роберто на протяжении нескольких лет, и он просил Бога сохранить жизнь человеку, которого еще трое суток назад хотел убить собственной рукой.

Возможно, при иных обстоятельствах Дэвиду понадобилось бы куда больше времени, чтобы позабыть эту старую вражду и искренне простить адмирала, но состояние безнадежного душевного одиночества на Сан-Фернандо погасило в его сердце костер смертельной ненависти. Дэвид сознавал, что дон Роберто был единственным человеком на острове, который мог бы понять его мысли и чувства и заполнить окружающую его душевную пустоту. Дружеское расположение благородного, умного, образованного адмирала стоило в сотню раз дороже, чем восторженное поклонение шайки неотесанных негодяев.

Двое суток адмирал боролся со смертью. Он лежал в сильной горячке и бредил по-испански, вызывая косые взгляды у Гилберта и его приятелей, не выносивших испанскую речь. К исходу третьего дня бред адмирала перешел в совсем невнятный шепот. Последнее, что мог понять Дэвид, было имя его сестры, Делии. Потом дон Роберто замолк и за всю ночь не произнес больше ни слова. Дэвид решил, что это конец, но утром жар у адмирала спал, лихорадочный румянец исчез с его щек, и вечером случилось чудо - испанец пришел в сознание.

- Дон Роберто! - воскликнул Дэвид, увидев, что адмирал открыл глаза. - Вы слышите меня?

Адмирал медленно перевел в его сторону усталый, бессмысленный взгляд.

- Ваш голос, - прошептал он. - Странный голос…

- Слава Богу! - облегченно вздохнул Дэвид. - Наконец-то вы пришли в себя!

- Пришел в себя? - переспросил адмирал, пытаясь осознать происходящее.

- Вы были без сознания трое суток, - ответил Дэвид.

Дон Роберто поднес руку ко лбу и нащупал повязку.

- Я ранен? - спросил он.

- Да, - сказал Дэвид. - Но самое худшее уже позади.

- Ваш голос, - снова повторил адмирал. - Мне знаком ваш голос.

- Я лорд Дарвел, - ответил Дэвид. - Разве вы меня не узнаете?

- Лорд Дарвел? - с изумлением повторил дон Роберто. - Да, теперь я вас узнаю. - И вдруг на его лице появилась тревога. - А что с Делией?! - воскликнул он, пытаясь встать. - Что с Делией?

- Не беспокойтесь, - ответил Дэвид. - Делия в безопасности. Сейчас она уже, вероятно, в Порт-Ройяле. А вам надо отдохнуть. Любое волнение для вас слишком опасно.

Дон Роберто облегченно вздохнул и попросил у Дэвида воды.

- Я ничего не понимаю, - произнес он. - В голове какой-то туман. Где я нахожусь?

- Может быть, мы поговорим об этом попозже, когда вам станет лучше? - предложил Дэвид.

- Нет, - возразил дон Роберто. - Мы поговорим об этом сейчас. Я ваш пленник?

- Скорее, товарищ по несчастью, - ответил Дэвид.

- Вы смеетесь надо мной? - с возмущением воскликнул адмирал.

- Я никогда не посмел бы смеяться над вами, - серьезно произнес Дэвид.

- Я вас не понимаю, милорд, - с недоверием проговорил адмирал. - Где мы находимся?

- На острове Сан-Фернандо.

- На острове Сан-Фернандо? - изумленно повторил дон Роберто. - Но как мы сюда попали? Разве “Кастилия” не взорвалась?

- Взорвалась, - ответил Дэвид. - К сожалению, взорвалась.

- Тогда почему… почему… - адмирал замолчал, не закончив своей мысли, о которой Дэвид легко догадался.

- Вы хотите спросить, почему мы оба живы? - произнес он. - Ведь это никак не входило в ваши расчеты?

- Да, не входило, - подтвердил дон Роберто.

- Все очень просто объяснить: меня и вас взрывной волной отбросило в море, и течение вынесло нас к берегу Сан-Фернандо. Вы помните, что мы проходили недалеко от этого острова?

- Помню.

- Я очнулся утром на песчаном берегу, - продолжал Дэвид, - решил осмотреть остров и нашел вас на побережье. Вы лежали без сознания.

Дон Роберто устало закрыл глаза и замолчал, собираясь с силами.

- Мы спаслись только двое? - прошептал он.

- По-видимому, так, - ответил Дэвид. - Могли спастись только те, кто находился во время взрыва на верхней палубе. А в тот поздний час там оставались только вахтенные. Я нашел на берегу своего рулевого, но он был мертв.

- Но Сан-Фернандо необитаем, - сказал дон Роберто. - Тридцать лет назад здесь случилось сильное землетрясение и уничтожило испанское поселение.

- Испанскую тюрьму, - уточнил Дэвид.

- Возможно, - согласился дон Роберто. - Я никогда не был на этом острове.

- Да, остров необитаем. Но сейчас здесь живут пятеро английских моряков с военного корабля. Их высадили на Сан-Фернандо за бунт полтора года назад. Они приютили нас в своем жилище.

- Вы сказали, что я был без сознания три дня? - спросил адмирал.

- Почти четыре.

- И все это время вы были рядом со мной?

- Да, - ответил Дэвид.

- Почему вы не бросили меня берегу? Вы же всегда хотели моей смерти?

- Почему я вас не бросил? - переспросил Дэвид, ожидавший этого вопроса. - А как бы вы поступили на моем месте?

- Не знаю, - откровенно ответил дон Роберто.

- Считайте, что вы обязаны жизнью моей сестре.

- Вы спасли меня ради Делии? - недоверчиво спросил адмирал.

- Я вас не спасал, - сказал Дэвид. - Я ничем не мог вам помочь, но, вероятно, ни вам, ни мне еще не пришло время умереть.

Дон Роберто ничего не ответил на слова Дэвида. Воцарилось томительное молчание. Дэвид решил, что адмирал хочет отдохнуть, но дон Роберто вновь прервал гнетущую тишину.

- Сколько сейчас времени? - неожиданно спросил он.

- Не могу сказать точно, - ответил Дэвид. - Мои часы испортились от воды. Судя по солнцу, часов пять вечера.

- Пять часов, - задумчиво повторил адмирал. - Солнце еще не зашло?

- Конечно, не зашло, - сказал Дэвид. - Но я не хотел, чтобы вас тревожил свет и закрыл окно. Если вы желаете, я его открою.

- Да, откройте, - попросил дон Роберто со странным волнением в голосе.

Дэвид подошел к окну и убрал плотную тростниковую штору, не пропускающую солнечные лучи. Комнату залил яркий вечерний свет.

- Великолепный закат! - произнес Дэвид, вдыхая свежий аромат леса.

- Милорд, подойдите ко мне, - позвал его адмирал.

Дэвид вернулся к испанцу и сел у его изголовья. На бледном лице адмирала появилось выражение тревоги. Его губы слегка вздрагивали, словно он хотел что-то сказать, но не решался.

- Вы хотите о чем-то меня попросить? - поинтересовался Дэвид, озабоченный этой странной переменой в настроении дона Роберто.

- Да, - почти шепотом произнес адмирал. - Я должен вам кое-что сказать. Сначала я не мог понять, не мог поверить… Вернее, не хотел поверить, но теперь у меня не осталось никаких сомнения… - Дон Роберто замолчал, переводя дыхание.

- О чем вы, сеньор? - обеспокоенно спросил Дэвид, которому передалось волнение испанца.

- Я ничего не вижу, милорд, - ответил адмирал.

- Как ничего? - в ужасе воскликнул Дэвид.

- Почти ничего, - повторил дон Роберто. - Только ваш темный силуэт в какой-то серой дымке.

На лбу Дэвида выступил холодный пот. Признание адмирала потрясло его до глубины души, отозвавшись болью в его сердце, неравнодушном к чужой беде.

- Вероятно, это последствия вашей раны, - произнес он, стараясь сохранить твердость голоса. - Так бывает иногда после ранений в голову. Но известно немало случаев, когда через некоторое время зрение возвращалось к человеку.

- Чаще оно не возвращается, - сказал адмирал. Он говорил спокойно, даже равнодушно. Казалось, он окончательно справился с волнением и взял себя в руки.

- Я не сомневаюсь, что вы поправитесь, - возразил Дэвид, хотя отнюдь не был уверен в том, что говорил. - Я знал в Порт-Ройяле одного парня, которого ударили в морском бою саблей по голове. После этого он целый месяц не мог отличить лошадь от коровы в пяти шагах от себя. А через некоторое время я встретил его в таверне “Королевский фрегат”, где он ловко шельмовал в карты.

- Вы говорите это, чтобы меня утешить, - печально усмехнулся дон Роберто.

- Нет, клянусь вам, то, что я рассказал, чистая правда! - воскликнул Дэвид.

- Значит, тому парню повезло, - прошептал испанец.

- Дон Роберто, - обратился к нему Дэвид, - я хочу попросить вас об одной услуге.

- Я слушаю вас.

- Я должен вам сказать, что мы находимся в обществе людей с весьма условными понятиями о чести. Они приютили нас только потому, что я известный капитан капера. Они сами хотели захватить корабль и заняться морским разбоем. Если бы не моя пиратская слава, эти негодяи расправились бы с нами без всякого сожаления. Они ненавидят офицеров, испанцев, да, как мне кажется, ненавидят всех, кто не разделяет их бандитских взглядов, поэтому у меня не было иного выхода, как выдать вас за моего помощника, англичанина.

- Вы выдали меня за английского пирата? - усмехнулся дон Роберто.

- Да, и я хочу попросить вас, чтобы вы говорили здесь только по-английски.

- У меня не такое уж безупречное произношение, чтобы сойти за вашего соотечественника, - сказал дон Роберто.

- У вас отличное произношение, - возразил Дэвид, - разве что в некоторых словах появляется испанский акцент. Но я сказал этим висельникам, что ваша мать была испанкой и все свое детство вы провели в Испании.

- И они поверили?

- Поверили, но если они узнают, что вы - испанский адмирал, расправа с нами будет короткой.

- Вам-то с вашей репутацией в пиратском сообществе бояться нечего, - с иронией заметил дон Роберто.

- Если вскроется мой обман, - в тон ему произнес Дэвид, - вряд ли моя подмоченная репутация послужит мне охранной грамотой.

- Ну что же, если речь идет о вашей жизни, я постараюсь забыть мой родной язык и буду говорить только по-английски.

- Речь идет и о вашей жизни, - сказал Дэвид, задетый надменным тоном адмирала.

- Моя жизнь сейчас немногого стоит, - проговорил дон Роберто. - Самым лучшим для меня было бы погибнуть вместе с “Кастилией”.

- Самым лучшим для вас было бы не взрывать мой корабль, - с досадой возразил Дэвид. - Если бы не ваша безумная затея, мы не торчали бы на этом чертовом островишке в компании отпетых мерзавцев, а вы… Да что теперь говорить!

- А я бы не ослеп, - докончил адмирал недосказанную Дэвидом фразу. - Вы это хотели сказать?

- Допустим, - признался Дэвид.

- Милорд, - холодно произнес дон Роберто, - я не люблю недомолвок и хочу, чтобы вы знали: я не жалею о том, что сделал. Если бы мне пришлось вновь пережить позор того дня, когда я попал к вам в плен, я снова взорвал бы “Кастилию”, но не оставил ее в ваших руках.

- Вы так меня ненавидите? - спросил Дэвид.

- Странный вопрос, милорд, - проговорил адмирал. Его голос срывался, и Дэвид понял, что ему трудно говорить. - Вы лишили меня всего, что я имел. Вы отняли у меня Делию, вы превратили меня в ничто и хотите, чтобы я смирился с этим и простил вас?

- Не возлагайте на меня всю вину за ваши несчастья, - возразил Дэвид. - Моя сестра дорога мне не меньше, чем вам. Ради нее я был готов покончить с нашей враждой. Я смирил свою гордость, что далось мне очень нелегко, и предложил вам перед боем принести взаимные извинения, но вы отказались.

- Слова прощения ничто, если нет прощения в сердце, - сказал дон Роберто. - А ни вы, ни я не умеем прощать своих врагов. Нам легче умереть, чем прослыть слабовольным трусом. Мы научились презирать слабость и страх, но не заметили, как наши сердца превратились в камень.

- Камень не способен любить, - проговорил Дэвид. - А вы любили мою сестру…

- Я люблю ее и сейчас, - прошептал дон Роберто. - Хотя мне больше не суждено ее увидеть.

- Кто знает, сеньор! - произнес Дэвид. - Может быть, вы еще увидите Делию.

По лицу адмирала скользнула тень неподдельного удивления.

- И вы говорите это после того, как сделали все, чтобы нас разлучить?

- Дон Роберто, я не хочу выяснять, кто из нас больше виноват в том, что мы стали смертельными врагами. Каждый из нас найдет сотню доводов в свое оправдание. Я хочу забыть о старых счетах и положить конец нашей вражде.

- Похвальное намерение, милорд, - с иронией произнес адмирал. - Жаль только, что эта достойная идея пришла вам в голову слишком поздно.

- Лучше поздно, чем никогда, - сказал Дэвид.

- Поздно, милорд, - повторил дон Роберто, - слишком поздно.

- Вы хотите, чтобы мы навсегда остались врагами? - разочарованно спросил Дэвид.

- Не знаю, - ответил адмирал. - Если я скажу сейчас, что простил вас, я скажу неправду.

- Спасибо за откровенность, - усмехнулся Дэвид. - Я и не должен был ждать от вас иного ответа.

- Вероятно, у нас очень мало шансов выбраться с этого острова, если бесстрашного капитана Дэвида охватил приступ смиренного всепрощения, - произнес дон Роберто.

- Я не говорил, что готов простить всех, - возразил Дэвид. - А что касается наших шансов выбраться отсюда, то они действительно невелики. Не буду от вас скрывать: за два года на Сан-Фернандо заходил только один корабль.

- И вам нужен приятель, человек вашего круга, кому бы вы могли поплакаться на вашу несчастную судьбу?

- А разве вам не нужен такой человек?

- Мне? Мне уже ничего не нужно, - ответил адмирал и до крови прикусил губу, сдерживая стон, вызванный скорее душевной, чем физической болью. - Зачем… зачем вы спасли меня? - воскликнул он с такой безысходностью, что у Дэвида навернулись на глаза слезы. Он всем своим существом почувствовал то ужасное отчаяние, что терзало сердце дона Роберто.

Дэвид захотел сказать ему что-нибудь хорошее, что-нибудь такое, что ободрило бы его, вернуло ему веру в собственные силы и желание жить, но нужные слова не приходили на ум.

- Никогда нельзя терять надежду, - неуверенно проговорил он, словно оправдываясь за неуклюжую попытку сочувствия, и дружески положил руку на плечо дона Роберто.

Но эта осторожная попытка примирения была с негодованием отвергнута.

- Оставьте меня, - ледяным тоном произнес адмирал.

Дэвид разочарованно вздохнул, с жалостью посмотрел на измученное лицо испанца и вышел, сожалея о провале своих миротворческих планов. Для дона Роберто де Альяриса он по-прежнему остался непрощенным врагом.

За весь вечер дон Роберто не обмолвился с Дэвидом ни единым словом, а к ночи у него вновь начался жар. Адмирал бредил, и Дэвид опасался, что он снова впадет в длительное беспамятство. Но утром дон Роберто проснулся в здравом рассудке и заговорил с Дэвидом неожиданно учтивым, даже мягким голосом:

- Я хочу попросить у вас прощение, милорд, - сказал он.

- За что? - удивился Дэвид.

- Вы спасли меня, ухаживали за мной, пока я был без сознания, а я, кажется, наговорил вам вчера много неприятных слов.

- Не стоит извиняться, сеньор, - ответил Дэвид. - Наш вчерашний разговор и не мог быть другим.

Дон Роберто задумался и прервал молчание только через несколько минут.

- Милорд, - обратился он к Дэвиду, - я, так же как и вы, не хочу больше вспоминать о том зле, которое мы причинили друг другу, но не требуйте от меня сейчас дружеского расположения. Чтобы залечить такие раны нужно время, много времени.

- Я понимаю вас, дон Роберто, - ответил Дэвид.

Адмирал снова замолчал, вслушиваясь в окружающую его тишину, а потом спросил:

- А чем заняты эти люди?

- Вы имеете в виду наших достойных приятелей? - усмехнулся Дэвид.

- Да.

- Трое отправились добывать пропитание, один несет вахту на самом высоком холме острова, чтобы не прозевать корабль, который может нас отсюда вытащить, а главарь спит в соседней комнате.

- Он не может слышать наш разговор?

- Нет. Если бы наш разговор кто-нибудь слушал, я бы вас предупредил. А вы хотите меня о чем-то спросить?

- Да, - ответил дон Роберто. - Почему вы вернулись из Англии в Вест-Индию?

- Почему я вернулся? - переспросил Дэвид. - Вас это удивляет?

- Конечно, удивляет, - спокойно произнес дон Роберто. - Карл II помиловал вас, вернул вам титул, восстановил вас во всех правах, и вы - герцог Рутерфордский, доблестный офицер - вновь возвращаетесь в Порт-Ройяль, в этот гнусный пиратский притон?

- А кто вам сказал, что Карл II восстановил меня во всех правах? - прервал Дэвид адмирала.

- Вы сами сказали, что король вас помиловал, - напомнил адмирал.

- Это верно, Карл меня помиловал, - произнес Дэвид, - но он лишил меня самого главного - права жить в Англии.

- Я не понимаю вас, милорд.

- Карл изгнал меня из Англии так же, как семь лет назад меня изгнал Кромвель.

- Вы снова в изгнании? - удивленно переспросил дон Роберто.

- А вы думали, что Карл Стюарт пожалует меня чином адмирала, как королева Елизавета пожаловала Дрейка? - усмехнулся Дэвид.

- Если исходить из интересов Англии, это было бы разумное решение, - произнес дон Роберто.

- Разумное решение? - не поверил Дэвид. - Странно слышать такие слова от человека, который пророчил мне место на виселице.

- Как бы я к вам не относился, вы достойны звания адмирала, - без тени сомнения произнес дон Роберто, - и на месте Карла II я не пожалел бы никаких чинов, чтобы вернуть в английский военный флот такого превосходного моряка, как вы.

- Благодарю за признание моих заслуг, - проговорил Дэвид, слегка растерявшись от неожиданной похвалы испанца. - Но, к сожалению, Карл Стюарт придерживается насчет моей особы иного мнения.

- Личные счеты? - поинтересовался дон Роберто.

- О, это долгая история, долгая и невеселая, - ответил Дэвид. - Боюсь, что она вас утомит.

- Нет, сегодня я чувствую себя лучше, - возразил адмирал. - Или, может быть, мое любопытство, кажется вам слишком назойливым?

- Мне нравится разговаривать с вами, дон Роберто, - сказал Дэвид, - но наш вчерашний спор не прошел для вас бесследно. Ночью вы снова бредили, и я не хочу, чтобы по моей вине вас вновь терзала лихорадка. Вам нужен покой. Я пойду посмотрю не вернулись ли с охоты наши приятели, а вы постарайтесь уснуть.

- Нет! - взволнованно воскликнул дон Роберто, пытаясь удержать Дэвида за руку. - Не уходите, милорд. Я не хочу оставаться один в этой…этой темноте.

Откровенное признание адмирала раскрыло Дэвиду истинную причину, которая заставляла дона Роберто говорить с ним, невзирая на давнюю неприязнь, говорить превозмогая усталость и боль: это был страх - панический страх перед молчаливой, безнадежной темнотой.

- Хорошо, дон Роберто, - с осторожным сочувствием произнес Дэвид. - Я не уйду, я останусь с вами, если вы хотите.

Дон Роберто молча кивнул.

И Дэвид начал рассказ о своих злоключениях в Европе.

Он рассказал адмиралу о том, как вернулся в Англию и убил королевского фаворита виконта Рейли, присвоившего родовые владения герцогов Рутерфордских, поведал о том, как королевское правосудие приговорило его к смерти, но неожиданное вмешательство судьбы спасло его от топора палача; он рассказал, как погиб его лучший друг адмирал Говард и о том, как он расстался с любимой женщиной, несправедливо обвинив ее в неверности. Дэвид рассказал обо всем, что случилось с ним в Англии, и каждый раз, когда он замолкал, думая, что дон Роберто уснул, тот просил его продолжать. И Дэвид говорил, говорил долго, сам не заметив, как его рассказ превратился в откровенную исповедь.

- Простите меня, милорд, - произнес адмирал, когда Дэвид закончил свою историю.

- За что? - не понял Дэвид.

- За то, что я заставил вас снова пережить ваши несчастья, - ответил дон Роберто. - Я не знал, что за ваше помилование вы заплатили такую дорогую цену.

- Я всегда платил за все дорогую цену, - задумчиво проговорил Дэвид. - А короли никогда ничего не делают задаром. Рано или поздно за их милости приходится платить, и, порой, намного дороже, чем эти благодеяния стоят.

- Да, вы правы, - согласился адмирал, и вдруг по его лицу пробежала тень волнения. - А вы уверены, что поступили правильно, приказав Делии вернуться в Англию?

- Конечно, - не колеблясь, ответил Дэвид. - Нельзя же ей оставаться в Порт-Ройяле среди разнузданной пиратской братии. Никто не знает, что я спасся, а слава погибшего капитана - пусть даже и знаменитого - не очень-то надежная защита для одинокой и красивой девушки.

- А в Англии ей ничего не угрожает?

- Что вы имеете в виду? - насторожился Дэвид.

- Не остались ли у вас в Англии враги, которые могли бы выместить свою ненависть на беззащитной девушке? Ваш титул и ваши владения - слишком заманчивая приманка для честолюбивых негодяев.

- В этом мире ни в чем нельзя быть уверенным, сеньор, - ответил Дэвид, у которого уже возникали подобные опасения. - Но Карл Стюарт обещал взять Делию под свое покровительство, и я надеюсь, что она найдет в его лице защитника.

- Что вы подразумеваете под королевским покровительством? - озабоченно спросил адмирал.

- Во время гражданской войны Делия оказала роялистам одну важную услугу, и Карл считает себя обязанным отблагодарить ее. Наверное, Делия рассказывала вам, как она, рискуя жизнью, предупредила герцога Бекингемского о провале роялистского заговора?

- Да, рассказывала, - ответил дон Роберто.

- Карл готов принять ее при дворе и дать ей должность фрейлины, - продолжал Дэвид. - Не знаю, какое решение примет Делия, но я предпочел бы, чтобы она уехала в Рутерфорд. Я не хочу, чтобы она жила в окружении лицемеров, развратников и продажных трусов.

- Вы полагаете, что в провинции Делия будет избавлена от подобного общества? - усмехнулся адмирал.

- В Рутерфорде она сможет сама выбирать себе общество, а при дворе ей придется мириться с тем обществом и теми нравами, которые ей навяжут Карл и орава его беспутных приспешников.

- При дворе Карла II есть и достойные джентльмены, - возразил адмирал. - Делия могла бы найти себе в Лондоне блестящую партию…

- … или попасть в сети наглого охотника за приданым, - прервал его Дэвид.

- Делия достаточно умна, чтобы отличить истинные чувства от бесчестных домогательств.

- Делия любит только вас, дон Роберто, - сказал Дэвид. - Она никогда не сможет вас забыть.

- Для нее я умер, милорд, - вздохнул адмирал.

- Нет, вы живы, граф! - воскликнул Дэвид. - И мы выберемся с этого острова!

- Возможно, и выберемся, - с обреченным равнодушием согласился адмирал, - но я никогда не увижу вашу сестру.

- Вы увидите Делию, - уверенно произнес Дэвид, - обязательно увидите.

Дон Роберто грустно улыбнулся.

- Спасибо вам, милорд, - проговорил он, - спасибо, даже если вы сказали это ради простого сочувствия ко мне.

- Я сказал это не ради сочувствия, - возразил Дэвид. - Вы должны вернуться к Делии, должны выжить и вернуться к ней.

- Делия молода. Время быстро залечит ее раны, и она полюбит другого…

- Другого? - прервал адмирала Дэвид. - Да, моя сестра может выйти замуж за другого, но она никого не полюбит так, как любила вас.

Дон Роберто ничего не сказал в ответ, но его рука сжала ладонь Дэвида. Это искреннее рукопожатие ответило Дэвиду красноречивее всяких слов. Оно стало первым шагом на пути примирения смертельных врагов.

* * *

Дон Роберто оправился от ран через два месяца. Зажили его ожоги и ушибы, прекратились терзавшие его головные боли. Крепкий организм молодого человека, закаленный в морских походах, победил в жестокой борьбе со смертью, и постепенно к нему вернулась его прежняя сила. Не вернулось только зрение. Ободряющие речи Дэвида звучали слишком неубедительно на фоне суровой правды. Дон Роберто с улыбкой отвечал на дружескую ложь, но его сознание терзала ужасная мысль: он с отчаянием думал о том, что, возможно, никогда в жизни не увидит солнечный свет.

Постепенно дон Роберто замкнулся в своем несчастье, говорил мало и неохотно и все чаще сидел в одиночестве, вслушиваясь в многоликие голоса тропического леса.

Гилберт и его компания, видя откровенное нежелание дона Роберто общаться с ними, оставили его в покое. Они смотрели на него как на пустое место, которое не заслуживает их внимания.

Дэвид, общительный, веселый, незаносчивый по натуре, быстро завоевал расположение своих новых приятелей. Он ходил с ними охотиться, ловил рыбу, учился готовить пищу, о чем раньше не имел ни малейшего представления. Он делал все, чтобы не дать отчаянию завладеть его разумом, понимая, что скука и безделье убьют его, как смертельная рана. Но внешнее спокойствие необитаемых островов всегда отравлено ядом губительной тоски, как отравлен лихорадкой воздух сырых джунглей, и мысли о безысходности не покидали его сознание. Обманчивая тишина зеленого рая дышала тревогой безнадежного ожидания.

* * *

В этом ожидании прошли шесть месяцев. Однажды поздно вечером в сентябре 1662 года Дэвид сидел у костра на поляне перед их жилищем и жарил на углях большую рыбину, которая сама попалась ему в руки, когда он переходил ручей в ущелье. Все немногочисленное население острова уже спало, за исключением часового на холме.

Неожиданно Дэвид услышал за спиной шорох и, обернувшись, увидел дона Роберто. Внезапное появление испанца, шаги которого заглушила густая трава, заставило Дэвида вздрогнуть и удивиться. Дон Роберто научился ориентироваться по звукам, и треск костра мог бы служить ему маяком, но Дэвид развел огонь подальше от разрушенного строения, чтобы запах дыма не потревожил его обитателей и треск сухих веток не долетал до завешанных циновками окон.

- Роберто! Как вы меня нашли? - спросил Дэвид.

Адмирал де Альярис присел рядом с ним у костра.

- Я долго пытался уснуть, - проговорил он, - но не смог. Мне все казалось, что в лицо светят яркие лучи солнца. Я словно чувствовал их.

- Сегодня светлая лунная ночь, - сказал Дэвид.

- Лунная ночь? - задумчиво повторил испанец. - Я почти забыл, что это такое, забыл, какой свет у луны… Знаете, трудно разделить день и ночь, когда между ними стерта всякая видимая грань. Но вот уже несколько дней я начал замечать странное явление: днем мрак как бы отступает, рассеивается подобно туману. Перед глазами остается серая мгла, сквозь которую изредка мелькают желтые мерцающие пятна. Когда приходит ночь, все исчезает, и я снова погружаюсь в полную темноту. Сначала я думал, что это мои фантазии, отголоски ночных снов, но сегодня мрак снова отступил, и уже ночью. Я встал, подошел к окну, и перед моими глазами вспыхнуло желтое пятно. Я отвернулся - пятно исчезло, вновь посмотрел в окно и вновь увидел этот странный свет. Тогда я вышел наружу и пошел на него. Свет не уходил, наоборот, я почувствовал, что он приближается. Потом я услышал треск костра и ваш голос.

- Вы шли на пламя костра, Роберто! - взволнованно воскликнул Дэвид. - Вы не только различаете свет и темноту, но и видите огонь!

- Похоже, что так, - кивнул испанец.

- Вы понимаете, что это значит? - спросил Дэвид, впервые за шесть месяцев ощутив настоящую радость. - К вам возвращается зрение!

Дон Роберто печально улыбнулся.

- Это означает только то, что теперь мне не грозит наткнуться на горящий канделябр, если когда-нибудь мы вернемся туда, где в домах горят канделябры.

- Непременно вернемся! - воскликнул Дэвид. - Вчера мимо нас прошло португальское судно.

- И сколько таких кораблей прошли мимо нас за полгода? - усмехнулся адмирал де Альярис.

- Пять или шесть.

- И ни один не пристал к этим берегам.

- Всему свое время, Роберто. Надо только запастись терпением. Когда к вам вернется зрение, к вам вернется и надежда.

- А так ли важно видеть на этом проклятом острове? - усмехнулся дон Роберто. - Мы погребены здесь заживо, как в склепе, а в склепе всегда темно.

Слова адмирала прозвучали эхом тех мрачных мыслей Дэвида, которые он старался запрятать в самые глубины своего сознания. И он с содроганием подумал о том, как сильно завладела испанцем безнадежная обреченность, если даже надежда увидеть свет не способна излечить его от этого страшного отчаяния.

- Моей могилы на этом острове не будет, - решительно произнес Дэвид.

- Никто не знает, где найдет свой конец, - сказал дон Роберто.

- Я найду его в море, - ответил Дэвид.

- Это предчувствие или надежда?

- Это моя судьба, Роберто.

- Да, все мы здесь понемногу сходим с ума, - усмехнулся испанец.

- Безумство - смириться со своей участью, - возразил Дэвид. - И я не верю, что мы спаслись только для того, чтобы всю оставшуюся жизнь провести на Сан-Фернандо.

- Что же вселяет в вас такую надежду?

- Океан и… и Габриэль, - признался Дэвид. - Она ждет меня, и я должен вернуться.

- Она не знает, что вы живы, милорд. Для нее вы умерли еще полгода назад, - сказал адмирал.

- Она любит меня, - произнес Дэвид, - а значит, для нее я все еще жив.

Дон Роберто печально улыбнулся и прислушался к ночным голосам Сан-Фернандо. Шелест листвы, крики ночных птиц, стрекот насекомых сливались в таинственную ночную какофонию. Где-то вдали, за холмами, монотонно гудел океан, величественный, жестокий и прекрасный. А за ним была далекая Европа…

## Глава 3. Возвращение королевского долга

Прохладным пасмурным днем 2 сентября 1662 года у дверей гостиницы “Восточная звезда” – одной из самых дорогих гостиниц Лондона – остановился экипаж. Из него вышла стройная женщина под густой траурной вуалью, одетая в черный бархатный плащ и платье из черного шелка. Женщину сопровождала молоденькая, темноволосая служанка, похожая на уроженку южной Испании.

Хозяину гостиницы хватило беглого взгляда, чтобы узнать в незнакомке даму знатную и, судя по ее внушительному багажу, весьма состоятельную. Он придал своему лицу угодливое выражение и поспешил встретить даму у порога.

– Чем могу служить вашей милости? – низко поклонившись спросил хозяин, прикидывая в голове стоимость большого изумруда в кольце на руке незнакомки.

– Мне нужен номер с комнатой для прислуги, – произнесла дама властным, красивым голосом.

– О, разумеется, ваша милость! – закивал хозяин. – У меня сейчас свободны два превосходных номера – на первом и на втором этаже.

– Я предпочла бы на втором этаже и с окнами в палисадник, – ответила дама. – Не люблю уличный шум и грохот карет.

– Извольте, ваша милость, я покажу вам комнаты. Смею надеяться, они вам понравятся! – засуетился хозяин, приглашая даму следовать за ним.

Номер, который хозяин предложил знатной незнакомке, состоял из просторной гостиной, уютной спальни и небольшой комнаты для прислуги, отделенной от господских апартаментов коридором. В гостиной был балкон, выходящий в палисадник. Пышные кроны деревьев сплелись над ним зеленой аркой, и комнату наполнял свежий запах листвы.

– Мне подходит этот номер, – проговорила дама, придирчиво осмотрев комнаты. – Прикажите слугам принести сюда мой багаж.

– Осмелюсь спросить вашу милость, – вкрадчивым голосом произнес хозяин, – надолго ли вы почтили нас своим присутствием?

Дама усмехнулась, понимая истинную причину его любопытства. Он хотел знать, намерена ли она заплатить вперед или, как многие знатные, но стесненные в средствах постояльцы, попросит открыть ей долговременный кредит, что ему не очень-то улыбалось.

Незнакомка развязала золотистые шнурки на бархатной бордовой сумочке, достала из нее бархатный кошелек, вышитый маленькими жемчужинками, и высыпала на ладонь несколько новеньких французских луидоров. Жадный взгляд хозяина обласкал сверкающие желтые кружки и застыл на кошельке, пытаясь через плотный бархат пересчитать его содержимое.

– Я заплачу вам за неделю вперед, – сказала дама, – но, возможно, пробуду у вас дольше.

– О, как пожелаете, ваша милость, – расплылся в сладкой улыбке хозяин, – как пожелаете…

Золотые луидоры с ласкающим звоном перекочевали из руки дамы в карман хозяина.

– Не угодно ли вашей милости отобедать? – поинтересовался хозяин. – Такой отменной кухни, как у меня, вы не найдете ни в одной лондонской гостинице.

– Я не оспариваю достоинства вашей кухни, – ответила дама, – но обед вы подадите мне позже. Я устала с дороги и хочу отдохнуть.

– Как изволите, ваша милость, не смею вас беспокоить, – поклонился хозяин и бесшумно исчез за дверьми номера.

Через час смуглая камеристка дамы спустилась в общий зал и попросила хозяина подняться к ее госпоже.

Окрыленный щедростью новой постоялицы, толстый хозяин взлетел по лестнице с быстротой мальчишки и предстал перед дамой с привычной подобострастной улыбкой на круглой физиономии.

На этот раз женщина была без вуали, и он смог, наконец, увидеть ее лицо.

Дама была молода: не старше двадцати пяти лет, и красива – большие синие глаза, тонкие черты лица, светлые с золотистым отливом волосы. Но корыстолюбивый хозяин гостиницы превыше женской красоты ценил красоту иную – чарующий блеск золотых монет – и, увидев даму без вуали, сделал вывод, что она не просто богата, а, вероятно, очень богата, ибо в ее ушах сверкали серьги с бесценными изумрудами.

– Вы звали меня, ваша милость? – с поклоном спросил он.

– Да, звала, – ответила дама.

– Чем могу вам служить?

– Мне нужно отправить два письма, – сказала дама, – одно в Оксфордшир по почте, а вот это, второе, надо отнести по указанному адресу здесь, в Лондоне. Надеюсь, у вас есть слуга, который выполняет подобные поручения?

– О, да, конечно есть, – закивал хозяин. – Но для надежности я пошлю с вашим письмом моего сына. Должен ли он принести ответ?

– Нет, – ответила дама. – Ответ придет позже.

– Будут ли у вашей милости еще какие-нибудь желания? – спросил хозяин.

– Пока нет, – сказала дама, доставая из кошелька шиллинг. – Но, если кто-нибудь спросит у вас о леди Дарвел или принесет письмо на это имя, вы проводите этого человека ко мне.

– Леди Дарвел? – изумленно переспросил хозяин.

– Да, леди Дарвел, – повторила дама.

Лицо хозяина отразило безграничное удивление, и он с тупым любопытством воззрился на сестру человека, о загадочной жизни которого ходили настоящие легенды.

По реакции хозяина леди Делия Дарвел поняла, что имя ее брата лорда Дэвида Дарвела, герцога Рутерфорда еще не забыто в Лондоне. А когда хозяин ушел, поклонившись чуть ли не до пола, и на лестнице послышались его торопливые шаги, словно он спешил на пожар, у Делии не осталось никаких сомнений, что уже через час все постояльцы гостиницы будут знать о приезде в Лондон сестры герцога, а значит, через день-два эта интригующая новость станет достоянием всего высшего столичного общества, жадного до скандальных слухов.

Делия усмехнулась, представив, с каким пылом высокородные сплетники будут обсуждать ее возвращение в Англию. Но ее не пугала неприязнь королевского двора. После семи лет изгнания, потерь и постоянной борьбы за собственное достоинство мнение придворных лицемеров значило для Делии не больше, чем мнение продажных девиц из портового кабака. Пусть говорят что угодно. Какое ей до этого дело? Она вернулась в Англию, и прославленное имя Рутерфордов не уйдет в небытие, как надеялись враги ее брата.

В открытое окно комнаты ворвался монотонный рокот безветренного дождя. Листва деревьев зашуршала от прикосновения тяжелых капель.

Делия вышла на балкон, закрытый, как зонтиком, ветвями старого дуба, и вслушалась в шум дождя. Ее душу охватило необыкновенное, давно забытое беззаботное умиротворение.

Последние полгода она жила в состоянии обреченного отчаяния, не в силах оправиться от ужасного потрясения, которым стала для нее гибель брата Дэвида и жениха испанского адмирала Роберто де Альяриса. Взорвавшийся на ее глазах корабль унес в штормовую пучину все ее надежды и мечты.

Полгода, каждый день Делия ходила на берег океана, не решаясь покинуть Ямайку, словно ее удерживала здесь невидимая сила. Ее терзало странное, непонятное предчувствие. Ей казалось, что Дэвид и Роберто живы. Она не могла осознать их смерть, не могла поверить в нее ни разумом, ни сердцем. Каждый день, с утра до вечера она сидела на молу Порт-Ройяля и, глядя на волны, безнадежно ждала, что в океанской дали появятся, наконец, паруса знакомого фрегата.

Кто знает, к чему привело бы девушку это бесцельное ожидание. Но последние слова брата, приказавшего ей вернуться в Англию, и тоска по родному поместью Рутерфордов заставили ее собраться с силами и сесть на корабль, идущий в Европу.

И океан сотворил чудо.

Когда корабль обогнул последний остров Вест-Индии и вышел на просторы Атлантики, Делия словно очнулась от кошмарного сна. Что-то светлое, радостное, счастливое ворвалось в ее душу вместе с океанским бризом, и в нескончаемом движении волн она вновь ощутила течение жизни, остановившееся для нее тем ужасным днем. Боль не ушла, но затихла, отпустив измученное сознание. Угасшие чувства вспыхнули с новой силой, и в неясном очертании будущего блеснул первый луч утраченной надежды.

Увидев на горизонте английский берег, Делия не смогла сдержать слез. За то недолгое время, пока корабль входил в гавань Портсмута, она мысленно пережила всю свою жизнь: счастливое детство в Лондоне, беззаботную юность в Рутерфорде, гражданскую войну, лишившую ее самых близких людей, и многолетнее изгнание… Но теперь ее скитаниям пришел конец. Она возвращалась домой, и впереди ее ждала новая жизнь.

Делию охватило неистовое желание скорее увидеть Рутерфорд, вдохнуть его знакомый воздух, пахнущий фиалками и росой, пробежаться по старым, длинным галереям замка, встречающим гулким эхом высоких каменных сводов.

Сердце девушки забилось от радостного ожидания. Она чувствовала себя так свободно и легко, словно не было долгого и утомительного путешествия через океан.

Не отдохнув ни дня в Портсмуте, Делия поспешила в Лондон, где намеревалась пробыть некоторое время, чтобы уладить формальности, связанные с ее вступлением во владенье Рутерфордом.

Остановившись в гостинице “Королевское знамя”, она сразу написала два письма. Одно было адресовано управляющему Рутерфордом Бернарду Гейджу. В нем Делия уведомляла его о своем возвращении в Англию, а второе письмо предназначалось знаменитому и влиятельному лондонскому адвокату сэру Чарльзу Бланту, который по просьбе Дэвида занялся делами семьи Рутерфордов.

Ответом на письмо адвокату стал визит самого досточтимого сэра Чарльза. Не прошло и трех часов, как Делия передала письмо в руки хозяина гостиницы, – в ее номер постучали, и она увидела на пороге пожилого джентльмена благородной наружности.

– Я имею честь говорить с леди Дарвел? – осведомился он, окинув Делию серьезным, проницательным взглядом.

– Да, сэр, – ответила девушка.

– Мое имя сэр Чарльз Блант, миледи, – представился джентльмен.

Делия ответила на его поклон и указала ему на кресло.

Сэр Чарльз не замедлил воспользоваться ее приглашением. Он опустился в кресло и взгромоздил на стол дорогой портфель из сафьяновой кожи с золочеными пряжками, который неизменно носил с собой.

Делия села напротив сэра Чарльза. Ее настороженный взгляд внимательно изучал адвоката. Она пыталась понять, можно ли доверять этому человеку.

– Сэр Чарльз, – тихо проговорила Делия, – вам известно, что мой брат герцог Рутерфорд погиб?

– Да, миледи, – с искренним сочувствием ответил адвокат. – И поверьте, известие о его смерти потрясло меня до глубины души. Это был достойный молодой человек. Очень достойный. За то короткое время, что я был с ним знаком, я успел проникнуться к нему самым искренним уважением.

– Сэр Чарльз, – продолжала Делия, – после гибели брата я нашла в его бумагах адресованное мне письмо. В этом письме Дэвид рекомендовал мне вас как поверенного в делах нашей семьи.

– Да, миледи. Когда король вернул вашей семье конфискованные владения, я помогал герцогу улаживать юридические формальности. Если бы вы не сообщили мне сегодня о вашем приезде в Лондон, я все равно разыскал бы вас, чтобы передать вам все необходимые документы. Это мой долг. Я дал слово вашему брату.

– Вы защищали Дэвида на суде? – спросила Делия.

– Защищал, – вздохнул Блант, – но, увы, неудачно.

– Как же это могло случиться, сэр Чарльз? – с недоверием проговорила Делия. – Брат пишет, что вы лучший адвокат Англии.

– Милорд герцог называет меня лучшим адвокатом Англии? – переспросил Блант.

– Да, – ответила Делия.

– Ваш брат очень великодушен к человеку, который проиграл его дело.

– Разве Дэвид ошибался?

– Не знаю, миледи. Человеку трудно самому беспристрастно оценивать свои заслуги, но дело вашего брата было единственным, которое я проиграл за последние пятнадцать лет, – не без гордости произнес Блант.

– Значит, вы действительно хороший адвокат, сэр Чарльз, – согласилась Делия. – И неужели вы с вашим опытом и авторитетом не смогли защитить Дэвида от несправедливого приговора?

– Нет, миледи, когда я взялся за дело милорда герцога, я не сомневался, что оно обречено на провал.

– Почему же вы за него взялись?

– Меня попросил об этом один влиятельный человек, которому я не мог отказать.

– И кто этот человек?

– Герцог Бекингем, – ответил Блант. – Он принимал большое участие в судьбе вашего брата.

– Герцог Бекингем был кое-чем обязан нашей семье, – сказала Делия.

– Я понял это, миледи, – проговорил Блант, – хотя герцог и не посвящал меня в подробности его взаимоотношений с семьей Рутерфордов. Сначала я согласился защищать вашего брата по просьбе герцога, но, когда познакомился с лордом Рутерфордом лично, я решил, что буду защищать его, даже рискуя собственной карьерой и репутацией.

– Вы хотите сказать, что приговор Дэвиду был предрешен заранее? – воскликнула Делия.

– Не знаю, что вам на это ответить, – замялся сэр Чарльз.

– Ответьте, что думаете, – настойчиво потребовала девушка.

– Думаю, что да, – признался адвокат.

Делия горько усмехнулась: ответ Бланта подтвердил терзавшие ее подозрения.

– И у суда было достаточно оснований, чтобы вынести моему брату смертный приговор? – спросила она Бланта.

– Если надо, суд всегда найдет основания для обвинительного приговора, – уклончиво ответил адвокат.

– Меня не интересуют ваши судейские уловки, – возразила Делия. – Меня интересует, был ли приговор Дэвиду вынесен по справедливости?

Голос девушки звучал так холодно и сурово, что сэр Чарльз невольно почувствовал себя на месте подсудимого, которому дано последнее слово.

– Миледи, – неуверенно начал он, – дело вашего брата было очень непростым. С одной стороны, все предъявленные ему обвинения были доказаны: он совершил каперское нападение на военный корабль королевского флота и признался в убийстве виконта Рейли, который был фаворитом короля. Но, с другой стороны, в деле герцога имелось достаточно обстоятельств, которые могли бы послужить вполне законным основанием для его оправдания.

– Почему же эти обстоятельства не были учтены?

– Вы задаете сложный вопрос, миледи, – усмехнулся Блант.

– Не настолько сложный, чтобы вы не смогли на него ответить, – возразила Делия.

– Видите ли, миледи, в дела правосудия порой вмешиваются очень влиятельные силы, – многозначительно проговорил Блант.

– Иными словами, сэр Чарльз, судьи выполняли приказ короля? – горько усмехнулась Делия.

– Я этого не сказал, – настороженно произнес Блант.

– Это и так понятно, – проговорила девушка. – Вернувшись в Англию после несправедливого изгнания, Дэвид столкнулся с тем же произволом, как и во времена Протектората Кромвеля.

– Я полагаю, что король не мог простить герцогу Рутерфорду убийство своего фаворита. Конечно, виконт Рейли отнюдь не был образцом благородства и добродетели, но, совершив самосуд, ваш брат как бы отверг саму возможность королевской справедливости.

– Ах, сэр Чарльз! – воскликнула Делия. – Оставьте эти юридические умозаключения для университетских диспутов. Карл не мог простить Дэвиду его славы, его независимости, его гордости. Ведь мятежный дух свободы опасен и заразителен. Дэвид был слишком неудобным подданным и от него поспешили избавиться.

– Но король все же помиловал герцога Рутерфорда, – напомнил Блант, – заменив казнь изгнанием.

– Велика честь! – хмыкнула Делия. – Карл забыл обо всех жертвах, которые принесла наша семья, чтобы вернуть ему трон, и отомстил Дэвиду за бесчестного, продажного собутыльника. А Дэвид еще надеялся на какую-то справедливость!

– Вы очень любили брата? – с сочувствием спросил сэр Чарльз.

– Очень, – ответила Делия, – хотя наши отношения не всегда складывались гладко. Если бы не мой долг перед моей семьей, я никогда бы не вернулась в Англию, а навсегда осталась бы там, где погиб Дэвид.

– Миледи, такое поместье как Рутерфорд, не может оставаться без хозяина.

– Я всегда думала об этом, сэр Чарльз, и очень скучала по Рутерфорду. Теперь я намерена серьезно заняться семейными делами и рассчитываю на вашу помощь.

– Я всецело к вашим услугам, – учтиво проговорил адвокат.

– Я хочу выкупить все земли, которые наша семья потеряла при Кромвеле. Это возможно?

– Думаю, что возможно. Но должен вас предупредить, что за последнее время цены на землю очень выросли, Вам придется заплатить большие деньги.

Замечание Бланта нисколько не смутило Делию, уверенную в том, что ее состояния вполне хватит для осуществления ее планов.

– Я могу обналичить ценные бумаги на имя Дэвида? – спросила она.

– Да, миледи, – ответил Блант. – Милорд герцог позаботился о доверенности на ваше имя. Он хотел, чтобы во время его отсутствия вы могли свободно распоряжаться имуществом, землями и деньгами. Он вам полностью доверял.

На глазах Делии блеснули слезы.

– Милый Дейви, – прошептала она. – У меня никого не было ближе тебя и никогда не будет.

– Вы что-то сказали? – поинтересовался Блант, не расслышав ее слова.

Делия быстро взяла себя в руки.

– Я могу предъявить к оплате все векселя брата?

– Все, миледи, – ответил Блант. – После вступления в наследство вы станете полновластной владелицей всего состояния Рутерфордов. Ведь вы, если я не ошибаюсь, единственная наследница вашего брата?

Сердце девушки защемило при этих словах сэра Чарльза.

Единственная наследница! Нет ни старшего брата Эдвина, воспитавшего ее с малых лет, нет Дэвида, нет никого из семьи Дарвелов, кроме нее. Она – единственная, последняя наследница доблестного рода. При этих мыслях ей вдруг стало не по себе, словно она хотела присвоить то, что ей одной не принадлежало.

– Мы поговорим о наследстве в другой раз, – произнесла Делия, охваченная необъяснимым странным предчувствием. – Сейчас мне очень тяжело заниматься этими формальностями. А пока я хотела бы получить некоторую сумму денег по доверенности.

– Какие векселя вы желаете обналичить? – поинтересовался сэр Чарльз.

– Векселя Ост-Индской компании.

– Дела Ост-Индской компании идут очень неплохо, и ее акции весьма прибыльны, – сообщил Блант.

– Возможно, – согласилась Делия. – Но я не в курсе. Денежными вопросами занимался брат.

– Я сам состою пайщиком Ост-Индской компании, – сказал Блант.

– В таком случае, мне трудно найти лучшего советчика, – улыбнулась Делия.

– Если у вас есть векселя Голландской Вест-Индской компании, я бы посоветовал вам обналичить прежде эти бумаги.

– Вы полагаете, это разумнее?

– Да, миледи. Впрочем, чтобы у вас не осталось никаких сомнений, вы можете посоветоваться с вашим управляющим сэром Бернардом Гейджем. Он человек весьма сведущий в финансовых делах.

– Сэр Чарльз, я вполне доверяю рекомендациям моего брата, – ответила Делия. – Если он поручил вам вести дела нашей семьи, значит, он верил вам, и у меня пока нет никаких причин отказываться от ваших услуг.

– Благодарю, миледи, – почтительно проговорил Блант. – Когда вы хотите получить деньги?

– Если возможно, завтра или послезавтра. Я хочу как можно быстрее уехать в Рутерфорд.

– Хорошо, – ответил Блант. – Я обо всем позабочусь.

Он раскланялся с Делией и ушел, гордо неся свой незабвенный портфель.

Назавтра с утра разгулялась непогода. Шел холодный проливной дождь, заставив Делию весь день просидеть в номере. Но к ночи дождь прекратился, и новое утро встретило девушку бархатными лучами осеннего солнца.

Около полудня в гостиницу явился сэр Чарльз. Он сообщил, что побывал в конторе Голландской Вест-Индской компании и договорился об оплате векселей.

– Я могу вас сейчас же отвезти в контору, – предложил адвокат девушке. – Моя карета к вашим услугам.

Делия охотно согласилась.

Контора Голландской Вест-Индской компании располагалась в Сити – деловой части Лондона. Благодаря стараниям сэра Чарльза Делию не заставили долго ждать и сразу выдали ей деньги по предъявленным векселям.

Получив деньги, Делия вернулась в гостиницу, взяла с собой камеристку Пилар и отправилась по модным лондонским лавкам, чтобы обновить по последней столичной моде свой гардероб и приобрести кое-какие модные безделушки, которые, по ее разумению, должны были украсить Рутерфорд.

На деловую суету и покупки ушли три дня, и Делия приказала Пилар готовиться к отъезду, но сборы в дорогу были прерваны неожиданным визитом.

Когда вечером, в день накануне отъезда, Делия вернулась в гостиницу осчастливленная заключительным аккордом своих приобретений, у дверей своего номера она увидела офицера в форме королевской гвардии.

– Леди Дарвел? – почтительно осведомился он.

– Да, сэр, – ответила Делия.

Офицер протянул Делии письмо, запечатанное королевской печатью.

– Его величество ждет вас в Уайтхолле завтра в полдень, – сообщил офицер, не дожидаясь, когда Делия откроет письмо.

Делия вскрыла печать и увидела официальное приглашение во дворец.

– Я обязана прийти или могу отказаться? – спросила она офицера.

– Отказаться от королевского приглашения?! – изумленно воскликнул гвардеец, никогда, видимо, не отвечавший на подобные вопросы.

– Да, отказаться, – подтвердила Делия.

– Вообще-то, это не принято… – растерянно проговорил офицер.

“Не принято!” – хмыкнула про себя Делия. – “Я бы с удовольствием нарушила этот рабский обычай, если бы не хотела сказать Карлу, какой он мерзавец! Подумаешь, какая честь! Разыгрывает из себя благодетеля сестры после того, как подписал ее брату смертный приговор!”

– Так что же мне сказать его величеству? – спросил офицер, прерывая размышления девушки.

Делии очень хотелось передать в ответ Карлу какую-нибудь дерзость, но она сдержала свой гнев и мило улыбнулась:

– Если его величество желает меня видеть, я приду.

## Глава 4. Аудиенция

Делия приехала во дворец за час до аудиенции. Она показала дежурному офицеру приглашение короля и спросила, как пройти в приемную его величества.

Молодой офицер не остался равнодушен к красивой внешности девушки и вызвался сам проводить ее к королю. Делия охотно согласилась, обрадованная, что ей не придется в одиночестве плутать по лабиринтам огромного дворца, в котором она никогда прежде не была.

Офицер привел ее в большую, светлую галерею, где толпились придворные и просители, ожидавшие появление короля.

– Я оставлю вас ненадолго, – проговорил гвардеец. – Мне надо разыскать капитана Хепберна. Он доложит о вас его величеству.

Когда офицер ушел, Делия почувствовала себя ужасно одинокой и чужой среди окружавших ее людей. Здесь не было ни одного знакомого ей лица. Придворные, с которыми она случайно встречалась взглядом, смотрели на нее с тем снисходительным, надменным любопытством, с каким смотрят обычно приближенные ко двору на скромного провинциала.

Некоторые дамы насмешливо перешептывались, разглядывая платье Делии, сшитое по испанской моде, которая считалась при английском дворе унылой и устаревшей. Но насмешливые улыбки высокомерных леди мгновенно исчезали, когда их взгляд падал на дорогие изумрудные серьги Делии. Ни одна из присутствующих в галерее женщин не могла похвастаться такими ценными украшениями, и по удивленным лицам благородных сплетниц пробегали гримасы зависти.

Это надменное, беззастенчивое внимание придворных раздражало Делию. Она чувствовала себя так, словно ее выставили на продажу на невольничьем рынке в Порт-Ройяле, и она вздохнула с огромным облегчением, когда в галерею вернулся сопровождавший ее гвардеец. Вместе с ним пришел офицер, который привез Делии в гостиницу приглашение короля. Это и был капитан Хепберн.

– Добрый день, миледи, – поклонился офицер, подойдя к девушке. – Его величество спрашивал о вас. Он вас ждет.

– Разве я опоздала? – спросила Делия, взглянув на маленькие золотые часики, висевшие у нее на поясе на золотой цепочке.

– Нет, миледи, – ответил капитан. – Сейчас его величество беседует с лордом-канцлером. Он освободится через несколько минут. Пойдемте, я провожу вас в кабинет короля.

Офицер предложил Делии руку и повел ее через толпу придворных к двери, ведущей в апартаменты Карла II. Но тут эта дверь распахнулась, придворные засуетились, освобождая проход, и в галерее появился сам Карл. Его сопровождали лорд-канцлер, лорд Роберт Стенли, ходивший у него в фаворитах, и две молодые дамы, одну из которых – высокую шатенку – он держал под руку.

Капитан Хепберн подошел к Карлу и что-то ему тихо сказал. Карл посмотрел в ту сторону, где стояла Делия, обменялся с Хепберном парой слов и направился прямо к девушке. Вся его свита поспешила за ним.

Подойдя к Делии, Карл остановился, окинул ее пристальным взглядом, каким смотрят мужчины, когда оценивают женскую красоту, и расплылся в широкой улыбке.

– Леди Дарвел! – тоном дамского угодника произнес он. – Рад видеть вас при моем дворе!

Этот фамильярный тон и слащавая улыбка короля вывели Делию из себя. Она восприняла их как издевательское лицемерие.

“Он погубил Эдвина и Дэвида и еще смеет улыбаться мне, будто я одна из его придворных шлюх”, – с ненавистью подумала Делия и, поклонившись Карлу сдержанней, чем того требовал придворный этикет, произнесла ледяным тоном:

– Я получила ваше приглашение, ваше величество.

Она понимала, что в данной ситуации ей следовало бы поблагодарить короля за оказанную честь, но она намеренно этого не сделала. И ее гордый вызов не остался без внимания Карла.

– Да, миледи, – надменно произнес он, – я узнал о вашем возвращении в Англию и в память о дружбе, которая связывала моего отца и вашего отца – герцога Элджернона Рутерфорда – я счел своим долгом пригласить вас ко двору.

Последними словами Карл полностью выдал свое неприязненное отношение к семье Рутерфордов. Заявив Делии, что он принимает ее только ради старой дружбы их отцов, он дал ей понять, что она сама и ее братья, погибшие по его вине, мало что для него значат.

Делия не осталась в долгу.

– Благодарю вас, ваше величество! – с дерзкой иронией ответила она. – Но позвольте поинтересоваться, от кого вы узнали о моем возвращении?

По взгляду девушки Карл понял, что она чувствует себя глубоко оскорбленной и не намерена покорно сносить его пренебрежительное отношение. Ее дерзость злила Карла, но в то же время ее гордость, смелость и детская непосредственность очаровывали его и вызывали восхищение. Делия привлекала Карла. Гнев придавал ей особый шарм. Она была так хороша, что Карл, неравнодушный к женской красоте, позабыл о своем уязвленном самолюбии и первым пошел на мировую.

– Слухи, дорогая леди Дарвел, – проговорил он отменно учтивым тоном. – Они распространяются по Лондону со скоростью ветра. Вы уже несколько дней живете в самой лучшей гостинице города и хотите сохранить свое пребывание в Лондоне в тайне?

– А я и не собиралась держать свой приезд в тайне, – ответила Делия. – Я знала, что мое возвращение в Англию не останется без внимания придворных сплетников, но я не думала, что моя особа заинтересует ваше величество.

– Вы ошибаетесь, миледи, – возразил Карл. – Я много слышал о вас и захотел познакомиться с вами лично. Надеюсь, долгое путешествие из Порт-Ройяля в Европу прошло благополучно?

– Да, ваше величество, благополучно, – ответила Делия.

Роскошно одетая дама с густыми темно-каштановыми волосами, сопровождавшая Карла, жадно перехватила его восхищенный взгляд, которым он смотрел на Делию, и бесцеремонно вмешалась в разговор.

– Вы отважная женщина, леди Дарвел, – произнесла она ядовито-жеманным голосом. – Я всегда восхищалась смелостью молодых и красивых дам, которые отправляются в такие далекие плавания через океан. Ведь они подвергают опасностям не только свою жизнь, но и свою честь.

Ревнивый взгляд дамы едва не рассмешил Делию. По рассказам королевских офицеров, служивших в Порт-Ройяле, и особенно по тому, с каким вызывающим высокомерием держалась эта леди в присутствии короля, Делия узнала в ней Барбару Кастлмэн, любовницу Карла.

– Какие опасности вы имеете в виду? – спросила ее Делия.

– Ну, например, шторм или, что еще ужаснее, пираты! – последнее слово Барбара произнесла с таким ужасом, словно уже находилась в руках разнузданных морских бандитов.

– Да, миледи, – ответила Делия. – Тот, кто отправляется в плавание, всегда рискует погибнуть в кораблекрушении. А что касается пиратов и угрозы женской чести – у меня больше оснований опасаться за свою честь, когда я путешествую по английским дорогам.

– Как же так, миледи? – воскликнула пухленькая блондинка в оранжевом, как апельсин, платье.

– Ни один пират Вест-Индии не причинит зла сестре капитана Дэвида, – проговорила Делия.

– Ну, конечно! – хихикнула Барбара Кастлмэн, тряхнув своими великолепными кудрями. – Вам лучше знать нравы пиратов. Ведь вы несколько лет прожили среди этого сомнительного общества.

Делия сделала вид, что не заметила ее грязного намека.

– Я прожила в Порт-Ройяле почти семь лет, – с достоинством произнесла она.

– А правда, что любовницами пиратов бывают и знатные дамы? – бесхитростно поинтересовалась блондинка в оранжевом платье.

– Правда, – ответила Делия.

– Ужасное бесстыдство! – воскликнула Барбара Кастлмэн, лицемерно закрывшись веером. – Неужели знатная дама может настолько забыть о своей чести?

– А это уж лучше вам знать, миледи, – с невинной улыбкой проговорила Делия, вернув Барбаре все ее оскорбительные намеки.

Леди Кастлмэн остолбенела, пораженная дерзкой смелостью девицы, которую она считала провинциальной дурочкой с далеких островов.

Дама в оранжевом прыснула со смеху и отвернулась, закрыв смеющееся лицо веером. В толпе придворных, слышавших этот разговор, раздалось непристойное хихиканье. Карл нахмурился, но, взглянув на лукавое личико Делии и искаженное яростью лицо Кастлмэн, тоже не сдержал улыбки и поспешил исправить неловкое положение.

– Леди Дарвел, – обратился он к Делии, – я хочу поговорить с вами об одном деле. Меня просил об этом герцог Бекингем. Пройдемте в мой кабинет. Там никто не помешает нашей беседе.

– Как прикажете, ваше величество, – ответила Делия.

– Я никогда не приказываю дамам, – галантно возразил Карл. – Я могу их только просить.

Упоминание герцога Бекингема как посредника в некоем деле развеяло мелькнувшие у придворных мысли об очередном любовном увлечении короля и успокоило ревнивую Барбару Кастлмэн. Она вспомнила, с каким рвением добивался герцог помилования брата Делии и объяснила ее появление при дворе протекцией Бекингема.

Карл предложил девушке руку и проводил ее в своей кабинет. Он усадил ее в кресло у горящего камина, сам подбросил в огонь дрова и сел напротив, как старый добрый друг.

– До меня дошли слухи о гибели вашего брата, – произнес он после короткого молчания. – Поверьте, я сожалею об этом.

– Сожалеете?! – воскликнула Делия, возмущенная лицемерным сочувствием короля.

– Да, сожалею, – повторил Карл.

– Жестокая шутка, ваше величество, – с горечью произнесла девушка. – Неужели вы думаете, что я поверю в искренность вашего сочувствия?

– А почему вы мне не верите?

– После того, как вы сами отправили моего брата на эшафот, известие о его гибели могло вас только порадовать, но никак не огорчить.

– Миледи, – спокойно произнес Карл, – как бы я не относился к герцогу Рутерфорду, он был отважным человеком и носил одно из самых громких имен в Англии. А я всегда уважал вашу семью.

– Так это в знак вашего уважения вы приговорили Дэвида к смерти? – съязвила Делия.

– Его приговорил суд.

– Полно, ваше величество! – не сдавалась девушка. – Было достаточно одного вашего слова, чтобы положить конец судебному фарсу!

Лицо Карла помрачнело. Упреки Делии задели его самолюбие.

– Ваш брат обвинялся в тяжких преступлениях, – надменно произнес он.

– Не в более тяжких, чем ваш фаворит Эдвард Рейли, которого вы осыпали своими милостями, и в довершение вашего высочайшего благоволения хотели сделать герцогом Рутерфордским и отнять у нашего рода титул, который мы носим уже триста лет, – возразила Делия.

– Позвольте вам напомнить, – с холодным высокомерием сказал Карл, – что только благодаря моей милости ваш брат умер герцогом Рутерфордом, а не презренным пиратом!

– Хороша милость! – усмехнулась Делия.

– Я помиловал вашего брата и вернул ему родовые владения и титул. Не моя вина, что его постигла печальная участь.

– Если бы вы не изгнали Дэвида из страны, он был бы сейчас жив! – воскликнула Делия, не скрывая бушевавшую в ней ненависть.

На лице Карла мелькнула тень раскаяния.

– Вы обвиняете меня в смерти герцога Рутерфорда? – спросил он.

– Нет, не обвиняю, – ответила Делия, с трудом сдерживая слезы, которые пришли на смену вспышке бурного негодования. – Но я уверена, отправляя моего брата в изгнание, вы надеялись, что он уже никогда не вернется в Англию.

– Я вижу, вы пришли во дворец, чтобы наговорить мне дерзостей и оскорбить меня, – сдержанно произнес Карл, справившись с минутной слабостью, охватившей его под натиском справедливых упреков Делии.

– Осмелюсь напомнить вам, ваше величество, что вы сами пригласили меня на эту встречу, – возразила девушка. – А что касается моей дерзости и моих упреков – я не умею лицемерить, как это принято при вашем дворе, и всегда говорю то, что думаю, даже если передо мной сам король Англии.

– Вы так же смелы, как и ваши братья, – улыбнулся Карл.

– Не думаю, что ваше сравнение удачно, – сказала Делия, – но, когда при мне творится несправедливость, чувство негодования заглушает во мне страх.

– Неужели я вызываю у вас такую ненависть, что вы готовы забыть о всяком благоразумии? – с явным любопытством спросил Карл.

– Вы задаете бессмысленный вопрос, – усмехнулась Делия.

– Почему бессмысленный?

– Ни один подданный не ответит вам на него искренне.

– А как же быть с вашей неподкупной откровенностью? – язвительно проговорил Карл.

Бурные эмоции Делии немного утихли, удовлетворенные словесной дуэлью, и она не поддалась на провокацию короля.

– Ваше величество, какая вам разница, что я о вас думаю? – возразила Делия. – От моей ненависти ваш трон не пошатнется, а от моей любви не станет прочнее.

– Мне понятен ваш ответ, – произнес Карл без всякой обиды в голосе.

– Сожалею, что не ответила вам так, как вы хотели.

– Откуда вы знаете, что я хотел от вас услышать? – спросил Карл, пристально глядя на девушку.

– Вряд ли вам понравилась моя дерзкая откровенность, – пожала плечами Делия.

– Вы ошибаетесь, миледи, – улыбнулся Карл. – Мне понравилась ваша дерзкая откровенность, понравилась настолько, что я предлагаю вам место фрейлины. Я уверен, вы станете лучшим украшением моего двора.

Это почетное, сулившее много выгод предложение короля, которое добивались девушки из лучших семейств страны, не застало Делию врасплох. Дэвид сказал ей, что Карл готов предоставить ей место при дворе, и она обдумала свое решение заранее.

– Благодарю вас, ваше величество, – ответила она, – но я не могу принять ваше предложение.

– Не можете?! – воскликнул Карл. – Или не хотите?

– И не могу, и не хочу, – решительно произнесла Делия.

Карл опешил. Отказ девушки прозвучал для него чуть ли не личным оскорблением.

– Потрудитесь объясниться, миледи, – стальным голосом проговорил он.

– Объясниться? Зачем? – спросила Делия. – Разве вы ничего не поняли из нашего разговора?

– Вы переходите все границы дозволенного! Я требую, чтобы вы объяснили свой отказ!

– Требуете?! – воскликнула Делия. – Вы ничего не вправе требовать от меня! Моя семья отдала Стюартам все, что имела. Дарвелы не жалели ни денег, ни собственной жизни, чтобы вернуть вам трон, а вы отплатили нам несправедливостью и презрением. Вы с позором изгнали из Англии последнего герцога Рутерфорда, который шесть лет доблестно сражался на море против испанцев. Я никогда этого не забуду и никогда вам этого не прощу!

Суровая отповедь девушки на какое-то время лишила Карла дара речи. Он в растерянности смотрел на ее прекрасное, бледное от негодования лицо. Ее отчаянная дерзость потрясла его и… очаровала.

– А гнев вам к лицу, – заметил он, оправившись от изумления. – Вы необыкновенно хороши, когда злитесь. Я слышал, что вы очень красивы, но не мог и представить всех ваших достоинств. Сказать, что вы красивы – не сказать ничего. Теперь я понимаю, почему граф де Альярис потерял из-за вас голову.

– Кто вам рассказал о моих отношениях с графом де Альярисом? – воскликнула Делия.

– Слухи, миледи, снова слухи, – с загадочной улыбкой произнес Карл. – Говорят, адмирал де Альярис ждал вас почти семь лет?

– Мои отношения с графом де Альярисом никого не касаются, – резко проговорила Делия.

– Разумеется, не касаются. Но если уж вы обвиняете меня в гибели вашего брата, то надо бы вспомнить, что и вы приложили к этому руку, – язвительно заметил Карл.

– Я?! – вспыхнула Делия.

– Насколько мне известно, ваш побег с адмиралом де Альярисом сыграл в этой прискорбной истории далеко не последнюю роль. Кажется, ваш брат не одобрял ваших брачных планов касательно сеньора де Альяриса, которого он ненавидел, и, узнав о вашем побеге с испанским адмиралом, он бросился в погоню, чтобы отомстить ему за семейную честь.

– Адмирал де Альярис – не тот человек, от которого надо спасать семейную честь, – гордо произнесла Делия.

– Но ваш брат, по-видимому, думал иначе, – поддел ее Карл.

– Дон Роберто был истинным дворянином. Он никогда не посмел бы оскорбить женщину, и Дэвид это знал.

– Да, – задумчиво протянул Карл, – граф де Альярис обладал многими достоинствами. Он был одним из лучших адмиралов короля Филиппа и, как я слышал, в Испании пользовался большим успехом у дам. Тяжело потерять такого возлюбленного, особенно по вине близкого родственника. Но, поверьте, миледи, – улыбнулся Карл Делии, – при моем дворе есть немало столь же достойных джентльменов, которые могли бы занять в вашем сердце место адмирала.

– Вы уже распоряжаетесь моим сердцем? – возмутилась Делия.

– Нет, – серьезным тоном ответил Карл. – Я просто даю вам разумный совет. Любая печаль со временем проходит, а верность до смерти бывает только в романах. Вы молоды, красивы, останьтесь при дворе, и вы не пожалеете об этом.

Делия посмотрела на Карла недоверчивым взглядом.

– Не понимаю, ваше величество, зачем вам при дворе фрейлина, которая не скрывает своей неприязни к вам? – спросила она.

– Жизнь непредсказуема, – ответил Карл. – Возможно, когда-нибудь вы перемените свое отношение ко мне.

– Вряд ли, ваше величество, – упрямо произнесла Делия.

– Хорошо подумайте, миледи, прежде чем принять окончательное решение. Пожив полгода в провинциальной глуши вы пожалеете о своем отказе.

– Это не должно вас беспокоить.

– Меня не может не беспокоить судьба моих подданных, – с лицемерным пафосом заявил Карл.

Делия не сдержала насмешки.

– Сомневаюсь, что вы беспокоились бы о моей судьбе, если бы я была старой и некрасивой, – проговорила она.

– Может быть, – ответил Карл. – Но вы молоды, прекрасны, умны и заслуживаете в жизни большего, чем безвестное прозябание в провинции.

– Чего же, по-вашему, я заслуживаю? – с иронией спросила Делия.

– Вы могли бы занять при дворе высокое положение, – с многозначительным намеком произнес Карл.

– Насколько высокое?

– А это будет зависеть только от вас, – сказал Карл, глядя на девушку восхищенным взглядом.

– Но при вашем дворе уже есть женщины, которые обладают таким влиянием на ваше величество, что мне вряд ли удастся составить им конкуренцию, – произнесла Делия, решив заставить Карла раскрыть все его карты.

– Кого вы имеете в виду? – спросил он.

– Ну, например, леди Кастлмэн. Сомневаюсь, что при вашем дворе можно подняться выше ее.

Карл встал с кресла, подошел к Делии и склонился к ней так близко, что его длинные волосы коснулись ее щеки.

– Для такой женщины, как вы, нет ничего невозможного, – ответил он, поддаваясь импульсивному порыву своего беспутного нрава.

Делия улыбнулась жесткой, язвительной улыбкой.

– Боюсь, что мои скромные способности не позволят мне достигнуть таких высот, которые удовлетворили бы мое честолюбие, – сказала она.

– Вы недооцениваете себя, миледи, – возразил Карл.

Делия гордо подняла голову.

– Напротив, ваше величество, – проговорила она, – я знаю себе цену и считаю слишком унизительным играть ту роль, которую играет при вашей особе леди Кастлмэн.

Карл сделал вид, что не заметил ее иронии.

– А какую роль вы хотели бы играть? – серьезно спросил он.

– Никакую, – ответила Делия. – Я не актриса балаганного театра, чтобы развлекать публику, пусть даже и самую знатную.

– Достойный ответ, миледи, очень достойный! – произнес Карл. – В духе вашей семейной гордости. Вы достойная сестра ваших братьев. Но вся беда в том, что времена изменились, и величие семьи Рутерфордов несколько поугасло. В вашем сегодняшнем положении не стоит пренебрегать счастливым случаем и отвергать мое предложение, которое, возможно, вернуло бы вашему роду былое влияние.

– В моем сегодняшнем положении? – переспросила Делия. – Что вы хотите этим сказать?

Карл не упустил момент, чтобы отплатить Делии за свое уязвленное мужское самолюбие.

– Я хочу сказать, что при той репутации, которая тянется за вами из Порт-Ройяля, ваш заносчивый тон кажется мне не совсем уместным.

– При какой репутации?! – воскликнула Делия.

– Миледи, – едко проговорил Карл, – вы очень красивая женщина. Я не сомневаюсь, что в Англии у вас будет много поклонников, но вы вряд ли сумеете их убедить, что ваш побег с адмиралом де Альярисом завершился невинным братским поцелуем. Сколько бы вы не рассказывали о благородстве графа, вам никто не поверит.

Делия резко поднялась с кресла, едва не толкнув стоящего рядом короля и посмотрела не него с уничтожающим презрением.

– Мне совершенно безразлично, что думает обо мне ваш развратный двор и что думаете обо мне вы сами, – гордо произнесла она. – Надеюсь, я дала ясный ответ на все ваши вопросы.

Карл не выдержал ее взгляда и заметно покраснел.

– Это все, что вы можете сказать мне на прощание? – спросил он.

– Если бы вы не были королем, возможно, я еще кое-что добавила бы к моим словам.

– И что же?

– Пощечину, – решительно проговорила Делия.

– Пощечину? – рассмеялся Карл. – Восхитительная откровенность!

– Вы сами на ней настояли.

– Так забудьте, что я король, и удовлетворите вашу жажду мести, – произнес Карл, подходя к Делии.

– Как бы я не относилась к вам, я не смогу забыть, что вы – король Англии, – ответила девушка.

– Женские пощечины не оскорбляют мужчину, даже если он и король.

– В таком случае моя пощечина была бы слишком ничтожной местью, – усмехнулась Делия.

– Вы настоящее сокровище, миледи, – проговорил Карл, глядя на девушку откровенным взглядом бывалого распутника. – Положительно, от вас можно потерять голову!

– Надеюсь, что с вами такой напасти не случится, – ответила Делия.

– Я не только король, но и мужчина, – улыбнулся Карл.

– Ваше величество, – обратилась к нему Делия холодным, церемонным тоном, – позвольте мне удалиться.

Лицо Карла вновь приняло суровое, надменное выражение. Непреклонность Делии раздражала его, а раздражение перерастало в злость, которую ему все труднее было сдерживать.

– Как вам угодно, миледи, – ответил он.

Делия поклонилась Карлу и направилась к двери.

– Миледи! – окликнул ее Карл. – Если вы передумаете, я всегда буду рад принять вас при дворе. Мое предложение остается в силе.

– Я не передумаю, ваше величество, – ответила Делия. – Отдайте это место фрейлины той, которая сумеет по достоинству оценить ваше благодеяние, а для сестры опального пирата это слишком большая честь.

Последний выпад Делии взбесил Карла, но он не мог не признать справедливость ее обвинений и предпринял попытку сгладить неприятное впечатление, которое должно было остаться у Делии от этой аудиенции.

– Миледи, – учтиво произнес король, – если я вас оскорбил, я прошу у вас прощения.

Делия ничего не ответила и пошла к двери. Ее молчание вывело Карла из себя. Он догнал ее и преградил ей путь.

– А вы злопамятны! – прошипел он.

– Нет, ваше величество, – ответила Делия. – Но я не могу так легко предать память тех, кого я любила и кому вы причинили столько зла.

– Любовь, дружба, преданность! Какие громкие слова! Но не кажется ли вам, что их значение несколько преувеличено?

– Преувеличено? – переспросила Делия, не сразу поняв смысл его вопроса. – Неужели эти слова для вас ничего не значат?

– Не бывает вечных чувств, – ответил Карл. – Сегодня – любовь, завтра – ненависть, сегодня – дружба, завтра – вражда… Всему приходит конец.

– Да, всему приходит конец, – задумчиво повторила Делия и, поклонившись Карлу, вышла из его кабинета.

Вернувшись в гостиницу, Делия отправила письмо адвокату Бланту, в котором сообщила о своем отъезде в Рутерфорд, и приказала Пилар собирать вещи.

На следующий день рано утром Делия покинула Лондон.

## Глава 5. Возвращение в Рутерфорд

До замка Рутерфорд оставалось не более пяти миль. Карета Делии медленно катила по размытой дождем дороге, петлявщей среди полей графов Говардов – соседей Рутерфордов. Вдали шумели деревья старого парка Говардов, а за ними возвышались башни замка Говард-Холла, украшенные затейливым каменным кружевом и ажурными шпилями. По мере того, как карета приближалась к замку, он выплывал из-за пышных зеленых крон, открывая путникам торжественное великолепие своей готической архитектуры. От него веяло величием и покоем. Он словно олицетворял собой застывшее в камне время.

Проезжая мимо Говард-Холла, Делия выглянула из окна кареты и по старой, еще детской привычке посмотрела на окна комнаты, которая принадлежала раньше ее лучшему другу Фрэнсису Говарду. Окна были закрыты плотными шторами, не пропускавщими солнечный свет.

Сердце девушки вновь сжалось от тоски. Она вдруг всем своим существом почувствовала, как тяжело возвращаться в места, где прошли ее самые счастливые дни, возвращаться, сознавая, что это безмятежное, безоблачное счастье ушло навсегда. Без Фрэнсиса Говард-Холл казался холодным и чужим, и кто знает, каким ее встретит Рутерфорд.

Миновав болотистую пустошь, карета Делии поднялась на пологий холм. За этим холмом начинались владения Рутерфордов.

Спустившись с холма, карета проехала через небольшую рощу и, наконец, Делия увидела родной замок. Древний, неприступный, он возвышался мрачной каменной громадой, так непохожей на изысканный, роскошный Говард-Холл. Он воплощал собой иное время – время благородного и сурового рыцарства.

Делия с беспокойством смотрела на старые стены, боясь увидеть в замке какие-нибудь перемены. Но никаких перемен не было. Рутерфорд стоял таким, каким она оставила его семь лет назад.

В замке Делию ждали. Управляющий Бернард Гейдж, предупрежденный ее письмом, приказал слугам следить за дорогой и немедленно сообщить ему, если на пути в Рутерфорд появится экипаж.

Когда карета Делии подъехала к замку, его ворота распахнулись, и девушка увидела во дворе целую толпу празднично одетых слуг, которые вышли встречать госпожу.

К карете подошел молодой мужчина в дворянском костюме и поклонился Делии.

– Добро пожаловать в Рутерфорд, миледи! – проговорил он, протягивая девушке руку.

Делию охватило чувство безоглядной, детской радости.

– Бернард! – со слезами в голосе воскликнула она.

Ей захотелось обнять молодого человека, который вырос вместе с ней в Рутерфорде и был товарищем ее детских игр, и только присутствие слуг удержало ее от проявления чувств.

Слуги, большинство которых были наняты Гейджем вновь и не знали Делию, смотрели на госпожу с любопытством и приятным удивлением. Она казалась им такой молодой, такой красивой и доброй, что все тревоги за свое будущее в замке мгновенно рассеялись. От женщины со столь милым и обаятельным лицом нельзя было ждать зла. Да и несколько старых слуг, служивших в Рутерфорде еще при родителях Делии, рассказывали, как великодушно и справедливо относились все члены семьи Дарвелов к своей прислуге.

Делия приветливо кивнула челяди и направилась в замок в сопровождении Бернарда Гейджа.

– Со дня вашего отъезда в Рутерфорде ничего не изменилось, миледи, – сказал Гейдж, перехватив беспокойный взгляд девушки, которым она осматривала замок. – Виконт Рейли ничего не успел переделать по своему вкусу.

– Но кое-что все же изменилось, – возразила Делия, осмотрев большую гостиную: – гобелен, портьеры, обивка на диване… И ковер здесь другой…

– Да, миледи, – вздохнул Гейдж. – Все это пришлось заменить после того вечера, когда… когда арестовали лорда Дэвида.

– И когда погиб Фрэнсис? – спросила Делия, закончив мысль Гейджа, которую он не решился произнести вслух.

Управляющий молча кивнул.

– Где это произошло?

– В лорда Говарда стреляли в верхней галерее, – ответил Гейдж.

Делия поднялась на второй этаж. На деревянных поручнях лестницы, где ей была знакома каждая царапина, добавилось несколько глубоких зарубок.

– Это следы от клинков, миледи, – сказал Гейдж, заметив, как Делия рассматривает отметины жестокого боя. – Здесь было настоящее побоище. Ваш брат и граф Говард дрались с целым отрядом королевских солдат.

Делия отчетливо представила ужасную картину того рокового боя, залитые кровью каменные плиты галереи, и ей стало не по себе.

– Я хочу пройти в мою комнату, – проговорила она. – Ее привели в порядок?

– Конечно, миледи, – ответил Гейдж. – Я приказал убрать вашу комнату сразу, как вернулся в Рутерфорд.

– В ней кто-нибудь жил?

– Нет, она все эти годы простояла закрытой.

– Закрытой? – удивилась Делия.

– Да, миледи. Не знаю из каких соображений, но Рейли ни к чему не посмел притронуться в вашей комнате. Когда я открыл ее, я нашел все вещи на тех же местах, где вы их оставили в день вашего отъезда. Я даже нашел там вашу незаконченную вышивку. Помните, ту, с античным сюжетом?

– Помню, Бернард, – печально улыбнулась Делия и, подойдя к двери своей комнаты, повернула ключ в замке. Дверь открылась с тихим, знакомым скрипом, похожим на шуршание сухой листвы.

В лицо повеяло терпким запахом осенних цветов, и Делия увидела на столе букет хризантем в ее любимой серебряной вазе.

– Цветы?! – удивленно воскликнула девушка. – Откуда здесь цветы?

– Я приказал их здесь поставить, – ответил Гейдж. – Я еще не забыл ваших привычек, миледи. У вас всегда на столе в этой вазе стояли цветы, и, как только я получил ваше письмо из Лондона, я приказал каждое утро ставить здесь свежий букет.

– Спасибо, Бернард! – растроганно произнесла Делия. – Вы настоящий друг!

– Я вырос в Рутерфорде, – улыбнулся молодой человек. – И у меня нет более близких людей, чем вы и ваш брат, лорд Дарвел.

– Теперь осталась только я, Бен, – вздохнула Делия.

– Простите, миледи, – извинился Гейдж. – Я никак не могу смириться с тем, что лорд Дэвид погиб.

– И я тоже, – проговорила Делия, сдерживая подступившие слезы.

Гейдж с сочувствием посмотрел на печальное и усталое лицо девушки и понял, что она хочет остаться одна.

– Будут ли еще какие-нибудь распоряжения, миледи? – поинтересовался он.

– Нет, Бернард, – ответила Делия. – Если вы понадобитесь, я вас позову, а сейчас я хочу отдохнуть.

Гейдж поклонился и направился к двери, но Делия остановила его:

– Бернард, – обратилась она к молодому человеку, – а где моя вышивка, та, о которой вы говорили?

– Служанка убрала ее в верхний ящик орехового шкафчика, – ответил Гейдж.

Делия отпустила управляющего, подошла к маленькому резному шкафу, в котором прежде держала свои ценные вещи и рукоделие, и открыла верхний ящик. В нем, аккуратно сложенная, лежала ее незаконченная вышивка и целый ворох разноцветных шелковых клубочков.

Девушка достала вышивку и расстелила ее на кровати. Ее взору предстал идиллический античный пейзаж: у руин греческого храма на фоне зеленых холмов стоял одинокий римский воин и задумчиво смотрел на обитель поверженных богов. Эту вышивку Делия хотела подарить старшему брату Эдвину на день его рождения, но не успела: Эдвина казнили, а ей пришлось покинуть Рутерфорд на долгие семь лет.

Это наивное незаконченное полотно казалось ей ожившей частицей далеких счастливых дней. Она прижала вышивку к груди и зарыдала…

Вечером, справившись, наконец, с взволнованными чувствами, Делия написала письмо графине Говард. Она сообщала ей о своем возвращении в Рутерфорд и приглашала приехать в замок. Отправленный в Говард-Холл слуга вернулся с ответным посланием: леди Говард обещала быть в Рутерфорде завтра утром.

* * *

Габриэль де Граммон, графиня Говард приехала в Рутерфорд верхом, несмотря на моросящий дождь. Увидев Делию, стоящую у окна замка, она радостно помахала ей рукой и соскользнула с седла с присущей ей грациозной легкостью.

Габриэль вошла в гостиную, наполнив ее фиалковым ароматом духов.

– Делия! – воскликнула она, заключая девушку в объятия. – Наконец-то ты приехала! Я так по тебе скучала!

– Я тоже соскучилась по тебе, Габриэль! – растроганно проговорила Делия. – Очень соскучилась!

– Как прошло твое путешествие?

– Без приключений, если не считать шторма в Ла-Манше. Ужасная качка меня совершенно измучила.

– Но сейчас ты прекрасно выглядишь, – заметила Габриэль.

– И ты тоже, – вернула ей комплимент Делия.

– Я? – с горечью усмехнулась француженка. – В этом наряде?

Габриэль была в черном траурном платье из генуэзского бархата, отделанном по лифу черными фламандскими кружевами.

– Ты красива в любом наряде, – ответила Делия.

– Благодарю за лестный комплимент, но я знаю, что траур меня не украшает. Да и кого он может украшать? – вздохнула француженка, с сочувствием взглянув на Делию, которая тоже была в трауре.

Делия ничего не сказала в ответ, и на короткое время разговор прервался. Молодые женщины замолчали, пытаясь собраться с беспорядочными от волнения мыслями.

Делия заговорила первой.

– Ты получила мое письмо? – спросила она Габриэль.

– Получила, – ответила француженка. – Поэтому я и в Рутерфорде.

– Я говорю о другом письме, – возразила Делия. – О том, которое я отправила тебе из Порт-Ройяля.

– Я получила то письмо, – кивнула Габриэль и, помолчав, добавила: – Но о гибели Дэвида я узнала намного раньше. Слухи достигли Англии быстрее твоего письма.

– Прости, что не написала тебе сразу после того, как… как это произошло, – виноватым голосом произнесла Делия. – Я долго не могла осознать то, что случилось, не могла смириться с мыслью, что Дэвид и Роберто погибли. Я даже не носила на Ямайке траур. Когда я надевала черное платье, у меня возникало чувство, что я ношу траур по живым.

– Глубина скорби не зависит от цвета платья, – сказала Габриэль, по-матерински обняв девушку за плечи.

– Ты меня не осуждаешь? – спросила Делия.

– Конечно же, нет, – улыбнулась Габриэль своей печальной трогательной улыбкой. – Но я хочу, чтобы ты обо всем рассказала мне искренне.

– О чем? – не поняла Делия.

– О том, как погиб Дэвид.

– Я все написала тебе в письме.

– Нет, не все, – возразила Габриэль. – Ты написала, что корабль Дэвида взорвался, но не написала почему он взорвался. Ты же видела взрыв собственными глазами.

– Этого никто не знает, – проговорила Делия, смущенно опустив голову.

– Не мог же боевой корабль взлететь на воздух без всякой причины?

– Взорвалась крюйт-камера.

– Ты сама пришла к такому выводу или тебе подсказали?

– Так говорили матросы из команды Генри Моргана, которые видели взрыв. Но почему ты задаешь мне эти странные вопросы? Ты думаешь, я от тебя что-то скрываю? – возмутилась Делия, с подозрением глядя на Габриэль.

– Не знаю, – покачала головой француженка. – Но странная гибель “Кастилии” породила в Порт-Ройяле много слухов, которые, несомненно, дошли и до тебя.

– Какие слухи ты имеешь в виду? – насторожилась Делия.

– Что “Кастилию”взорвали, – ответила Габриэль.

Лицо Делии дрогнуло, и она смущенно отвела взгляд.

– С “Кастилии” никто не спасся, и я не знаю, что там произошло, – тихо проговорила она. – Вероятно, кто-то из команды Дэвида неосторожно обошелся с порохом

– А сам Гарри Морган видел, как взорвалась “Кастилия”?

– Да. В тот момент он стоял вместе со мной на палубе его корабля.

– И что же он сказал?

– Ничего.

– Как ничего? – воскликнула Габриэль.

– Генри повел себя очень странно, – задумчиво проговорила Делия. – Казалось, взрыв “Кастилии” его нисколько не удивил. Я хорошо помню его лицо, когда он смотрел на догорающие обломки корабля: оно было таким спокойным, будто ничего не случилось. Он даже усмехнулся с каким-то жестоким равнодушием и прошептал… Впрочем, – словно очнувшись, произнесла девушка, то, что он сказал, не имеет никакого отношения к гибели “Кастилии”.

– Что он сказал, Делия? – спросила Габриэль, строго глядя ей в глаза.

– Он произнес: “идиотское благородство, – ответила Делия.

– “Идиотское благородство”? – переспросила Габриэль.

– Именно так. Странные слова!

Габриэль задумалась, и в ее глазах блеснули слезы.

– Нет, Делия, – покачала она головой. – Слова Генри не кажутся мне странными.

– Что же, по-твоему, они значат? – спросила девушка.

– Они значат, что взрыв “Кастилии” не был роковой случайностью, – уверенно произнесла Габриэль. – “Кастилию” взорвали, и судя по тому, как повел себя Генри, он не сомневался в этом.

– Но кто мог ее взорвать?

– Тот, кто хотел отомстить Дэвиду.

– Ценой собственной жизни?

– Вероятно, так.

Делия с сомнением покачала головой.

– Вряд ли кто-нибудь из команды Дэвида мог пойти на это.

– Я и не думаю, что это сделал человек из его команды, – сказала Габриэль.

– А кто же?

Габриэль ответила не сразу. Она прошлась по комнате, обдумывая услышанные от Делии подробности трагического дня, и, наконец, решилась:

– Прости меня, Делия, за то, что я скажу, – проговорила француженка, – но я думаю, что корабль взорвал адмирал де Альярис.

– Роберто?! – воскликнула Делия.

Габриэль молча кивнула.

– Но Роберто был пленником Дэвида, а значит, находился под охраной и не мог взорвать корабль, – возразила Делия.

Габриэль печально улыбнулась.

– Мне трудно представить, что Дэвид заковал дона Роберто в цепи и поставил у дверей его каюты унизительную охрану. Я уверена, что из-за уважения к адмиралу он положился на его слово и избавил от такого позора. Дэвид всегда был слишком доверчивым и слишком великодушным. А дон Роберто воспользовался своей свободой, чтобы отомстить ему и отнять корабль пусть даже и ценой собственной жизни. Генри Морган хорошо знал Дэвида и сразу понял, что произошло на “Кастилии”. Этот взрыв не стал для него неожиданностью.

– Почему же Гарри мне ничего не сказал? – недоверчиво произнесла Делия.

– Он не хотел оскорблять твои чувства. Но его слова – “идиотское благородство” – сказали достаточно, чтобы все понять.

– Слова Моргана можно истолковать по-разному, – неуверенно возразила Делия.

– Я думаю, что ты истолковала их так же, как и я, – проговорила Габриэль, – но упорно отгоняешь от себя эти мысли, чтобы не разрушить добрую память о Роберто.

– Роберто не мог обмануть доверие Дэвида, – сказала Делия, опустив взгляд как человек, который неумело лжет. – Он не способен на подлость.

– Но он способен на месть, – безжалостно продолжала Габриэль. – А тебе нелегко осознать, что твоего брата убил человек, которого ты любила.

Делия в отчаянии закрыла лицо руками.

– Нет, Габриэль! – зарыдала она. – Дэвида убила я… Я убила их обоих… И Дэвида, и Роберто… Если бы у меня хватило сил отказаться от Роберто, они оба были бы живы… Я погубила их из-за своего глупого упрямства!

– Разве любовь к Роберто была всего лишь глупым капризом? – спросила Габриэль, обнимая Делию.

– Нет, – всхлипнула девушка. – Но я должна была отказаться от Роберто ради его спасения и ради Дэвида…

– Как же ты могли отказаться от Роберто, если ты его любила? – ласково улыбнулась Габриэль. – И он был этого достоин!

– Да, Роберто был достоин того, чтобы его любили, – проговорила Делия, – а вот была ли я достойна его любви? Я думала только о себе и своем счастье. Я хотела иметь больше, чем заслуживала.

– Делия, ты заслуживаешь любви самого лучшего мужчины в мире, – сказала Габриэль. – И я не сомневаюсь, что ты встретишь человека, с которым еще будешь счастлива.

– Этого никогда не будет, – вздохнула девушка.

Габриэль посмотрела на нее снисходительным, нежным взглядом, как смотрит мать на обиженного ребенка.

– Стоит тебе переехать в Лондон, как у тебя появится десяток благородных и богатых поклонников.

– Я не поеду в Лондон, – ответила Делия. – Я намерена остаться в Рутерфорде.

– Ты хочешь заточить себя в глуши в полном одиночестве со своим горем? – воскликнула Габриэль.

– Лучше жить в одиночестве, чем среди людей, которые мне чужды. Единственный человек, кто способен меня понять, это ты, Габриэль.

– Я? – усмехнулась француженка. – Не думаю, что мое общество пойдет тебе на пользу. Тебе нужны друзья, которые смогли бы отвлечь тебя от мрачных мыслей. А мы с тобой каждую встречу поневоле будем предаваться грустным воспоминаниям, пока они не станут смыслом и образом нашей жизни. Да и я скоро покину Говард-Холл.

– Покинешь? Почему? – взволнованно переспросила Делия.

– У Говард-Холла теперь новый хозяин.

– Объявился наследник титула?

– Объявился.

– И кто же это?

– Некий лорд Уоррингтон.

– Джулиан Уоррингтон? – воскликнула Делия. – Кузен Фрэнсиса?

– Да.

– Подумать только! Титул Фрэнсиса Говарда носит какой-то нахал и тупица!

– Разве ты с ним знакома? – поинтересовалась Габриэль.

– Видела его несколько раз в детстве, – ответила Делия. – Он приезжал в Говард-Холл вместе со своей матерью леди Анной. Уже тогда Джулиан был избалованным, маленьким нахалом. Его мать в нем души не чаяла и потакала всем его пакостям. Однажды он так досадил Фрэнку, что тот его поколотил, и Джулиан прибежал к матери с разбитым носом. О, сколько было слез и причитаний!

– Сейчас этот мальчик вырос и зовется граф Говард, – сказала Габриэль.

– Противно слышать! – фыркнула Делия.

– Возможно, с возрастом Джулиан изменился в лучшую сторону, – предположила Габриэль.

– Ничего подобного! – тоном знающего человека заявила Делия. – У этого Джулиана дурная репутация. Он – развратник, картежник и дурак. Фрэнк был крайне невысокого мнения о своем кузене.

– В каких они были отношениях? – поинтересовалась Габриэль.

– Ни в каких. По-моему, за последние лет десять они ни разу не виделись. Отец Фрэнка и отец Джулиана были не в ладах.

– Однако семейные разногласия не помешали Джулиану по закону унаследовать и титул Фрэнка, и Говард-Холл, – заметила Габриэль.

– Дурацкие законы! – поморщилась Делия.

– Но мы с тобой не в силах их изменить.

– Джулиан уже предъявил свои права на Говард-Холл? – спросила Делия.

– Пока, нет. Остались какие-то незначительные формальности. Джулиан сейчас в Дюнкерке, но скоро вернется в Англию, и мне придется покинуть Говард-Холл. Я бы уже раньше переехала в Мильтон-корт, который достался мне по завещанию Фрэнсиса, но получила твое письмо из Порт-Ройяля и решила дождаться твоего возвращения, – ответила Габриэль.

– И правильно сделала! Тебе незачем переезжать в Мильтон-корт, когда ты можешь жить в Рутерфорде. Вдвоем нам будет веселее.

– Вряд ли, Делия, – возразила Габриэль. – Через пару недель наша жизнь превратится в сплошной кошмар. Мы замучаем себя тоской о прошлом и, в конце концов, превратимся в унылых старух. Тебе надо ехать в Лондон, а мне заняться делами Мильтон-корта. Да и вдова со скандальной репутацией – не самое лучшее общество для девушки из благородной семьи.

– Мне совершенно безразлично, что подумают низкие придворные сплетники, – заявила Делия с гордостью королевы. – Я никому не позволю относиться ко мне и тебе непочтительно.

– Мнение света – опасное оружие, – заметила Габриэль.

– Только не для меня, – усмехнулась Делия. – Сплетни убивают только тех, кто покорно дает себя уничтожить. А я никому не позволю себя унижать, как не позволила это даже королю.

– Карлу?! – воскликнула Габриэль.

– Да, Карлу. Этот достойнейший монарх оказал мне честь и соизволил пригласить ко двору.

– Ты встречалась в Лондоне с королем?

– Всего три дня назад. Самонадеянный и самодовольный болван! Он думал, что я приду в восторг от его гнусных намеков, которые он раздает налево и направо каждой мало-мальски привлекательной женщине. Но я не умею молча сносить оскорбления даже от короля.

– Что же ты ему ответила? – обеспокоенно спросила Габриэль.

– То же, что ответила бы любому пирату в Порт-Ройяле, если бы услышала от него подобные слова. – И Делия рассказала француженке о разговоре с Карлом.

– Ты поступила неразумно, Делия, – проговорила Габриэль, не скрывая тревоги, вызванной смелым откровением девушки. – Нет ничего опаснее, чем говорить правду монархам.

– Глупость! – воскликнула Делия. – По-твоему, я должна была молчать, когда Карл оскорблял память Дэвида и Роберто?

– Он король, Делия!

– А мне все равно, король он, император или турецкий султан!

– Ты рисковала Рутерфордом, – заметила Габриэль.

– Да хотя бы и головой! – запальчиво воскликнула Делия.

– Ты совершила большую ошибку, – сказала Габриэль, хотя в душе одобряла поведение Делии и восхищалась ее безрассудной смелостью. – Пора бы тебе избавиться от иллюзий и реально посмотреть на жизнь. Место при дворе – большая удача, и тебе не следовало от него отказываться.

На лице Делии отразилось глубокое разочарование.

– Вот как? – с досадой проговорила она. – Ну, а что бы ты сказала Карлу на моем месте?

Вопрос Делии застал Габриэль врасплох.

– Я? – растерянно переспросила она.

– Да, ты! Ты согласилась бы остаться при дворе?

В первое мгновение Габриэль хотела солгать, чтобы убедить Делию уехать в Лондон, но искренняя дружба, которая связывала ее с девушкой, удержала ее от лжи.

– Нет, – откровенно ответила она.

Делия радостно улыбнулась, поняв, что убеждения Габриэль остались прежними.

– Так как же мне понимать твои советы? – с дружеской иронией спросила она.

– Я хочу, чтобы ты начала новую жизнь, – ответила Габриэль.

– Новую жизнь? – усмехнулась Делия. – А разве можно разделить жизнь на новую и старую? Жизнь одна, Габриэль, такая, как она есть. А если и начинать то, что зовется новой жизнью, я начну эту жизнь в Рутерфорде. Лучше уж жить со старыми печалями, чем приобретать новые, – отшутилась Делия. – К старым я, по крайней мере, привыкла.

– А я не могу больше жить с постоянными мыслями о прошлом, – вздохнула Габриэль – Что бы я не делала, где бы не была, я непрестанно думаю о нем.

– О ком? – не поняла Делия.

– О Дэвиде, – ответила Габриэль таким тоном, словно признавалась в страшном грехе. – Мне стыдно об этом говорить, но каждый раз, когда я прихожу на могилу Фрэнсиса, я разговариваю с ним так, словно он может передать мои слова Дэвиду. Это ужасно, Делия! Я хожу на могилу мужа, а оплакиваю любовника, который нашел вечный покой в бездне океана. Нет, я должна скорей уехать в Мильтон-корт. По крайней мере душа Фрэнсиса избавится от моих причитаний.

– Пока ты несчастна, душа Фрэнка не обретет покой, – проговорила Делия. – Он очень тебя любил.

Габриэль в отчаянии стиснула свои хрупкие руки.

– Когда я думаю об этом, я ненавижу себя, – со слезами прошептала она. – Я принесла Фрэнсису одни несчастья.

– Нет, – возразила Делия, – Фрэнк был счастлив с тобой. Пусть недолго, но это было то счастье, о котором он мечтал. А вот я погубила Роберто, ничем не отплатив за его любовь.

– Мне казалось, что граф де Альярис не из тех мужчины, кто требует плату за свои чувства, – проговорила Габриэль.

– Не из тех, – подтвердила Делия. – Но, если бы я знала, что очень скоро расстанусь с ним навсегда, я сама пришла бы к нему в каюту.

Во взгляде Габриэль появилось удивление, которое она не смогла скрыть, несмотря на присущую ей деликатность в общении с друзьями.

– Значит, между тобой и Роберто ничего не было? – спросила она, и Делия поняла, что Габриэль подозревает ее в более близких отношениях с адмиралом де Альярисом, чем того позволяли правила приличия. Но Делия не обиделась на подругу. Она знала, что Габриэль никогда не стала бы ее осуждать, если бы она решилась ради любви нарушить эти пресловутые правила хорошего тона.

– Ничего не было, – ответила Делия. – Обвенчаться в Порт-Ройяле мы не могли, а Роберто никогда не посмел бы скомпрометировать женщину перед офицерами своего корабля. Мы должны были пожениться в Санто-Доминго. Кстати, при дворе уже успели обсудить мое бегство с адмиралом и пришли к заключению, что моя репутация претерпела весьма значительный урон.

– Кто тебе это сказал?

– Сам Карл. И притом, в недвусмысленных выражениях.

– Какая низость!

– Таковы нравы двора, куда ты советуешь мне уехать, – съязвила Делия. – Если сам король не постеснялся при первой возможности намекнуть мне, что он не прочь затащить меня в свою постель, то представляю, что я услышу от его приятелей!

За дверью гостиной зашуршала сильно накрахмаленная юбка, и на пороге появилась Пилар.

– Простите, миледи, – проговорила она, – но меня послали сказать вам, что обед уже подан.

– Обед? – переспросила Делия. – Разве уже время обеда?

– Да, миледи, – подтвердила Пилар.

– Ты составишь мне компанию? – обратилась Делия к Габриэль. – Я привезла из Порт-Ройяля несколько бутылок того великолепного испанского вина, которое мы пили на твоей свадьбе.

Упоминание о свадьбе заставило Габриэль вздрогнуть.

– Я совсем не помню вкуса этого вина, – проговорила она.

– Это еще одна веская причина, чтобы остаться у меня на обед, – подметила Делия. – Да и разве нам больше не о чем говорить?

– Конечно, есть о чем, – кивнула Габриэль.

Делия обняла подругу за плечи и лукаво улыбнулась.

– Предупреждаю тебя, дорогая, я отпущу тебя из Рутерфорда только тогда, когда посчитаю свое любопытство полностью удовлетворенным.

## Глава 6. Леди Анна Уоррингтон

Леди Анна Уоррингтон, урожденная Анна Каннингем, была женщиной гордой, властной и волевой. Она не терпела, когда с ней спорили, возражали ей и говорили правду, которую она не хотела слышать. Она обожала стихи Горация, музыку Доуленда, собак-левреток и красивых мужчин.

В годы своей молодости она и сама была очень хороша: стройная, гибкая, как ива, с царственным разлетом черных бровей на фарфоровом лице и неукротимым огнем в темно-синих глазах.

Она мечтала выйти замуж за благородного, храброго и умного мужчину, но, происходя из знатной, но обедневшей семьи, была вынуждена принести мечты в жертву меркантильным интересам своего отца и связать судьбу с лордом Уоррингтоном, которого не любила.

Лорд Уоррингтон был молод и богат, но он был некрасив, глуп и, более того, ужасно труслив. Умной и волевой леди Анне ничего не стоило подчинить себе мужа, как лакея, однако безраздельная власть над ним не сделала ее счастливой, и она считала свою жизнь безнадежно загубленной.

От брака с лордом Уоррингтоном у нее родились трое сыновей: Джулиан, Хью и Вильям.

Средний Хью, которому минуло двадцать пять лет, был полной копией своего отца. Он унаследовал от него и внешность и характер, отчего с самых малых лет испытывал на себе жестокий холод материнского равнодушия.

Младший, семнадцатилетний Вилли, был очень добрым, щедрым, не по годам образованным юношей. С детства он проявлял недюжинные способности в точных науках и в тринадцать лет поступил в Оксфордский университет, где числился среди его лучших студентов. Но Вилли родился хромым, страдал сердечной болезнью и в свои семнадцать лет походил на хрупкого подростка. Леди Анна по-матерински жалела его, однако жалость неотступно сопровождалась унизительным чувством стыда и скрытым в глубине души презрением.

Зато старший сын леди Анны, Джулиан, являл собой живое воплощение ее не сбывшихся девичьих надежд: высокий, сильный, вызывающе красивый, похожий на мать. Те же правильные черты лица, те же волнистые волосы, тот же страстный огонь в темно-синих глазах – настоящий покоритель женских сердец. Ему и отдала леди Анна всю свою материнскую любовь, к которой примешивалось и нерастраченное женское чувство.

Окруженный с детства неуемной заботой матери, осыпанный нескончаемыми щедротами ее нежности, поднятый на пьедестал семейного любимца, лорд Джулиан вырос дерзким, надменным и самовлюбленным человеком. Не обладая и десятой долей ума и благородства младшего Вилли, он был твердо уверен в своем превосходстве и собственной исключительности и обращался с родными братьями, как с недостойной его прислугой.

Леди Анна была единственным человеком, кому подчинялась эта самодовольная, эгоистичная личность. Сумасбродный в распутстве, пьянстве и кутежах, лорд Джулиан не мог принять самостоятельно ни одно серьезное решение. Постоянная материнская опека позволила ему вкусить все прелести беззаботного существования, и он охотно переложил на плечи матери груз семейных проблем, доверяя ей во всем, как в детские годы.

Достигнув восемнадцати лет, лорд Джулиан бросил учебу в университете, в которой явно не преуспел, и поступил на военную службу. Он участвовал в нескольких военных кампаниях, отличился отчаянной храбростью, но карьеры так и не сделал, застряв в капитанском чине. Его беспутство, дерзкий нрав и страсть к азартным играм снискали ему в армии дурную славу. Огромные карточные долги Джулиана пробили солидную брешь в поистощившемся со временем семейном состоянии, заставив леди Анну заложить в тайне от мужа свои драгоценности.

В начале 1659 года на семью Уоррингтонов обрушилось тяжелое несчастье: внезапно скончался лорд Уоррингтон. Леди Анна, умевшая только тратить деньги, но не имеющая никакого представления о том, как вести коммерческие дела, не смогла удержать на плаву тонущее благосостояние семьи. Неурожаи и политические смуты довершили дело: доходы с фамильных земель сильно сократились, акции торговых компаний, куда были вложены деньги мужем леди Анны, обесценились, и на пороге дома Уоррингтонов замаячил зловещий призрак грядущего безденежья.

Собственное будущее и будущее ее сыновей виделось леди Анне унылым и нищим существованием. Казалось, жестокий рок крепко захватил Уоррингтонов своими стальными клещами, но осенью 1661 года среди черных туч безысходности и отчаяния блеснул нежданно луч спасительной надежды. Этим лучом стало известие о гибели молодого графа Фрэнсиса Говарда.

Муж леди Анны, лорд Уоррингтон, приходился младшим братом графу Томасу Говарду, отцу Фрэнсиса, и так как Говард-Холл был майоратом и передавался вместе с титулом по мужской линии, то ближайшим наследником Фрэнсиса Говарда, не имевшего детей, становился его родной дядя.

При жизни Фрэнсиса леди Анна и не помышляла об этом наследстве даже в самых отдаленных перспективах. Лорд Говард был молод, удачлив, незадолго до своей гибели он женился и, вероятно, в скором будущем мог стать счастливым отцом наследника Говард-Холла. Но случилось то, что называется неожиданным поворотом судьбы: лорд Говард погиб и погиб бездетным, а, следовательно, после кончины лорда Уоррингтона Говард-Холл и титул графа Говарда наследовал никто иной, как двоюродный брат лорда Фрэнсиса – любимец леди Анны Джулиан.

Леди Анна не сразу поверила в удачу. Ее жизнь не была богата на счастливые случайности. Когда же, наконец, она осознала, какие перемены сулит ее семье трагическая гибель графа Говарда, она немедленно написала сыну письмо, требуя, чтобы он вернулся в Англию.

Лорд Джулиан получил материнское послание находясь в Дюнкерке, где был расквартирован его полк. Известие о смерти Фрэнсиса Говарда потрясло его: не то, чтобы он жалел о двоюродном брате – они никогда не были в дружеских отношениях – просто он не был готов к такой резкой перемене в жизни. Как все ленивые люди, Джулиан не любил потрясений. Полагаясь на незыблемый авторитет матери, он переслал ей доверенность на устройство дел, а сам остался в Дюнкерке, оправдывая свое отсутствие служебной необходимостью.

Переписка Джулиана с матерью и различные юридические тонкости, с которыми сопряжено вступление в наследство, заняли несколько месяцев. Леди Анна блестяще справилась с миссией посредника и ждала сына, чье возвращение должно было поставить последнюю точку в деле о наследстве.

Но лорд Джулиан не спешил в Англию, несмотря на требовательные письма матери и ожидавшее его там богатство. В Дюнкерке его удерживал бурный роман с некой замужней особой. Джулиан потратил на ее осаду целых два месяца – гигантский срок по его понятиям – и по праву победителя хотел сполна насладиться плодами своей блистательной любовной стратегии.

В августе 1662 года терпение леди Анны лопнуло. Она написала сыну гневное письмо, используя всю силу материнского убеждения. Лорд Джулиан ответил бестолковым и, как всегда, ужасающе безграмотным посланием, напичканным глупыми детскими оправданиями, но на этот раз он назвал определенную дату своего возвращения: он обещал приехать в Англию в первых числах октября.

Прочитав письмо, леди Анна с нежностью поцеловала миниатюрное изображение сына, которое носила на шее в медальоне. Она поверила его лживой отписке и поспешила в Говард-Холл, чтобы показать французской интриганке, как она называла вдову графа Говарда Габриэль де Граммон, кто хозяин поместья.

* * *

Лакей проводил леди Анну в большую гостиную Говард-Холла и попросил подождать: его госпожа выйдет к ней через несколько минут.

Леди Анна села в глубокое, мягкое кресло, покрытое шелковистой шкурой леопарда. Эта гостиная именовалась в Говарл-Холле охотничьим залом из-за развешанной по стенам коллекции оружия и военных и охотничьих трофеев, добытых несколькими поколениями владельцев замка в разные времена и в разных странах, где им приходилось воевать или путешествовать. По заведенному издавна обычаю именно здесь и принимали Говарды своих гостей, дабы каждый посетитель замка мог лицезреть все эти свидетельства доблести и подвигов знатного рода, которые были гордостью владельцев Говард-Холла.

Леди Анна обвела охотничий зал торжествующим взглядом: теперь Говард-Холл вместе со всем богатством и славой многих поколений графов Говардов принадлежал ей, и ее сердце переполняло чувство удовлетворенного тщеславия.

Скрип двери отвлек леди Анну от честолюбивых мечтаний и созерцания новообретенных ценностей.

В зал вошла стройная светловолосая женщина в платье из черного бархата. Это была вдова Фрэнсиса Говарда, графиня Говард.

Леди Анна видела ее впервые и представляла эту женщину совсем иной: старше, с вольными манерами, несомненно, привлекательной, ибо она сумела вскружить голову нескольким достойным мужчинам, но с потускневшим от бурной жизни лицом.

Сейчас, взглянув на француженку, леди Анна с досадой признала ошибочность своих представлений.

На вид леди Говард можно было дать не больше двадцати пяти лет, хотя ей уже минуло тридцать два года. Взгляд красивых зеленых глаз был серьезным, но открытым и искренним. Во всем ее благородном облике была какая-то беззащитная хрупкость, что никак не вязалось с той скандальной репутацией, которую ей приписывала злая молва.

Но обаяние француженки еще больше усилило неприязнь, которую изначально питала к ней леди Анна. В ней взыграла женская зависть к чужой красоте. Ей захотелось унизить эту женщину, не достойную, по ее мнению, того, чтобы носить титул графини Говард.

– Я – леди Уоррингтон, мать лорда Джулиана Уоррингтона, графа Говарда, – надменно произнесла леди Анна, ответив на приветствие француженки небрежным кивком головы. – Полагаю, вы слышали обо мне?

– Да, я слышала, – сдержанно ответила Габриэль, несмотря на откровенно оскорбительный тон гостьи.

– Мадам, – высокомерно продолжала леди Анна, – через две недели мой сын возвращается из Дюнкерка в Англию. Он намерен поселиться в Говард-Холле, и мой долг – позаботиться о том, чтобы Говард-Холл достойно встретил нового хозяина.

– Если я вас правильно поняла, миледи, вы хотите, чтобы к приезду вашего сына я покинула замок? – спросила Габриэль.

– Да, мадам.

– Хорошо. К концу этой недели я перееду в Мильтон-корт, – сказала Габриэль.

– В Мильтон-корт? – с кривой усмешкой переспросила леди Анна.

– Да, в Мильтон-корт, – ответила француженка. – Вас это удивляет?

– Нет. Но я привыкла считать хозяином Мильтон-корта графа Говарда, – с унизительным намеком произнесла леди Анна.

Габриэль сделала вид, что не поняла скрытого в ее словах тайного смысла.

– Вы правы, – проговорила она. – Мильтон-корт принадлежал Фрэнсису Говарду, но это поместье не входит в майорат, который наследует ваш сын. Оно передается по завещанию владельца.

– Это мне известно, мадам, – прервала Габриэль леди Анна. – И мне больно смотреть, как владения знатного рода растаскивают по кускам.

– Владенья никто не растаскивает, миледи, – холодно возразила Габриэль. – Мильтон-корт, так же, как и поместье Хартфилд, достался мне по завещанию Фрэнсиса.

– Бедный, наивный Фрэнк! – наигранно вздохнула леди Анна.

Оскорбительные выпады леди Анны вывели Габриэль из себя.

– Что вы хотите этим сказать? – с возмущением воскликнула она.

– Ничего, мадам, – усмехнулась леди Анна. – Но я была бы вам весьма признательна, если бы вы ускорили ваш отъезд. Надо заметить, что ваше пребывание в Говард-Холле и так уже излишне затянулось.

Габриэль гордо подняла голову.

– У вас нет оснований для подобных упреков, – произнесла она. – До тех пор, пока ваш сын не предъявит документы, подтверждающие его права на Говард-Холл, я нахожусь у себя дома.

– У себя дома? – язвительно переспросила леди Анна. – Вы полагали Говард-Холл своим домом?

– Миледи, – с достоинством проговорила Габриэль, – я была женой графа Говарда, и, хотя вам это и не по нраву, я все еще остаюсь графиней Говард.

– Мадам, нет нужды напоминать о том, кем вы были, – не скрывая ненависти, сказала леди Анна. – Всем известно, какая у вас была репутация до того, как вы вышли замуж за Фрэнсиса. Если бы Фрэнк хорошо подумал, прежде чем жениться на вас, он был бы сейчас жив.

Лицо Габриэль дрогнуло, и ее глаза стали холодными, как глаза мраморных статуй.

– Вы пришли с намерением оскорбить меня? – произнесла она ледяным тоном.

– Нет, мадам, – прошипела леди Анна. – Я сказала вам то, о чем говорит весь Лондон. Вы вышли за Фрэнсиса из-за денег, и вы погубили его, моего любимого племянника, чтобы унаследовать его состояние, погубили вместе с вашим любовником – этим авантюристом, пиратом Дарвелом!

– Фрэнсис был вашим любимым племянником? – усмехнулась Габриэль. – Не лгите, миледи! Вы не виделись с Фрэнсисом пятнадцать лет и не желали его видеть, Вы вспомнили о родственных чувствах только тогда, когда эти чувства щедро оплатились внушительным наследством. Конечно, женитьба Фрэнсиса несколько омрачила вашу радость по поводу его гибели. Ведь если бы он умер неженатым, вы унаследовали бы не только его титул и Говард-Холл, но и все его состояние. А это большие деньги, очень большие. Мильтон-корт и Хартфилд дают больший доход, чем Говард-Холл, но теперь эти поместья принадлежат мне, а у вас, насколько мне известно, ничего нет. Ваши земли заложены, у вас куча долгов, и вас осаждают кредиторы.

– Это гнусная ложь! – вскричала леди Анна, ошеломленная смелой отповедью Габриэль. – Ложь!

– Нет, это не ложь, – спокойно возразила француженка. – Уоррингтоны разорены. И смерть Фрэнсиса – последняя ваша возможность спастись от нищеты.

– Французская интриганка! – выпалила леди Анна со всей ненавистью, на которую только она была способна.

Но Габриэль не дрогнула перед натиском охваченной гневом женщины.

– Я не интриганка, миледи, – проговорила она невозмутимым голосом. – То, что я имею, я получила по закону.

– По закону?! – истерично рассмеялась леди Анна. – По закону вас следовало бы отправить на Ямайку, в этот грязный Порт-Ройяль, к подлому пиратскому сброду, туда, где вас подобрал бесчестный негодяй Дарвел. И он еще осмеливался называть себя герцогом Рутерфордом!

– Миледи, – сдержанно произнесла Габриэль, хотя внутри у нее все кипело от возмущения, – дни, прожитые в Порт-Ройяле с герцогом Рутерфордом были самыми счастливыми днями в моей жизни. А что касается “подлого пиратского сброда”, который, как вы изволили выразиться, окружал меня на Ямайке, поверьте, подобного сброда хватает и в Европе. Приехав в Англию, я столкнулась здесь с людьми, которые не имеют даже такого представления о чести, какое имеют пираты, но, в отличие от пиратов, эти люди носят громкие дворянские имена.

Откровенный намек Габриэль привел леди Анну в бешенство.

– Вы забываете, с кем говорите! – воскликнула она.

– Нет, это вы забываете, с кем говорите, – одернула ее Габриэль. – И если вам больше нечего сказать мне по вашему делу, я попрошу вас уйти.

– Да, Фрэнку так и не удалось сделать вас дамой высшего общества, – напоследок бросила леди Анна.

– Дочери виконта де Граммона не надо объяснять, что такое высшее общество, – возразила Габриэль. – Но, если высшее общество Лондона состоит сейчас из таких, как вы, я не хотела бы в нем общаться.

Габриэль произнесла эти слова с таким благородным достоинством, что леди Анна невольно покраснела, Она пожалела о вызывающей грубости своего поведения, которая, как ей казалось, должна была сбить спесь с ненавистной француженки, отнявшей у ее семьи весьма солидный денежный кусок. Она осознала, что попытка унизить Габриэль закончилась унижением ее собственного достоинства.

Но леди Анна была не тем человеком, кто публично кается в своих ошибках. Она не умела отступать и показывать противнику свою слабость. Она всегда находила сотню доводов в защиту своей правоты, и робкие угрызения совести рассеялись, как туман.

А Габриэль, по ее мнению, вполне заслужила суровой словесной отповеди. И разве то, что она сказала француженке – не правда? Правда!

Успокоив совесть этим непоколебимым доводом, леди Анна придала своему лицу выражение надменной невозмутимости и покинула Говард-Холл, не сказав Габриэль ни слова на прощание.

* * *

За два дня до отъезда в Мильтон-корт Габриэль побывала в Рутерфорде.

– Я приехала попрощаться, – сказала она Делии.

– Попрощаться? – воскликнула девушка.

– Да, я уезжаю в Мильтон-корт. Меня посетила леди Анна Уоррингтон и сообщила, что скоро приезжает в Англию ее сын – новый граф Говард.

– Нечего сказать – хорош будет новый граф Говард! – усмехнулась Делия. – Если бы это было в моей власти, я бы запретила болвану Джулиану даже произносить имя Фрэнсиса Говарда.

– Хорош он или плох, – вздохнула Габриэль, – но Говард-Холл принадлежит ему.

– Разве Джулиан намерен жить в Говард-Холле? -спросила Делия. – Ведь он служит в армии, кажется, где-то во Франции?

– Я не знаю, кто будет жить в Говард-Холле, – ответила Габриэль. – Но мать лорда Уоррингтона недвусмысленно приказала мне убраться из замка как можно быстрее.

– Приказала?

– Тон, которым она со мной говорила, никак нельзя было назвать учтивым.

– Она тебя оскорбила? – возмутилась Делия.

– Я едва сдержалась, чтобы не выставить ее за дверь. Впрочем, ее легко понять: она не может смириться с тем, что Мильтон-корт и Хартфилд достались какой-то пиратской шлюхе.

– Что, она так и сказала? – воскликнула Делия.

– Смысл ее слов был примерно таким.

– Да как она себе это позволила?

– О, эта дама может позволить себе очень многое! – усмехнулась Габриэль. – Она высказала мне все, что обо мне думает, и при этом не утруждалась выбором светских выражений.

– Она упоминала Дэвида?

– Конечно. Иначе обличение моих грехов лишилось бы самого главного аргумента.

– И что она о нем говорила?

– Разумеется, ничего хорошего: называла его бесчестным пиратом, авантюристом и тому подобное, Я думаю, Делия, что тебе очень не повезло с соседями.

По лицу Делии пробежала недобрая усмешка. Девушка на минуту задумалась, словно хотела о чем-то вспомнить, а потом проговорила с угрозой в голосе:

– Это как сказать, кому не повезло!

– Что ты имеешь в виду? – обеспокоенно спросила Габриэль.

– Кажется, у меня есть средство сильно омрачить Уоррингтонам жизнь, – ответила девушка

– Каким образом?

– Немного подрезать Говард-Холл, – с детской гордостью проговорила Делия.

– Подрезать Говард-Холл?! – воскликнула Габриэль.

– Да, – кивнула Делия. – У нас с Говардами давно ведется спор из-за довольно обширного участка земли. Раньше он принадлежал нашему роду, но в прошлом веке во время религиозных смут он незаконно был захвачен дедом Фрэнсиса Говарда, который был тогда в большой милости у королевы Елизаветы. После смерти Елизаветы мой дед начал тяжбу с Говардами, чтобы вернуть земли. Дело затянулось на много лет, а в 1619 году мой дед был убит наемными убийцами и так и не довел тяжбу до конца. Что касается моего отца, то он никогда не интересовался делами в Рутерфорде. Мы жили в Лондоне и не помышляли о возвращении в замок. Ну, а потом началась гражданская война, и последние восемнадцать лет нашей семье было не до земельных споров. Конечно, если бы Говард-Холлом владел Фрэнк, я бы и не подумала судиться с ним из-за клочка болотистой земли. Но сейчас все изменилось. Я не желаю, чтобы моей землей владели Уоррингтоны и не позволю этой заносчивой леди Анне безнаказанно оскорблять нашу семью.

– И ты хочешь снова начать тяжбу? – спросила Габриэль.

– Не сразу. Сначала я присмотрюсь к этим новым хозяевам Говард-Холла, но при первом же враждебном жесте с их стороны я потащу их в суд.

– Будь осторожна, Делия, – проговорила Габриэль. – В лице Уоррингтонов ты наживешь серьезных врагов. Леди Анна показалась мне жестокой и решительной женщиной.

– В Порт-Ройяле у нас была враги и пострашнее, – улыбнулась Делия.

– Да, – согласилась Габриэль. – Но тогда мы не чувствовали себя одинокими и беззащитными. Рядом с нами были Дэвид и Фрэнсис, и мы всегда знали, что они не пожалеют ради нас собственной жизни. А теперь ты остаешься в Рутерфорде совсем одна.

– Это не значит, что я ни на что не способна, – возразила Делия. – Я не хочу больше никого бояться, и никому не позволю себя запугать.

– Страх не зависит от нашего желания.

– Боится тот, кому есть, что терять, – ответила Делия.

– А разве тебе терять нечего? – с упреком спросила Габриэль.

Делия печально усмехнулась.

– Самое ценное уже потеряно, Габриэль, – с грустью проговорила она. – И потеряно навсегда.

Слова Делии эхом повторили мысли Габриэль: “Нечего терять!” Да, ей тоже нечего терять. Все, чем она владела – поместья, титул, деньги – потеряло после гибели Дэвида всякую ценность. Сама жизнь стала для нее бессмысленной и безразличной. Она жила теперь почти не ощущая течения времени. Дни и ночи слились в единый однообразный, бесцветный поток. На смену надеждам и желаниями пришли безысходность и обреченность. Она не чувствовала больше ни радости, ни боли.

Габриэль подумала, что уезжает из Говард-Холла с легкой душой. Он так и не стал ей родным, и она покидала его без всякого сожаления.

Принять предложение Делии и остаться в Рутерфорде у нее не хватало сил. Слишком тягостными воспоминаниями был наполнен этот старый замок. Здесь погиб Фрэнк, здесь жил Дэвид, и каждая вещь, казалось, еще хранила тепло от прикосновений его рук. Сердце Габриэль просило одиночества и забвенья. Это забвение она надеялась найти в Мильтон-корте.

Пообещав Делии писать каждую неделю, Габриэль распрощалась с ней и через два дня покинула Говард-Холл.

## Глава 7. Джулиан Уоррингтон

Невзирая на данное матери обещание, лорд Джулиан Уоррингтон как мог оттягивал день разлуки с предметом своего страстного увлечения и появился в Англии только к концу октября 1662 года. Но леди Анна, с детства прощавшая Джулиану любые провинности, встретила его золотым дождем материнской ласки. Многократно облобызав свое незабвенное двадцатидевятилетнее чадо, она усадила все семейство за праздничный стол, накрытый специально по случаю возвращения Джулиана, и заставила всех битых три часа выслушивать хвастливые россказни любимого сыночка о его ратных подвигах и любовных похождениях.

Хью уныло молчал, завидуя красоте, непринужденности манер и щегольской наглости старшего братца. Младший, Вилли, с трудом скрывал улыбку, которую невольно вызывал у него весь тот глупый вздор, который без устали молол нахальный Джулиан.

Когда же, наконец, леди Анна вдосталь наслушалась пустых речей своего любимца, еще раз подтвердивших посредственность его умственных способностей, бурный прилив материнской нежности немного отхлынул. Она приказала всем удалиться и оставить ее с сыном наедине.

Возражать никто не стал: и Хью, и Вилли с радостью воспользовались моментом, чтобы избавиться от надоевшего общества старшего брата.

Оставшись с сыном наедине, леди Анна резко сбросила маску восторженной нежности и посмотрела на Джулиана с холодным упреком.

– Почему ты заставил себя так долго ждать? – спросила она суровым, властным голосом, который с детства повергал Джулиана в испуганный трепет перед материнским гневом.

– Я же писал тебе, – неуверенно ответил Джулиан. – Я не мог вернуться в Англию раньше. Меня задержали в Дюнкерке дела службы.

– Ложь! – резко прервала его леди Анна. – Я говорила с лейтенантом Нортом из твоего полка, когда он приезжал домой в отпуск. И знаешь, что он мне рассказал?

– Нет, – глупо улыбнулся Джулиан. – Но мне очень интересно узнать, что же мог рассказать обо мне дружище Дэн?

– Он сказал, что тебя удерживали в Дюнкерке не дела службы, а непотребные девки.

– Фу! – скривился Джулиан. – Я не думал, что вы за моей спиной расспрашиваете моих друзей о том, с кем я сплю!

– Джулиан, – стальным тоном проговорила леди Анна, – я прощала тебе все твои беспутные выходки. Я оплачивала твои карточные долги и никогда не отказывала тебе в деньгах. Я всегда делала для тебя больше, чем другие матери. Я долго терпела твое распутство, пьянство и безумное расточительство. Я многое могу тебе простить, но никогда не потерплю твою ложь. Я требую, чтобы ты всегда говорил мне правду, какой бы она не была.

Лорд Джулиан отвернулся, чтобы скрыть усмешку. Он уже давно беззастенчиво врал матери, когда того требовали его интересы, и это вранье легко сходило ему с рук.

– Боже мой, мадам! – воскликнул он. – Ну зачем все эти мелочные упреки? Какая разница, когда я вернулся? Можно подумать, что из-за моего опоздания я лишился наследства! Говард-Холл наш, я – граф Говард. Одним словом, все в порядке, и, пожалуй, за это стоит еще раз выпить!

– Все в порядке? – вскричала леди Анна, отнимая у Джулиана графин с вином. – Ты считаешь, что все в порядке?

– Разумеется, – произнес Джулиан, с недоумением глядя на мать. – Вы же сами сказали, что Говард-Холл мой?

– Да, твой. Но это не тот Говард-Холл, которым владел Фрэнк Говард.

– Как это “не тот”? – удивленно переспросил Джулиан.

– Фрэнсис владел не только Говард-Холлом. Ему принадлежали еще два поместья: Мильтон-корт, Хартфилд, а также прекрасный дом в Лондоне.

– Ну и что? – не понял Джулиан.

– Как это что? Ты же унаследовал один Говард-Холл!

– Конечно! Мильтон-корт и Хартфилд передаются по завещанию.

– Именно, по завещанию!

– А что вас так волнует, мадам? – с издевательской наивностью спросил Джулиан. – Я не виделся с Фрэнком почти десять лет. Неужели вы надеялись, что он упомянет меня в своем завещании?

– Болван! – не сдержалась леди Анна. – Говард-Холл не дает и четверти дохода, которые дают Мильтон-корт и Хартфилд. В Хартфилде – богатые угольные копи, а земли Мильтон-корта намного плодороднее земель Говард-Холла.

– Какое мне до этого дело? – усмехнулся Джулиан. – Я же не собираюсь ходить за плугом и пасти овец.

– Ты издеваешься надо мной? – воскликнула леди Анна, выведенная из себя идиотским равнодушием Джулиана.

– Ничуть, – спокойно ответил Джулиан. – Мне нет никакого дела до угля, зерна и всякого там скота. Мне хватит и Говард-Холла.

– Хватит? Да половина земель Говард-Холла – болота и топи. Он содержался только на доходы с Мильтон-корта и Хартфилда. Я посмотрю, как тебе хватит тех жалких грошей, которые ты соберешь с нищих арендаторов. А мне больше нечего заложить, чтобы покрыть твои долги. Все, что было у меня ценного, давно заложено или продано.

– Все? – переспросил Джулиан с глупой наглостью.

– Да, все, – ответила леди Анна. – Хотя нет, у меня еще осталось обручальное кольцо, которое ты продашь, чтобы оплатить мои похороны.

Казалось, только сейчас до подвыпившего Джулиана дошел смысл материнских слов.

– Да? Вы так думаете? – медленно протянул он.

– Я знаю, что говорю, – заявила леди Анна.

– И что же теперь нам делать?

– Что делать? – зло усмехнулась леди Анна. – Надо вернуть все владенья Фрэнка Говарда.

– Как вернуть? – удивился Джулиан. – Разве это возможно?

– Возможно.

– Но Мильтон-корт и Хартфилд принадлежат вдове Говарда, – возразил Джулиан.

– Да, этой французской интриганке, – с ненавистью произнесла леди Анна. – А если бы Фрэнк умер неженатым, все его имущество унаследовал бы ты!

– Что теперь об этом говорить? Фрэнк был женат, и ни один суд не признает законность моих притязаний на Мильтон-корт и Хартфилд.

– Мы не станем обращаться в суд, – сказала леди Анна.

– А как же вы хотите вернуть эти поместья?

– Выход есть, Джулиан.

– Какой?

Леди Анна посмотрела на сына многозначительным взглядом и уверенно произнесла:

– Очень простой: ты должен жениться на вдове Говарда.

– Жениться?! – вскричал Джулиан с таким ужасом, словно ему предлагали принять смертельный яд. – Но я не собираюсь жениться!

Леди Анна и не ждала иного ответа от любимого сына, и его гневный протест не тронул ее сердце.

– Тогда подыщи себе место получше в долговой тюрьме, – равнодушно проговорила она.

– Уж лучше тюрьма! – с пьяной бравадой заявил Джулиан.

– Я не желаю слушать подобные глупости, – прервала его леди Анна. – Ты рассуждаешь, как мальчишка. Рано или поздно ты все равно женишься. Тебе уже двадцать девять лет и пора задуматься о браке.

Сила материнского убеждения, с детства безраздельно правившая Джулианом, охладила пыл его негодования.

– Но я не люблю эту женщину, – уже более покорным голосом пробурчал Джулиан.

– Полно, дорогой! – рассмеялась леди Анна. – Ты слишком любишь себя, чтобы в кого-нибудь влюбиться по-настоящему!

– Сколько же лет этой особе? – спросил Джулиан.

– Она немного старше тебя: ей тридцать два года.

– О, совсем юная, непорочная девица! И вы хотите подсунуть мне старую вдову Фрэнка, которую он подцепил в пиратском притоне?

– Не преувеличивай, Джулиан, – ответила леди Анна. – Она – не старая. А что касается ее нравственности, то ты не гнушаешься и самых порочных шлюх. Ради таких денег, которыми владеет вдова Говарда, мужчины твоих лет женятся и на старухах, а от тебя такой жертвы не требуется.

– Неужели в Англии нет больше богатых невест, что вам взбрело в голову женить меня на вдове Фрэнка?

– Богатые невесты ищут богатых женихов, – назидательным тоном произнесла леди Анна. – А у тебя есть только титул, да еще сомнительная репутация.

– Благодарю за лестное мнение, – усмехнулся Джулиан.

– У тебя есть кто-то на примете?

– Ну, не знаю, – пожал плечами Джулиан. – Может быть, сделать предложение мисс Стиль, племяннице лорда Гарднера? Она – хорошенькая, и ко мне неравнодушна.

– Мисс Стиль? – рассмеялась леди Анна. – Ты полагаешь, что ее отец согласится оплачивать твои безумные долги, о которых он, конечно, наслышан? Нет, дорогой мой, при твоей репутации тебе будет очень нелегко жениться на порядочной девушке из богатой и знатной семьи.

– Ну, можно жениться на дочери какого-нибудь богатого негоцианта, – предложил Джулиан. – За мой титул многие из них не торгуясь заплатят огромные деньги. Я, кстати, знаком с одной привлекательной девицей, за которой ее папочка дает сорок тысяч приданого, если она сумеет окрутить пэра.

Лицо леди Анны залила краска гнева.

– Что?! – вскричала она. – Ты хочешь связаться с простолюдинкой? Хочешь осквернить наше древнее имя?

– Мадам, зачем такие громкие слова? – с кислой миной отмахнулся Джулиан.

– Замолчи, Джулиан, – непреклонным тоном приказала леди Анна. – Я даже не допускаю мысли, что ты способен на такую гнусность. Я предпочту увидеть тебя мертвым, чем у алтаря с дочерью торговца.

– Хороша материнская любовь! – плаксиво протянул Джулиан.

– Не поясничай, – снова прервала его леди Анна. – Я забочусь не только о твоем будущем, но и о будущем нашей семьи. При всех ее недостатках, француженка Говарда кажется мне самой подходящей для тебя партией: она богата и знатного рода.

Лорд Джулиан покривился и подлил себе вина.

– А вы хоть ее видели – эту француженку? – спросил он.

– Видела.

– Ну, и какова она из себя?

– Какова из себя? – переспросила леди Анна.

– Да. Какого роста, худая или толстая?

– Роста скорее среднего, чем высокого, стройная, надо признать, довольно привлекательная, с хорошими манерами, выглядит моложе своих лет.

– На сколько?

– Что “на сколько”?

– На сколько моложе она выглядит?

– Я бы не дала ей больше двадцати пяти.

– О, это уже кое-что, – усмехнулся Джулиан. – Брюнетка или блондинка?

– Светловолосая.

– Это хорошо! Блондинки – моя слабость! А как насчет всего остального?

– Насчет чего? – не поняла леди Анна.

– Насчет того, что делает женщину женщиной, – с пошлой улыбкой ответил Джулиан, многозначительно обрисовав руками в воздухе женский силуэт.

– Стыдись, Джулиан! – возмутилась леди Анна. – Ты не в борделе!

– Ну, ладно, сам рассмотрю, – уже более миролюбиво проговорил Джулиан. – Где ее можно найти?

– Она живет в Мильтон-корте.

– Когда я должен к ней съездить?

– Поезжай в следующее воскресенье. Постарайся встретиться с ней случайно и произвести первое хорошее впечатление. Я слышала, что она любит верховые прогулки. Представься и извинись за мой визит.

– За какой визит?

– Я ездила к ней в Говард-Холл, – ответила леди Анна.

– Вы наговорили ей каких-нибудь гадостей?

– Скажем, я была с ней излишне резка.

– И я должен просить за вас прощение?

– Попросишь, – властно произнесла леди Анна. – Я же выслушиваю твоих кредиторов. Ты скажешь ей, что я сожалею о нашем неприятном разговоре.

Лорд Джулиан поморщился.

– И что мне ей сказать?

В красивых глазах леди Анны отразилось насмешливое удивление.

– Ты спрашиваешь у меня, что сказать вдове Говарда? Не смеши меня, Джулиан! Лорд Уоррингтон не знает, что сказать молодой особе!

– Но у меня никогда не было серьезных намерений, – возразил Джулиан.

– Теперь будут. И я не думаю, что француженка окажется для тебя трудной добычей. У вдов с ее репутацией не богатый выбор. Главное – правильно расставить сети.

– Как прикажите, мадам, – усмехнулся Джулиан.

– Я забочусь о твоем счастье, – возмущенно возразила леди Анна.

– К сожалению, у нас разное представление о счастье, – вздохнул Джулиан.

– Возможно, но одинаковые представления о богатстве и нищете.

– Да, одинаковые, – согласился Джулиан. – Но богатство не кажется мне таким уж привлекательным, когда я думаю о том, что мне придется всю жизнь прожить с нелюбимой женщиной

Глаза леди Анны загадочно блеснули.

– Почему всю жизнь? – спросила она, ласково потрепав свое чадо по голове.

– А как же иначе?

– Кто знает, Джулиан, кому какой отпущен век!

Джулиан резко оттолкнул материнскую руку.

– Ну, спасибо! – пробурчал он. – Утешили! Не думал, что вы уже ждете моего конца!

– Я говорю не о тебе, – возразила леди Анна.

– А о ком? О вдове Говарда?

– О ней.

– Да что с ней станется? Она пережила беднягу Фрэнка, пережила своего любовника Рутерфорда, переживет и меня. Конечно, переживет! Это же роковая женщина! Всем, кто связал с ней свою жизнь, она принесла несчастье! Да, все умерли!

– Перестань болтать вздор, Джулиан! – прервала его леди Анна. – Фрэнк Говард и герцог Рутерфорд любили ее, а ты не любишь. Всегда можно найти способ избавиться от ненавистного человека.

– Избавиться? На что вы намекаете?

– Я ни на что не намекаю. Просто мне отвратительно слушать твое нытье, – ответила леди Анна.

– Нет, вы что-то хотели сказать, – настаивал Джулиан. – Я хочу знать. От кого вы хотите избавиться?

Леди Анна снова с ласковой улыбкой погладила сына по волнистым волосам.

– Я хотела сказать, – невинным тоном произнесла она, – что, если ты женишься на вдове Говарда мы сумеем сделать так, чтобы этот брак тебя не слишком обременял и не стеснял твою свободу.

В голове Джулиана шевельнулось смутное подозрение, которого он сам неожиданно испугался, хотя и был неразборчив в средствах, когда хотел достичь желанной цели. Ему показалось, что он понял истинный смысл затеянной матерью интриги, и понял, что никогда не знал хорошо свою мать. На какое-то мгновенье в нем вспыхнул огонь благородного негодования, но холодный взгляд леди Анны безжалостно уничтожил хилые ростки робкой справедливости. Лорд Джулиан не посмел возразить матери и, как в детстве, опустил глаза под этим властным взглядом.

## Глава 8. Мильтон-корт

Лорд Джулиан под разными предлогами откладывал визит к Габриэль де Граммон. Больше всего на свете он дорожил собственной свободой, и уже одна мысль о браке, а тем более о браке с женщиной нелюбимой, приводила его в ужас.

Разумеется, Джулиан не принадлежал к возвышенным натурам, отвергающим брак по расчету, но, избалованный матерью, потакавшей всем его прихотям, он не чувствовал недостатка в деньгах и не знал, что такое нужда, а посему полагал, что время охоты на богатых невест для него еще не настало.

Однако денежный источник семьи Уоррингтонов с каждым днем иссякал, а доходы ближайших двух лет, которые мог дать Говард-Холл, с трудом хватило бы только на покрытие безумных долгов Джулиана, и леди Анна удвоила свои усилия по обращению сына в религию женатого мужчины.

Лорд Джулиан брыкался, как необъезженная лошадь, но в конце концов сдался, повинуясь мощной силе материнского влияния. Смирившись с неизбежностью брака по расчету, он принялся за осуществление своих матримониальных планов.

Обстоятельства складывались ему на руку. Один из его армейских приятелей майор Бинго жил в трех милях от Мильтон-корта. Это дало Джулиану прекрасную возможность оправдать свое появление во владениях вдовы адмирала Говарда. Джулиан бесцеремонно напросился в гости к Бинго и, получив согласие, отправился на охоту за будущим богатством.

Поселившись у Бинго, он не спешил с визитом в Мильтон-корт. Общительный и наглый, он легко завел приятельские отношения с компанией местных сквайров и за бокалом вина выведал у них все, что они знали о новой хозяйке Мильтон-корта.

Но сведения, которые Джулиан получил от своих новых приятелей по попойкам, были крайне скупы.

Леди Говард замок покидала редко, к соседям с визитом не ездила, ссылаясь на нездоровье, хотя очень вежливо отвечала на приглашения и рекомендательные письма. Иногда ее можно было увидеть на верховой прогулке. Она каталась вдоль берега маленькой речки, протекавшей через Мильтон-корт, как всегда в одиночестве и под густой вуалью.

Из всего услышанного Джулиан сделал вывод, что графиня Говард ведет жизнь замкнутую и уединенную и вряд ли согласится его принять, если он явится к ней с праздным визитом. Да и разведка боем не входила в его планы. Джулиан хотел встретиться с леди Говард так, чтобы встреча выглядела случайной, и, поразмыслив, он решил познакомиться с ней на верховой прогулке.

Четыре дня Джулиан усердно нес караульную вахту по руслу упомянутой речушки, и на пятый день его терпение было вознаграждено. В пасмурный, но безветренный воскресный вечер он увидел женщину верхом на черной лошади, которая медленно ехала к реке со стороны Мильтон-корта. Судя по описаниям местных сквайров, это и была леди Говард.

Джулиан свернул в лесосеку и засел в засаде, как охотник на дичь.

Габриэль спустилась с холма, пересекла пожелтевший луг и направилась вдоль берега реки, заросшего камышом.

Джулиан счел момент подходящим, пришпорил лошадь и выехал из лесосеки навстречу Габриэль. Подъехав к ней, он изящно осадил коня, снял шляпу и учтиво поклонился.

– Прошу прощения, миледи, что нарушаю ваше одиночество, – проговорил он, – но, кажется, я сбился с дороги. Не могли бы вы мне подсказать, как проехать в Отли?

– Вы едете совсем в другую сторону, – проговорила Габриэль.

Джулиан впервые услышал ее голос – красивый, низкий и мягкий – и ее голос ему понравился.

– В другую? – разочарованно переспросил Джулиан, хотя отлично знал, в какой стороне находится деревушка Отли. – Какая досада! К сожалению, я плохо знаком со здешними местами. Я приехал в Мильтон всего несколько дней назад.

– Вы не из Мильтона? – поинтересовалась Габриэль.

– Нет, – ответил Джулиан. – В Мильтоне я в гостях у моего друга майора Бинго, а приехал я из Оксфордшира. Может быть, вы слышали о Говард-Холле?

– О Говард-Холле? – не сдержав волнения, воскликнула Габриэль.

– О, простите! – смущенно проговорил Джулиан. – Мне следовало бы представиться вам сразу: лорд Джулиан Уоррингтон, граф Говард к вашим услугам.

– Граф Говард! – удивленно прошептала Габриэль.

Несколько секунд она молча рассматривала Джулиана, невольно сравнивая его с Фрэнсисом Говардом, но не нашла и тени фамильного сходства. Высокий, красивый, с каштановыми волнистыми волосами, синими глазами под безупречной линией черных бровей он напоминал скорее Дэвида, но ему не хватало благородного, гордого достоинства, которое выделяло Дэвида среди остальных мужчин. На красивом лице Джулиана лежал отпечаток самодовольного высокомерия, свойственного людям заносчивым, но не умным.

“Так вот каков он этот Джулиан Уоррингтон, – подумала Габриэль. – Красивый, самодовольный болван. Конечно же, мнит себя неотразимым и надеется от скуки завести провинциальную интрижку”.

Составив первое мнение о новом хозяине Говард-Холла, Габриэль царственным жестом подняла вуаль и почти с вызовом произнесла:

– Леди Габриэль де Граммон, графиня Говард.

Джулиан так и впился глазами в лицо женщины, которую он должен был обольстить и склонить к браку.

Габриэль показалась ему намного моложе и красивее, чем он ее себе представлял. Она еще могла покорять сердца совсем молодых поклонников и блистать при дворе среди самых прославленных красавиц Англии. Но красота ее была не во вкусе Джулиана. Он любил голубоглазых, веселых блондинок-хохотушек с восторженным огоньком в глуповатом взгляде. Взгляд Габриэль Джулиан нашел слишком серьезным, выражение лица слишком холодным. Одним словом, это была та женщина, чью красоту он не мог не оценить, но не та, за которой он стал бы увиваться, чтобы добиться ее расположения. Однако теперь, когда он увидел Габриэль, маменькина затея с женитьбой не казалась ему такой ужасной, как прежде.

– Ах, миледи! – воскликнул Джулиан, принимаясь за роль галантного кавалера. – Я очень рад нашей встрече. Я давно мечтал познакомиться с вами.

– Ну вот, мы и познакомились, – ответила Габриэль, не заподозрив нечестной игры.

– Я очень сожалею, что не смог посетить вас в Говард-Холле, когда был жив мой кузен Фрэнсис, – продолжал врать Джулиан. – Я служу в Дюнкерке, и дела службы долгое время не позволяли мне вернуться в Англию.

– Я вас понимаю, милорд, – кивнула Габриэль, не подав виду, что наслышана о “дружеских” отношениях Фрэнсиса и Джулиана.

– Миледи, – обратился к ней Джулиан с блестяще разыгранной нерешительностью, – я не покажусь вам навязчивым, если попрошу у вас разрешение посетить вас в Мильтон-корте?

У Габриэль не было благовидной причины, чтобы отказать Джулиану. Он не сделал ей ничего дурного и, как бы там не было, приходился родней ее погибшему мужу. Он не вызывал у нее той неприязни, которую она испытывала к его матери леди Анне. Джулиан был учтив, приветлив и бесхитростно давал понять, что не прочь завязать дружеские отношения.

– Вы можете приехать в Мильтон-корт когда захотите, милорд, – произнесла Габриэль с учтивой улыбкой, но довольно холодным тоном, чтобы Джулиан не подумал, что он облагодетельствовал ее своим вниманием.

И Джулиан понял намек.

– Можно я нанесу вам визит в пятницу? – тоном скромного просителя поинтересовался он.

– Хорошо, милорд, я буду ждать вас к обеду, скажем, часа в четыре, – ответила Габриэль. – Но, кажется, вы искали дорогу в Отли? – напомнила она.

– О, простите, что я так бесцеремонно навязал вам свое общество, – извинился Джулиан.

– Вы поедете вдоль реки до излучины, – сказала Габриэль, – и там увидите дорогу, которая идет через поля мимо фермерских домов. Это и и есть дорога в Отли.

– Благодарю вас, миледи, – галантно поклонился Джулиан. Он ждал, что на прощание Габриэль позволит ему поцеловать ее руку, но руки она не дала.

Джулиан пришпорил лошадь и поскакал в том направлении, куда указала Габриэль. Скрывшись за холмом, он свернул с пути, чтобы Габриэль не смогла его увидеть, и вернулся в Мильтон лесной дорогой.

“А вдова кузена Фрэнка недурна! – размышлял Джулиан, сидя за бутылкой бренди в доме майора Бинго. – Не в моем вкусе, но недурна! Если появиться с ней при дворе, клянусь честью, у меня найдется немало завистников. Первый шаг я сделал и, кажется, я ей понравился. Еще немного усилий и, не будь я Джулиан Уоррингтон, если не сумею затащить ее в свою постель. Впрочем, несмотря на все ее достоинства, я предпочел бы не лезть в брачное ярмо. Если бы можно было завладеть Мильтон-кортом без всех этих дурацких формальностей! Женатый Джулиан Уоррингтон! Черт бы побрал мою матушку с ее идиотской затеей! Хорош будет у меня вид перед алтарем! Верно, я буду похож на того безмозглого вола, которого погонял сегодня на поле чумазый батрак. Но, как говорится, от судьбы не уйдешь!”

Закончив свои размышления на сим печальном выводе, Джулиан обратился мыслями к вещам более прозаичным и вспомнил, что наступило время ужина. Никакие печали и неприятности не могли лишить его аппетита, и Джулиан поспешил в столовую, где уже накрывали на стол.

* * *

Габриэль возвращалась в Мильтон-корт, размышляя о неожиданной встрече с Джулианом Уоррингтоном. Его внезапное, довольно странное появление в Мильтон-корте нарушило тихое однообразие жизни, которую она вела, и Габриэль поймала себя на мысли, что общество нового графа Говарда вовсе не было ей неприятным. Не то, чтобы он ей понравился как мужчина, достойный особого внимания, просто долгое скучное одиночество уже начало ее тяготить.

Получив известие о гибели Дэвида, она замкнулась в себе и отреклась от всех радостей жизни. Ей казалось, что одиночество поможет ее душе соединиться незримой нитью с душой любимого. Воспоминания о нем стали смыслом ее существования, и она полюбила эту печальную тишину, когда ничто не вторгалось в ее внутренний мир, в котором безраздельно царствовал Дэвид Рутерфорд.

Появление Джулиана, лицо которого прямо-таки излучало беззаботное веселье и обаяние молодости, словно разбудило Габриэль ото сна, напомнив, что рядом с ней идет иная жизнь, где есть радость, красота и любовь. Ей вдруг очень захотелось узнать о последних лондонских новостях, посмеяться над придворными сплетнями, поболтать о столичной моде.

И когда в пятницу лорд Джулиан явился в Мильтон-корт с визитом, Габриэль встретила его более приветливо, чем во время первой встречи у реки.

Он предстал перед ней в своем военном мундире, расшитом золотым позументом. В этом наряде он был неотразим и умело пользовался своей броской красотой. Габриэль не могла не ответить на его ослепительную улыбку. Она улыбнулась ему и протянула руку для поцелуя. Джулиан счел это добрым знаком. Он вспомнил наставления матери и скорчил смущенную, виноватую мину.

– Миледи, – взволнованно проговорил он, – я очень признателен вам, что вы согласились меня принять.

– Я не могла закрыть двери Мильтон-корта перед родственником моего мужа, – ответила Габриэль.

– Честно говоря, я не рассчитывал на ваше гостеприимство, – сказал Джулиан.

– Почему? – удивилась Габриэль.

– Насколько мне известно, у вас состоялся с моей матерью неприятный разговор.

– Это так, – подтвердила Габриэль. – но я постараюсь забыть об этом.

– Вы очень великодушны, миледи, – произнес Джулиан. – И я осмелюсь просить вас принять мои извинения и извинения моей матери леди Анны. Она очень сожалеет о своей бестактности.

“Странный разговор! – подумала Габриэль. – Трудно поверить, что леди Уоррингтон раскаялась в том, что унизила какую-то, как она выражается, “французскую интриганку”. Или ее сын действительно честный и совестливый молодой человек, или же у него что-то на уме. Но что?”

– Я принимаю ваши извинения, – ответила она.

– Благодарю вас, – поклонился Джулиан. – Я чувствую себя вашим должником. Мне очень неловко, что по моей вине вы были вынуждены покинуть Говард- Холл.

Габриэль пригласила Джулиана к обеденному столу и указала ему место напротив себя.

– Вам не в чем винить себя, милорд, – проговорила она. – Вы получили Говард-Холл по закону.

– Вы скучаете по нему? – поинтересовался Джулиан.

– Нет, – ответила Габриэль. – Я жила там не так долго, чтобы привязаться к этому дому сердцем.

– Я тоже не намерен жить в Говард-Холле, – сказал Джулиан. – Летом там еще сносно, но осенью и зимой – смертельная скука.

– Наше настроение зависит от того, как мы сами воспринимаем окружающую нас жизнь, – заметила Габриэль. – У каждого свое собственное представление о скуке и о веселье.

– Вы правы, миледи, – кивнул Джулиан, – и я знаю людей, которые находят удовольствие в том, что проводят целые дни за чтением философских книг. Но я подразумеваю под весельем балы, приемы и шумные развлечения. Возможно, я покажусь вам слишком легкомысленным, но я – человек военный, не раз смотрел смерти в лицо и знаю цену жизни.

– Не боитесь растратить жизнь по пустякам? – усмехнулась Габриэль.

– Что поделать, мадам? – с обезоруживающей улыбкой произнес Джулиан. – Конечно, я не могу равняться с кузеном Фрэнсисом, чьи морские подвиги вызывали зависть у всей придворной молодежи. Но я тоже принимал участие в нескольких военных кампаниях и льщу себя надеждой, что кое-что сделал для блага Англии.

– Простите, если мой вопрос вас обидел, – проговорила Габриэль.

– Нет-нет, мадам, – возразил Джулиан. – Ваш вопрос меня нисколько не обидел. Я и в самом деле часто растрачиваю свою жизнь по пустякам. Но таков уж я есть! Не выношу тоску и одиночество. И я не понимаю, как вы могли заточить себя в этом жалком провинциальном городишке и отказаться от столичной жизни. Ведь у вас в Лондоне, кажется, есть дом?

– Да, есть. Но в ближайшее время я не хочу переезжать в столицу. Я с большим трудом обрела душевный покой и не желаю, чтобы в мою жизнь вторгалась бессмысленная суета.

– Почему бессмысленная? – искренне удивился Джулиан. – Мне казалось, что женщинам нравится, когда они блистают в свете и окружены вниманием восторженных поклонников.

– Я уже не столь молода, чтобы надеяться на восторженное поклонение, – возразила Габриэль.

– Вы прекрасны, мадам! – воскликнул Джулиан, и в его синих глазах сверкнули искры необузданной страсти – единственного чувства, которое он был способен испытывать к женщинам. – Вы молоды и прекрасны!

– Сколько вам лет, милорд? – поинтересовалась Габриэль.

– Двадцать девять, – ответил Джулиан.

– Двадцать девять! Я старше вас.

– Разве это имеет какое-нибудь значение для наших отношений? – многозначительным тоном спросил Джулиан.

– Для дружеских отношений, возможно, и не имеет, но если бы вам пришлось выбирать себе невесту, вы вряд ли остановили бы свой выбор на тридцатидвухлетней вдове.

– Если бы я полюбил женщину, – серьезно произнес Джулиан, – ее возраст и ее прошлое не имели бы для меня никакого значения.

Габриэль снисходительно улыбнулась.

– Напрасно, – проговорила она. – Прошлое всегда имеет значение. Оно живет в нашей душе своей собственной жизнью и никогда не знаешь, когда и как оно вырвется наружу.

– Прошлое не убивает, мадам, – возразил Джулиан. – А все остальное можно пережить.

– Ошибаетесь, милорд, – задумчиво произнесла Габриэль. – Именно прошлое убило людей, которые были мне дороги.

– Вы говорите о Фрэнсисе Говарде? – спросил Джулиан.

– Да, и о Фрэнсисе тоже, – ответила Габриэль и заставила себя улыбнуться: – Но что мы говорим о грустном? – произнесла она. – Вы приехали в Мильтон в отпуск, и вам совсем не интересно тратить время на печальную исповедь вдовы.

Лорд Джулиан хотел возразить, повинуясь не столько правилам хорошего тона, сколько собственному любопытству, но Габриэль остановилась его властным движением руки, и они заговорили о другом.

С присущим ему легкомысленным красноречием Джулиан взялся за пересказ последних придворных сплетен и поведал Габриэль о своих сильно приукрашенных военных подвигах. Его легкая, непринужденная болтовня развлекла француженку. Она понимала, что Джулиан болтает вздор, но этот вздор не был лишен остроумия и даже заставил ее от души посмеяться.

Мужское обаяние Джулиана и его простота в общении подкупили Габриэль. Они проболтали до позднего вечера и, уезжая, Джулиан пригласил ее на завтра на верховую прогулку. Габриэль согласилась.

* * *

Джулиан ждал француженку на том самом месте у реки, где они встретились первый раз. Его породистый, великолепно выезженный конь нетерпеливо бил ногой по влажной земле.

– Вы опоздали, мадам! – весело улыбаясь, воскликнул Джулиан.

– А вы не слишком учтивы, милорд! – отшутилась Габриэль. – Разве джентльмен может упрекать даму за опоздание?

– Это зависит от того, какую даму он ждет, – ответил Джулиан.

Габриэль с недоумением взглянула на Джулиана.

– Как вас понимать, милорд? – спросила она его.

Джулиан нисколько не смутился. Он вообще никогда не смущался, какое-бы впечатление не производили на собеседников его слова и поступки.

– Один час общения с вами дороже целой недели, проведенной при дворе, – не колеблясь, произнес он.

– Примитивная лесть, – сказала Габриэль, разочарованная его ответом, – Вы могли бы придумать что-нибудь поумнее.

– Ну вот! – обиженно пробурчал Джулиан. – Когда некрасивой женщине говоришь, что она красива, она обычно приходит в восторг, хотя и знает, что это ложь. Но когда умной женщине говоришь, что она умна, она непременно обидится и усмотрит в правдивом комплименте скрытую насмешку.

– На то она и умная женщина, – рассмеялась Габриэль.

– По-вашему, я нахал и лгун? – язвительно спросил Джулиан. – Благодарю за намек!

– В моих словах нет никакого намека, – возразила Габриэль. – Если бы я считала вас нахалом и лгуном, я бы с вами сегодня не встретилась.

Слова Габриэль придали Джулиану смелости. Все шло по его бесчестному плану. Габриэль не подозревала о его подлых намерениях.

На какое-то мгновенье Джулиана посетило чувство стыда, но, по обыкновению, не задержалось надолго.

– Польщен доверием умной женщины! – улыбнулся он своей красивой улыбкой.

– И долго вы меня ждали? – поинтересовалась Габриэль.

– Вы задаете коварный вопрос, мадам, – отшутился Джулиан. – Если скажу даме, что ждал долго, я покажусь нескромным, если скажу, что ждал недолго, то покажусь невежливым.

– Почему именно невежливым, милорд?

– Зовите меня просто Джулианом, мадам, – неожиданно предложил Уоррингтон, – или кузеном. Ведь по вашему мужу я прихожусь вам кузеном. А вас, если вы не возражаете, я буду звать кузиной.

Габриэль на мгновенье задумалась, озадаченная предложением Джулиана, но не нашла в нем ничего непристойного. Он был кузеном Фрэнсиса, и правила этикета допускали подобную фамильярность.

– Хорошо, кузен, – усмехнулась Габриэль, – я не возражаю. Но вы не ответили на мой вопрос.

Джулиан скорчил наивную мину и пожал плечами.

– Вряд ли дама придет в восторг, узнав, что ее поклонник не является на свидание за час до назначенного срока.

– Вы пришли к подобному умозаключению, основываясь на вашем богатом любовном опыте? – спросила Габриэль.

Лицо Джулиана приняло озабоченное выражение.

– А кто вам сказал, что у меня богатый любовный опыт?

– Такие о вас ходят слухи. Молва рисует вас весьма любвеобильным джентльменом.

– Ох, уж эти слухи! – хмыкнул Джулиан. – Уверяю вас, они сильно преувеличивают мои пороки.

– Не скромничайте, Джулиан, – одернула его Габриэль. – Ни один мужчина не считает слабость к женскому полу пороком, совсем наоборот, они приписывают ее к своим достоинствам и с гордостью хвастаются своими любовными похождениями.

Джулиан знал, что обсуждать с женщинами мужскую нравственность – дело неблагодарное. Если уж женщина составила себе мнение о мужчинах, то словами ее не переубедишь. И он ловко увел разговор от собственной персоны к личной жизни самой Габриэль. Он таинственно улыбнулся и, придержав коня, коснулся руки француженки:

– Дорогая кузина, – тоном заговорщика произнес он, – я предлагаю вам заключить оборонительный союз.

– Против кого? – удивилась Габриэль.

– Против тех, кто захочет помешать нашей дружбе.

– И кто же, по-вашему, эти недоброжелатели? – недоверчиво усмехнулась Габриэль.

– Кто угодно! Например, ваши поклонники…

– У меня нет поклонников, – проговорила Габриэль.

– Не может быть! – воскликнул Джулиан. – У такой красивой женщины, как вы, не может не быть поклонников!

– Их нет, Джулиан, – повторила Габриэль. – И я не стремлюсь к тому, чтобы они были.

Наконец-то Джулиан получил ответ на самый важный для него вопрос, который он не решился задать Габриэль во время первого визита. Признание француженки обрадовало его. Теперь он наверняка знал, что у него нет соперников. Он с трудом сдержал улыбку и заставил себя вновь изображать бескорыстного друга.

– Но почему, кузина? – озабоченно спросил он. – Вы еще молоды, у вас впереди целая жизнь. Если бы вы захотели, вы могли бы все изменить.

– А я не хочу ничего менять, – возразила Габриэль.

Джулиан сокрушенно покачал головой. Его разум отказывался понимать мысли и чувства Габриэль.

– Но это же все равно, что похоронить себя заживо, – проговорил он, не представляя, что можно отречься от жизни ради любви к погибшему любовнику.

Во взгляде Габриэль мелькнула презрительная насмешка.

– Вы рассуждаете как ребенок, – сказала она. – Нельзя требовать от жизни больше, чем она может дать. На смену радости всегда приходит печаль.

– И вы хотите до конца жизни прожить в этой печали? – скривился Джулиан.

– Да, я не чувствую себя счастливой. – откровенно призналась Габриэль, – но по крайней мере душа моя спокойна. Зачем осложнять свою жизнь бессмысленными флиртами?

– Почему бессмысленными?

– Я не намерена больше выходить замуж, – ответила Габриэль.

Ответ француженки поверг Джулиана в состояние растерянности. Его брачные планы если и не рушились совсем, то казались теперь весьма непростыми для осуществления. А он и его мать были уверены, что Габриэль только и думает о том, как вновь пойти к алтарю. Конечно, сердце женщины непредсказуемо и способно в одно мгновение вспыхнуть безумной страстью. Но Джулиан по личному опыту знал, как трудно зажечь сердце уже любившее и закаленное в страданьях. Если прошлая любовь женщины превратилась для нее в предмет поклонения, она вряд ли поменяет эту память на чувство не столь глубокое. Чтобы завоевать такую женщину требовалось много времени и душевных усилий, в чем Джулиан, полагавшийся всегда на свою красивую внешность, был не слишком искушен. Но отступать он не собирался. Его мужское самолюбие не терпело позорного бегства и, уверенный в собственной неотразимости, Джулиан продолжил осаду неприступной крепости.

– Кузина, – вкрадчиво проговорил он, – а вдруг вы встретите человека, которого сильно полюбите?

– Я уже встретила в своей жизни такого человека и потеряла его, – ответила Габриэль.

– Этим человеком был Фрэнсис Говард? – поинтересовался Джулиан.

– Полно, милорд! – неожиданно резким тоном одернула его Габриэль. – Вы хорошо знаете, кто был этим человеком. Я не сомневаюсь, что ваша мать леди Анна уже просветила вас насчет моего прошлого.

Джулиан смущенно опустил голову, раздумывая, что ответить Габриэль, чтобы его ответ не показался глупым или бестактным. Но его прямо-таки распирало от любопытства ко всему, что касалось личной жизни Габриэль, и он не удержался от соблазна прояснить кое-какие интригующие подробности.

– Вы совсем не любили кузена Фрэнсиса? – поинтересовался он.

Габриэль посмотрела на Джулиана, как на глупого мальчишку.

– Вы спрашиваете о вещах, которые ни вас, ни кого-либо другого совершенно не касаются, – холодно проговорила она.

Джулиан понял, что совершил ошибку и поспешил загладить вину.

– Простите меня, кузина, если я оскорбил вас, – извинился он. – Но Фрэнк Говард был моим родственником, и его судьба мне небезразлична.

– Джулиан, – усмехнулась Габриэль, – не разыгрывайте передо мной любящего кузена. Я знаю, что ваши отношения с Фрэнсисом были весьма далеки от тех, которые принято называть родственными.

– Мне показалось, что, говоря о своей любви, вы имели в виду не Фрэнка, а другого человека, – произнес Джулиан, желая до конца прояснить свои сомнения.

– Герцога Рутерфорда? – с горькой иронией усмехнулась Габриэль.

– Так говорят, – уклончиво ответил Джулиан.

– Вас интересует моя связь с герцогом? – спросила Габриэль, глядя на него с плохо скрываемым презрением.

Джулиан молча пожал плечами.

– Да, я безумно любила Дэвида Рутерфорда, – решительно призналась француженка.

– И никакой другой мужчина не смог бы вам его заменить?

– Нет, – резким тоном произнесла Габриэль.

– Но если вы все же кого-нибудь полюбите? – настаивал Джулиан.

По лицу Габриэль пробежала тень досады. Любопытство Джулиана во всем, что касалось ее чувств, походило на навязчивость отвергнутого поклонника.

– Место герцога Рутерфорда никто не займет, – с раздражением ответила француженка и пришпорила лошадь.

Джулиан последовал за ней, но разговор прервался.

* * *

Лорд Джулиан всегда пользовался у женщин бешеным успехом. Он олицетворял собой ту необузданную мужскую страсть, которая сметает на своем пути самое решительное сопротивление женщины и обещает безграничное любовное наслаждение. Его грубая мужская сила, скрытая за внешним лоском и светскими манерами приобретала особую притягательность. О любовных подвигах Джулиана ходили захватывающие легенды, и несчастные жертвы его беспутных страстей, на которых он останавливал свой взгляд, безоглядно устремлялись в его сети.

Габриэль стала первой женщиной, устоявшей перед мужским обаянием Джулиана. Но холодное равнодушие француженки не поколебало решимость опытного красавца-соблазнителя. Он был уверен, что рано или поздно покорит Габриэль и заставит ее забыть о прежней любви. Он явился в Мильтон-корт с вполне определенной целью и был намерен добиться ее во что бы то ни стало.

Пользуясь дружеским расположением Габриэль, принимавшей его в Мильтон-корте как родственника мужа, он регулярно наносил ей визиты и сопровождал на верховых прогулках. Не проходило ни дня, чтобы он не встречался с ней. Но Джулиан так искусно вел свою роль, что Габриэль и не пришло в голову заподозрить его в нечестных намерениях. Ни словом, ни жестом, ни намёком он не выдал француженке своих брачных планов. Его комплименты были по-дружески галантны, взгляды скромны, пожатья рук по-братски невинны. Поднаторевший в искусстве обольщения Джулиан понял, что, ускорив осуществление своих корыстных целей, он ничего не добьется, а только оттолкнет от себя Габриэль. Малейшая бестактность, непристойный намек или откровенный взгляд положат конец его дружеским отношениям с француженкой и сделают невозможным его дальнейшее ухаживание за ней.

А этого Джулиан допустить не мог. Совершенно неожиданно он осознал, что, плетя любовные сети для вдовы Фрэнсиса Говарда, он оплел ими и самого себя: Джулиан понял, что влюбился в Габриэль.

Встречаясь с француженкой, он невольно любовался ее изысканной грацией, гордым взглядом изумрудных, как морская волна, глаз, нежной, застенчивой улыбкой, чувственным низким голосом. Он все реже вспоминал о доходах Мильтон-корта и все чаще размышлял о достоинствах самой Габриэль.

Три недели в Мильтон-корте пролетели как один день. Отпуск Джулиана кончился, и настало время возвращаться в полк.

Накануне отъезда он посетил Мильтон-корт.

– Я приехал проститься, кузина, – произнес он, изображая на своем лице глубокую печаль. – К сожалению, служба заставляет меня расстаться с вами.

– Вы едете в Дюнкерк? – поинтересовалась Габриэль.

– Да, я уезжаю сегодня. Но надеюсь, что скоро вернусь в Англию.

– Вы намерены оставить службу? – спросила француженка.

– Пока нет, – ответил Джулиан. – Но я намерен просить перевода в королевскую гвардию в Лондон. Я служу в армии уже двенадцать лет и восемь из них провел за границей.

– Ну что же, надеюсь ваша просьба будет удовлетворена, – проговорила Габриэль, и Джулиан уловил в ее голосе легкую иронию.

– Наверное, я кажусь вам трусом, который бежит от опасностей войны? – спросил он.

Габриэль равнодушно усмехнулась.

– У меня нет никаких оснований считать вас трусом, – ответила она. – Вы вправе принимать то решение, которое вам кажется верным.

– Но мне очень важно ваше мнение! – воскликнул Джулиан.

– Я не могу давать вам советы в ваших армейских делах, – возразила Габриэль.

Джулиана больно задело ее равнодушное, даже пренебрежительное отношение к его карьере. Будто для нее он не представлял никакого интереса.

– А разве кузен Фрэнсис никогда не спрашивал ваших советов? – съязвил Джулиан.

– Спрашивал, – спокойно ответила Габриэль. – И, если я могла ему помочь, я ему помогала. Но я никогда не бралась судить о том, в чем я ничего не смыслю.

Дипломатичный ответ Габриэль убедил Джулиана, что она способна дать ему куда более дельный совет, чем его беспутные приятели по полку. Он понял, что она не склонна продолжать разговор, который грозил перейти в обсуждение их личных отношений.

– Вы позволите мне писать вам из Дюнкерка? – спросил он француженку.

– Пожалуйста, – проговорила Габриэль. – Но я не могу вам обещать, что буду отвечать на ваши письма.

– Почему? – воскликнул Джулиан, восприняв ее слова как отказ.

– Потому что мне не о чем вам писать. Жизнь в Мильтон-корте однообразна и скучна. Здесь ничего не происходит. А рассказывать о незначительных делах я просто не умею.

– Вы можете писать о себе, – сказал Джулиан.

– О себе? – усмехнулась Габриэль. – Я никогда не доверяю бумаге свои мысли и чувства.

Джулиан не мог уехать, удовлетворившись таким равнодушным и холодным прощанием.

– Я буду рад, если вы напишите мне хотя бы пару слов, – произнес он тоном жалкого просителя.

Взгляд Габриэль помрачнел, и она пристально посмотрела в глаза Джулиану, словно пыталась заглянуть в самые глубины его души.

– Джулиан, – проговорила француженка, – неужели у вас нет возлюбленной, которая могла бы развлекать вас любовными посланиями?

– Нет, – ответил Джулиан.

– Я вам не верю. Не может быть, чтобы вы с вашей внешностью и титулом не могли найти достойную вас женщину.

– Найти любовницу нетрудно. Трудно найти в женщине друга.

– Вы нуждаетесь в женской дружбе? – недоверчиво усмехнулась Габриэль.

– А вы полагали, что женщина нужна мне только для постели? – возразил Джулиан.

Габриэль посмотрела на него с откровенным удивлением, и он понял, что, несмотря на все свои уловки, так и не смог опровергнуть перед Габриэль свою дурную репутацию. Она по-прежнему считала его легкомысленным и развратным недоумком.

– Вы хотите сказать, что нашли во мне того друга, которого не нашли в своих любовницах? – спросила Габриэль.

– Именно так, миледи, – серьезно ответил Джулиан.

– Надеюсь, вы не претендуете на иные отношения, кроме дружеских?

Джулиан стойко выдержал насмешливый и надменный взгляд Габриэль.

– Кузина, – с достоинством проговорил он, – не скрою, что вы мне очень нравитесь, скажу больше, я никогда не встречал женщину, которая вызывала бы у меня такое восхищение, как вы. Но, поверьте, я умею управлять своими чувствами и уважать чувства других. Если вы видите во мне только кузена и друга, я не посмею претендовать на большее.

Взгляд Габриэль потеплел, и она благодарно улыбнулась Джулиану, скрывшему истинные намерения за словами благородного джентльмена.

Джулиан и сам удивился, в какие достойные выражения он сумел облечь низкую ложь.

– Я рада, что мы поняли друг друга, кузен, – сказала Габриэль и протянула ему руку.

Ее рука была холодной, как ключевая вода, обжигающе холодной. Этот холод отталкивал и в то же время манил, дразня своей ледяной неприступностью.

Джулиан бережно сжал эту хрупкую руку, с волнением ощущая, как тепло его руки переходит в её ледяные, почти безжизненные пальцы. Ни разу в жизни не испытывал он такого волнующего чувства. Ни одной женщиной он не хотел обладать так, как хотел в эту минуту обладать Габриэль. В этот момент он подписал бы договор с самим дьяволом, чтобы увидеть Габриэль в своих объятиях и удовлетворить свою необузданную страсть, и только страх потерять Габриэль навсегда удержал его от низменного поступка.

“Она станет моей, – сказал он себе, глядя в ее глубокие зеленые глаза. – Клянусь честью, станет! Добровольно или насильно, но эта женщина будет принадлежать мне. Только мне!”

Габриэль словно угадала его мысли и испуганно вырвала у него свою руку, которую он не сразу выпустил из своей ладони.

Джулиан опомнился и поспешил исправить неловкость.

– Мне пора ехать, кузина, – проговорил он, справедливо полагая, что его уход послужит лучшим извинением.

– Да, – кивнула Габриэль. – Прощайте, милорд.

У двери Джулиан остановился и посмотрел на Габриэль взглядом, в котором была неподдельная грусть.

– Я напишу вам, кузина, – произнес он на прощание, – даже если вы мне и не ответите.

* * *

Вернувшись в Говард-Холл, Джулиан подробно отрапортовал матери о своих победах на любовном фронте. Скромные достижения сына не удивили и не разочаровали проницательную леди Анну.

– Ты правильно сделал, что не стал торопить события, – сказала она. – Француженка горда, умна, и любое неосторожное слово может ее спугнуть и выдать наши планы. Ты уверен, что она не разгадала твоих намерений?

– Уверен. Поняв, с кем имею дело, я и не пытался разыгрывать пылкого влюбленного. Она видит во мне только друга, кузена своего погибшего мужа.

– Но я надеюсь, что ты произвел на нее впечатление?

– А вот этого я утверждать не могу, – с сомнением протянул Джулиан. – Она мне об этом не говорила.

– Думаю, что это всего лишь попытка набить себе цену, – заключила леди Анна. – Женщина не может не заметить твою красоту и не оценить твоих достоинства. Разумеется, когда ты хочешь казаться благовоспитанным джентльменом.

– Я всегда веду себя как благовоспитанный джентльмен, – возразил Джулиан.

– Я бы этого не сказала, – назидательно проговорила леди Анна. – Общение с публичными девками плохо сказалось на твоих манерах.

– Благодарю за лестные слова, – огрызнулся Джулиан.

– Я знаю, что говорю, – строго произнесла леди Анна. – То, что в твоем обществе считается хорошим тоном, у порядочных женщин называется бесстыдством. Один неверный шаг – и деньги Фрэнка потеряны для нас навсегда.

– Если бы только деньги… – пробурчал Джулиан.

– Что ты сказал? – не расслышала леди Анна.

– Так, ничего, – отмахнулся Джулиан. – Я подумал, может быть, мне вернуться в Мильтон и продолжить осаду француженки?

– Разве твой отпуск не кончился?

– Кончился. Но я могу попросить отпуск по болезни, – ответил Джулиан, изнывавший от желания вновь увидеть Габриэль.

– Нет, – решительно возразила леди Анна, которая и не подозревала об истинных чувствах своего сына к француженке. – Твое возвращение может вызвать ненужные толки. Поезжай в Дюнкерк и постарайся скорей добиться перевода в Лондон.

– Думаю, весной я вернусь в Англию.

– Надеюсь, ты будешь вести себя благоразумно? – многозначительным тоном произнесла леди Анна.

– Благоразумно? – не понял Джулиан. – Что вы имеете в виду?

– Я бы не хотела, чтобы до вдовы Говарда дошли слухи о твоем беспутном поведении.

– Черт возьми, мадам! – выругался Джулиан. – Ваши поучения меня начали утомлять! Вы забываете, что я уже не мальчишка!

– Теперь ты – граф Говард, – произнесла леди Анна тем властным тоном, которого Джулиан с детства боялся. – И у тебя начинается другая жизнь.

## Глава 9. Граф Райленд

Жизнь Делии в Рутерфорде постепенно входила в то привычное русло, по которому она текла в прежние времена до ее отъезда из Англии. Возвратившись в Рутерфорд, Делия вернула в него и старые порядки, свято соблюдавшиеся семьей Дарвелов на протяжении нескольких столетий, и в древнем замке воцарилась атмосфера умиротворения и душевного покоя.

Процветание Рутерфорда и возвращение распроданных во время гражданской войны земель стало главной заботой Делии. Долгие часы она проводила в кабинете управляющего Бернарда Гейджа, вникая во все премудрости управления поместьем. Гейдж научил ее считать доходы и расходы, следить за разумным использованием земельных угодий и заключать договора с арендаторами. Оценив с управляющим свои денежные возможности, Делия пришла к выводу, что ей вполне по силам превратить Рутерфорд в процветающее поместье.

По давней привычке раз в неделю она ездила в Оксфорд за покупками, но со старыми друзьями предпочитала не встречаться. Ей были невыносимы лицемерные сочувствия по поводу гибели ее брата и любопытные расспросы о жизни в изгнании. Да и настоящих друзей у Делии не осталось: одни покинули Оксфорд, других забрали беспощадные войны, третьи встречали ее с равнодушием малознакомых людей, оправдывая свою отчужденность ее “сомнительной репутацией сестры пирата”.

Предательство некогда близких друзей и подруг не удивило и не огорчило Делию. Она уже привыкла к неприязни ханжей из высшего, но далеко не безгрешного общества и без сожаления распрощалась с последними иллюзиями детства. Одиночество не тяготило Делию. Она жила со спокойствием человека, примирившегося с окружающей реальностью.

Если дела не требовали ее присутствия в Рутерфорде, она отправлялась на верховую прогулку и по несколько часов каталась по окрестностям замка. Вечерами она развлекала себя игрой на клавесине или читала книги, предпочитая всему историю.

Через неделю после Рождества Делия как обычно поехала в Оксфорд. Был ветреный, пасмурный день, грозивший разразиться обильным снегопадом.

Заказав у торговца тканями и кружевами модный брабантский воротник, Делия посетила ювелира, где купила изящное золотое ожерелье, инкрустированное восточной бирюзой, и под конец своей прогулки завернула в лавку Джереми Нокса, торговавшего книгами и нотами.

На улице завывал ветер, а в лавке Нокса было тепло и очень уютно. Мрачный, почти сумеречный свет пасмурного дня, проникая сквозь цветные витражи окон, приобретал теплый оранжеватый оттенок; в согретом камином воздухе витал запах пергамента, новой кожи и сухого дерева, исходивший от деревянных шкафов, заставленных книгами в кожаных переплетах.

Кроме Делии в лавке был только один посетитель – высокий джентльмен в бордовом бархатном плаще, отделанном куньим мехом. Он стоял у книжного шкафа, листал толстенный фолиант с дорогими серебряными застежками и, казалось, был всецело поглощен его содержанием.

Джереми Нокс встретил Делию низким поклоном.

– Рад вас видеть в моем скромном заведении, леди Дарвел! – угодливо проговорил он. – Чем могу вам служить?

– Мне нужна “История Рима” Диона Кассия, – ответила Делия.

– Пожалуйста, миледи, – засуетился Нокс и вытащил из шкафа книгу в коричневом кожаном переплете. – Великолепное издание!

Делия открыла книгу и полистала страницы.

– Хорошо, мистер Нокс, я беру ее, – сказала она, вполне согласившись с лестными оценками хозяина лавки.

– А не желаете ли новое издание “Кира Великого” госпожи де Скюдери? – поинтересовался Нокс.

– Новое? – усмехнулась Делия. – А чем оно лучше старого?

– Я не силен во французском, миледи, – ответил Нокс, – но знающие люди говорят, что это полное издание.

– Полное? Неужели можно еще что-то добавить к этой глупости? – хмыкнула Делия. – Нет, мистер Нокс, с меня довольно и старого, которое, признаюсь, я так и не прочла до конца. Кстати, нет ли у вас “Сравнительных жизнеописаний” Плутарха в переводе Жака Амио?

– Во французском переводе? – переспросил Нокс.

– Да. Но мне нужно первое издание.

– Нет, миледи, – покачал головой Нокс.

– А сможете достать?

– Вероятно, – неуверенно ответил хозяин лавки.

– И сколько мне ждать?

– Думаю, месяца два или три.

– А раньше нельзя?

– Это очень старое издание, миледи. Если я не ошибаюсь, ему более ста лет. Чтобы найти такую книгу, требуется некоторое время.

– Если миледи так интересуется римской историей, я могу предложить ей собственный экземпляр Плутарха в переводе Амио, изданный во Франции в 1559 году, – неожиданно вмешался в разговор дворянин в бордовом плаще.

– Вы хотите продать мне свою собственную книгу? – спросила Делия.

– Почему продать? – улыбнулся дворянин. – Я вам ее подарю.

– Я не принимаю подарков от незнакомых мужчин, – надменно заявила Делия, но ее ответ нисколько не смутил дворянина.

– Это препятствие легко устранить, – сказал он.

– Вот как? – усмехнулась Делия, готовая дать отпор первому же непристойному намеку.

– Если вы не возражаете, мы можем познакомиться, – проговорил дворянин.

– А если я возражаю?

– Тогда вы не получите Плутарха, – улыбнулся молодой человек.

– Я получу его и без вас, – хмыкнула Делия.

– Возможно, но это будет не так скоро.

– Я умею быть терпеливой, – заявила Делия.

Дворянин в ответ галантно поклонился.

–Я тоже, – произнес он, – но, если ваше терпение кончится раньше, чем вы купите перевод Амио, вспомните, что граф Райленд всегда к вашим услугам.

– Граф Райленд? – переспросила Делия.

– Энтони Уайт, граф Райленд, – снова поклонился дворянин.

Имя графа Райленда Делии уже приходилось слышать и в Оксфорде, и в Лондоне. Рассказывали, что всю жизнь он провел за границей, куда уехал с матерью еще ребенком, много лет служил во французской армии и в армии герцога Савойского и вернулся в Англию год назад, унаследовав после смерти дяди большое состояние. В Оксфорде у Райленда был роскошный дом, где он часто устраивал балы и маскарады. Граф был в большой моде, о нем много говорили, и вся местная знать хотела попасть на его блистательные приемы.

Но Делия и виду не подала, что имя Райленда произвело на нее какое-то впечатление.

– И часто вы навязываете дамам свое общество вопреки их желанию? – с усмешкой спросила она.

– Не столь часто, чтобы это вошло в привычку, – в тон ей ответил граф.

– Теперь вы ждете, что в ответ на вашу бестактную выходку я назову вам мое имя? – насмешливо продолжала Делия.

– Оно мне уже известно, леди Дарвел, – сказал граф.

– Когда же вы успели его узнать? – воскликнула Делия, подозревая, что стала жертвой злой шутки.

– Несколько минут назад, миледи: его назвал мистер Нокс, когда здоровался с вами, – ответил граф. – Но, если моя неловкая попытка познакомиться с вами оскорбила вас, я прошу прощение.

Последнюю фразу Райленд произнес таким серьезным и безупречно тактичным тоном, что Делия испытала чувство неловкости. Ей стало стыдно, что она обошлась с графом, бесспорно, благовоспитанным человеком, как с каким-нибудь дерзким юнцом, который навязывает ей знакомство в надежде на непристойный флирт.

Но она не привыкла сдаваться без боя и оставлять за противником последнее слово.

– Ваши извинения принимаются, милорд, – надменно проговорила Делия и, расплатившись с хозяином, покинула лавку.

Райленд вышел следом за ней.

Теперь на улице при свете дня Делия смогла лучше рассмотреть графа.

Ему было лет тридцать. Он был высок ростом и хорошо сложен. Его светлые волосы были подстрижены короче, чем предписывала придворная мода тех лет, но эта прическа шла к ему строгому, серьезному лицу. Сдержанными манерами и внешностью он походил на бесстрастного немецкого рыцаря, но одет был по итальянской моде – сказывалось долгое пребывание на Апеннинском полуострове.

– Миледи, – учтиво произнес он, – я бы не хотел, чтобы вы расценивали мою попытку познакомиться с вами, как глупую шутку.

Настойчивость, с которой граф пытался оправдаться, польстила самолюбию Делии, но она не спешила даровать ему прощение.

– Вы представили себя не в лучшем виде, – сказала она.

Граф виновато улыбнулся.

– К сожалению, я не силен в словесных импровизациях.

– Вы избрали для знакомства идиотский предлог, – заметила Делия.

– Почему идиотский? – спросил граф.

– Порядочная женщина не примет подарок от незнакомого мужчины.

– Вы правы. Об этой условности я не подумал, – улыбнулся граф.

– Напрасно, – назидательно проговорила Делия.

– Вы очень привлекательны, миледи, – признался граф. – И мне захотелось сделать вам что-нибудь приятное.

– Вы предлагаете свои услуги каждой привлекательной женщине? – съязвила Делия.

– Не каждой, – серьезно ответил граф.

– С чего бы ко мне такое внимание?

Райленд загадочно улыбнулся.

– Я первый раз встретил женщину, которая увлечена древней историей, а не сентиментальными романами мадам де Скюдери.

– Вас это удивляет?

– Скорее восхищает, миледи. Я очень рад, что имел честь познакомиться с вами и смею надеяться, что вы не откажетесь принять мое приглашение на прием, который я устраиваю по случаю помолвки моего младшего брата. Я бы очень хотел видеть вас среди моих гостей.

Балы у Райленда славились своим великолепием, и первым порывом Делии, давно не бывавшей на светских приемах, было ответить графу согласием, но она сдержала свои эмоции, и ее лицо осталось невозмутимо надменным.

– Благодарю за приглашение, милорд, – ответила девушка, – но оно кажется мне несколько поспешным.

– Почему? – возразил Райленд. – На моих приемах бывают не только давние друзья. А вы – моя соседка, и ваше присутствие никого не удивит.

– Ваша соседка? – переспросила Делия.

– Да. Я устраиваю прием в Литлвуде, моем загородном поместье, что в четырех милях от Рутерфорда.

– Откуда вы знаете, что я живут в Рутерфорде? – проговорила Делия, с недоверием глядя на графа.

– Всем известно, что Рутерфорд принадлежит семье Дарвелов, – ответил Райленд. – А леди Дарвел, если я не ошибаюсь, единственная наследница этого знатного рода.

Делия с досадой прикусила губу, поняв, что задала графу глупый вопрос. Ей следовало знать, что Райленд, будучи светским и образованным человеком, осведомлен в истории знатных родов страны.

– И что же еще вам обо мне известно? – с упрямой иронией спросила она графа.

– Я никогда не доверял придворным сплетням, – ответил Райленд.

– Но в них иногда есть доля правды, – заметила Делия.

– Я не составляю мнение о людях с чужих слов.

Делия недоверчиво хмыкнула и смахнула с ресницы мокрую снежинку. Начинался снег – противный мокрый снег вперемешку с колючим дождем.

– Мне пора ехать, – сказала Делия, посмотрев на небо, затянутое свинцовыми тучами. – Скоро стемнеет…

Райленд опередил слугу Делии и открыл ей дверцу кареты.

– Я буду ждать вас в субботу в Литлвуде, – произнес он.

Делия почти решила про себя, что поедет на этот прием, но не позволила себе осчастливить графа поспешным согласием.

– Я вам ничего не обещаю, – холодно ответила она и приказала кучеру ехать.

Но ее надменный ответ, казалось, нисколько не огорчил Райленда. Он весело улыбнулся и помахал ей на прощание рукой.

На следующий день в Рутерфорд прискакал слуга графа и привез Делии обещанные Райлендом книги и официальное приглашение на бал в Литлвуд, запечатанное личной печатью Райленда.

В конце традиционного текста приглашения Делия прочла постскриптум, категоричный и прямолинейный, как военный приказ:

“Вы можете отклонить приглашение поклонника, но не можете отклонить приглашение друга”.

Краткое, но откровенное послание Райленда понравилось Делии. Она не любила многословные излияния чувств и замысловатые описания преувеличенных страстей, заимствованные, как правило, из сентиментальных романов. Разумеется, заверения графа только в дружеском расположении не обманули Делию. Она не сомневалась, что граф испытывает к ней далеко не дружеский интерес и тем выше оценила его умение сдерживать свои чувства.

Поборов последние сомнения, Делия решила, что не будет ничего дурного, если она поедет к графу на бал. Она испытала слишком много горя, чтобы не заслужить вечер невинного веселья.

## Глава 10. Литлвуд

Литлвуд – загородное поместье графа Райленда – находилось в четырех милях от Рутерфорда. Трехэтажный дом, построенный всего тридцать лет назад на месте старого замка, стоял на берегу небольшого озера, в котором, как в зеркале отражались огромные дубы, растущие вокруг дома. Даже в пасмурную погоду это место выглядело очень живописно, и роскошная красота природы подчеркивала затейливую архитектуру богатого поместья.

Райленд унаследовал Литлвуд два года назад после смерти бездетного дяди. Прежний хозяин поместья славился скупостью, вздорным нравом и вёл замкнутый, уединенный образ жизни, но после того, как Литлвуд перешел во владение графа Райленда жизнь в нем круто изменилась. На смену безлюдной тишине пришли балы, празднества и пышные приемы, превратив Литлвуд в место паломничества молодых дворян округи, искавших в нем развлечения и веселье.

Делия приехала в Литлвуд с опозданием, когда гости Райленда уже собрались в замке. Литлвуд сверкал огнями, и в окнах второго этажа мелькали танцующие силуэты.

Войдя в пустующую прихожую, Делия увидела графа. Он стоял на лестнице, ведущей в танцевальный зал, и нетерпеливо поглядывал на огромные часы, висевшие между окнами с красивыми витражами. Услышав голос Делии, назвавшей свое имя лакею, он обернулся и радостно бросился ей навстречу.

– Я боялся, что вы не приедете, – откровенно признался он.

Делия не удержалась от язвительного замечания.

– Не думаю, что мое отсутствие омрачило бы вам праздник, – произнесла она. – У вас здесь сегодня столько гостей, что вам вряд ли придется скучать.

– Сегодня у меня только один гость – это вы, – ответил граф, – а до всех остальных мне нет никакого дела.

– Зачем же вы их пригласили, если они для вас так мало значат? – спросила Делия.

– А разве вы приехали бы ко мне, если бы я пригласил вас одну?

– Нет, – решительно произнесла Делия.

– Значит, мои гости оказали мне добрую услугу, – рассмеялся граф.

– Я приехала поблагодарить вас за Плутарха, – проговорила Делия.