# В тени отца – Наследница

Алексей Анатольевич Кузьмищев

Жанр: Фэнтези-нуар, криминальная сатира, мистический триллер.

Когда циничная воровка, вечно живущая в тени своего легендарного отца, берётся за унизительный заказ по краже нижнего белья у святой воительницы, она случайно вскрывает заговор, который не только грозит уничтожить весь преступный мир, но и оказывается частью древней божественной игры, где она – ключевая фигура.

Темы: Наследие и собственная идентичность, порядок против хаоса, судьба и свободный выбор, природа таланта.

## Пролог

Дождь в Городе был не просто погодным явлением, а состоянием вселенной. Он шёл не для орошения, а чтобы размывать границы, следы и надежды. Он превращал Город в гигантскую гравюру в оттенках свинца и гниющей меди. У входа в таверну «Подлый горшок» одинокий масляный фонарь боролся с сыростью, и его агония тоскливо отражалась в луже, растоптанной бесконечными струями.

Из этой промозглой тьмы выплыла широкая мужская фигура, похожая на тюк мокрого тряпья. Дверь с протестующим скрипом отворилась, впустив не просто холод, а саму суть улицы – запах мокрого камня, дешёвого угля и отчаяния.

Воздух в таверне был густ, как совесть городского совета. Пахло прокисшим элем, влажной псиной и дешёвыми амбициями. Фигура замерла на пороге, сбросила капюшон, открыв лицо, словно высеченное тупым зубилом. Шрам через щёку был не просто отметиной – это была история о плохих решениях, написанная кривым почерком. Его тяжёлый взгляд, липкий как дёготь, медленно обвёл зал. Под этим взглядом редкие посетители вжимались в стулья, находя невероятную глубину в своих почти пустых кружках.

Его тусклые глаза, похожие на гильдейский значок на потёртом кожаном нагруднике, наконец нашли цель – хрупкую фигурку девушки в тёмном углу. Она вела обречённую беседу с ужином сомнительной природы. Он приблизился, и его тень упала на стол, поглотив последние признаки аппетита.

– Лисси, – просипел он голосом, похожим на скрип несмазанных шестерёнок. – Босс требует. Гильдия Воров и Скупщиков Краденого ждёт. Одиночек он не терпит. Плохо для бизнеса.

Лисси лениво подняла взгляд от бокала, в котором плескалось нечто, напоминавшее застарелую обиду.

– Позвольте угадать, – сказала она, и в её зелёных глазах мелькнула холодная искра. – Вступительный взнос, ежемесячные отчисления, две трети с контракта… и обязательное приобретение зелий у гильдейского алхимика по специальной цене?

– Да, – простодушно согласился громила. – Но есть соцпакет: страховка от гвардейских дубинок, юридическая помощь при аресте, скидки у алхимиков на противоядия.

– Ага, – фыркнула она, отодвигая бокал. – И один из пунктов мелким шрифтом гласит о «безвозмездной передаче биоматериала в случае несовместимых с жизнью увечий Гильдии Некро-исследователей». Спасибо, не горю желанием, чтобы мои косточки использовали как учебное пособие.

– Тогда я вежливо, но твёрдо провожу тебя к боссу, – заявил громила, делая шаг вперёд с грацией парового катка. – Хочешь ты этого или нет.

Именно в этот момент законы физики, всегда относившиеся к Лисси с неприязнью, решили проявить чувство юмора. Ремень на его поношенных штанах с радостным щелчком сдал свою функцию. Штаны образовали предательскую ловушку.

Громила рухнул с глухим, влажным шлепком, похожим на падение мокрой глины на липкий пол. Пара точных движений – и громила уже постанывал, пытаясь совладать со своим достоинством и чувством несправедливости мироздания.

Лисси, вертя в пальцах трофейный ремень, грациозно поставила ногу на стол. Свет фонаря выхватил её лицо: насмешливый изгиб губ, острый подбородок и пронзительно-зелёные глаза.

– Передай своему боссу, – её голос разрезал таверную духоту, – что одиночки бывают разными. Одни – потому что их все бросили. А другие – потому что сами всех бросили.

С этими словами она направилась к двери на кухню. Оттуда раздался какофонический концерт: грохот кастрюль, треск бьющейся посуды, звон фарфора и сдавленное ругательство.

– Я в полном порядке! – донёсся её голос. – Запиши на мой счёт! И мои соболезнования суповому котлу!

Через пару минут Лисси выскользнула в чёрный зев задней двери, отряхивая куртку от остатков рагу. Её рука потянулась к тыльной стороне ладони, где под перчаткой теплилась руна – наследственный шрам и пропуск в мир, от которого она бежала.

Из тени склада отделилась новая фигура. Его плащ не шуршал, а будто впитывал звук.

– Лисси, дочь Гаррета, – произнёс незнакомец ровным голосом. – У меня для вас предложение. Очень выгодное. Крайне необходимое.


## АКТ ПЕРВЫЙ


## Глава 1. Неприятности начинаются с выгодных предложений

Дверь в «Подлый горшок» с тихим, обречённым вздохом захлопнулась за ними, отсекая сырой, пропитанный туманом мрак переулка. Внутри пахло старым деревом, прокисшим элем и вековой пылью, застоявшейся в углах, как невыплаченные долги. Воздух был густым и неподвижным, а единственным источником света служила тусклая лампада за стойкой, отбрасывающая дрожащие тени, которые казались куда более одушевлёнными, чем пара подвыпивших завсегдатаев в дальнем углу. Их тихий спор о том, чей крысолов лучше, был единственным признаком жизни.

Оказавшись снова в «Подлом горшке», Лисси провела рукой по волосам, смахивая невидимые капли городской мглы – они въедались в кожу, как мелкая тоска. Её спутник, тот самый щуплый незнакомец, семенил следом, его пальцы с нервной одержимостью теребили потрёпанный рукав плаща. Он выглядел так, будто пытался стянуть с себя собственную кожу, чтобы проверить, на месте ли ещё кости, или, может, сбежать от самого себя.

– Жаль, что мастера Гаррета уже нет с нами, – тихо начал он. Голос его был похож на звук нервно перебираемых клавиш клавесина в пустом доме. – Он мог выполнить любое, самое деликатное дело. С изяществом художника и точностью часовщика. Без лишнего шума.

Тень лёгкой, привычной грусти скользнула по лицу Лисси. Она кивнула, глядя в темноту за окном, где туман обволакивал фонари, словно призрачный саван. В такие моменты она почти физически чувствовала его за спиной – не призрак, а ощущение: лёгкое давление на плечо, будто кто-то смотрит через него, оценивая ситуацию. «Папа, – подумала она, – этот тип пахнет бедой. И дорогими духами. В основном бедой».

– Да, – просто сказала она вслух, и в этом коротком слове поместилась целая история, которую Город знал лишь в виде легенд и слухов. Никто, кроме неё, не знал истинной, абсурдной точки в конце этой истории. Она хранила эту тайну, как хранят стыдную семейную болезнь. – Он был непревзойдённым мастером. Его пальцы знали магию, которой не учат в книгах – магию неслышных шагов и невесомых прикосновений. И умение уходить, не оставляя даже тени сожаления.

Незнакомец наклонился через стол, и его запах – дорогих духов «Ночная страсть», смешанный с запахом накрахмаленной сорочки и неразбавленной тревоги – ударил Лисси в нос, как физический удар.

– Надеюсь, его дочь унаследовала не только его знаменитые глаза, но и его уникальные навыки, – прошипел он. – Мне требуется ваша профессиональная помощь. Помощь в одном очень деликатном предприятии.

Лисси откинулась на спинку стула, скрестив руки. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по его жалкой фигуре. «Гаррет, – звучал в голове урок, – всегда говорил: „Клиент, который пахнет страхом, либо заплатит вдвое, либо предаст втрое. Выясни, что за страх, прежде чем браться“».

– Опыт и мастерство – товар штучный и, увы, наследственный, – произнесла она, постукивая пальцем по грубой деревянной столешнице. Этот стук отдавался эхом в пустом зале. – Если ваша оплата способна меня заинтересовать, а не просто покрыть расходы на похороны – свои, разумеется, – то можете продолжать. Но без поэзии. Только факты.

Незнакомец сглотнул, и его кадык заплясал на тощей шее, как паук на нитке. Он оглянулся по сторонам с преувеличенной, почти театральной подозрительностью, хотя в таверне не было ни души, способной его подслушать, кроме, разве что, дремавшего за стойкой хозяина, чьё сознание давно уплыло в более весёлые и менее пахнущие прокисшим элем края. Он наклонился ещё ближе, и его шёпот стал едва слышным, но оттого ещё более пронзительным, как игла в тишине.

– Вам нужно… добыть для меня одну личную вещь. Трусики… – он сделал паузу, чтобы вдохнуть воздух, словно произнося сакральное заклинание, – святой Агнесс.

Лисси, обычно невозмутимая, как гранитная голова на кладбище забытых богов, медленно моргнула. Её мозг, отточенный на заказах об украденных договорах, исчезнувших артефактах и подслушанных секретах, на секунду отказался обрабатывать информацию. Он просто выдал белый шум и образ отца, который, ей показалось, мысленно схватился за голову. «Вот и всё, – подумал бы он. – Моё наследие. Трусики святой дамочки».

– Святой Агнесс? – переспросила она, чтобы удостовериться, что туман портового района не затуманил ей слух навсегда. – Правой руки главы церкви Святого Света? Той самой, что лично выковывает гвозди для еретиков и использует пушки как колокола?

Лицо незнакомца озарила странная, искажённая улыбка, в которой смешались восторг, нездоровый экстаз и щепотка священного ужаса.

– О да! – прошипел он, и его глаза закатились, словно он вкушал нектар самых запретных богов. – И не из её комода, нет! Это должно быть… снятое с неё самой. Непосредственно. Чтобы сохранился… ну, вы понимаете… священный пот… аура непорочности… тепло живого чуда!

Теперь Лисси смотрела на него с неподдельным, почти антропологическим изумлением, как смотрят на редкий и явно ядовитый вид поганки, который ещё и разговаривает.

– Да вы в своём уме? – спросила она без всякого пафоса, констатируя медицинский, как ей казалось, факт. – Эта… женщина… два метра ростом, если не считать шишака на шлеме, и вся состоит из кованой стали, мышц и неукротимого фанатизма. Она своим молотом «Рассветный Разрушитель» не гвозди забивает, а целые ереси в черепа сомневающихся! Она, говорят, на завтрак подшипники перемалывает, а на обед съедает целую делегацию скептиков!

– Вот именно поэтому я и обратился к вам! – воскликнул незнакомец, внезапно воспрянув духом, как мученик на костре, почуявший запах жареного. – Как к последней надежде! Как к профессионалу высочайшей пробы! Я видел, как вы стянули ремень из штанов того гильдейского увальня. Это было… прекрасно. Как смертоносный танец. Как поэзия воровства! Настоящее искусство Гаррета!

– Но зачем они вам?! – не удержалась Лисси, впервые за долгое время чувствуя, что теряет контроль над диалогом, как теряют носки в стиральной машине вселенной. – Вы хотите их надеть для вдохновения? Выставить в позолоченном реликварии? Использовать как святой грааль для ваших… специфических литургий?

Незнакомец вдруг выпрямился, и его лицо приняло выражение оскорблённой деловой респектабельности.

– Мисс Лисси, – сказал он с лёгкой укоризной, будто она спросила о цене его души на распродаже, – я думаю, этот скромный аванс избавит вас от бремени ненужных вопросов. Детали заказа – ваша забота. Мотивация заказчика – его священная тайна.

Он извлёк из недр плаща увесистый кожаный кошель, потёртый, но добротный, и с глухим, сочным стуком бросил его на стол. Звук был на удивление сладостным и многообещающим, как предсмертный хрип врага. Пока Лисси машинально взвешивала его на ладони (вес говорил о серьёзности намерений куда красноречивее любых бредней), незнакомец снова откинул голову, и его взгляд утонул где-то в закопчённом потолке, предаваясь каким-то очень личным и, без сомнения, психиатрически интересным предвкушениям.

Лисси на секунду задержала взгляд на его бледном, искажённом гримасой лице, затем на кошельке, а потом мысленно прикинула. Стоимость нового, сверхтонкого комплекта отмычек от слепого мастера Гнуса. Цена хорошей страховки от сотрясения мозга, нанесённого церковным молотом (если такая вообще существует). И долг. Долг перед тенью, которая ждала, что она справится. Что не опозорит имя. Даже выполняя заказы, от которых у самого имени могла бы возникнуть мигрень.

Она сунула кошелёк за пояс. Монеты приятно оттягивали ткань.

– Хорошо, – сказала она, и в её голосе вновь зазвучала сталь профессионала, слегка подпорченная осознанием полнейшего абсурда предприятия. – Лишних вопросов не будет. Только деловые детали: распорядок дня, охрана, планировка. И… размер.

Она вздохнула. Где-то в потолке, ей почудилось, тихо засмеялся призрак великого вора. Ирония, подумала Лисси, – это, наверное, семейное проклятие.

## Глава 2. Убежище

Воздух в часовой башне был не просто пыльным. Он был законсервированным. Консервированным временем, тиканьем невидимых шестерёнок, запахом старого дерева и масла, которое забыли сменить ещё при предыдущем бургомистре, чьё имя теперь помнили только моли и налоговые архивы. Лисси двигалась в этом воздухе, как тень, рождённая самим сумраком. Её ботинки с мягкими подошвами не ступали, а касались скрипучих ступенек винтовой лестницы, будто ведя с ними тихий, давно заученный диалог.

«Простите, почтенная третья ступень, дайте пройти… Мистер Скрип, не шумите сегодня, я не в настроении, а у вас и так репутация сплетника.»

Ступеньки скрипели не из вредности, а по долгу службы – они были старыми, честными деревяшками, чья работа заключалась в том, чтобы предупреждать мир о любом движении в их владениях. Но Лисси знала их язык. Она перепрыгивала через самые болтливые, наступала на крайние, заговорщицки молчавшие доски, её движения были грациозной, бесшумной насмешкой над самой идеей шума. Она не кралась. Она плыла вверх, против течения времени, стекавшего вниз тяжёлыми каплями тиканья огромного механизма где-то в каменных недрах башни.

И вот он – чердак. Не просто помещение под крышей, а Убежище. С большой буквы, как Город, в котором они жили, и как Смерть, которая забрала отца. Это было место, где правила пыль, тишина и призраки былых триумфов.

Воздух здесь был другим – сухим, пахнущим пергаментом, металлом, воском и далёким-далёким яблоком из забытой в углу корзинки, которое давно превратилось в мумифицированное напоминание о том, что и съедобное может стать вечным, если его достаточно сильно забыть. Пыль лежала ровным, почти церемониальным слоем везде, кроме узких тропинок, протоптанных её ногами. На грубо сколоченном столе, служившем когда-то дверью в чью-то прежнюю жизнь, стоял подсвечник в виде совы с одним горящим глазом-свечой. Его свет дрожал, отбрасывая на стены пляшущие силуэты странных инструментов, крюков, свёртков и запертых на хитрые замки шкатулок – наследие мастера Гаррета. Не сокровища, а инвентарь. Орудия труда.

И – портрет.

Он висел немного криво, будто человек на нём только что отклонился, чтобы избежать брошенного кем-то цветка, или, что более вероятно, летящей гильдейской метки. Седеющий мужчина с острыми, умными чертами лица и глазами. О, эти глаза! На холсте они были просто зелёными мазками. Но Лисси помнила их настоящий цвет – цвет морской волны в узкой бухте под полуденным солнцем, цвет старого изумруда, в котором застыли тысячи тайн и одна, всегда ускользающая, усмешка. Такие же, как у неё. Её единственное несомненное наследство, помимо руны и хронического невезения.

«Ах, папа…» – выдохнула она, и слова повисли в тихом воздухе, смешавшись с пылью, которая медленно хоронила его следы.

Она не просто вспомнила. Она увидела. Не себя двенадцатилетнюю, а тот вкус – вкус головокружительного восторга, смешанного со страхом, что вот-вот поймают. Запах толчеи на Нижнем рынке, крики торговцев, ароматы специй и гнили. И его рука, тяжёлая и тёплая, на её плече. Скупой кивок. Сухие слова, произнесённые так, будто он комментировал погоду: «Чисто, Лисс. Кошелёк лежал глубоко. Не каждый взрослый так сумеет». И этот кивок, эта сдержанная похвала грели её больше, чем все солнца всех миров. Он не говорил «молодец» или «люблю». Он говорил «чисто». Это было высшим признанием в их вселенной. Они были не отцом и дочерью в тот момент, а Мастером и… многообещающим Инструментом. И она так жаждала стать для него идеальным, бесшумным, безупречным инструментом.

Слёзы подступили не сразу. Они собрались где-то глубоко внутри, пока её взгляд блуждал по знакомым теням. А потом нахлынули, тихие и горькие, как дождь за окном, когда перед мысленным взором всплыла та ночь. Ночь, которая разделила жизнь на «до» и «после», как тупой гильотиной.

Портовый район. Дождь, стиравший границы между небом и морем, между крышей и пропастью, между гением и фарсом. Они работали – выслеживали груз, который должен был прибыть на склад гильдии алхимиков. Папа шёл впереди, его плащ сливался с ночью. Он был не человеком, а частью темноты, её олицетворением, её тёмным гением. Великий Гаррет. Призрак. Легенда, которая не оставляет следов.

И эта проклятая кожура.

Жёлтый полумесяц, предательски блеснувший в свете одинокого фонаря, будто насмешливая улыбка самой вселенной. Неуклюжий, пошлый, идиотский кусочек быта, затесавшийся в высокое искусство теней. Он поскользнулся. Не на мокрой черепице, не на обледеневшем карнизе – нет, это было бы достойно, трагично, эпично. На кожуре банана, выброшенной каким-то пьяным матросом, для которого этот фрукт был просто едой, а не орудием низвержения титана.

Падение было не быстрым. Оно было… медленным, нереальным, как в дурном сне. Он не кричал. Он просто летел спиной к бушующему чёрному морю, а его глаза – эти изумрудные глаза – были широко раскрыты. В них не было страха. Не было даже гнева. Было чистейшее, неподдельное удивление. Удивление перед вопиющей, абсурдной нелепостью финала. Великий Гаррет, перехитривший сотни замков, ловушек и стражей, был побеждён фруктом. По иронии судьбы, который, вероятно, он же и украл пару дней назад для какого-то эксцентричного клиента.

Лисси застыла на краю крыши, не в силах пошевелиться, пока тёмные, маслянистые воды Портового района не поглотили его навсегда. Мир не рухнул. Он просто… съёжился, стал плоским, беззвучным и очень, очень глупым. А потом – жгучая боль на тыльной стороне левой ладони, будто кто-то приложил раскалённую печать. Она вгляделась сквозь пелену дождя и слёз. Руна. Чистая, ясная, будто выведенная невидимым пером по мокрой коже. Ключ. Знак Хранителя. Наследство, которое нельзя вернуть, продать или потерять. Проклятое благословение.

«Папа…» – прошептала она уже в настоящем, в безопасном Убежище, проводя пальцем по гладкой, прохладной поверхности руны, которая никогда не меняла температуру. – «Как же я по тебе скучаю. Такая нелепая… такая глупая смерть. Ты бы её возненавидел.»

Она выпрямилась, смахнула влагу с щёк резким, почти злым движением, как смахивают паутину. Грусть осталась, занозой в сердце, но её оттеснила твёрдая, холодная решимость, закалённая в горниле этого абсурда.

«Никто не узнает, как ты погиб, – сказала она портрету, и её голос вновь приобрёл стальную нить, ту самую, что режет тишину и верёвки. – Никто и никогда. Для всех – для гильдии, для городских сплетен, для уличных баллад, которые поют, фальшивя, в тавернах – Гаррет Великий, Призрак Тени, исчез в ночи. Как и подобает легенде. Его последнее дело осталось нераскрытым. Его тень так и не поймали. Он не поскользнулся на банане. Он растворился. И точка.»

Она повернулась к столу, к инструментам. Пламя в глазу совы дрогнуло, отразившись в её влажных, но теперь твёрдых, как тот самый изумруд, глазах. В них горел тот же огонь. Огонь мастера, который отказывается признать поражение. Огонь Хранителя, обречённого хранить позорную тайну. И глубокая, неизбывная грусть, которую можно было носить с собой только молча, превратив её в топливо, в тихую, упрямую движущую силу.

Пришло время готовиться. У легенды появилась наследница. И у этой наследницы было дело. Дело настолько идиотское, что сам Гаррет, наверное, перевернулся бы в своём водянистом, несуществующем гробу. Но монеты звенели весомо, а долг перед тенью отца требовал действий. Даже если эти действия вели к трусикам святой Агнесс из церкви Святого Света.

Она вздохнула. «Ну, пап, – пробормотала она, беря в руки тонкий набор отмычек. – Ты всегда говорил, что настоящий профессионал должен уметь адаптироваться к любому заказу. Что ж… вот тебе и адаптация.»

## Глава 3. План, или Искусство малых неприятностей

И у наследницы было дело… Лисси плюхнулась на кровать, и пружины взвизгнули жалобно, словно застигнутые врасплох мелкие грешники. В голове, точно назойливые мухи, кружились слова заказчика. Трусики. Да ещё Святой Агнесс. Не сокровище Тёмных Владык, не фиал с дыханием дракона, не карта сокрытых миров. Трусики.

Её клиент определённо был извращенцем высшей, или, скорее, самой низшей пробы. Он стонал, обсуждая заказ за липким столиком в тёмной таверне, так сладострастно, будто речь шла не о нижнем белье, а о ключе к бессмертию или, что ещё хуже, о рецепте идеального бисквита. Но главное – он стонал богато. Золото, как известно, не пахнет. А уж на что оно тратится – и вовсе дело десятое, особенно когда твой собственный кошелёк пахнет тоской и неоплаченными счетами.

Философия проста: украсть магический артефакт, уникальную реликвию или объект нездоровой страсти – суть одна. Риск, планирование, исполнение. Разница лишь в том, что в случае провала с артефактом тебя сожгут на магическом костре с соблюдением всех церемоний, а с трусиками – просто выставят на всеобщее осмеяние на центральной площади, прибив к позорному столбу трофей рядом с твоей головой. Второе, по мнению Лисси, было куда страшнее.

Она передёрнула плечами, представив, как её провал будут смаковать в гильдии воров за кружками тёплого пойла: «Слышали? Дочь Гаррета! За трусами полезла!» Хотя, может, и к лучшему – отстанут навсегда. А то постоянно наседают, чтобы вступила в гильдию. Надоели, как зубная боль.

«Ладно, мозг, работай», – мысленно приказала она себе, уставившись в потолок, где притаилась знакомая трещина, напоминавшая карту безнадёжного государства или маршрут пьяного паука. – «Свойство любого плана, достойного этого названия, – разваливаться при первом же соприкосновении с реальностью. Как замок из песка под языком прилива. Но в этом-то и весь смысл. Главное – чтобы обломки падали в нужном направлении».

Её гений был гением не плана, а импровизации. Он пробуждался именно тогда, когда всё катилось под откос, как телега с не пристёгнутым возницей. Но чтобы импровизировать, нужна точка опоры. Хоть какая-то. И рычаг. И, желательно, чтобы рычаг не сломался в самый ответственный момент.

Она перевернулась на живот, подперев подбородок кулаками. Взгляд упал на портрет в тяжёлой раме. Из темноты на неё смотрели те самые глаза.

«Ну что, папочка? – прошептала она. – Совет да любовь? Или, как обычно, молчание и философские намёки, которые я должна сама расшифровать, как проклятый шифр?»

Отец молчал. Но в его каменном взгляде изумрудных глаз будто мелькнула искорка того самого мастерства, которым славился вор Гаррет. Его голос, призрачный и ироничный, отозвался в памяти: «В лоб – никогда, дочка. Даже если дверь открыта настежь, это, скорее всего, ловушка. Всегда ищи служебный вход. И помни: самые крепкие стены часто охраняются скучающими людьми. А скука – лучший союзник внимательного ума».

И тут её осенило. Не озарение, нет. Скорее, тихое, мерзопакостное прозрение, как понимание, что в супе плавает не перец, а муха. Она взглянула на левую руку, на тонкое запястье, где под кожей мерцала руна в форме ключа – наследственный дар, проклятие и компас. Ключ к магии? Нет. Ключ к пониманию механизмов – и замков, и систем, и людских слабостей. К чувствованию слабых мест, щелей в правилах, моментов, когда охрана отвлекается, чтобы почесать нос.

Она провела пальцем по руне. Кожа слегка заныла, как старый шрам на погоду, напоминая о долге. В голове, будто выстраиваясь из тумана, начал проступать план. Не идеальный. Не красивый. Грязный, неудобный, слегка унизительный и пахнущий дешёвым лампадным маслом.

Идеально.

Лисси сорвалась с кровати, схватила потрёпанный блокнот в чёрной коже (конфискованный у какого-то забытого поэта) и перо с почти высохшими чернилами, которые, казалось, писали не чернилами, а самой концентрацией злости. Уселась в ореоле света настольной лампы, превратившись в скульптуру из концентрации, нервных линий и решимости.

«Цитадель Церкви Единого Светильника», – вывела она угловатым, колючим почерком, который словно рвал бумагу на части.

Подчеркнула три раза, будто высекая на камне.

Стены: 30 локтей, гладкий полированный камень, алхимическая пропитка от альпинистов и оптимистов. Мимо. Даже мухи с трудом держатся.

Охрана: Стражи-паладины в латах, отполированных до ослепительного блеска (ночная слепота гарантирована). Боевые клерики с молотами, которые служат и для молитв, и для дробления черепов. Простые братья ордена – фанатики с глазами, как у сытых сов. Видят в темноте. Слышат ложь по биению сердца. И все смертельно скучают в отсутствии еретиков, которых можно было бы с энтузиазмом просвещать. Опасно.

Магическая защита: «Купол Бдительности». Сигнализирует о всём неосвящённом, греховном или просто подозрительно честном, что пытается войти или выйти. Значит, уйти можно как угроза (уже плохо), но войти нельзя как гость (ещё хуже). Типично для церкви – сначала всех записать в грешники, а потом удивляться, почему никто не заходит в гости.

Она задумалась, постукивая пером по зубам. Вкус чернил, прошлогодних решений и лёгкой паники.

«Следовательно, – написала она с торжеством, будто открыла новый закон мироздания, – нужно не пробиваться сквозь защиту, а быть впущенной внутрь. Стать частью интерьера. Как пыль. Или, в крайнем случае, как скромная, но полезная плесень».

Перо заплясало по странице, выписывая варианты с сардоническим энтузиазмом.

Вариант 1: Поставщик. Фрукты, овощи, восковые свечи (особо чистые, от слепых монахинь). Отпадает. У них учёт тщательнее, чем в королевской казне. Каждая морковка имеет имя, родословную и справку о моральной устойчивости. Каждый разносчик – проверен до седьмого колена, включая домашних животных.

Вариант 2: Ремонтная бригада. Слишком много людей, слишком много глаз, слишком много вопросов в стиле «а куда ты пошла с этим ломом, сестра во свете?» и «почему у тебя в сумке болты, а не благочестивые мысли?».

Вариант 3…

Она остановилась. Улыбка, медленная, хитрая и абсолютно лишённая всякой святости, поползла по её лицу, как кот по подоконнику. Идея была настолько проста, что её гениальность мог оценить только циник или профессиональный вор. А лучше – и то, и другое в одном лице.

«Послушница. Из дальнего, забытого богом, бухгалтерией и, желательно, почтовой службой монастыря».

Она с наслаждением вывела:

Монастырь Святого Козьмы Покровителя Заблудших Овец и Мелкого Рогатого Скотоводства (именно так, надо уточнить в церковном справочнике, если он, конечно, не сгорел). Где-нибудь на окраине карты, где туман ест память, дороги едят грязь, а почта теряется с завидной регулярностью раз в неделю.

Прибыла для духовного обмена, помощи в библиотеке (переписывание трактатов о греховности смеха), смирения гордыни уборкой нужников – неважно. Важно: статус «своей», но чужой. Свобода перемещения по служебным и общим помещениям. Любопытство, притуплённое годами монастырской жизни, будет воспринято как норма. Идеальная невидимость в рясе.

«Отлично, – пробормотала она, – так у меня будет свобода действий внутри… правда, с собой ничего особо не возьмёшь. Придётся путешествовать налегке. Как дух. Только без способности проходить сквозь стены».

Она записала:

Инвентарь под личиной: только самое необходимое. Молитвенник (утяжелённый свинцовыми вставками, на случай острой теологической дискуссии). Чётки (с бусинами-отмычками третьего класса, для простых замков и отвлечения внимания). Гребень (с двумя упругими стальными шпильками – девичья гордость и инструмент профессионала в одном флаконе). Всё. Никаких потайных карманов с дымовыми шашками или свёртками взрывчатого порошка. Скромность – лучший камуфляж. Бедность – лучшая рекомендация.

План обретал форму, как скелет в шкафу – некрасивый, но функциональный. Но в его фундаменте зияла дыра, круглая, официальная и пахнущая бюрократическим формалином, как печать.

«Документы», – написала Лисси и поставила рядом жирную, зловещую кляксу, словно приговорив слово к забвению.

Настоящие. Не поддельные «из-под полы» у слепого гравера Фредди, а настоящие пергаменты с водяными знаками, магическими автографами регистраторов, сургучными печатями и той особой скучной аурой, которую источает любая уважающая себя бюрократия. Церковь пропускает через «Око Истины» – артефакт, похожий на большую, недовольную лупу. Оно не читает мысли (слава всем мелким богам!), оно читает бумаги. И чует фальшь в печатях лучше, чем ищейка – кость.

Она откинулась на спинку стула, и тень от абажура скрыла верхнюю часть её лица, оставив в свете только жёсткий, напряжённый рот и острый подбородок.

«Значит, – тихо произнесла она в полумрак комнаты, обращаясь скорее к портрету, чем к себе, – перед тем как облачиться в рясу смирения и лицемерия, мне придётся навестить Муниципальный Архив Регистрации Духовных Лиц. И устроить там маленький, тихий, совершенно неприметный хаос. Не кражу. Подмену. Тихий, аккуратный административный саботаж».

Она закрыла блокнот с тихим, решительным щелчком. План был готов. Он был хрупок, как надежда, абсурден, как смерть от банана, и держался на трёх китах: вере в человеческую глупость, надежде на вселенскую скуку и расчёте на свою способность всё испортить в самый подходящий момент.

Иными словами, это был самый надёжный план из всех возможных.

Лампа мягко потрескивала, будто пережёвывая свет. На портрете отец, казалось, едва заметно подмигнул. Или это просто треснул лак от времени и сырости. Или это был знак. Знак одобрения. Или предостережения. С Гарретом никогда нельзя было быть уверенной.

Лисси потушила свет и растворилась в темноте, уже мысленно примеряя на себя личину набожной, немного простоватой и смертельно скучной послушницы из монастыря Святого Козьмы. Ей предстояло украсть трусики у живой святой, вооружённой молотом.

Но сначала – украсть личность у безликой бюрократии.

Работа есть работа. И, как говаривал Гаррет, иногда самое сложное – не взять нужное, а стать тем, кому это должны дать.

## Глава 4. Муниципалитет

Муниципалитет был не просто зданием. Он был оплотом, цитаделью, священной коровой и наждачной бумагой для души одновременно. Здесь, в этих стенах из полированного известняка, добытого в каменоломнях на костях предков и неоплаченных счетах, вершилась истинная магия Города – магия бюрократии. Она была одним из трёх китов, на которых покоилась власть Барона и благосостояние его бесчисленных кузенов, тётушек и незаконнорожденных отпрысков (все они, разумеется, числились на синекурных должностях вроде «Главного Смотрителя за Миграцией Птиц в Южном Квартале»).

Воздух здесь был особенным. Это был густой коктейль из запахов: пыли вековых папок, едких чернил, дешёвого воска для полов, человеческого пота от долгого стояния в очередях и тонкого, но неотступного аромата страха – страха перед неправильно заполненной формой 18-рБ. И поверх всего – запах полированной кожи и холодного металла, исходивший от стражей. Они стояли неподвижно, как горгульи, но их глаза – маслянисто-калёные шарики – медленно вращались, следя за всем. Они не пахли просто неприятностями. Они пахли крупными, оформленными в трёх экземплярах, завизированными печатью и отправленными на долгое, мучительное согласование неприятностями.

В этом отлаженном, гудящем, как улей с пчёлами-педантами, механизме, среди роя клерков в мышино-серых сюртуках и просителей в потёртых камзолах, сновали неприметные фигуры в синей униформе – уборщики Муниципалитета. Их миссия была сакральна: поддерживать иллюзию. Чтобы ни у одного визитера, от купца до нищего, не закралась крамольная мысль о грязи, хаосе или, упаси Свет, неэффективности. Здесь всё должно было блестеть, давить блеском, лоском и неумолимым порядком. Грязь была не просто грязью – она была ересью против Системы. А с ересью здесь боролись с тем же рвением, что и в церкви, только протоколами, а не молотами.

На втором этаже, где коридоры были пошире, а ковры – потолще (чтобы заглушать стоны просителей), у стены, украшенной безжизненным портретом какого-то усатого предка Барона, трудилась одна из таких синих фигур. Но даже в униформе, сшитой, казалось, из самой серости, даже сгорбившись над ведром с водой цвета отчаяния, в её движениях была странная, кошачья грация. Тонкая, почти хрупкая, она водила тряпкой по мраморным плитам с точностью хирурга, выводя идеальные круги, как будто совершала не уборку, а некий тайный, геометрический ритуал.

– Милочка! – раздался голос, острый и чёткий, как удар печати по непокорной бумаге. Мимо, едва не взлетая над полом на каблуках-гвоздях, пронеслась клерк-мадам Глимз. Её одежда была темнее обычного клеркового серого – цвета мокрого асфальта и безнадёги, а на груди поблёскивала брошь в виде стилизованного свитка с кинжалом – знак старшего чиновника отдела Внутреннего Контроля и Душевных Мук. Охапка документов в её руках казалась высотой с небольшую крепостную стену и пахла угрозой. – Вы должны быть определённо расторопнее! Эта… лужа презрения к чистоте и уставу 45-Г образовалась здесь целых пять минут назад! Пять! Это безобразие. Это ставит под сомнение эффективность всего отдела поломойных дел и, как следствие, подрывает всю стабильность вертикали власти!

Она обошла мокрое пятно по широкой дуге, будто это была не вода, а расплавленная лава официальных проволочек или, что ещё хуже, свежая жалоба.

Девушка у ведра не вздрогнула. Она лишь чуть склонила голову, и из-под козырька синего кепи, сбитого набекрень с небрежностью, которую можно было счесть за простодушие, блеснул луч света, пойманный в зелёные, как лесная прохлада в летний зной, глаза. В её взгляде не было ни страха, ни подобострастия – лишь спокойная, почти отстранённая внимательность, с какой учёный рассматривает интересного, но неопасного жука.

– Всенепременно, клерк-мадам, – прозвучал её голос, тихий, но удивительно чёткий в гулком коридоре, будто отточенный на шепотах в тёмных переулках. – Прошу прощения за временный эстетический диссонанс. Через минуту всё будет блестеть с надлежащей муниципальной интенсивностью, предписанной параграфом 12 приложения «В» к уставу о чистоте горизонтальных поверхностей.

Клерк-мадам Глимз, уже отбежавшая на несколько шагов, на мгновение замерла, будто наткнулась на невидимую стену из собственного изумления. Что-то в этой фразе – слишком правильное, почти пародийное, как бюст Барона из сыра на праздничном столе – задело её бюрократическое нутро. Она обернулась, сузив глаза до щелочек, в которых заплясали подозрительные искорки.

– «Эстетический диссонанс»? – повторила она, растягивая слова, как резиновую печать. – «Муниципальная интенсивность»? Откуда у поломойки с третьего подуровня, чей словарный запас, по идее, должен ограничиваться «швабра» и «увольнение», такие выражения? Ты не из новых? Из «образованных»? Из тех, кто думает, что книги умнее инструкций?

Лисси – а это была она, и её руна под перчаткой тихо щекотала, словно смеясь, – уже вытирала лужу насухо, движения её рук стали быстрее, почти невидимыми, как тени от пролетающей птицы.

– О, нет, клерк-мадам, – её голос стал ещё тише, заговорщицким. – Просто слушаю, когда умные и важные люди, такие как вы, разговаривают в коридорах. Слова липнут, как грязь. Стараюсь оттирать и то, и другое с одинаковым усердием. Чтобы не мозолило глаза начальству.

Это прозвучало как идеальная, выверенная смесь лести, простодушия и тонкого намёка на общую участь маленьких винтиков перед большими шестернями. Глимз фыркнула, но брошь на её груди чуть успокоилась, перестав так яростно ловить свет, словно готовая вот-вот выстрелить.

– Смотри у меня. И чтобы больше не липло. Ни грязи, ни слов. Чистота – прежде всего. А тишина – её верная спутница и соучастница.

– Как вы мудро и глубоко изволили заметить, – почти прошептала Лисси, уже сжимая в руках почти сухую тряпку, которую можно было бы использовать как орудие удушения, будь на то воля и необходимость.

Клерк-мадам, удовлетворённо кивнув, будто только что утвердила важный документ, ринулась дальше, её каблуки отстукивали по мрамору сухую, безжалостную дробь неоспоримой власти. Лисси выжала тряпку в ведро с водой, которая уже давно приобрела цвет уныния и мышиной мочи. Она окинула коридор быстрым, сканирующим взглядом, который ничего не упускал: страж у дальнего поста смотрел в пространство, перемалывая внутреннюю жвачку скуки и мечтая, вероятно, о кружке чего-то покрепче чая; два мелких клерка, зажав под мышками папки, лихорадочно шептались о «проценте с ночной поставки в порт»; из-за дубовой двери с табличкой «Отдел Налогообложения и Душевного Спокойствия (входящие без справки от врача – на свой страх и риск)» доносились приглушённые звуки чьих-то финансовых, а значит, и душевных, страданий.

Уголок её рта дрогнул в едва уловимой, холодной усмешке. Здесь, в этом улье, где каждый был прикован к своей ячейке – кто бумажной, кто штыковой, кто тряпичной – она была единственным свободным электроном. Муравьём, которого не замечали, потому что он был частью пейзажа. А что делает незаметный муравей в сердце муравейника? Он ползает везде. И всё слышит. Особенно то, что не предназначено для чужих ушей – скрип перьев, выводящих суммы откатов; шёпот о «ночных поставках» контрабанды под видом канцелярских кнопок; тихий стон города, заглушённый толщей официальных документов, как крик под подушкой.

Подхватив ведро, она ловко юркнула в сторону служебной лестницы – узкой, тёмной, пропахшей мышами, старой штукатуркой и страхом быть пойманным без пропуска. Её синий кепи мелькнул в полумраке и исчез, как вспышка чужого, живого, неподконтрольного мира в этом царстве мёртвого, отлаженного порядка. Пол на втором этаже действительно теперь блестел безупречно, отражая потолок с той же бездушной точностью. Но Лисси уже интересовали другие, куда более тёмные и не такие отполированные уголки Муниципалитета. Ведь чистота – понятие относительное. А самая интересная, самая компрометирующая грязь, как учил Гаррет, часто прячется не под ковром, а в самых глубоких, официально запечатанных ящиках. Или, на худой конец, в мусорных корзинах начальников.

Воздух в коридоре на третьем этаже пах уже не просто пылью, а старой пылью – пылью, которая обрела право на гражданство и, возможно, даже на небольшую пенсию. Смешанный с запахом заплесневелого пергамента и едва уловимым, но въедливым запахом отчаяния – стандартный аромат любого государственного учреждения, где решаются судьбы, обычно в худшую сторону. Лисси остановилась, не доходя до служебной двери, ведущей в вентиляционную шахту. На тыльной стороне её левой ладони, под тонкой кожей перчатки, руна в форме ключа отозвалась тихим, тёплым покалыванием, словно крошечный компас, стрелка которого дрогнула и указала на север. «Здесь», – шептало оно прямо в кость, тихо, но настойчиво. Лисси подняла глаза.

На массивной дубовой двери, украшенной резьбой в виде стилизованных свитков (чтобы даже дерево напоминало о бумажной волоките), висела табличка из потемневшей от времени и жирных пальцев латуни. Официальная надпись гласила: «Начальник миграционного контроля и духовных метаний. Вход строго воспрещён. (Особенно вам)». Чуть ниже, менее официальным, нервным почерком, кто-то добавил: «С вопросами о квотах для неупокоенных, полудемонов и прочих лиц с нестабильной телесностью – в 37-й коридор, к клерку Грызлику. Он хоть слушать вас будет, в отличие от меня. И у него есть печенье. Плохое, но есть».

«Остроумно, – беззвучно шевельнула губами Лисси, окинув пустой, гулкий коридор быстрым, как взмах крыла летучей мыши, взглядом. – И информативно». Ни души. Только портрет очередного усатого сановника, смотрящего на неё с упрёком, будто она опоздала с подачей декларации о доходах за 1573-й год. Дверь поддалась без скрипа – видимо, петли регулярно смазывали на средства из некоего «фонда оперативной тишины», чтобы визитеры с «благодарностями» не беспокоили начальство лишним шумом и могли войти, не стучась, как добрые духи. Она ловко проскользнула внутрь, затворившись за спиной с тихим, едва слышным щелчком.

Кабинет не был пустым. Он был наполнен. Наполнен тем специфическим, уютным беспорядком, который красноречивее любого годового отчёта говорит о статусе, доходах и моральном облике владельца. Деловая, аскетичная обстановка здесь не царила – она утонула, как нерадивый клерк в реке Стикс, под грудой более насущных и приятных вещей.

На массивном дубовом столе, придавленном мраморным пресс-папье в виде химеры, пожирающей собственный хвост (символично, подумала Лисси), вальяжно раскидались папки. Одни были перевязаны алой лентой с сургучными печатями, на которых красовались грозные надписи: «Срочно. Конфиденциально. Не читать. Особенно вам». Другие мирно соседствовали с конвертами из плотной, дорогой, бархатистой на вид бумаги, которые даже не пытались выглядеть как что-то иное, кроме утренней почты от благодарных просителей. Лисси уловила знакомый, сладковато-гнилостный запах – смесь кожанных переплётов, едких чернил и лёгкого, пудрового аромата взяток крупного, отборного калибра.

Вдоль стены, у громадного, тёмного, как совесть чиновника, шкафа, выстроился немой, но красноречивый парад даров. Плетёные корзины ломились от заморских фруктов, цвет которых казался неприличным, почти вульгарным в этом серо-буро-малиновом Городе. Деревянные ящики с перламутровой инкрустацией намекали на содержимое крепче сорока градусов и дороже месячного жалованья мелкого клерка. Этикетки пестрели вычурными названиями вроде «Огненный Дракон с Ледяных Пиков – выдержка в дубовых бочках из плачущего леса» или «Эликсир Забытых Снов – дистиллят ночных кошмаров, выдержка три века». Лисси не знала их вкуса – её рацион редко включал что-то дороже чёрствого хлеба и вчерашнего рагу из того, что не успело сбежать с рынка. Но она отлично знала, сколько даст за одну такую бутылку старина Гнус, скупщик краденого с прилавка на Рыбном рынке. Цена равнялась примерно полугоду её тихой, неприметной жизни или одному очень громкому провалу.

Но сегодня её интересовали не сокровища, а мусор. Потому что в мире бюрократии именно мусор часто содержит ключи к дверям, которые официально наглухо заперты.

Её взгляд, острый и цепкий, как у настоящей лисы, проскальзнул мимо соблазнов и ухватился за скромную, позеленевшую от времени металлическую корзину у ножек стола. В ней лежала смятая, порванная, испачканная чернилами бумага – брак, черновики, гневные отказы, написанные под горячую руку. И, что самое главное, печати. Официальные, казённые, красивые печати Миграционного Контроля, поставленные впустую на испорченных бланках. Одного такого клочка, с неповреждённым, чётким оттиском, ей было достаточно. Остальное – прикрытие.

Она быстро, почти бесшумно, перебрала содержимое, пальцы в перчатках двигались с привычной ловкостью. Вот он – уголок с вожделенным штампом, «утверждено» и подпись, пусть и на документе, объявляющем некоего господина Плюгавца «персоной нон грата» за «неподобающую форму усов». Не раздумывая, она вытряхнула всю корзину в принесённый с собой потертый холщовый мешок для мусора. Дело сделано. Повернулась к выходу, чувствуя лёгкий прилив удовлетворения. Ещё один шаг к цели.

И застыла.

В дверном проёме, заполнив его собой, как пробка бутылку с дорогим коньяком, стоял охранник. Не просто стражник – монолит в поношенной, но добротной, туго застёгнутой униформе, с лицом, которое, казалось, высекали тупым зубилом из гранита вечных подозрений и мелких пакостей. Его маленькие, глубоко посаженные глазки, похожие на две чёрные пуговицы, пришитые к мешку с картошкой, медленно, с наслаждением бульдозера, обследовали её с головы до ног, будто составляли опись на конфискацию.

«Новенькая?» – голос у него был хриплый, будто просеянный через сито из окурков, дешёвого бренди и разбитых надежд.

Автоматизм – лучший друг вора, его вторая натура, его броня и щит. Маскировка включилась сама собой, как ловушка, спущенная пружиной: плечи ссутулились, спина согнулась в покорной дуге, взгляд мгновенно потупился в блестящий, отполированный до зеркального блеска паркет, в котором теперь отражались только её стоптанные башмаки и его громадные, грязные сапожищи. В руках появилась та самая подобострастная дрожь, которую она наблюдала у просителей у дверей кабинетов. «Да, господин стражник. На испытательном сроке», – пропищала она, стараясь звучать как можно более мокрой, испуганной мышкой, которую вот-вот раздавит сапог Системы.

Он шагнул внутрь, и кабинет вдруг стал тесным, душным, наполненным запахом его немытого тела и грубой силы. «Не прихватила ничего лишнего отсюда?» – его дыхание пахло луком, перегаром и холодным, безличным авторитетом того, кто знает, что его слово здесь – закон, пусть и мелкий, подзаконный акт.

«Нет! Только… корзину почистила. Как велели», – Лисси робко потрясла мешком. Сквозь ткань глухо, уныло зашелестела смятая бумага – звук невинности, звук мусора.

«Как велели», – без выражения, как зачитывая приговор, повторил он. Затем движением, не допускающим возражений, грубо притянул её к себе за плечо. Одной рукой, огромной и волосатой, он ворошил содержимое мешка, удостоверяясь на ощупь, что там лишь бумажный хлам, а не конверты с хрустящими купюрами или миниатюрные золотые слитки. Другой… другая его лапа принялась за личный, тщательный досмотр. Его пальцы, тяжёлые и цепкие, как корни дерева, прошлись по её бокам, ощупали пояс, задержались на области груди – не с вожделением развратника, а с холодной, методичной, почти клинической проверкой ищущего спрятанную добычу. Лисси застыла, стиснув зубы до боли, глядя куда-то мимо его уха, в темнеющий угол кабинета, где стоял бюст Барона из дешёвого алебастра. Мысленно она уже перебирала способы, как можно вывести из строя такого верзилу с помощью острого каблука, внезапного удара в гортань и знаний в области анатомии, почерпнутых не из книг, а из уличных драк. «В лоб – никогда, Лисс, – звучал в голове голос отца, спокойный и ироничный даже в памяти. – Но если уж в лоб, то так, чтобы он больше не встал. А здесь… здесь пока терпи. Ты – мусор. Мусор не сопротивляется».

Не найдя искомого – ни конвертов, ни бутылок, ни свёртков, и, что, видимо, его слегка огорчило, ничего ценного и на её теле – охранник слегка отстранился. Его каменное лицо не дрогнуло. Затем он, с отцовской, снисходительной грубостью сильного к заведомо слабой, хлопнул её лапищей по упругому заду – не столько оценка качества «материала», сколько утверждение своего права это делать. Жест не сексуальный, а собственнический. Как хлопок по крупу лошади.

«Иди работай», – буркнул он, указывая большим, грязным пальцем на дверь. В его тоне сквозило разочарование. Возможно, он надеялся на конфликт, чтобы было за что зацепиться. Или на взятку. Или ещё на что-то, что скрасило бы его унылую смену. Не получилось.

Лисси выскочила в коридор, как пробка из шампанского, которое она никогда не пила и вряд ли когда-нибудь попробует. Сердце колотилось где-то в горле, выбивая яростную, гневную дробь, но на лице – лишь лёгкий, девичий румянец смущения, идеально вписывающийся в образ. Она быстро зашагала прочь, сжимая в потной, но твёрдой ладони мешок с драгоценным хламом. Гнев кипел внутри, острый и жгучий, но холодный рассудок уже гасил его, как водой. Хоть она и была раздосадована, унижена бесцеремонностью этого тупого быка, но помнила слова отца: «Злость – плохой советчик. Месть – роскошь, которую часто не можешь себе позволить. А профессионал всегда видит цель, а не помеху».

«Чуть не попала на клыки местного цепного пса, – прошептала она про себя, и в углу её рта дрогнуло подобие улыбки, лишённой всякой теплоты. – Но не попала. И добыча при мне.»

Самый опасный, самый грязный этап пройден. Теперь – тишина, терпение и ожидание ночи. Когда коридоры Муниципалитета погрузятся в сон, освещённые лишь тусклыми аварийными лампами, когда чернила на найденной, украденной печати под лаской её специальных, пахнущих серой и аммиаком реактивов оживут, переедут на чистый, непорочный бланк, и на свет появится сестра Елизавета из монастыря Святого Козьмы Покровителя Заблудших Овец.

Дело за малым. Она скользнула в полутьму служебного помещения для уборочного и