Евгения Симакова, Анна Гройсс, Вероника Захарова, Александр Товберг, Наталья Кравцова, Марк Некрасовский, Ю_ШУТОВА, Татьяна Васильева, Наталья Лебедевская, Раиса Кравцова, Марат Валеев, Дмитрий Бобылев, Александр Крамер, Нелли Крестова, А. Виардо, Олег Визер, Наталья Волгина, Екатерина Шрейбер, Алексей Шелегов, Анастасия Бурухина, Егор Черкасов, Марина Васильева, Юрий Захарченко, Дарья Сталь, Валентина Уцеховская, Сергей Павлов, О. Сорока, Марина Абраменко, Ирина Барабанова, Оксана Ююкина, Анна Горева, Фархад Эшанов, Ирина Бугрышева, Дмитрий Сидоренко, Татьяна Поройкова
Зеленый луч

Между надеждой и реальностью

Говорят, тому, кто хоть раз увидел в момент заката над морем вспыхнувший на долю секунды зеленый луч, суждена удача. Но удача капризна и ветренна.

Что остается, когда рушится последняя надежда? Пустота? Отчаяние? Или – странным образом – свобода? Мы носим в себе образы иного будущего, иной жизни, иной любви, как тот самый мифический зеленый луч – редкий, прекрасный и почти недостижимый. Мы строим жизнь в ожидании его появления, но иногда судьба предлагает нам не свет, а тень. Обман. Неожиданный поворот, который заставляет усомниться во всем.

Герои этого сборника стоят на пороге. Одни – между верой и разочарованием, другие – между миром здравого смысла и зыбкой реальностью, где возможны чудеса и метаморфозы. Их жизнь раскалывается пополам телефонным звонком, случайной встречей, принятым в отчаянии решением. Им предстоит сделать выбор, цена которого – их собственная душа.

Эта книга – о нас. О хрупких человеческих сердцах, готовых верить в чудо, даже зная, что оно может оказаться миражом. И о том, что даже обманутая надежда – это не конец, а начало нового, пусть и самого трудного, пути.

Юлия Карасева

Олег Визер. ЛЮБИМЫЙ ТУМАН МИССИС ТАФТ

Мы сидели на лужайке перед моим домом в тени вяза, когда вернулась миссис Тафт. Она припарковала возле гаражных ворот сиреневого цвета кадиллак Купе Де Виль 1982-го года выпуска, неспешно и элегантно вышла из машины, мельком посмотрела на нас поверх солнцезащитных очков, еле заметно кивнула в знак приветствия и направилась к парадной двери, доставая из дамской сумочки оранжевого цвета связку ключей. Она не походила на несчастную женщину, которая три дня назад похоронила мужа: в последние дни ее наряды выглядели броско; у нее всегда было хорошее настроение, которое читалось по губам, на которых играла хитрая полуулыбка. Мы с Гарри молча проводили ее взглядами, и как только она закрыла за собой входную дверь, продолжили беседу.

Излюбленной темой наших стариковских разговоров является политика, а именно: предвыборная компания, которая началась две недели назад. Гарри – сторонник демократов, я – республиканец. У нас много разногласий по этому поводу, и часто споры переходят в баталии, которые оканчиваются ссорой. Не раз мой давний друг уходил, не попрощавшись со мной. Но, как правило, через день мы всегда миримся.

Возвращение миссис Тафт отвлекло моего друга от нашей излюбленной политической темы:

– А она, эта дама, – он кивнул в сторону дома вдовы, – странноватая, не так ли?

Я вздохнул. Гарри мало что знает о моих соседях: он живет в противоположном районе Форкса. Да я и не любитель сплетничать за спиной. Глорию Тафт знаю с рождения. Она выросла на моих глазах. У нас с ней разница в возрасте пятнадцать лет. Ей сейчас пятьдесят, но выглядит она чертовски прекрасно. С ее родителями я был в приятельских отношениях. Они умерли, когда ей исполнилось двадцать. После их смерти наши с Глорией отношения постепенно охладели: сейчас мы ограничиваемся холодными приветствиями.

– Ну почему же странная? Просто необычная и… – Я перелистал в памяти страницы прошлого и добавил: – И несчастная.

– Сомневаюсь, что она скорбит по мужу, – ухмыльнулся Гарри. – Это какой по счету?

– Ну, значит, он того заслуживает, – ответил я.

Да уж, с мужьями миссис Тафт не везло – факт. Позавчера похоронила четвертого.

– «Черная вдова» – это не про нее, если ты это имеешь в виду. – Мне не хотелось развивать эту тему, но и оставлять мою соседку, выставленную злыми языками в недобром свете, я позволить не мог. – Уверен, вовсе не про нее. Ходят, конечно, слухи. Я знаю о том, что говорят, что, мол, последнего прикончила она… Но, знаешь, это все слухи, не более. Ты же слышал, как с ним обошлись?

– Да уж, труп потрепали как Тузик грелку.

– Представь, что-то около двадцати пяти деревьев насчитали, о которые его хлестали, как… не знаю, как ремнем. Ошметки находили на ветках в радиусе пятидесяти футов. А прежде, его тащили вглубь леса чуть ли не полмили. Да разве ж могла она такое сделать?

– Бедолага, – протянул Гарри.

– Ты про кого?

– Про мужа. И какого дьявола они там оказались в такую погоду?

– А может, это провидение, и так было и надо…

– Ты про что?

– Может, туман и помог ей. Как раз-таки мужа жалеть и не стоит.

– Ты так считаешь?

– Я же говорю, ей не везло с мужьями. Вспомни, какими они были. И эти стечения обстоятельств помогли ей избавиться от них. – Кое-какими своими умозаключениями я все же решил поделиться с Гарри. – Она никогда не боялась, и не боится, ездить за рулем во время тумана. Он не пугает ее. Больше скажу: ей нравится такая погода.

– Как и всем, кто живет в Форксе, – усмехнулся Гарри, хотя не понимал, что имел в виду я, говоря о ее любви к туману.

Не раз мне приходилось видеть из окна своего дома, как в размытом пятне тусклого света, исходящего от нимба уличного фонаря, появлялся ее темный силуэт, медленно выплывающий из белой завесы тумана, когда она в одиночестве гуляла после очередной ссоры с мужем.

– А какие они были, ее прежние мужья? – перебил мои воспоминания Гарри. – Или все же…

– Они с ней были грубы…

Я вкратце описал Гарри супругов миссис Тафт.

Рассказал про первый брак, который продлился буквально года полтора. В то время еще живы были ее родители. Мне часто приходилось слышать ссоры молодых и звон разбивающейся посуды. После скандалов она часто выскакивала из дома пулей, садилась в машину и на пару часов куда-то уезжала. Муж никогда не пытался ее остановить. Она могла уехать в ночь в любую погоду. Даже в туман. Никакое ненастье ее не пугало.

Однажды они ехали ночью по 101-й дороге. Была осенняя промозглая погода. На мокром асфальте машину занесло и выкинуло на обочину; сосновая ветка пробила лобовое стекло и насквозь пронзила голову мужа, сидящего на пассажирском сиденье…

Второй муж появился у нее спустя пару лет. Прожили они вместе года четыре. Ссор я не слышал, но, судя по тому, как они по одиночке возвращались домой, и никто в нашем городе никогда их не видел вместе, было понятно: отношения у этой пары не лучшие. Глория, живя с ним, почти всегда носила черные солнцезащитные очки и редко была в хорошем настроении. Была неразговорчивой: «здрасьте-до свидания» – и все общение. Однажды я заметил на ее запястье синяк. С того дня стал относиться к соседке с пониманием.

Туман и в тот раз избавил ее от мучений, причем на той самой 101-ой дороге, по которой они направлялись в Порт-Анджелес. Не доезжая мили до озера Крестон, они остановились на обочине – видимость была нулевой. Груженный грузовик врезался в их машину сзади, подмяв ее под себя до середины салона… вместе с головой мужа, который спал, откинув спинку сиденья и выдвинув кресло до упора назад. Миссис Тафт чудом осталась невредимой.

– Где она находила этих подонков? – возмутился Гарри.

– Не знаю. Все не местные, не из Форкса. Кто из Сиэтла, кто из Порт- Анджелеса. И почему на нее, как мухи, липли такие подонки, ума не приложу. Но красивая она была чертовски. Конфетка женщина.

– Может она и сама – того, хороша была: с виду ничего, а внутри стерва.

– Мне иногда приходит мысль, что она специально таких выбирала. – Я поковырялся в памяти. – Однажды ночью к ним приезжала реанимация – это она со вторым жила. Глорию увезли в больницу. Но через день она вернулась. Как позже оказалось, она потеряла ребенка. С тех пор женщина изменилась. И детей не имеет. Может, поэтому у нее все идет не так. Но, это лишь мои предположения.

– А что произошло с третьим? – спросил Гарри.

С третьим она прожила пять лет. Это был чистой воды уголовник. Занимался непонятно чем. Пил изрядно и буянил. Его пьяные крики, громкая музыка, досаждали всех в нашем квартале, нередко соседи вызывали полицию. Долго же она его терпела – целых пять лет. Не понимаю, почему она не развелась с ним раньше? Ведь понятно было, что он за человек. На что Глория надеялась? Чего выжидала? Сказать, что она была слабой женщиной или тихоней – так нет, я не раз слышал ее громкий и властный голос, когда в их доме происходили скандалы. Она не боялась своим мужьям давать отпор. Но, судя по побоям, ей это удавалось отчасти. Сама же никогда не жаловалась в полицию и на людях всегда оставалась уверенным и счастливым человеком, будто знала, что Господь ей поможет. На развод не подавала, терпела… А может, ждала… Но чего, своего часа? Или случая?

Или тумана?

Как-то ранним мартовским утром, когда на штат нагрянула оттепель и опустился туман, они ехали друг за другом, каждый в своей машине, в сторону Ла Пуш по 110-му шоссе. Накануне синоптики предупреждали водителей об опасности, о плохой видимости на дорогах из-за тумана и не рекомендовали поездки на машине без надобности. Но Глория с мужем, несмотря ни на что, в то утро уехали. Она в своем кадиллаке, он в пикапе. Спустя два часа ее мужа обнаружили мертвым в машине, которая стояла на обочине с включенной аварийной сигнализацией и работающим двигателем. Рассказывали, что его глаза были раскрыты, а застывший в предсмертном крике рот оставался разинутым так широко, что челюсти выскочили из суставов.

Миссис Тафт выехала из тумана в паре миль дальше – одна. Остановилась и некоторое время ждала мужа. А потом позвонила в Службу спасения.

– Почему ты никогда раньше со мной не делился этим? – обиделся Гарри.

– Наверное, ты не спрашивал. К тому же и рассказывать, в общем-то, не о чем. Я могу только догадываться и предполагать, и верить рассказам сторонних людей. Чужая семья – потемки. Насилие в семье – тема не из приятных. А если раздоры присутствуют в жизни твоих соседей, ты невольно становишься свидетелем всех безобразий, которые у них происходят.

– Знай я раньше такие подробности про нее… – с сожалением произнес Гарри.

– Мне жаль ее, искренне жаль. Так что никакая она не «черная вдова,» а просто несчастная женщина, – перебил я его, и вдруг меня осенило: – Хотя, может, и не такая уж несчастная…

– В смысле? – нахмурился Гарри.

– Туман.

– Что-что?

– Туман. Да, он для нее как друг, понимаешь. Каждый раз он избавляет ее от них. Заметь, всегда был туман, ночь и дорога. Все несчастья происходили при схожих обстоятельствах.

– Да, странные совпадения, – согласился Гарри. – Но ты же не хочешь сказать, что она это специально… как бы это сказать… подстроила, что ли?

– А кто его знает.

Мне вспомнился недавний короткий разговор с миссис Тафт, единственный «долгий» диалог за последние лет пятнадцать. Как-то утром я убирал опавшие листья на тротуаре, когда Глория вышла из дома и направилась к своему автомобилю. Я оставил грабли и направился ей навстречу.

– Миссис Тафт, доброе утро!

Она вставила ключ в замок дверцы, но не стала проворачивать его. Я ускорил шаг.

– Простите, миссис, но… не могу уняться… Простите меня и мое любопытство. – Она подождала, когда я подойду. – Мы так редко видимся… Хотя я вас…

– Что вы хотите узнать? – спросила она.

– Вы смелая, коли не боитесь ездить за рулем в такую погоду. Вы управляете автомобилем в густом тумане, ведь это небезопасно.

За солнцезащитными очками я не мог разглядеть ее глаз – ее настроения.

– Спасибо вам за внимание. Но заверяю вас, причин беспокоиться нет. Я достаточно внимательна, – ее голос был уверенный, и я еще раз убедился, что она не слабая женщина. – Природа не настолько страшна, как…

– Как кто?

– Как люди.

– Но туман есть туман, миссис Тафт, – напомнил я.

– О да, в каком-то смысле верно. – Она сняла очки, обнажив старые рыжие синяки под глазами, замазанные тональным кремом. – Но туман, он как защитник, и может укрыть, защитить от людей, от жестокости… Особенно, если ты женщина.

– Вы счастливы? – слетело у меня с языка.

– Прошу прощения, мне пора.

– Зачем вы терпите?..

– Чтобы быть сильнее… Извините.

Она открыла дверь, села в машину и уехала, скрывшись в наступающем тумане в конце улицы.

Этот разговор произошел три недели назад. А неделю назад ее последнего мужа нашли близ 101-ой дороги, разорванного на сотни кусочков, разбросанных лесу.

Накануне этого происшествия я поздно вечером услышал чье-то пение, доносившееся с улицы. Выглянул в окно. Сквозь туман увидел миссис Тафт со своим пьяным мужем – они подходили к ее машине, собираясь куда-то ехать. Мэт, так звали супруга, еле держался на ногах. Куда в такую погоду можно ехать? Перед тем, как сесть за руль, Глория задержалась на пару секунд и посмотрела на мое окно. Густой туман не позволял разглядеть выражение ее лица, но мне показалось, что оно излучало, по крайней мере, удовольствие.

Удовольствие от предвкушения очередного несчастья?

А может, и не несчастья вовсе, подумал я тогда, а освобождения и избавления. Я улыбнулся ей в ответ, и думаю, она заметила это. Вот тогда я и понял: туман не враг ее, а покровитель. Миссис Тафт любит туман.

Или туман любит ее.

* * *

Он вернулся около девяти вечера. Ввалился в дом в грязной обуви с двумя упаковками «Будвайзера» в руках. Вальяжный и, как всегда, наглый. Нахальная, презрительная улыбка на его лице не предвещала ничего хорошего. Спать он явно не собирался, а значит, и у нее будет бессонная ночь. Не провести ли ее с пользой, подумала она. Момент самый что ни на есть подходящий: на улице густой туман. Последние годы она внимательно следит за сводками погоды. Синоптики прогнозировали туман еще вчера, и он продержится еще три дня. Если не сейчас, то придется ждать еще полгода. Впереди зима. Обещали, что она в этом году будет морозная. Туманов, в таком случае, до мартовской оттепели больше не будет.

Пей он сегодня виски, она, может, и отложила бы эту затею до весны, но то, что Мэт решил пить пиво, это было как раз ей на руку. Совпадет ли такое еще когда-нибудь: пиво, ноябрь и туман?

– Чего так смотришь? – спросил Мэт, презрительно поглядывая на Глорию, и откупорил очередную бутылку пива. – Чем опять недовольна? Я отдыхаю…

Глория стояла, облокотившись о дверь и скрестив руки на груди.

– Чего смотришь, спрашиваю? – повторил Мэт. – Иди спать.

– Нет, я тоже хочу повеселиться, – ответила женщина, выдавливая улыбку.

Он скривил губы и с удивлением уставился на нее.

– Чего-о?

– Не все ж тебе одному развлекаться?

– О! И как, мне интересно, ты хочешь развлечься? – Мэт стал приближаться к жене. – И как, интересно мне, ты хочешь повеселиться? – ехидная улыбка исчезла, теперь он смотрел на нее со злостью, рот скривился, превратившись в звериный оскал; обнажились желтые зубы. – Чего задумала?

Глория замешкалась, подбирая слова. Мысли хаотично носились в голове. Быстрее же, Глори, торопила она себя, быстрее отвечай ему, пока он не пришел в бешенство и не сжалкий твою челюсть своей ручищей.

– Поехали в клуб, Мэт! – она почти крикнула.

Он остановился в шаге от нее.

– Ку-уда-а?

– В ночной клуб, в Порт-Анджелес. Мне надоело сидеть одной, пока ты кайфуешь с друзьями. Я тоже хочу повеселиться. Но в отличие от тебя, эгоиста, я предлагаю сделать это вместе.

Мэт залпом отпил полбутылки. Его, правда, удивило предложение Глории. Но, он был под хмельком, и идея жены пришлась ему по вкусу. Да и самому наскучило сидеть дома и смотреть на ее вечно недовольную физиономию.

– Бери свое пойло. Я сяду за рулем, – предложила она и пошла одеваться.

Мэт хмыкнул и молча осушил бутылку.

– Ладно, так уж и быть, выведу тебя в люди, женщина, – рявкнул он и достал из холодильника упаковку пива. – Только не позорь меня своим поганым языком. А то любишь болтать лишнее там, где не надо.

Через десять минут они вышли на улицу, погруженную в туманное царство, и направились к кадиллаку Глории. У Мэта слегка заплетались ноги, он что-то бубнил себе под нос, а потом стал напевать песню.

– Тише, соседей разбудишь, – возмутилась Глория, открывая дверцу.

Перед тем, как сесть в машину, она заметила силуэт в окне дома напротив: добрый сосед наблюдал за ними. И хотя в туманной дымке его лицо и глаза были неразличимы, Глория на пару секунд задержала взгляд и улыбнулась пожилому мужчине.

Мэт, как боров, неуклюже протиснулся в салон и рухнул на сиденье, нащупывая под ним рычаг.

– Где тут… Как отодвинуть сиденье? Дерьмовая машина, все надо делать в ручную, – ругался он.

За городом туман был плотнее. Противотуманки едва помогали: пять ярдов, и все, дальше – сплошная бело-желтая стена. Глория приподнялась и прижалась грудью к рулевому колесу, чтобы было лучше видно дорогу. Скорость пришлось снизить до 15 миль в час, потому что в желтом пятне света уже трудно было определить, где дорожное полотно, а где обочина. Встречных машин, слава богу, не было, как и попутных. Глория испытывала страх и одновременно чувство азарта. «Сейчас или никогда», – шептала она и следила за Мэтом, считая каждую выпитую им бутылку. Вот очередная пустая тара полетела в открытое окно и разбилась об асфальт.

– Не будь свиньей, не бросай на дорогу! – возмутилась Глория.

– Заткнись! Смотри на дорогу, чистюля…

«Когда же ему приспичит? – злилась она. – Сколько в него вмещается? Еще десять миль, и мы выедем из леса»

– Мы так и до утра не доедем. Нашла время для прогулки… – Мэт потянулся к магнитоле и включил радио: объявили исполнителя следующей композиции, Брайана Ферри. Полилась спокойная музыка.

Глория насчитала три выпитых им бутылки. Это уже в пути. Плюс пару он выпил дома. Итого: два с половиной литра. Наверняка, он скоро захочет… В тумане промелькнули тусклые огни фонарей, освещающих парковку и минимаркет. Глория молила бога, чтобы он не попросил заехать на заправочную станцию.

Прошел час, а они проехали всего лишь половину пути. Глория хорошо ориентировалась на местности. Даже в тумане. Сейчас их окружает лес. Скоро будет озеро слева. Надо сделать это до того, как они к нему подъедут.

– Тормози! – вдруг рявкнул он и открыл дверцу еще до того, как машина остановилась. – Тащишься, как черепаха.

В момент, когда Мэт с силой захлопнул дверцу, выйдя из машины, она нажала на клавишу автоматического запирания дверей, чтобы он не услышал щелчок.

«Все», – выдохнула женщина и положила руки на руль.

Мэт, шатаясь, пошел вперед, выбирая в свете фар подходящее место, на ходу расстегивая ширинку. Туман стоял настолько густой, что уже в пяти шагах от машины Мэт превратился в размытый силуэт. Он остановился, стал напевать и посвистывать.

«Где ты?» – Через боковые окна Глория всматривалась в туман, за мраком которого находится густой лес.

– Ну давай же, давай… – чуть не плача, просила она.

Ей хотелось остановить время. Мэт продолжал стоять темным размытым пятном, шатаясь взад-вперед. Прошла минута, другая, а он все продолжал отливать. Да сколько в нем?!

Глория сильно сжала пальцами руль. Сейчас он закончит и вернется. С мольбою в глазах она принялась оглядываться и всматриваться в темноту за окнами, ища кого-то снаружи. Сердце колотилось барабанной дробью.

Вот, похоже, он заканчивает… Пританцовывая, сделал шаг назад. Все, собирается возвращаться.

– Где же ты, боже… – заплакала миссис Тафт.

И тут Мэт застыл на месте, нагнулся вперед, что-то разглядывая впереди, в тумане. А потом, не застегивая ширинку, вдруг резко рванул с места и помчался к машине. Подбежал к пассажирской двери, потянул за ручку, но дверца не открылась. Его нечеловеческий крик даже через закрытые окна заглушил музыку в магнитоле, и Глория хладнокровно увеличила громкость. И вот сейчас она впервые увидела Мэта таким: беспомощным, испуганным, жалким и… плачущим. Он принялся царапать ногтями стекло, вопрошая к ней, моля открыть дверь, и все время оглядывался назад. Бешеные глаза в панике скользили по салону, ища в нем спасение. Его стеклянный взгляд, обезумевший от страха, уже вряд ли воспринимал окружающую действительность адекватно. Он взвыл, как бык на скотобойне, и на секунду, вернее, на какую-то долю секунды, ей стало жалко его, но…

«Нет, – приказала она себе, сильнее сдавливая руль, – хватит!».

Она с отвращением смотрела на то, что осталось от него – от прежнего ее мужа: от этого сильного, властного, бравого глыбы-мужчины, которым он был еще пять минут назад; от этого женоненавистника и подонка, мрази, получающей оргазмическое удовольствие от причинения боли женщине, больше ничего не осталось. Вся его тиранская властность и физическое превосходство над ней вдруг разом испарились, превратив его в жалкое подобие мужчины. Усилием воли Глория изобразила подобие улыбки, злорадной, циничной улыбки, точно такой же, какой он, ублюдок, постоянно одаривал ее, издеваясь над нею. И у нее это получилось. Он заметил ее усмешку. Отчаяние отразилось как в его глазах, так и в истошном крике, который вырвался из него вместе со слюной и мокротой, обрызгивая стекло.

А вот нечто массивное темной горой выплыло из тумана позади Мэта, блестя двумя близко посаженными глазами-пуговками, нависло над кадиллаком… схватило его и, как тряпичную куклу, оторвало от дверцы и утянуло в туман… Вместе с дверной ручкой.

Песня «I Put A Spell On You» Брайана Ферри монотонно лилась из динамиков.

– Спасибо, – шепотом поблагодарила туман миссис Тафт.

Еще некоторое время она неподвижно сидела и смотрела на запотевшее от дыхания мужа – бывшего мужа – пятно на стекле. Придя в себя, женщина сосредоточилась, смахнула с ресниц слезы счастья, перевела рычаг автоматической коробки передач в положение «D» и уверенно, как ни в чем не бывало, поехала дальше, разрезая желтым светом противотуманных фар предрассветный сумеречный туман.

Ее туман.

Ее любимый туман.Олег Визер. А ГОВОРЯТ, ЧТО ТЕБЯ НЕТ

Олег Визер. А ГОВОРЯТ, ЧТО ТЕБЯ НЕТ

– Пока!

– До вечера!

Они поцеловались.

Шарон вышла из квартиры, закрыла входную дверь на ключ и направилась к лестничному пролету. Вездесущая Глори, соседка сверху, окликнула ее по имени, и девушка остановилась, про себя выражая недовольство: «Ну что ей еще надо? Я на работу опоздаю».

– Шарон, Шарон, подожди! Прости… – Глори торопливо спускалась по лестнице, едва не теряя спадающие с ног домашние вельветовые тапочки. – Девочка, подожди… Как ты? Все время думаю о тебе. Бедняжка моя, как все это больно…

– Вы опять? – Шарон продолжила движение вниз по лестнице. – Мне некогда.

– Я же переживаю, что тут плохого? – обиделась Глори, поправляя сползающие с волос бигуди. – Просто хотела спросить. Представляю, как тебе сейчас тяжело…

– Прекратите нести чушь, мне нисколько не тяжело. Все, я спешу на работу.

– Шарон! На какую работу?

Но вместо ответа снизу донесся звук закрывающейся подъездной двери. Глори еще некоторое время стояла возле квартиры Шарон, скрестив руки на груди: – Я всегда рада видеть тебя, Шарон. Для тебя мои двери всегда открыты.

«Вот дура. Сколько можно меня доставать? С ума сошла конкретно», – ругалась Шарон, когда вышла на улицу. Она прошла несколько ярдов и остановилась. Оглянулась, посмотрела на окна своей квартиры на втором этаже и прошептала:

– Дорогой, я вечером вернусь. Люблю тебя. – И поспешила к автобусной остановке.

Последнее время ей все твердят одно: его нет. Все жалеют ее, сочувствуют и предлагают всяческую помощь, хотя она в ней нисколько не нуждается. Сумасшедшая Глори, так та вообще окончательно съехала с катушек: считает, что ее Роберт умер. А он дома. Просто пока не может выходить. Но Глори об этом не знает. И если некоторые сочувствующие из числа ее знакомых в курсе, что ее муж болен, и не говорят про него страшных слов, то эта ненормальная все время каркает про смерть. Напридумывала себе черт-те что, все время говорит о каких-то похоронах Роберта, и все время извиняется за то, что не смогла присутствовать на погребении. Шарон устала злиться на соседку, – бог ей судья, – просто теперь она старается лишний раз не пересекаться с ней: выслушивать бред больной женщины про смерть своего мужа ей крайне неприятно. Но, как говорится, на больных не обижаются: пусть считает, что так оно и есть – это ее проблемы.

Они с Робертом поженились в прошлом году. Медовый месяц (на самом деле три месяца) провели на Бермудах. Они любят друг друга и счастливы. Счастливы, несмотря на то, что Робби месяц назад попал в страшную аварию и немножечко пострадал. Какое счастье, что он отделался, можно сказать, легкими увечьями и остался жив. Пока он еще слаб, находится дома и никуда не выходит. Но скоро поправится, обязательно выздоровеет. Ему нельзя много ходить – во время аварии он сильно ушибся головой. Роберту необходим полный покой и ее забота и любовь.

А сплетники? Ах, ей плевать, что думают другие. Пусть считают, как и ее соседка, что Робби умер. Ей надоело доказывать обратное и разубеждать всяких идиотов в том, что он живой.

Вдобавок ко всему прибавилась еще одна проблема: в последнее время некоторым людям от нее постоянно что-то нужно. Приходят какие-то дядечки, подсовывают всякие бумаги, требуя от нее поставить на них свою подпись. Зачастил пожилой доктор со страшной фамилией Сет и с очень серьезным и невозмутимым выражением лица, покрытого глубокими оспинами. Доктор постоянно задает странные, а порой абсурдные и даже смешные вопросы, каждый раз в конце беседы предлагая лечение. Вроде взрослый мужчина, опытный врач, а тоже несет всякую ерунду, прям как Глори.

Ох, как Шарон терпеть не может всех этих врачей, юристов, сочувствующих; как претит ей отвечать на их глупые вопросы и вдаваться в суть непонятных документов, которые необходимо подписать. Как же она устала от всей этой суеты вокруг нее, как ей хочется от всего отдалиться, просто побыть наедине с Робби; и чтобы никто им не мешал и понапрасну не тревожил всякими глупостями. Как они не поймут: их семье нужен покой, и больше ничего. Только так, ни кем нетревожимый, ее муж быстрее пойдет на поправку, и они скорее выйдут в свет. И всем станет ясно: ее любимый Роберт в полном здравии, и оба они счастливы. Может тогда, наконец, соседка успокоится и перестанет доставать ее своими жалостями, а доктор Сет перестанет приходить к ней.

Шарон доехала до спортивной школы, вышла на остановке из автобуса и направилась к деловому центру. Утро было ясным, безветренным. Не замечая веселых взглядов людей и не обращая внимания на комплименты парней, девушка шла по тротуару с горделиво приподнятой головой, подставляя лицо светилу, и улыбалась ему. Она плавно двигалась, слегка покачиваясь в такт мелодии, звучащей у нее в голове. Глядя на Шарон, ни у кого из прохожих не возникало и тени сомнения, что она – самая счастливая девушка на свете.

Обойдя два раза бизнес-центр по периметру, Шарон подошла к главному входу и вдруг остановилась, замерла. Не мигая глазами, она неотрывно смотрела на вращающуюся зеркальную парадную дверь, слегка приоткрыв рот. Нередкое в последнее время жгучее желание находиться дома рядом с любимым мужем вновь нахлынуло на нее, заставляя сердце учащенно биться. Нет, в таком паническом состоянии она работать не сможет. Ей необходимо срочно вернуться к Робби. Когда она рядом с ним, ее нервы успокаиваются.

Когда девушка пришла в себя и огляделась вокруг, то увидела знакомое лицо охранника, молодого крепкого парня в черном костюме и с рацией в руке. Он стоял неподалеку от входа, смотрел на нее и улыбался. Шарон, пряча глаза, скромно улыбнулась в ответ и, опустив голову, направилась в сторону спортивной школы.

«Может, доктор и прав: нужно взять отпуск, отдохнуть, побыть наедине с мужем? – размышляла она по дороге к автобусной остановке. – Взять и уехать нам куда-нибудь в тихое место. Не на побережье, не в приморские многолюдные города, нет, а куда-нибудь в глушь, в тихое место, туда, где будет красиво и спокойно. В Монтану, например… или на Аляску».

Эту идею она решила предложить Робби, и вошла в подъехавший автобус.

Девушка ехала и в окно рассматривала город: мимо проплывающие дома, магазины, кафе. Она обожала этот город не только потому, что в нем родилась, и он для нее являлся самым красивым и лучшим городом в мире, но и за то, что они с Робертом здесь познакомились. Она любила эти улицы, по которым они с Робби гуляли, любила магазины, в которых они покупали продукты, обожала кафе и ресторанчики, в которых они часто ужинали. Вот, например, в том переулке есть салон свадебной одежды, у витрины которого они с Робби целовались на втором свидании. А там, чуть дальше, на скамейке в городском сквере он сделал ей предложение выйти за него замуж. За крышами домов промелькнул шпиль собора, в котором они обвенчались… От ностальгирующих воспоминаний ее сердце облилось печалью и счастьем одновременно.

Шарон вышла на своей остановке и почти бегом направилась к дому, издали всматриваясь в окна своей квартиры, в надежде увидеть там Робби.

Переступая через две ступени, она быстро поднялась на свой этаж, повернула в коридор и оказалась перед тремя мужчинами, стоящими напротив двери ее квартиры. Испугаться она не успела, так как услышала знакомый твердый голос доктора Сета: – Простите, мэм, мы пытались дозвониться вам…

– Я не ношу с собой телефон, – не глядя на мужчин, Шарон протиснулась между ними к двери и достала ключи из сумочки.

Второй мужчина ей не был знаком, а третий оказался управляющим домом.

– Но… А если мужу понадобится позвонить? – осторожно спросил доктор.

– Меня достали звонки, – нервно ответила девушка, проворачивая ключ в замке.

– Ну хорошо, Шарон, мы могли бы пообщаться? Это недолго. – Доктор снял шляпу, обнажив лысину.

Шарон чуть было не открыла дверь, но опомнилась и тут же повернулась к мужчинам, закрывая собой вход.

– Нет! – Шарон расставила руки в стороны и опустила голову, избегая всепроникающего взгляда доктора. В прошлую с ним встречу ей казалось, что он рассматривает ее мозги. – Нет, останьтесь здесь! Мне надо предупредить мужа. Ему нужен покой. Вы не должны его беспокоить. И вообще…

– Мы его не потревожим. Нам нужны вы, – пояснил незнакомец, оскалив белоснежные зубы в ехидной улыбке.

– Сейчас я вернусь. – Девушка нешироко приоткрыла дверь и в узкую щель боком протиснулась в квартиру, с опаской озираясь на мужчин.

– Хорошо, мы подождем, – спокойно ответил доктор.

– Мужу – привет! – крикнул вслед незнакомый мужчина и слегка приподнял руку в приветствии.

Шарон вошла в квартиру, закрыла за собой дверь на замок и, не разуваясь, поспешила в спальню. Роберт поднялся с кровати и подошел к ней. Они обнялись.

– Ты рано вернулась.

– Робби, я чувствовала, что они придут. Тебе надо спрятаться. – Но он, казалось, не слушал ее: принялся гладить и осыпать лицо поцелуями. – Дорогой, они там, за дверью. Они хотят войти.

– Что им нужно? – спросил Роберт, рассматривая ее глаза.

– Опять им что-то надо от меня… от тебя.

– Ну и пусть заходят, тебе-то зачем волноваться?

– Я не знаю. Мне неприятно общаться с ними… Я не хочу, ни с кем не хочу общаться. Я хочу, чтобы нас не трогали. – Она заплакала. – Они все настроены против тебя, против нас. Я не хочу слушать их бред. – Шарон уткнулась лицом в его грудь. – Я хочу на Аляску…

– Куда?

– Я хотела тебе рассказать, но пришли они… Ты спрячься, хорошо?

– Я буду сидеть тихо, как мышка, – Роберт улыбнулся и поцеловал ее в бровь. – Пусть заходят. Буду ждать тебя смирно. – Он послал ей воздушный поцелуй, исчезая за занавесью. – Аляска!

– Да, Аляска…

Роберт спрятался. Шарон еще раз внимательно осмотрела комнату и убедилась, что его не обнаружат, если вдруг войдут в комнату, затем вернулась к непрошеным гостям.

– Еще раз извините за беспокойство. – Доктор первым вошел в квартиру. – Это Джон Райт, – представил он незнакомца, – представитель компании, в которой работал ваш муж.

Шарон остановилась, повернулась и с недоумением посмотрела на доктора. Ее бровь несколько раз заметно дернулась.

– Работал? – переспросила она. – Почему «работал»?

– Миссис, – неуверенно начал представитель. – Ваш муж не работает уже месяц.

– Шарон, – перебил представителя доктор, – мы понимаем вашу утрату: потерять близкого человека – для каждого горе. Но мы не желаем вам плохого, а хотим лишь помочь.

– В чем? – обеспокоенно спросила девушка, теребя пояс платья. – Мне не надо ни в чем помогать. Чего вы хотите? – она обратилась к представителю. – Увольте его, если вам не терпится, но только не тревожьте, дайте спокойно выздороветь.

Управляющий домом стоял в стороне, задумчиво рассматривая пол. Доктор присел в кресло, не дожидаясь предложения хозяйки, осмотрел помещение, остановил взгляд на закрытой двери спальни и произнес, намеренно громко: – Роберт Мэйсон! Если слышите, ответьте. Не хотели бы присоединиться к нашему разговору?

Шарон испугано смотрела то на доктора, то на дверь спальни, а тот, в свою очередь, проследил за взглядом девушки и спросил:

– Шарон, он в той комнате? – и указал на дверь.

– Не смейте ему мешать! Я же просила… Ему нужен покой. Уходите, пожалуйста!

– Ваш муж умер, как бы вам ни хотелось разубедить в этом мир. – Доктор Сет достал из портфеля тонкую стопку бумаг. – Вы тоже не посещаете работу уже три недели…

– Прекратите! Он живой! И убирайтесь отсюда! – Шарон указала на выход.

– Мы могли бы помочь вам. И согласны, пусть будет по-вашему: пусть ваш муж будет живой, но прошу вас, примите мое предложение – пройдите обследование в нашем центре и… И подпишите эти документы. Уверен, что вам… кх-кх, как и вашему мужу, это не навредит. Ну хорошо, если вы не хотите без него, и вам так будет спокойнее, что ж, пусть он вместе с вами находится в нашей клинике.

– Вы пугаете меня. – Шарон сжала губы. – Нам с мужем не требуется ваша помощь. Прошу вас, оставьте его и меня в покое! – Она направилась к парадной двери, возле которой стоял управляющий домом.

– Если ваш муж находится здесь, то что вам мешает представить нас ему? Быть может, вы смогли бы убедить нас в его существовании. – Доктор прищурил глаза. – Пусть он хотя бы голос подаст, и я обещаю вам, если мы его услышим, то даю слово джентльмена, мы тотчас же покинем вашу квартиру. Но… – Он выждал десять секунд, прислушиваясь к звукам, и разведя руками, с сожалением констатировал: – Но кроме нас четверых, тут, как я убежден, никого больше нет.

– Есть! – выкрикнула Шарон. – Он живой!

Доктор поднялся с кресла, а представитель, тем временем, быстро переместился через комнату и распахнул дверь спальни.

Шарон, увидев, что в ее святая святых бесцеремонно ворвался этот мерзкий тип, заверещала:

– Не смейте входить! – Девушка подбежала, схватила наглеца за рукав пиджака и принялась вытягивать его из комнаты. Тот, не обращая внимания на разъяренную кошку, успел пробежаться взглядом по спальне и ничего, что могло бы указывать на присутствие в ней еще одного человека, кроме хозяйки, не обнаружил.

– Прошу вас, успокойтесь, не надо так, – забеспокоился управляющий домом.

– Джон, – обратился доктор к представителю, – вернись.

Джон отстранился от Шарон, вышел из спальни, расправил ладонью помятый рукав пиджака и брезгливо посмотрел на хозяйку. Девушка заглянула в спальню, успокоилась, что Роберт не выдал себя, и захлопнула дверь.

– Уходите, – с трудом сдерживая ярость, сквозь зубы процедила Шарон.

– Вашего мужа нет, – вынес вердикт доктор, возвращая стопку бумаг в портфель. – Будь он здесь, то непременно бы вышел из комнаты и не допустил, чтобы его жену доводили до слез. – Доктор поднялся, подошел к Шарон, сверху вниз прошелся оценивающим взглядом, разглядывая ее платье и обувь, и удрученно вздохнул: – Вы совсем не следите за собой.

Визитеры направились к выходу.

– Социальные службы позаботятся о вас. До свидания.

Шарон закрыла за ними дверь и побежала в спальню. Дотронулась до ручки двери и застыла: вспомнила слова доктора. Оглянулась, чтобы посмотреть на свое отражение в зеркале на противоположной стене, затем нагнулась, осмотрела свое платье и обувь и ужаснулась. Вместо платья на ней висел не глаженый и давно не стиранный домашний халат, а на ногах вместо туфель – кроссовки разного цвета: левый – белый, правый – голубой.

Она спешно скинула обувь, стянула халат и переоделась – Робби не должен видеть ее в таком виде. Как же она могла не заметить и пойти на работу в таком виде?

На ходу приглаживая растрепанные волосы, она вошла в спальню и позвала мужа:

– Выходи, дорогой, они ушли.

Гробовая тишина сначала испугала ее, но через минуту послышался шорох и знакомое, сдержанное дыхание. И вот Робби появился перед ней ниоткуда: красивый, мужественный, с доброй улыбкой на лице, целый и невредимый. Слегка, правда, уставший и сонный, но живой. Она бросилась ему на шею и крепко обняла, прижала к себе точно так же, как прижимала на первых свиданиях, когда не хотела расставаться. Касаясь губами его мочку уха, Шарон о чем-то тихо шептала любимому. Возможно, она жаловалась на злых людей, а может, говорила про любовь, про их светлое будущее… про Аляску.

Он тоже крепко сжимал ее в своих объятиях. И Шарон постепенно стала забывать обо всем негативном, что было до этого; ее уже не волновали ни злые языки людей, ни сумасшедшая соседка Глори, ни доктора, ни юристы; ее больше не беспокоил тот злой мир, в котором заживо похоронили ее мужа. В объятиях любимого Робби она была спокойной и уверенной.

Так, слившись друг с другом, они стояли вечность: девушка и пустота, которую она обнимала за шею, нашептывая ей на ухо:

– А все говорят, что тебя нет…

Дарья Сталь. ИНТЕРФЕРЕНЦИЯ

На экране загорелась зеленая надпись: «Установка обновления завершена». Куик удовлетворенно кивнул, медленно встал из-за компьютера и повернулся к входному порталу. Красивый, он светился перед ним уходящими в сине-черную бесконечность кольцами. На самом же деле конструкция в толщину была около метра и визуально выглядела как объект из зеркальной комнаты в парке аттракционов, хитро подсвеченный диодами. Портал для выхода напротив отличался только цветом арки – чтобы не перепутать.

Куик резко выдохнул: пора решаться. Никто, кроме него, не решится. С подопытными крысами все прошло гладко. Они перемещались в пространстве сообразно расчетам, входя в один портал и выходя из другого через несколько минут. Но гипотезу квантовой природы времени на мышах не доказать. Если для человека в портале пройдет микросекунда – это будет прорыв в науке!

Предстоит, конечно, еще выяснить, насколько увеличится время обработки данных по перемещению объекта, если разнести порталы на расстояние в километры… Но это потом, все потом. Сейчас Куик программно увеличил допустимые размеры объекта, и нужен эксперимент на человеке. Хорошо бы еще кого-то среднего пустить, вроде собаки или человекообразного, вроде шимпанзе… Но, с одной стороны, этические комиссии устраивали допрос о безопасности эксперимента, с другой – подгоняло начальство и требовало результатов.

Куик было взялся за пачку сигарет, но передумал. Хватит тянуть время, курить будет после эксперимента! Шагнул к световому кругу, по телу прокатилась дрожь, напоминающая легкий электрический разряд… И спустя мгновение вышел из второго портала.

Куик растерянно моргнул.

– Получилось? Получилось! Получилось!!! – он на радостях станцевал какую-то джигу-дрыгу.

Направляясь к столу за сигаретами, Куик уже представил, как сдает отчет и торжествующе улыбается неверящим коллегам. Получает повышение до главного инженера, строит порталы по всей Земле. Наконец-то покупает новенькую летающую Tesla. Делает предложение Фенси…

Он заметил движение в своем рабочем кресле и машинально посмотрел туда. По коже пробежало стадо ледяных мурашек: там сидела какая-то голограмма и что-то якобы усиленно печатала на клавиатуре. Фигура была полупрозрачной – в иной реальности Куик бы подумал, что это призрак, но в призраков он, как ученый, конечно же, не верил.

Куик осторожно приблизился к креслу и, вглядевшись в фигуру, с изумлением осознал: это его копия! Это его лицо, одежда, очки, манера заправлять за ухо раздражающий вихор.

– Что ты такое? – на всякий случай произнес он и огляделся. Может, это какая-то шутка? Голографическая проекция? Если у проектора есть микрофон и динамик, он поймет источник звука и разоблачит прикол.

Но проекция не отвечала, только подняла взгляд на экран и задумчиво откинулась на спинку кресла.

Куик подошел впритык, помахал перед фигурой руками. Никакой реакции.

Проекция снова начала неслышно нажимать клавиши, которые под ее пальцами, конечно, не поддавались.

– Что ты делаешь? – снова спросил он, и снова остался без ответа.

Только сейчас, в попытке понять поведение проекции, Куик обратил внимание на экран.

«Ошибка: выявлен сбой временных координат», – красным светилось на черном фоне, и ниже машина выдавала подробные логи случившегося.

Куик привычным движением упал в кресло, отчего при прикосновении с проекцией по телу снова побежали знакомые по порталу волны. Но, забив на ощущения, он наклонился ближе к экрану, чтобы перед лицом не мельтешила голограмма, и принялся пролистывать строки в поиске корневой проблемы.

>world_scene-

>time_shift_calibrate(*portals::current_object(), &this->scene);

Куик застыл, посмотрел на слово this еще раз. Хлопнул себя по лбу: вот идиот!

Его целью было сделать так, чтобы человек или иной субъект в портале не подвисал посреди ничего и не испытывал неудобства во время перемещения. Для этого портал калибровал время для объекта внутри портала – чтобы прошли секунды вместо минут. А в его коде портал калибровал время не объекта перемещения, а мира вокруг! Вот же…

Куик встал. Прошелся по лаборатории, посмотрел на один портал, на другой. На копию себя в кресле. Это что, его интерференционная картина из-за сдвига времени? Это он в прошлом или в будущем?

Куик вгляделся, улавливая, на какие клавиши нажимают полупрозрачные пальцы копии. Спустя несколько секунд распознал знакомую последовательность. Кажется, его проекция работает с тем же куском кода, где произошел сбой. Получается, будущее… Безумие какое-то.

Как бы то ни было, ошибку надо исправить. Даже если проекция лишь чья-то глупая шутка, он остается в первую очередь инженером портала, который должен сделать свою работу.

Куик пересилил странное ощущение, будто вселяется в своего призрака, сел обратно в кресло и принялся переписывать забагованный модуль с процедурой расчета временных координат.

>world_scene-

>time_shift_calibrate(*portals::current_object(), &portals->scene);

Спустя пару минут его проекция встала и вышла в дверь. Куик постарался не отвлекаться, чтобы не допустить новых ошибок. Модуль был небольшой, и переписал он его быстро, но лучше все трижды перепроверить. Откинулся, посмотрел в экран. Перечитал строки. Снова вернулся к клавиатуре с целью добавить еще один проверочный автотест.

Готово. На все про все ушло минуты четыре-пять. Что теперь?

Он оглянулся на дверь, но проекция не вернулась. Странно, если это версия будущего, которая пошла покурить, то она должна была вернуться и пойти снова тестировать портал. Или гипотеза с голограммой из другого времени не верна?

При мысли о повторении опыта с порталом по телу опять пробежала дрожь. Теперь в портал заходить было по-настоящему боязно.

Нестерпимо захотелось курить. К черту! Сперва он пойдет покурит, проветрится на балконе, возьмет кофе, и уже потом, на посвежевшую голову проанализирует сбой еще раз и повторит эксперимент.

Куик схватил пачку, вышел. Пока шел по коридору, задумчиво пожевывал сигаретный фильтр. Впереди, в большом опенспейсе научного института, почему-то было шумно. Куик ускорил шаг, предчувствуя неладное. Может, его проекция там всех напугала? И что он будет с ней тогда делать?..

Он выскочил в холл и замер, не в силах пошевелиться.

По университету хаотично двигались десятки полупрозрачных проекций. А за ними с полубезумными глазами бегали их живые ученые копии.

Валентина Уцеховская. ВРЕМЕННЫЕ ТРУДНОСТИ

Состав, покрытый белесой изморозью, застыл у перрона. Отец обнял дочь, крепко прижал к себе, и замер, чувствуя в области сердца ее теплое дыхание. Уткнулся колючим подбородком в пушистую макушку, поцеловал на прощание. Лязгнули, закрываясь двери вагона, и поезд ушел, оставив после себя глухую пустоту в душе.

Андрей хмуро глянул на жену, закурил. Ощутил, как предательски бьется жилка под правой бровью.

Галина с раздражением заметила:

– Довел себя, Благов! Глаз дергается!

– Зато ты в порядке! – огрызнулся он.

– Взрослая дочь – не собачка, на поводке не удержишь.

– Чужие мы, поэтому и Машка сбежала.

– Ей-то что за дело? – удивилась Галина.

– Не понимаешь? – досадливо усмехнулся Андрей. – За нас ей больно.

Жена махнула рукой, отвернулась, и, не дожидаясь мужа, пошла в сторону вокзала.

– Чужие мы, – повторил Андрей ей в спину. – А теперь еще и одинокие, но не вместе, а каждый по-своему.

Благов остался один на холодном перроне. Резкий ветер озверело кидался на него, словно прогонял прочь. Но мужчина стоял. Идти домой, возвращаться в тишину пустых комнат было невыносимо.

Андрей открыл дверь своим ключом и замер на пороге. Когда Галина вышла в прихожую, сказал:

– Я ухожу, прости.

В эту минуту он хотел, чтобы жена закричала, швырнула в него чем-нибудь тяжелым. Пусть бы разревелась, размазывая косметику по лицу, как обычная баба. Увидеть хотел ее несчастной, слабой, ранимой, но настоящей, родной. Тогда бы остался, конечно, никуда не ушел.

Но и толики сожаления не промелькнуло в ее лице. Лишь меж бровей легла тонкая суровая морщинка. Как ненавидел он эту морщинку! Когда она появлялась, Галина становилась чужой.

«Ничего не осталось, – с досадой подумал Андрей. – Пусто, как в старой консервной банке».

– Так будет лучше, – сказал он.

– Тебе есть, где жить? – тихо спросила жена.

– Да, – соврал Андрей и вышел.

За его спиной захлопнулась дверь.

Он не мог видеть, как в пустой квартире беззвучно, но отчаянно плачет жена.

Андрей не замечал непогоды. Мысли витали далеко, ноги автоматически несли вперед.

«Когда это началось?» – думал он.

Наверное, в тот момент, когда Машка поступила в университет. Новая студенческая жизнь захватила: лекции, семинары, компании, свидания. Они стали меньше общаться.

Андрей вспомнил, как-то вернулся домой и вдруг понял: в квартире очень тихо. Комнаты тонули в глухом безмолвии, словно стены окутала звуконепроницаемая пленка. Сначала это не особо волновало. Дом был прежним, теплым и уютным. Но после отставки, когда он, офицер, а теперь молодой пенсионер, постоянно находился дома, тишина начала давить. Словно отрава, она проникала внутрь, разливаясь, заполняла собой, съедала нервы.

В памяти картинками калейдоскопа проносились события.

Он с нетерпением ждал возвращения жены. Галина приходила с работы, и ничего не менялось. Ужинали в тишине, а потом расходились по углам. Тихое гудение компьютера да негромкое бормотание телевизора – вот и все звуки. В тот момент он понял: они стали чужими друг другу.

В один из таких невыносимых вечеров, Андрей подошел к жене, обнял, наверное, в пустой попытке склеить то, что разбилось. Но почувствовал, как напряглись, стали деревянно-твердыми ее плечи.

– Тебе не скучно? – спросил он. – Тишина не давит?

– С чего бы? – нахмурилась Галка. – Мне хорошо.

– А мне нет.

Галина внимательно посмотрела на мужа. Потом раздраженно повела плечами, высвобождаясь из объятий.

– У меня работа, ты мне мешаешь.

– А мы? – спросил Андрей.

– Что «мы»? – не поняла супруга.

– Ну, мы вдвоем, а вроде как порознь.

– Только сейчас заметил? – усмехнулась супруга. – А я давно так живу, привыкла.

Андрей не нашелся что ответить.

Тишина была мучением, которое развеивалось только с приходом дочери. Пара часов общения, что оставались им от всего дня, дарили отцу радость и успокоение. И вот, теперь, не стало даже этой малости. Дочь уехала.

Решая, куда пойти, Благов резко остановился. Торопливый прохожий с силой ударился ему в спину.

– С ума вы сошли! – вскрикнул мужчина преклонных лет.

Шапка старика и очки отлетели в сугроб.

– Дистанцию соблюдай! – рявкнул Андрей.

Пострадавший виновато обмяк, забормотал:

– Зрение слабое, еще и метель.

«И откуда только взялся!» – досадливо подумал Благов.

В седых усах пострадавшего он заметил бисеринки крови. Старик стоял рядом сгорбленный и несчастный. Занозой кольнула совесть, стало стыдно за грубость.

– Извините, задумался на ходу. Разрешите помочь.

Он поднял шапку и очки, вернул их старику, осмотрел его лицо. Захватил пригоршню свежего снега:

– Оботрите лицо и приложите холод к носу, – посоветовал он.

– Благодарю.

– Может, врача? – спросил Андрей.

– Не надо, – старик растерянно вертел в руках очки с треснувшими линзами. – Как я доберусь? Не увижу ничего в этой метели.

– Я провожу.

Благов помог пожилому человеку вернуться домой. Старик гостеприимно пригласил к себе. Они познакомились.

В прихожей квартиры Алексея Семеновича, так звали пострадавшего, красовалось старинное зеркало, огромное, в резной раме. Совершенно неуместным казался оставленный здесь на полочке кубик Рубика.

– У вас беда, молодой человек, – проницательно заметил Алексей Семенович.

Андрей усмехнулся про себя. Молодым его мог назвать только этот старик, которому он годился в сыновья.

– Может, расскажете? Вдруг смогу помочь.

– Да о чем говорить? От жены ушел. Полжизни вместе прожили, но охладела, чужими стали. Дочь выросла и уехала. Все развалилось.

Андрей непроизвольно сжал зубы. Скулы напряглись, затвердели. Жилка над глазом тонко подергивалась. Словно в подтверждение его горьких слов, в окно ударил резкий порыв ветра.

– Военный? – спросил хозяин дома, наблюдая за гостем.

– Да, был, теперь пенсионер, – кивнул Андрей и продолжил рассказ: – Познакомились еще студентами. Она веселая была, легкая, задорная. Нравилась мне очень, ласковая, нежная. Расписались. Закончил учебу, получил распределение, а жена в положении. Ну и куда ей со мной в Заполярье? Я уехал, она осталась. Дочка родилась. Дома я только наездами бывал, раз в несколько месяцев, на пару дней. Ну и в отпуск еще, конечно. Жена радовалась моим приездам по началу. Гордилась. А как же! Муж – офицер! Но потом учиться пошла, когда дочка подросла. Затянула ее учеба с головой. Думал, ко мне приедут, как дочка подрастет, вместе жить будем, но жена не захотела. Учеба у нее, работа, карьера. Так и жили вдали друг от друга, изредка встречались. Вернулся домой насовсем только спустя десять лет. Жену не узнал! Профессор прямо! Сдержанная стала, серьезная, подтянутая и словно на сто замков закрытая. Ничего от той славной девчонки не осталось.

Андрей замолчал.

– Возможно, другого себе нашла? – осторожно спросил старик.

Благов пожал плечами.

– Может, и было, я не знаю. Да, что об этом судить, сам тоже не без греха. Но сейчас-то она дома всегда. Как с работы приходит, никуда больше не идет, а все равно как чужие.

– Ну, ничего, – ободряюще ответил собеседник, – все в жизни поправить можно. Главное – живы, здоровы, а остальное… Думать надо тебе, много и обо всем думать.

– О чем думать? – не понял Благов.

– Видишь кубик? Возьми его, – неожиданно сказал Алексей Семенович, переходя на «ты». – Можешь собрать?

– Когда-то мог одну сторону, – ответил Андрей.

– Попробуй сейчас.

Благов взял игрушку, минут пять вертел в руках. Наконец одна сторона получилась, синяя.

– А собрать полностью?

– Сколько не пытался, не получалось. Говорят формулу нужно знать.

– Для того чтобы собрать весь кубик, надо мыслить объемно. То есть видеть объект с разных сторон, даже то, что скрыто. Тогда все получится.

– К чему вы это? – нахмурился Андрей.

– Кубик похож на нашу жизнь.

– Чем? – удивился гость.

– Грани его, как чувства человека. Синяя – грусть, красная – гнев, желтая – радость, зеленая – доверие, фиолетовая – безмятежность, белая – спокойствие.

– Допустим. Но у кубика есть ребра и вершины, – заметил Андрей.

– А жизнь человека разве их не имеет? Ребро – это переход от одного состояния к другому, то есть изменение. Вершины – самые пиковые ситуации, кризис – распутье, на котором есть несколько дорог. От выбора правильного пути зависит многое.

Алексей Семенович сделал паузу, внимательно глядя на собеседника.

– Что можно сказать о кубике, когда он такой? Все цвета перемешались в полном беспорядке. Только синий собран. Синий цвет – тоска, грусть. А в остальном – хаос. Это то, что у тебя в душе. Можно с этим жить?

– Нет. Но что из этого следует? – не понял Андрей.

– Какая она, твоя жена? – задал вопрос Алексей Семенович.

– Сухарь в юбке, – буркнул Благов.

– Но не всегда она была такой! Сам об этом говоришь! Да иначе бы и не женился.

– Изменилась она, совсем другая стала.

– А ты прежним остался?

– Нет, – пожал плечами Андрей.

– Вот! Подумай, каково ей было ждать тебя годами, а теперь видеть рядом с собой не защитника и опору, а угрюмого мужика, который не может найти себе места в жизни.

Андрей молчал, не зная, что ответить.

– Годы никого не щадят. И, получается, бежишь ты от самого себя. Понимать надо людей, чувствовать глубоко, видеть даже то, что они показывать не хотят.

Алексей Семенович протянул кубик Андрею.

– Упражняйся, – улыбнулся он. – Нервы успокаивает, мысли в порядок приводит. Так и понимание придет, и кубик сложится.

Андрей взял подарок.

– Вы психолог? Наверное, профессор? – спросил он.

Старик засмеялся.

– Нет, просто жизненный опыт.

Они помолчали.

– Жить-то где будешь? – спросил Алексей Семенович.

– Не знаю.

– От безделья маешься, молодой пенсионер. Учиться тебе надо. Гражданскую профессию получать. Учеба в таком возрасте тяжело дается, понимаю. Но, в общем, интересно ведь. При деле всегда хорошо. А рядом с молодыми и сам душой молодеешь.

– Ну да! Мне со школярами за партой сидеть! Куда уж интереснее, – усмехнулся Андрей.

– Да брось ты! Все это временные трудности. Пережить надо. А пока оставайся у меня, ночь уж на дворе. Ну, а завтра адресок тебе дам, там квартира свободная. Мои вот детки тоже: выросли, выучились и улетели. Давно квартира пустует.

Андрей улегся в дальней комнате. Уставшее за день тело приятно расслабилось на прохладной простыне, тяжелая голова утонула в мягком облаке подушки.

– Спишь, нет? – сквозь подступившую дремоту услышал он голос старика за дверью. – Знаешь что? Ты собаку заведи. Только не из питомника, а из приюта. Таким особо помощь нужна. Помогать и заботиться – это хорошо, это многому человека учит. Душа раскрывается. Тепло свое сердечное животинке подари, а там, глядишь, и у самого наладится.

Приют поразил заунывным многоголосьем. Собаки жалобно скулили, протяжно выли, недоверчиво рычали, отчаянно лаяли. Вся эта какофония звуков сливалась в одну вытягивающую душу призывную музыку: «Приди! Помоги! Забери!».

Невыносимо хотелось уйти и больше никогда этого не слышать. Благов вышел перекурить. Сидя на скамейке, нервно крутил кубик Рубика. И вдруг разозлился сам на себя! Боевой офицер разнюнился, как кисейная барышня!

«Отступать нельзя, раз уж решился», – твердо сказал он себе.

Сначала одна из клеток показалась пустой. В дальнем углу загона лежала только вздыбленная рогожа. Присмотревшись, Андрей понял, что под ней кто-то есть. И этот кто-то довольно большой.

– Это Биш, – сказала хозяйка приюта Марина. – Он у нас давно, дольше всех, поэтому уже не ждет. Смирился.

– Почему его никто не забрал? – спросил Андрей.

– Крупный, лохматый. Еще упрямый к тому же. Тяжело с таким. Во всем тяжело: кормить, мыть, расчесывать, гулять, воспитывать. Так что смотрите, подумайте еще, стоит ли.

– Позовите его, – попросил Андрей.

– Биш! Ко мне!

Из-под рогожи нехотя вылезло лохматое пепельно-серое облако с крупным черным носом и маленькими загнутыми вниз ушами. Оно, это облако, подошло к ограде на мощных толстых лапах, и уставилось на людей серьезными круглыми глазами.

– Вот такое чудо, – сказала Марина.

– Я забираю его! – решился Андрей.

– Биш! За тобой пришли! – обрадовалась Марина.

– Пойдем со мной, будем друзьями, – сказал собаке Андрей.

Биш глядел недоверчиво. «Ну-ну, посмотрим», – читалось сомнение в его взгляде.

Биш не умел играть. К другим собакам относился агрессивно, рычал, прогоняя от себя, не желал общаться. Андрей понимал: пес долго был одиноким, поэтому не умеет быть дружелюбным.

С Бишем было трудно. Он не любил воду, ненавидел щетки и расчески. Да и добрым нравом не отличался. Спал исключительно у входной двери, и при любом удобном случае был готов цапнуть. Ошейник ненавидел, поводок тоже. Злобно скалился и рычал при виде этой амуниции. Шрамов на руках Андрея прибавилось.

Но все же, собака и человек постепенно привыкали друг к другу. Биш, чувствуя заботу, понемногу оттаивал, осваивался, менялся, становился покладистым, привыкал к человеку.

Спустя три месяца пес стал спать у постели хозяина, словно защищая его. Иногда подходил, тыкался мокрым холодным носом в руку. Андрей опускал ладонь, гладил между собачьих ушей. Это уже было сближением. Маленьким шажком на пути к большой дружбе.

Андрей отбросил сомнения и пошел учиться. Надо было срочно наверстывать упущенное, чтобы попасть в один поток с коллегами. Сидел над учебниками часами и, как ни странно, учеба давалась намного легче, чем он предполагал. Один раз во время занятий что-то ткнулось ему в колени. Благов удивленно заглянул под стол. Оттуда торчал крупный черный нос. Блеснули круглые глаза. Большое лохматое пепельно-серое чудо собачьего роду смотрело на мужчину. Пес протянул человеку лапу, ожидая угощения. Рядом с учебниками на столе стояла вазочка с печеньем.

– Биш, а ты попрошайка! Признал, значит, окончательно, – обрадовался Андрей. – А ну, вылезай!

Биш вышел из-под стола, сел и уставился на хозяина серьезными глазами, словно решал, обидеться на «попрошайку» или нет.

– Хороший ты зверь, лови печеньку!

Неожиданно для себя, Андрей узнал, что у пса отменное чутье и прекрасный розыскной талант. Гуляя с собакой на пустыре за домом, он услышал сердитые выкрики. Посмотрел в сторону большой снежной горки и увидел молодую женщину, которая ругала сына. Тот сидел на санках и ревел. Левая нога ребенка была без обуви. На ней топорщился только пестрый шерстяной носок.

– Что случилось? – спросил Андрей, подойдя к женщине.

– Вот! Просила сына не лазить в глубокий снег, все равно полез, – чуть не плача ответила молодая мама. – Сапожки новые великоваты, соскочил один в снегу. Где теперь искать, в каких сугробах?

Мужчина, скорее в шутку, чем всерьез, подозвал Биша, дал понюхать уцелевший сапожок.

– Ищи!

Биш не спеша пошел по следу. Дети у горки с интересом наблюдали за псом, азартно спорили, найдет или нет. Через пару минут Биш замер перед кустарником, разрыл снег и нашел потерянную обувку.

– Какой молодец ваш пес! – восхитилась мамаша и обернулась к сыну: – Скажи спасибо дяде!

– Дядя что ли сапог нашел? – угрюмо отозвался мальчишка, размазывая по лицу слезы и сопли.

– Вот допросишься ты у меня, – пригрозила мать. Повернулась к Андрею и уже совсем другим тоном добавила: – Спасибо, выручили! С нас сахарная косточка для собачки!

– Лучше самые обычные хлебные сухарики, он их очень любит, – засмеялся Андрей. – Молодец, Биш! – похвалил он четвероногого друга.

С Бишем Андрей уже не чувствовал такого одиночества, как раньше. Присутствие рядом живого существа согревало и делало мягче очерствелую душу.

Но иногда вечерами, когда пес спал на своей лежанке, тишина в доме по-прежнему угнетала. Как ненавидел Андрей эту молчанку! Понимал, что ничего не изменилось. Он ушел от жены, но мутное, как стоячая вода, безмолвие никуда не делось. Оно преследовало коварным лазутчиком.

Впервые Андрей серьезно задумался: раз ничего не изменилось, может, Алексей Семенович прав? Дело совсем не в Галке, не в ее холодности, а в нем самом? За время службы он очерствел, забыл, как жить обычной, мирной и спокойной жизнью.

В этот миг кубик в его руках сложился полностью.

Биш мчался неизвестно куда, Андрей едва поспевал за ним, ругался и грозил своенравному псу расправой. Неожиданно Биш остановился. Андрей, тяжело дыша после многокилометровой пробежки, спросил питомца:

– Ну и куда ты меня привел, обормот?

Благов осмотрелся: незнакомый район, чужие дома.

И вдруг он увидел невдалеке девушку с собакой. Они так забавно носились по сугробам, валялись в снегу, боролись, что, глядя на них, Андрей невольно улыбнулся. Небольшая рыжая дворняга звонко, азартно лаяла, трепала хозяйку за рукава шубы. Девушка вырывалась и хохотала. Это было приятное зрелище.

«Какая она милая, прелесть», – подумал Андрей с нежностью. На душе стало тепло, захотелось дышать полной грудью. Мужчина глубоко вдохнул и огляделся. Яркое солнце, искрящийся снег, высокое лазоревое небо. Птицы заливаются так, что звенит в ушах. «Скоро весна!», – по-детски обрадовался он, и почувствовал, как радостно вздрогнуло и бодро забилось сердце.

Биш с интересом поглядывал на рыжую собачонку. Какие-то новые, яркие чувства проснулись и в его собачей душе. Пес осторожно подошел, видимо, боясь напугать маленькую собачку, обнюхал, знакомясь. Они понравились друг другу. У Биша появилась подруга, а значит, начиналась новая жизнь.

Девушка, обернулась. Стройная даже в зимней одежде, румяные щеки, широкая улыбка. Тонкая прядь волос в пылу игры выбилась из-под вязаной шапочки. Сияющее радостью лицо, веселые глаза и… множество тонких морщинок вокруг глаз. Андрей с изумлением понял, что перед ним взрослая женщина. И… это была она, его Галка. Точно как много лет назад: веселая, озорная.

Они смотрели друг на друга и улыбались. Он не спросил, как она здесь очутилась и откуда у нее собака. Понимал, скорее всего, ей тоже помог найти себя кто-то мудрый с большой душой. Они оба стали другими. Научились понимать, заботиться и быть терпимыми. Равнодушия и холода больше не будет.

Сергей Павлов. РЯДОВОЙ ДЖАМПЕРС

В те времена, когда Украина силами своей армии пыталась усмирить Донбасс, а получила ряд позорных поражений и окружений на свою голову, после которых попросила перемирия, которое соблюдала весьма слабо, в ясный, жаркий, но относительно тихий летний день 2015 года двое рядовых украинской армии, Наливайко и Выпивайко, которых за глаза, а начальники и в глаза, называли то Дранкель и Жранкель, то Качала и Шатала, то Бандитто и Гангстеритто, бездельничали в неглубоком тылу и радовались, что, по крайней мере ,пока их не посылают на саму войну в Донбасс.

Оба солдата, хоть и не побыли ни дня на войне, но вдоволь насмотрелись на отступающих и раненых коллег, и рассказы их ничуть не внушали оптимизма, а желания сражаться у этой парочки не было никогда. Сегодня они уже вдоволь поналивали, повыпивали и позакусывали, удачно продав кое-что из имущества части и пару канистр бензина, и теперь, возвращались из деревеньки, думая, как бы не попасть на глаза начальству, но это им не удалось.

Только они повернули за угол казармы, как напоролись на сержанта Пучеглаза, который немедленно выпучил на них глаза и заорал, расставив ноги и уперев руки в боки:

– Стоять! Оба ко мне! Вы где шляетесь, идиоты! Тут война идет, а вы только и делаете, что пьете и гуляете неизвестно где! Быстро собрались и пошли.

Оба солдата сначала слушали начальство, не дыша, чтобы не обдать ненароком сержанта винными парами, но потом до них донесся аромат крепкой горилки, принятой сержантом в обед, и они с облегчением выдохнули, но нюх сержанта не подвел.

– Вы еще и пьяные! – Сержант наклонился к ним, они откачнулись назад, но теперь отступать было некуда. – Уже нажрались! Хватит без толку шляться! Быстро собрались, взяли машину и на станцию. Привезли новое оружие, разгружать с осторожностью. У-у! – Он протянул руку и подергал Наливайко за расстегнутый воротник. – Форму поправь! – Выпивайко немедленно застегнул куртку. – Сапоги почистить, там иностранцы. Дышать мне там через раз!

На этом наставления закончились, и Пучеглаз пошел в штаб, ругаясь и размахивая руками. Наливайко и Выпивайко переглянулись – гроза миновала, однако теперь надо было выполнять приказ. И они поплелись в гараж.

* * *

На станции тем временем царила весьма торжественная обстановка. На платформе у стоящего поезда под флагами Украины, Европы, Америки, Британии и Австралии был накрыт щедрый стол, содержание которого порадовало бы ехавших сюда по кочкам на машине двоих знакомых нам украинских солдат.

Присутствовавшие уже успели отведать все, что стояло на этом столе, и теперь перешли непосредственно к подаркам.

После занявшей около получаса запутанной пространной речи о единстве западной цивилизации перед лицом русской опасности, которую присутствовавшие слушали стоя, томясь под солнцепеком, после прослушивания всех гимнов (в этот момент к собравшимся присоединились Наливайко и Выпивайко, предусмотрительно встав подальше, чтобы не доносить свой запах до аромата благородных вин) наступила торжественная минута.

В тот момент, когда прибывшие солдаты, слегка качаясь от ранее выпитого, стояли навытяжку, держа ладони у виска, высокий гость из Австралии произнес:

– Мы передаем вашей героической стране оружие, разработанное нами в содружестве с британскими учеными. Это плод длительных изысканий, проб и ошибок, результат многих поисков и трудов. Примите его с благодарностью, и надеемся, оно поможет вам в вашей трудной борьбе.

Полковник украинской армии, слушавший его, был куда трезвее Наливайко и Выпивайко, однако когда австралийские солдаты открыли дверь вагона, подумал, что жара вкупе с выпивкой плохо на него повлияли, поэтому он посмотрел внутрь вагона еще раз, пристально взглянул на австралийца и неуверенно спросил:

– Это что?

Улыбающийся австралиец с охотой пояснил:

– Это выведенный нами новый образец солдата. Он отлично бегает, вынослив, питается подножным кормом, легко переносит жару и жажду, понимает несколько языков, способен переносить ряд вооружений и отлично чует мины. Имя его – Джамперс, звание – рядовой. Помните, кенгуру идет только вперед! Поэтому он удостоен чести присутствовать на гербе нашей державы. Прекрасный пример для ваших солдат!

Тот, о ком это говорили, успел за время, пока звучали слова, отдать честь, подскочить на месте несколько раз, откусить солому, покивать головой, показать мускулы и еще раз отдать честь.

Украинец, однако, все не мог прийти в себя. Его можно понять, ибо тот, о ком говорили, был… кенгуру. Но не простым кенгуру, а продуктом долгой научной работы по созданию нового солдата. Даже сейчас он был одет в бронежилет и каску, на которых было крупно написано его имя.

При всех перечисленных достоинствах у него был важный недостаток: он не мог нападать и вообще был пуглив. То, что он был умен, помогало ему немного, ведь кенгуру не участвуют в викторинах, а еще он любил свою маму и другую кенгуру – Дженни, с которой познакомился в научном центре. У нее были прекрасные ноги, большие глаза, и она замечательно умела шевелить ушами.

– Рядовой, – печально произнес полковник. Ему все еще казалось, что над ним издеваются. – Ага.

Но тут он вспомнил, о приказе радоваться любой помощи союзников и кинулся обнимать австралийца:

– Да! Спасибо вам, дорогие союзники! Спасибо!

Он с силой схватил руку австралийца и начал трясти ее, пока гость не вырвал заболевшую ладонь.

Полковник повернулся к машине. Наливайко и Выпивайко подскочили и замерли, прижав ладони к головам и пожирая начальство глазами. Снова они попали под горячую руку.

– Ко мне шагом марш!

После этого грозного крика рядовые лихо рванули с места почти парадным шагом, причем левая нога Наливайко шагала с правой ногой Выпивайко. Впрочем, полковник внимания на это не обратил.

Когда солдаты дошагали до полковника, подняв тучу пыли, тот оглядел их, еще более ухудшив себе настроение. Он повел носом, сразу уловив запах браги и сала, покосился в сторону союзников, и махнул рукой в сторону вагона с рядовым Джамперсом.

– Принимайте. Доставить в расположение.

Больше он ничего про это знать не хотел.

Австралиец же подумал: «Наконец мы от него избавились!»

* * *

Когда Наливайко и Выпивайко приехали в часть, Пучеглаз выпучил глаза на торчащего из кузова пикапа Джамперса, упер руки в боки и заорал:

– Вы что, опять нажрались и зоопарк ограбили?! Оружие где?

– Господин сержант, мы ни при чем… – начал оправдываться Наливайко.

– Молчать! Отвечайте оба!

– Господин сержант, это вот и есть оно, оружие, значит…– сказал Выпивайко, протягивая Пучеглазу бумагу.

– Оба на гауптвахту, бумаги сюда! – Пучеглаз вырвал бумагу из руки рядового. – Разберемся еще, где вы были.

– Нам полковник приказал, – подал голос Наливайко…

– Хватит врать! Шагом марш отсюда!

Они уныло пошли на гауптвахту, но не прошли и десяти шагов, как сзади раздалось:

– Стоять, идиоты! Оба ко мне.

Джамперс слушал это все и никак не мог понять, в чем проблемы этих людей и зачем так кричать? Вообще кататься в машинах он не любил, куда веселее было нестись вольными прыжками, легко отталкиваясь от твердой земли, когда ветер обдувал тело. Сейчас его растрясло в машине, и он вылез из кузова, потянулся, осмотрелся, попробовал траву, – на вкус она была неплоха, а вот одна толстая высокая штуковина неприятно обожгла язык, и он ее выплюнул.

Пока он все это делал, Пучеглаз продолжал орать:

– Так вы что, скотину эту, что ли, получили?

Джамперс обиженно обернулся – он не считал себя скотиной, но ничего не сказал, потому что, во-первых, был рядовым, а во-вторых, говорить не мог, поэтому он только обиженно хмыкнул.

– Зверюгу эту сюда разгружайте.

Наливайко и Выпивайко кинулись выполнять приказ, но Джамперс, который уже и так слез с машины, поклонился и тому и другому, потом сержанту, поправил каску и вытащил из кузова мешок со спецкормом.

– Дывысь, Михась, да он дрессированный, – ошеломленно проговорил Наливайко, не сводя с Джамперса глаз.

– Ага. Як в цирке, – ответил Выпивайко, принимая мешок у Джамперса.

– Ладно, – закончил Пучеглаз, – на довольствие принять. Смотрите, чтоб не сдох. Головы откручу, если что.

Все трое рядовых лихо отдали честь, развернулись кругом, и Джамперс подсек Наливайко хвостом. Наливайко еле встал, отряхнулся, и только тогда они двинулись к казарме. Пучеглаз еще раз глянул на кенгуру, идущего между двумя его солдатами, вытер пот со лба и добавил: – Да шоб я сдох! Кенгуру из цирка прислали.

* * *

Целую неделю жизнь Джамперса была пуста, как мыльный пузырь. Или как мешок для его спецкорма, который закончился через три дня. Он нюхал цветы, вдыхал жаркий свежий воздух, всячески отвергал попытки его оседлать, чтоб прокатиться, а Наливайко и Выпивайко занимались заготовкой травы для него, чему он был только рад, так как местной флоры не знал. Овсянку он тоже ел, но исключительно на молоке и сливочном масле, а вот кошачий и собачий корм ему не понравился.

Что с ним делать, так никто и не придумал. Иногда он пробегал по полям и дорогам, чтобы не набирать лишний вес. Так и продолжалось это его безделье, пока в часть снова не прикатил тот самый полковник. Как и всегда, он был недоволен. Причина недовольства была проста: снова приезжали союзники, и их надо было хорошенько встретить.

После того как часть вдоволь погоняли по плацу под музыку, полковник, дав последние наставления, уехал, и Пучеглаза вызвали к командиру, откуда он вышел еще более недовольный, чем полковник. Недовольство свое он сразу излил на Выпивайко, идущего ему навстречу с косой на плече. Заготовка корма для Джамперса была его ежедневным занятием по четным числам, по нечетным этим занимался Наливайко. Махать косой жарким летом было нелегко, а потому Выпивайко был без шапки, без куртки, и опять от него разило брагой. Поэтому немудрено, что Пучеглаз опять упер руки в боки, выпучил глаза, набрал воздуха в легкие и заорал на рядового:

– Ты, идиот! Где тебя носит? К нам американцы приедут, бери сюда второго идиота и немедленно найти мне барана на шашлык. Через час, чтобы баран здесь был, через два, чтоб шашлык был. Понял?

Выпивайко вытянулся, приставил косу к ноге, а руку к голове и ответил:

– Так точно!

Пучеглаз подошел к нему, обошел кругом, с отвращением глядя на затрапезный вид солдата, плюнул на родную украинскую землю и рявкнул:

– Руку к пустой голове не прикладывай! Марш выполнять!

* * *

Но выполнить этот приказ было совсем непросто, ибо в ближайших окрестностях не наблюдалось ни одного барана. Можно было даже никуда не ехать – повар Луковичный знал это лучше всех, к тому же единственная исправная машина уехала за напитками для гостей, а принести барана в руках было невозможно, даже если бы таковой и был.

– Ну, – обратился он к солдатам, – Дранкель, Жранкель, что делать будете? Нетути скотинки. И машинки нету.

– А выпить у тебя есть? – обреченно спросил Выпивайко.

– У меня только жрать.

– Ну, пожрать что ли дай, – уныло взмолился Наливайко и Луковичный выдал им две миски, в который налил чего-то из котла.

Оба понюхали варево и приуныли еще сильнее.

– Слышь, повар, а ты правда повар? – спросил у Луковичного Наливайко, чуть попробовав еду и положив ложку на стол.

– Я – бариста.

– Кто? – спросил Выпивайко?

– По кофе специалист. В смысле, готовить могу, но кофе.

– А тут что делаешь?

– Ну, сам понимаешь, подальше от фронта, поближе к кухне… – Луковичный вытер руки о фартук и запустил руку в карман.

– Ты сам-то что ешь?

– Тушенку. – Луковичный вынул банку из кармана, открыл ее, а, покопавшись в кармане еще, достал ложку.

– А шашлык кто делать будет?

– Ну, шашлык. – Толстый Луковичный сел напротив солдат с открытой консервной банкой в руках и запустил в нее ложку. Запах, доносившийся из банки, призывно защекотал ноздри Наливайко и Выпивайко. – Шашлык – это я умею, это легко. Вы главное скотинку притащите, а там уже не проблема.

Наливайко и Выпивайко покосились на него.

– Хоть тушенки подбрось. Жрать же невозможно.

– Не заслужили. – Луковичный доел тушенку, облизнул ложку, закрыл банку и швырнул ее через плечо в кусты.

* * *

Джамперс во время этой беседы носился по полям, ровно стелясь над землею, среди высокой некошеной травы в лучах июльского солнца. Иногда он останавливался, чтобы попробовать тот или иной цветок или травинку. Встречались неплохие жучки, слизнячки и червячки. Белок был ему необходим. Временами он попадал в поле зрения местных жителей, и старушки крестились, завидев его.

Но вот он вернулся в расположение части, принял душ и пошел пообедать. Накошенная трава была неплоха, но слегка подсохла. Захотелось попить. С этой мыслью он двинулся к кухне.

Стоило ему начать пить из большого бака, как Выпивайко указал на него пальцем:

– Вот зараза! Укосился сегодня. Жрет и жрет, скотина! Еще и выпьет сейчас полбака, воду таскать придется. Хоть бы польза какая была.

Тут все трое солдат внимательно переглянулись, и Луковичный, налив чая в кружку, задумчиво сказал то, что перевернуло все в их мозгах:

– Ел я разок котлеты кенгурячьи…на говядину похоже.

Все трое внимательно посмотрели на Джамперса, который тем временем напился и подошел к ним поближе. Уже кипел разговор, содержание которого ему вовсе не понравилось.

– Точно! – сказал Наливайко, – Эта кенгура центнер весит. Зарежем и на шашлык пустим, никто и не отличит.

Луковичный внимательно оглядел застывшего от этих слов Джамперса и внес свое мнение:

– Жира маловато. Но сойдет. И нам останется.

Выпивайко был более осторожен:

– А начальству что скажем?

– Сбежал и все. Местные и сожрали.

– Точно, – подвел итог Луковичный. – Вы давайте, ловите его, а то времени мало, а я щас нож возьму. – С этими словами он встал и, стараясь казаться спокойным, направился к кухне.

Солдаты же медленно встали со скамейки и, тоже стараясь казаться спокойными, двинулись к Джамперсу, обходя его слева и справа. Джамперс, почуяв неладное, посмотрел налево, потом направо, а повар уже вышел из-за кухни с большущим ножом в руке и крикнул:

– Да хватайте вы его!

Солдаты кинулись на Джамперса, но он оперся на хвост и заправским фирменным ударом обоими лапами отбросил Наливайко назад, отчего тот, перелетев через стол, шмякнулся на спину и потерял дар речи. Потом Джамперс встал на лапы и ударил Выпивайко хвостом поперек живота, тот охнул, согнулся пополам, выпучил глаза не хуже Пучеглаза и упал на колени. А Джамперс уже рванул со всех сил мимо повара, швырнувшего ему нож в спину. Нож отскочил от бронежилета, а Джамперс ринулся к воротам.

Машина с американскими гостями въезжала в ворота части, шофер, видя кенгуру, несущегося навстречу, изо всех сил нажал на тормоз, отчего гости и сопровождающий их полковник врезались лицами в стекла и кресла, а Джамперс, прыгнув по крыше, ураганом помчался дальше, вдаль от места, где его хотели порезать на шашлыки и съесть.

* * *

Не будем пересказывать все, что услышали в тот день Наливайко, Выпивайко, Луковичный и Пучеглаз. Достаточно упомянуть, что больше они не были в тылу ни дня. А что же Джамперс? Не помня себя от страха, он несся, не разбирая дороги, куда-то вперед-вперед, пока, наконец, не устал. Тогда он, присев на хвост, вытянул шею, будто перископ, и осмотрелся, в чем ему очень помогли улучшенные австралийскими медиками глаза, – горизонт был чист, вокруг не было ни одного украинского солдата, только бабочки порхали в горячем воздухе – и немного успокоился. Врожденный тонкий слух и отличный нюх тоже говорили об отсутствии людей.

Возвращаться назад он не желал ни в коем случае: теперь, когда он едва избежал смерти, об этом не могло быть и речи. Он снова вспомнил маму, оставшуюся в зоопарке Сиднея, прекрасную Дженни и тяжело вздохнул. Это все было давно и далеко. Слишком далеко и слишком давно.

Если бы Джамперс имел при себе карту и разбирался в текущих событиях (последнее было маловероятно, так как, несмотря на все усилия ученых, выучить его политическим хитросплетениям и географии не удалось, да и не предполагалось), то он бы знал, что теперь находится совсем недалеко от линии фронта. И хотя он и был как бы солдатом и рядовым, но ни в каких настоящих боях, кроме упомянутой стычки с солдатами у кухни, не участвовал. Пока же он решил передохнуть и поспать, так как уже четыре часа подряд он бегал по цветущим украинским полям. Он прилег за ивовым кустом в ложбинке и задремал.

* * *

Сон его был немного беспокоен – ему снилось, что мама пыталась взять его передними лапами и печально качала головой – он был уже слишком большой. Потом он увидел Дженни – она шевельнула ушами, повернулась, оглянулась на него, и запрыгала вдаль, призывно махнув хвостом. Он помчался за ней, но прыжки его были медленными, а уже чувствовался запах дыма, горела саванна, он пытался догнать Дженни, но никак не мог, а запах был все сильнее… и тут он проснулся. Сон растаял, но запах дыма никуда не делся.

«Осторожность» было второе имя Джамперса и он, не шевелясь под ивой, внимательно прислушался. Слышалась украинская речь и кроме дыма пахло вареным мясом. Итак, это был чей-то привал. Джамперс осторожно привстал и сквозь ветки посмотрел на костер – там, у котелка, дымящегося над огнем, сидели трое украинских солдат. Рядом стоял джип с пулеметом.

Джамперс замер, не зная, что же ему предпринять, но тут один солдат поднялся и, напевая, пошел прямо к кустам, за которыми стоял Джамперс. Дойдя да них, он взялся за ремень. Джамперс застыл от испуга, на нос ему села ночная бабочка, Джамперс пытался ее спугнуть взглядом, и в этот момент переступил и потянул лежащий на земле хвост поближе к себе. Солдат, заслышав шорох, глянул вниз и, увидев толстый хвост, ускользающий в кусты, вскрикнул и поднял взгляд, столкнувшись глазами с Джамперсом. Бабочка улетела. Вскрикнул и Джамперс, но от ужаса, только прошипел что-то.

– Змея! Анаконда! – заорал солдат и побежал назад к машине, где немедленно схватил автомат, остальные солдаты тоже похватали оружие, двое сели за пулемет и воспетая Пушкиным украинская ночь мигом перестала быть тихой. Все окрестные села проснулись от яростной стрельбы.

Джамперс же помчался в ночное поле, а вослед ему неслись трассирующие пули, мигом срубившие иву и еще несколько тонких деревьев. Через минуту все угомонилось, так как патроны кончились, и виновника этого салюта послали поискать убитую змею, которая точно не могла выжить под таким ураганным огнем. Анаконду так и не обнаружили.

Проскакав еще километров десять и еще раз отдохнув после такой передряги, Джамперс, наконец, начал выбирать дорогу. Не мудрствуя лукаво и не имея представления о форме Земли, океанах и материках, он решил идти туда, куда звал его голос предков – на юго-восток. Однако от Австралии его отделяли Донбасс, Россия и еще множество других стран, морей и океанов, так что путь его был, к сожалению, безнадежен.

Не зная всего этого, рядовой Джамперс, являясь, по существу, дезертиром, направлялся в сторону фронта, от которого все дезертиры обычно бегут. На родине его в это время разгорались совсем нешуточные страсти и касались они именно его скромной персоны.

* * *

Итак, в Австралии, а именно в Канберре, было утро. На трибуну парламента взошла уже немолодая женщина со следами былой красоты и, нахмурив брови, начала грозным голосом речь, которая касалась непосредственно Джамперса. Был в зале и министр обороны.

– До членов нашей фракции дошла информация, что министерство обороны не только издевается над животными, составляющими национальную гордость нашей страны, производя над ними бесчеловечные опыты, – тут она пронзила ядовитым взглядом министра обороны, – но и отправило этих животных на верную смерть.

В парламенте зашумели, министр заерзал в кресле, наклонился к секретарю и прошептал тому на ухо:

– Уолтер, немедленно все разузнайте об этом и доложите.

Секретарь кивнул и быстро удалился.

Парламент угомонился, женщина на трибуне продолжила речь.

– До нас дошло, что кенгуру, измученный опытами, был не только безжалостно оторван от родной природы и родного материка, но и отправлен на войну, где ему грозит верная смерть от рук русских агрессоров. Таким образом военные расправились с беззащитным животным и скрыли следы своих преступлений.

В парламенте началась такая буря, будто в зал уже ворвались русские медведи с автоматами.

В этом шуме секретарь протолкнулся к министру обороны и протянул ему два листочка. Министр начал их читать и с каждым прочитанным словом мрачнел все более. Закончив чтение, он погрузился в раздумья, но вскоре лик его просветлел, он гордо встал и попросил слова.

Гордым шагом он прошествовал к освободившейся трибуне, встал за нее и также гордо начал свой экспромт:

– Господа! Не мне вам говорить, как важна для нас судьба стонущей под русской пятой Украины. Сейчас, в момент необъявленной войны, когда мы еще не можем помогать этой независимой стране всей нашей силой, мы смогли послать ей то, что символизирует нашу страну, то, что демонстрирует нашу решимость никогда не отступать. Кенгуру.

Раздались аплодисменты, впрочем, несколько жидкие. Министр продолжил.

– Это был не просто кенгуру, это был специально отобранный экземпляр, лучший из лучших. Но даже после столь серьезного отбора мы его не отправили просто так, мы его подготовили, улучшив его врожденные качества, расширив его возможности, максимально приспособив его для боя. Он должен был показать всему миру, что Австралия не стоит в стороне. И он показал это!

После затяжной паузы министр подвел итог:

– Сегодня мы получили ответ, что он был убит русскими диверсантами и съеден ими. Он погиб героем.

Зал разом ахнул, министр вытер скупую мужскую слезу, а женщина, выступавшая ранее, забилась в бурных рыданиях. Подождав, когда скорбь немного уляжется, министр предложил:

– Почтим его память вставанием.

Зал, как один человек, встал и после минуты молчания спел гимн.

Женщина-парламентарий немедленно подала в отставку.

* * *

Джамперс же, не ведая о своей страшной смерти, продолжал прыжками двигаться на юго-восток. Уже рассвело, и, отдохнув за ночь после второго спасения, Джамперс продолжал двигаться туда, куда его вел зов предков. Дорог он избегал, а вот поля были ему вполне по душе. Так он и скакал, иногда останавливаясь, но тут он заметил на земле некоторую рыхлость и выцветшую траву. Джамперс резко остановился, нагнулся и осторожно понюхал это место. Явственно пахло металлом, пластиком и взрывчаткой.

Это была мина. Джамперс осмотрелся, приглядываясь к траве – да, было явно видны пятна подсохшей травы в нескольких местах. Джамперс осторожно перескочил на безопасное место, взрыва не было. Он выдохнул успокоенно, потом сделал еще несколько осторожных прыжков, предварительно проверяя землю перед собой, но вскоре минное поле кончилось, и Джамперс, уже не очень торопясь, все также внимательно глядя себе под ноги, поскакал дальше. Ближе к полудню его зоркие глаза разглядели на горизонте цепь деревьев, несколько небольших домиков, колодец и огороды.

Трава травой, но на огородах должны были быть вещи и повкуснее. Посмотрев внимательно вокруг и убедившись в отсутствии украинских солдат, Джамперс двинулся к деревне.

* * *

Окраинный дом деревни занимала восьмидесятилетняя Василиса Петровна. В этот день ее сын, Михаил, приехавший из Донецка с четырехлетним внуком Васей, уже полил с утра огород, и настало время обеда. Все вместе они поели хрустящих огурцов с зеленым лучком и жареной картошки с жареным лучком и укропом, а теперь пили чай из листьев малины. Разговор был о будущем, и начал его Михаил.

– Мама, давай ты к нам переедешь, может, и в Россию к Анастасии Петровне.

Анастасия Петровна была тещей Михаила и жила под Вологдой. Разговор этот Михаил заводил уже не в первый раз, и не в первый раз получал тот же ответ, что и сейчас:

– Нет, Миша, ну как так можно? Ну как я хозяйство оставлю, здесь дом, огород… Столько лет здесь живу. – Василиса Петровна переставила тарелки, вздохнула и поправила скатерть. – И ты здесь жил, и отец твой.

– Мама, видишь же, чего творится.

– Вижу… Но, может, обойдется. Приезжай только почаще.

Михаил уже не знал, как еще убедить мать, но в этот момент в комнату вбежал Вася.

– Папа! Бабушка! Там наши огурцы эта ест! Ну, эта! – Он махал руками, пытаясь объяснить, кто ест огурцы, но никак не мог подобрать слов и только топал ногой от избытка чувств.

Михаил и Василиса Петровна кинулись к окну и удивленно вскрикнули:

– Господи! Кенгуру! Его-то как принесло!

– А во что это он одет? – На Джамперсе все еще были бронежилет и каска с прорезями для ушей.

– Ах, – вскрикнула Василиса Петровна, – да он на укроп перешел! Да прогоните его скорее, он же все сожрет и передавит, вон, хвостом по помидорам лупит! Ничего же не оставит!

Джамперсу очень нравился вкус хрустящих огурцов, пряный аромат укропа в сочетании с петрушкой, и он настолько увлекся едой, что не заметил, как вокруг него уже стояли три человека. Вася схватил его за хвост обеими руками и закричал:

– Папа, я его поймал!

Тут до Джамперса дошло, что что-то не так. Он опять перепугался, но так как был окружен людьми невооруженными и явно гражданскими, да еще детьми и престарелыми, полностью растерялся. Он еще немного покрутился на месте, снося хвостом, на котором сидел Вася растительность в огороде, но тут случилось совершенно непредвиденное.

Раздался жуткий нарастающий вой, и в поле, чуть правее избы взметнулся взрыв, потом еще один и еще. Все повалилис на землю. После пятого взрыва наступила относительная тишина, Джамперс подскочил с земли, забросил сидящего у него на хвосте Васю на спину – тот только успел обхватить Джамперса за шею – и помчался прыжками подальше от этой войны.

– Куда! – закричал Михаил, но Джамперс уже умчался куда-то вдаль.

Михаил поднял с земли мать, довел ее до машины и вместе они поехали по дороге, высматривая в полях силуэт оседланного мальчиком кенгуру. Позади грохнуло еще несколько разрывов, и наступило затишье.

* * *

Примерно через час их поиски увенчались успехом. Василиса Петровна глянула сквозь тополя, стоявшие у края дороги, и радостно вскрикнула:

– Миша, Миша, да вот же они!

Михаил остановил машину и посмотрел туда, куда указала мать. Там, под кленом, можно было разглядеть кенгуру и мальчика в каске, который пытался стянуть с кенгуру бронежилет. Джамперс был несколько этим озадачен, но все же бронежилет отдал. С некоторым трудом он подошел к Васе.

– Вася, – крикнул Михаил, – иди сюда!

– Сейчас, папа. Посмотри, какой я солдат!

– Давай быстро. Бабушка ждет.

– Пап, а можно я на нем поеду?

– Нельзя.

– Ну почему, пап? – Михаил вышел из машины и подошел поближе.

– Вася, он тебя вон куда завез, еле нашли. Бабушка волнуется. Да и ему, думаешь, легко? Ты вон какой вымахал.

– Пап, а можно мы его с собой заберем? Ты мне собаку обещал…

– Нет, нельзя. Это же не собака, его же не прокормить.

– Ну, папа… – Вася уже почти плакал, и Михаил все же сдался.

– Хорошо, давай так: сдадим в зоопарк, будешь приходить и там помогать. У нас его держать нельзя. Будет он там работать как Гена-крокодил.

С этим Вася согласился. Джамперса уговорили погрузиться в машину, и вся семья направилась в Донецк. Это совпадало с направлением, избранным Джамперсом, и он не возражал.

* * *

В зоопарке Джамперс был разве что в детстве. Правда, в сиднейском; донецкий зоопарк был куда скромнее. Документы о прививках были в бронежилете, так что с этим вопросов не возникло, и вскоре Джамперс был принят на баланс в организацию, сотрудники которой, в отличие от украинских солдат, отлично знали, чем и как кормить большого красного кенгуру. И самое приятное для него было, что он оказался не единственным кенгуру в зоопарке, так что теперь ему было с кем пообщаться, поиграть и с кем дружить.

Не прошло месяца, и к зоопарку подъехал джип, с которого ребята в камуфляже выгрузили еще одного кенгуру. Немного поспорив с дирекцией, они все же передали это животное на передержку, и спустя еще некоторое время в вольер к удивленному и восхищенному Джамперсу впрыгнула Дженни. Я думаю, читатель понимает, как она попала сюда.

Так и завершилась эта странная история.

Наталья Волгина. ЗАДУМЧИВАЯ КОРОВА

На балконе большого дома, на сто семнадцатом этаже, жила задумчивая корова. Она любила задумчиво смотреть на закат, который летом заслоняла задумчиво шелестевшая береза. На задумчиво шелестевшей березе жили в гнезде задумчивые от вечного голода вороны. Каждый год вороны производили задумчивых воронят, которые не галдели, как все птенцы, а размышляли о смысле жизни. По причине крайней задумчивости они переставали есть и помирали один за другим, к удивлению ворон, которые все по той же задумчивости отправляли в свой рот принесенных детям червей. Корова, которая жила на балконе, видела, что вороны едят дитячью еду, но по задумчивости забывала им об этом сказать; она пыталась разглядеть закат и задумчивые облака, которые добавляла себе в чашку с кофе. Она любила кофе-гляссе. Летние перистые были со вкусом ванили, осенние тяжкие – маслянистые, словно хороший пломбир. Кофе корова выпивала много, облаков над ее домом было мало, и никогда не шел дождь. Задумчивый хозяин доил корову и удивлялся, что молоко шоколадного цвета и с привкусом кофе – кофе с молоком, – но забывал осмотреть балкон, потому что в очередной раз размышлял, как оплатить счета за электричество. Счета накапливались: корова, заглядевшись на особо нежный закат, забывала выключить чайник, и тот задумчиво свистел, пока не выкипал полностью.

По утрам корова спускалась на соседний луг позавтракать, размышляя о тщетности сущего на примере клевера, съедаемого без остатка. Шла она по ступенькам рассеянно, цокая копытами, как каблучками, и живший этажом ниже конь смотрел ей вслед, задумчиво размышляя о преходящей прелести коров, о субъектности и самопознании, и о конечности бытия. К вечеру корова возвращалась на свой балкон, садилась на тощий продавленный табурет, наливала чашку кофе, ложкой зачерпывала облака, разводила ветви березы рогами и долго всматривалась в пламенеющую закатом даль. Там Фата-Морганой дрожал неведомый рай, и много-много коров бродили среди лугов, поросших клевером, и все они, казалось, задумчиво кивали в ответ, когда корова со сто семнадцатого этажа спрашивала, не хотят ли они кофе…

Анна Гройсс. МОЛИТВА

Кто перемешивает сны, точно сахар в стакане с чаем?

Диана Аделаида П., моя дочь

– Эй, ты, находящийся наверху бог неба Тенгри,Ты творец всего сотворенного, Ты бог всего созданного. Эй, вы, небесные духи, возвысившие моего отца, Ты, онгон-господин, который возвысил и мою мать. Эй, вечный Тенгри, подари мне мелкий рогатый скот! Эй, Тенгри, дай нам хлеба! Пошли нам главу дома! Эй, творец всего созданного! Ты бог всего сотворенного! Прошу тебя через своего отца:

– Эй, отец, ниспошли мне добро и благоденствие. Помоги мне.

Отрывок из молитвы тюрка-шаманиста

– Алыке! О небо! Куда ты делся? Алыке!

Она потеряла ребенка! Только что ее сын был здесь! Обливаясь слезами, она пробежала по благоухающей розами аллее Карагачевой рощи, затем, легко перемахнув через длинную цветочную клумбу, оцарапав шипами голые лодыжки, метнулась к Большому Чуйскому каналу. Ею вдруг завладел страх, что Алыке стоит у пологого каменного спуска и вот-вот свалится в воду. К счастью, она выскочила к старому мостику Усенбаева, огляделась – никого. В летнем безветрии вязы стояли тихо, чуть пошевеливая листвой, беззаботно пели птицы. Вдалеке, на противоположной стороне канала, отделяющего парк от городской застройки, лаяла собака.

Она миновала переправу и некоторое время хаотично кружила между приземистыми домами, поднимая сухую белую пыль. Все вокруг словно вымерло, только однажды мелькнула вдалеке человеческая фигура.

– Вы не видели мальчика в белой панамке, на трехколесном велосипеде? – крикнула она, но ответа не получила. Разозлившись, топнула ногой, пыль взметнулась вверх удушливым облаком.

Интуиция шептала ей, что Алыке здесь нет, и искать его нужно возле другой воды: у одного из прудов, располагавшихся в глубине лесопарка. Влекомая материнским инстинктом, позволяющим чувствовать собственное дитя на расстоянии, она помчалась обратно к мостику. Пересекши канал, углубилась в заросли карагача и вскоре выбежала к покрытому ряской пруду. На той стороне шумел сосновый бор. Вдоль берега тянулся песчаный пляж, виднелась покосившаяся будка спасателей и заржавевшие кабинки для переодевания, чуть дальше лежала перевернутая вверх дном иссохшая лодка с облезшей голубой краской. В отдалении возвышался мраморный павильон с тремя узкими арками – великолепная позиция для обзора, лучше не придумаешь.

И вот, в последний момент, когда она, задыхаясь, взлетела по ступенькам на смотровую площадку, с которой открывался широкий вид на окрестности, ее угораздило проснуться!

Еще немного, и она нашла бы его, своего ребенка, а теперь он, навеки потерянный, одиноко скитается в ее сне! Ощущение непоправимой утраты сжало ей грудь.

Не открывая глаз, мать скорбно и неподвижно лежала в сумерках, прокручивая в памяти ускользающие детали видения, объятая тоской о сыне, навсегда канувшем в неизвестность в том шатком и непостижимом мире, о котором никому доподлинно не известно: существует он на самом деле или нет? Сон еще не покинул ее, и она, почти не дыша, безуспешно пыталась ухватить мыслью невесомые обрывки его, чтобы исправить произошедшее, вернувшись в тот роковой момент, когда она отвлеклась, заглядевшись в зеркало, и упустила сына. Но видение неумолимо таяло, вместе с ним рассеивался страх, и вскоре она окончательно вынырнула на поверхность бытия.

Сын спал рядом, на соседней кроватке, только протяни руку. Слушая его тихое ровное дыхание, она легко улыбалась, пока дрема вновь не смежила ей веки.

В то время, как мать в поисках сына металась по Карагачевой роще и прилегающим к ней старым улочкам Бишкека, Алыке пересек детскую игровую площадку с журчащими фонтанами и прохладными летними верандами, и выехал на берег пруда. В песочных холмах вязли шины, и ему пришлось слезть с велосипеда. Он оставил его возле полуразвалившейся лодочной станции и дальше пошел пешком. Высоко в голубом небе шумели сосны, тучами вилась мошкара, над всем этим лесным царством властвовали птицы.

В превосходнейшем настроении, громко распевая песни, Алыке шел себе куда глаза глядят, не подозревая о страданиях потерявшей его матери. Между тем солнце припекало все сильнее, и мальчику захотелось пить. Оглянувшись в поисках того, кто дал бы ему воды – а это, разумеется, могла быть только мать, – Алыке, к своему удивлению, не обнаружил ее. Пораженный этим болезненным открытием, он остановился и открыл рот, пытаясь сообразить, что же теперь ему делать, как неожиданно в этот распахнутый рот влетело насекомое. Уголки его губ поплыли вниз, рвотный рефлекс вытолкнул наружу язык, страх исказил черты. Дрожащими пальцами мальчик ухватил трепещущее сухое тельце, сняв с языка крупного черного жука с ярко-оранжевыми надкрыльями.

Многие луны жук-служитель обитал на священном холме, возвышающемся над поймой реки, при жертвеннике онгона[1] грозного баатыра[2] Токтобая, среди усыпанных увядшими цветами гниющих верблюжьих туш. О, сколько слышал он просьб, клятв, рыданий и торжествующего смеха!

Каждую весну, в начале мая, его сородичи слетались к капищу, на ежегодное пиршество в честь неустрашимого воина. Жуки забивались в расщелины скальных пород, хоронились в коре деревьев, облепляли кроны шевелящейся массой, и ветви клонились и колыхались под ее тяжестью.

В предустановленный богами день из-за красных скал появлялась длинная процессия людей, нагруженных жертвенными дарами, ведущих на привязи уготовленного на заклание белого верблюда. Они возжигали на священном холме ритуальный костер, вливали в него масло, бросали куски кровоточащего мяса, неистово заклиная духа огня донести жертву по назначению. А когда пламя гасло, и воздух над алтарем загустевал и становился вязким, словно топь, жуки устремлялись к жертвеннику и с низким многоголосным жужжанием покрывали мясную тушу плотным шевелящимся черно-оранжевым ковром. Это означало, что онгон воина Токтобая милостиво принял подношение и до следующей весны будет покровительствовать своему роду.

Но позабыли потомки подвиги великого предка и перестали приносить дары великому онгону. Вот уже третью весну жук-служитель встречал в одиночестве, терпеливо ожидая, когда вернутся люди и вновь наполнят глиняные кувшины диким медом, воскурят вылепленных из теста вьючных быков, плеснут на землю былый кумыс и рассекут на части верблюжью тушу.

Днями жук спал, укрывшись от жары или холода среди листвы, в траве или под большим камнем, и видел во сне великого онгона Токтобая.

Ночами он любовался звездами – недостижимо далекими исполинскими горами из драгоценных камней, с земли казавшимися маленькими сверкающими точками, и молил Светоносного Тенгри* об одном: чтобы люди наконец вспомнили о своем отважном предке, и чтобы вновь запылали жертвенные костры, и чтобы все стало так, как было. Но бог молчал.

И вот однажды, когда свет Чулпан-Джулдуз[3] растворился на бледно-голубом утреннем небосклоне, увидел служитель, как разгневанный Тенгри с ужасающим грохотом метнул на землю серебряное копье, и вонзилось оно в ущелье Джети-Огус[4], туда, где лежат, подставив брюхо солнцу, семь красных быков.

Понял он, что Светозарный Тенгри вознегодовал на людей за непочтительность к духам предков, и в ярости своей может дойти до того, что уничтожит весь род человеческий. Расправив крылья, встревоженный жук поднялся в воздух и полетел в сторону ущелья – туда, где за красными холмами жили люди, потомки благородного воина Токтобая.

Лишь к вечеру он достиг человеческого поселения. Печальное зрелище предстало его глазам. Мрак и запустение царили в долине. Не пасся на вольных пастбищах скот, не сбивались в кучу, словно стадо овец, белые юрты. До самого горизонта тянулась почерневшая от огня степь.

«О Лучезарный Тенгри, не гневайся на людей! – заклинал служитель. – На каком языке обратиться к тебе, чтобы ты услышал меня? Верни все, как было!» Но бог молчал.

До самой темноты служитель кружил над опустевшей землей. С непривычки он изрядно утомился и, наскоро зарывшись в землю, задремал. «Неужто гнев твой столь беспощаден, что истребил ты целый народ? Кто же тогда станет оказывать тебе почести и кормить духов?» – сокрушался он во сне. Вдруг новая, спасительная мысль озарила служителя. Скорее всего, Вседержавный Тенгри очень занят и не слышит его горестных воззваний! Значит, нужно во что бы то ни стало докричаться до него!

Ободренный этим соображением, жук взвился в воздух, со всей страстью моля Бога обратить на него свой взор.

«Ж-ж-ж!», – исступленно жужжал он, не замечая возникшей прямо по курсу темной зияющей пещеры. Влетев с разгона внутрь, он всеми шестью лапами увяз в липкой субстанции, покрывающей мягкую шевелящуюся полость. Только тут служитель осознал, что очутился в чьем-то рту, чудом избежав участи быть заживо проглоченным. Во всяком случае, пока.

Во рту стояло неприятное ощущение бьющейся чужой жизни, наполняющей поднебное пространство вибрацией и жужжанием. Алыке заплакал и перевернулся на другой бок.

Провалившись на этот раз в пустое гулкое забытье, мать безмятежно спала, пока хныканье ребенка не подняло ее с постели. Встав над детской кроваткой, она тихонько потрясла сына за плечи.

– Алыке, – позвала она, – что с тобой? Отчего ты плачешь?

Слова матери полыхнули над головой служителя священным откровением – молитвой, которую он должен повторить, чтобы бог услышал его и сжалился над людьми! Алыке тихонько засмеялся, а жук исполнился ощущений, какие бывали, когда он, в молитвенном экстазе, попадал в небесную сферу, где обитал Предвечный Тенгри.

Сновидение, в котором лицом к лицу столкнулись мальчик и жук, рассыпалось, и оба зависли в приоткрывшейся на мгновение вечности, предваряющей пробуждение. И увидел служитель в изумленных глазах мальчика прошлое и будущее, простирающиеся в века, и вольные широкие пастбища, и богатые селения, именуемые городами, и памятники предкам, отлитые из незнакомого металла.

Служитель напрягся изо всех сил и пропел сакральную песнь на таинственном языке небес: «Ж-ж-ж!»

И бог услышал!

Далеким призрачным видением мелькнул перед Алыке древний алтарь, никогда прежде не виданный и тут же забытый навсегда. Смутный образ женщины, склонившейся над спящим ребенком, проплыл перед служителем и растаял, как облако. Охваченный мистическим трепетом, жук проснулся, обнаружив себя пребывающим на священном холме. Лапы его утопали в разложившейся туше верблюда, а тот страшный, непостижимый, на мгновение приоткрывшийся божественный мир исчез.

Марат Валеев. БОРЬКА

– Сына, иди-ка на улицу! – прямо в сапогах заскочив с улицы в горницу, где за столом делал уроки пятиклассник Антоха, сердито позвал его отец.

– А че надо? – буркнул Антоха, не отрываясь от тетрадки: задачка по математике шла сегодня очень трудно, а помочь ему в доме было некому, и мать, и отец Антохи закончили всего по три-четыре класса

«Такое время было, сынок – вздыхала мама. – А ты учись, учись. Может, агрономом или зоотехником станешь».

– Через плечо! – гаркнул злой с похмелья батя. – Пошли, говорю! Борьку своего нам из сарая позовешь! Не идет, зараза!

Батя выматерился и выскочил из дома, хлопнув дверью.

– Иди, сынок, иди, помоги папке-то, – перестав греметь посудой, из кухни выглянула мама с озабоченным лицом.– А зачем им Борька? – с подозрением спросил Антоха.

– Ну, зачем, зачем, – уклончиво вздохнула мама, откидывая за ухо прядь поседевших волос. – Что ты как ребенок, ей-Богу? Сам же все знаешь. Пришло Борькино-то время.

У Антохи заныло под ложечкой. Конечно, он был не маленький, и прекрасно знал, и видел, что батя время от времени делает с той живностью, которая блеет, мычит, хрюкает, квохчет и гогочет в разномастных клуньках, сараях, денниках, налепленных друг к дружке в разных уголках их большого сельского подворья.

Семья Панкиных, к которой имел честь принадлежать и Антоха, считалась в Моисеевке одной из хозяйственных. Батя Антохи хоть и попивал, но дело свое знал. В сарае у них всегда переминалась с ноги на ногу и грустно вздыхала корова и один-другой теленок; в свинарнике похрюкивали штук с пяток подрастающих к закланию поросят; по двору шлялись несколько меланхоличных овечек и пара коз с бесовскими желтыми глазами; собравшись в тесную компашку, деловито клевали высыпанный прямо на землю корм куры; чертя по земле распущенным крылом, боком ходил злобный индюк, болтая свисающей с носа красной кожаной «сосулькой» и высматривая, кого бы клюнуть; скандально гоготали крупные бело-серые гуси.

Батя, когда мама просила его об этом, ловко выхватывал любую пернатую тварь за шею, шел к специальной колоде и в секунду оттяпывал на ней птице голову топором и отбрасывал ее, еще хлопающую крыльями, в сторону. И, как ни в чем не бывало, шел заниматься другими делами, потому что дальше была уже мамина забота – ошпарить перепачканную кровью тушку птицы и ощипать ее.

С овцами отец тоже разделывался на раз. Поймав за заднюю ногу несмело брыкающуюся ярку, он, попыхивая торчащей из уголка жесткого сухого рта папироской, волок ее под специально сооруженный навес у дровяника. Собрав в кучку все четыре ноги овцы, связывал их бечевкой, потом брал в правую руку острый нож, и… И через пять минут уже свежевал подвешенную за задние ноги тушу.

Больше возни было со свиньями. Одному с раскормленным хряком или уже отслужившей свое и потерявшей репродуктивные способности свиньей весом килограммов с полтораста, а то и двести, отцу было не справиться. С Антошки, хотя и старшего из двух братьев, толку еще не было, и батя приглашал помочь совершить свинское смертоубийство дядю Колю, женатого на его сестре Соне.

Дядя Коля, худой, с вечно спадающими с тощей задницы штанами, приходил обычно с похмелья, жаловался, что у него трясутся руки, и они, прежде чем взяться за дело, распивали с отцом бутылочку, а то и другую, за которой отец посылал в магазин маму.

Мама ворчала, но отцу перечить не смела: тот, очень сильный, вспыльчивый и всю свою сознательную деревенскую жизнь бестрепетно губивший домашних животных, и с людьми-то был скор на расправу.

Потом они, раскрасневшиеся после выпитого, выходили во двор с неизменными папиросками во рту, дружно наваливались на выманенную из свинарника каким-нибудь запашистым кормом свинью – особенно те велись на сваренную в мундире мелкую картошку, – укладывали ее, истошно визжащую, на спину, и отец коротко и сильно бил длинным лезвием ножа в бледнокожее углубление под левой передней и короткой ногой, отведенной его безжалостной рукой в сторону. Если удар был точен и холодная сталь сходу пробивала свинское сердце, то визгу было немного.

Ну а если рука ошибалась и лезвие останавливалось в сантиметре-другом от сердца, истошный крик неудачно забиваемой свиньи слышался далеко окрест. Антоха в такие моменты затыкал уши и убегал в дом или со двора куда подальше, чтобы не видеть и не слышать всего этого.

Такие жесткости на дворе Панкиных происходили регулярно, как, впрочем, и во всех остальных дворах Моисеевки, и считались делом хоть и малоприятным, но обычным. Не сделав больно животным и не убив их, нельзя было отнять у них сало, мясо для пропитания семей и для продажи излишек. На этом живодерстве, в основном, и строилось благополучие деревенских жителей. И все дети сызмальства знали, откуда берутся вкусные куриные ножки в супе или толстые сочные котлеты на большой скворчащей сковороде, и относились к кровопролитиям на задних дворах если не равнодушно, то с пониманием.

Но при этом в деревенских семьях случались и трагедии – это когда родители неосмотрительно дозволяли своим малолетним детям полюбить выращиваемых на заклание поросят, телят. Конечно, таких детей в час Х старались не выпускать во двор, но ведь те все равно спустя какое-то время обнаруживали исчезновение своих любимцев, по поводу чего потом закатывали истерики и отталкивали от себя тарелки, подозревая, что в них плавает как раз мясо их любимцев. Впрочем, такие душевные раны были не особенно глубокими и заживали достаточно быстро. Можно сказать, в считанные часы, особенно когда надоедало есть один хлеб с молоком. И образ любимого забавного существа также быстро стирался из детской памяти.

Антоха на своей короткой еще памяти уже терял таким образом смешного белого поросенка с черными рыльцем и пятачком, которого он назвал Чернышом, и практически ручного гусака Гоголя. Полуторагодовалый Борька был третьим существом, к которому Антоха привязался с самого его рождения. Это был красивый пестрый теленок, с рыжими, почти красными пятнами на ослепительно белой шкурке, родившийся зимой и первые несколько недель живший у них дома в специально отгороженном для него уголке на кухне.

В семействе Панкиных этому коровьему детенышу обрадовались все. Правда, каждый по-своему. Родители – потому, что это был бычок, которого можно откормить на мясо и выгодно продать. Антоха с младшим своим братцем Ванькой – потому, что Борька оказался очень компанейским парнем, охотно сосал им пальцы своим беззубым, теплым и слюнявым ртом, и еще ему нравилось бодаться с пацанами. То Антоха, то Ванька, улучив момент, пока не видят родители (те ругали их за эту забаву, считая, что бычок может вырасти очень бодливым), нагнувшись и упершись своим лбом в курчавый лоб Борьки, толкали его. Борька тоже начинал сопеть, упираться разъезжающимися копытцами в деревянный пол, и часто у них бывала ничья.

Потом Борьку перевели в сарай, к мамке поближе, а там и весна пришла. На улице стало тепло, снег сошел, и быстро растущего бычка, которого буквально распирала энергия и он, как сумасшедший, прыгал в своем закутке, стали выпускать на свежий воздух. И Борька, смешно взмыкивая и вертя голым хвостиком с пушистой кисточкой на конце, кругами носился по двору, распугивая кур и овец.

А с приходом лета Борьку стали выгонять на пастбище вместе с матерью, волоокой и с очень большим, сразу на ведро молока выменем, коровой Зорькой. Где-то там, далеко за селом, они целый день щипали сочную травку под присмотром общественного пастуха, вечно пьяненького дяди Ильи Копейкина, и грузно возвращались домой с раздутыми боками. Борька очень быстро рос, к осени он уже почти нагнал свою мамку. Голова у него стала очень большая, как чемодан, и была увенчана толстыми и пока еще короткими, но уже очень убедительными рогами. А сзади между ног у Борьки смешно болталась продолговатая округлая, увесистая мошонка.

У быка играл гормон, отчего подурнел характер, он стал раздражительным, пытался рогами разломать свой закут, а, оказавшись на дворе рядом с матерью, тут же старался взобраться на нее, вытягивая от усилия шею и пуская слюни из мычащей пасти, но Зорька возмущенно пресекала эти поползновения и даже пару раз лягнула его по морде раздвоенным копытом.

– Надо бы Борьку кастрировать, – сказал как-то за обедом матери отец. – Купи бутылку, я ветеринара позову.

Пришел благоухающий спиртом, навозом и еще какой-то пахучей гадостью ветеринар дядя Геша Анциферов. Бутылку с отцом они усидели в палисаднике, в тени раскидистого клена, но мошонку Борьке отрезать не стали. Ветеринар научно доказал папке, что с коками бык быстрее вырастет и наберет больше веса, за что папка выкатил ему и вторую бутылку. Так Борька остался при своих причиндалах, и однажды сделал со своей матерью то, чего давно добивался. И взрослые только обрадовались этому проявлению животного инцеста: Зорька как раз пришла в охоту, и не надо было ни с кем договариваться, чтобы ее за плату покрыл какой-то чужой бык: свой как нельзя лучше справился с этой важной задачей, и теперь от Зорьки можно было ждать нового приплода.

А Борька же очень быстро вырос в натурального, кило на четыреста, бугая. Его побаивались все, кроме Антохи. Борька по-прежнему охотно подпускал этого белобрысого ласкового пацана к себе, особенно когда тот приходил с краюхой хлеба, слегка посыпанной солью. А еще он очень любил, когда тот почесывал ему шею. Борька клал свою тяжелую голову на край загородки и только шумно вздыхал, когда Антон с хрустом расчесывал ему растопыренной пятерней тяжело отвисшую с мощной шеи кожистую складку.

Ближе к весне с кормами стало туго, и отец решил, что Борьку кормить больше нет смысла и пора пустить его на мясо. Сдавать быка «шкурникам» из заготконторы, старающихся объегорить хозяев закупаемого скота, он не стал. «На хрен я им буду зазря отдавать треть цены!» – орал батя накануне вечером, когда они под бутылку договаривались у них дома с дядей Колей, когда будут решать Борьку.

И вот Борькина очередь настала. Уже сегодня.

– Ну, где ты там застрял? – раздраженно сказал отец, когда Антоха, накинув фуфайку и сунув ноги в галоши: на улице уже подтаивало, нехотя вышел за ним во двор.

– Да иду же, иду, – буркнул Антоха, плетясь за отцом к сараю. Во дворе уже все было заготовлено для заклания быка: под скотобойным навесом постелена свежая солома, а рядом светились чистенько вымытые эмалированные тазы и корыта для потрохов и мяса, курилось паром наполненное теплой водой ведро со свисающими с краю тряпками. На колоде лежали два больших остро наточенных ножа (отец вчера, морщась от дыма, торчащей из уголка рта папиросы, долго ширкал ими по полукругу наждачного камня). К колоде был также прислонен и топор, на соломе валялись длинные ремни вожжей.

И у Антохи внутри все похолодело, когда он окончательно понял, что весь этот ужасающий арсенал заготовлен для того, чтобы мучительно и беспощадно убить Борьку и, превратив его в несколько сот килограммов мяса, затем распродать на базаре в райцентре. Того самого глупого и веселого бычка, с которым они так славно, лоб в лоб, бодались на кухне зимними вечерами.

– Я не пойду звать Борьку, – внезапно остановившись, сказал хриплым голосом Антоха.

– Это почему же? – недобро прищурился отец.

– Потому что вы его зарежете, – прошептал Антоха и всхлипнул.

– Ну.ю растудытьтвоюпротакпроэтак! – в сердцах загнул что-то труднопроизносимое отец. – Что ты как маленький, а? А ну, пошел в сарай!

И он отвесил сыну пока не сильную, но довольно увесистую затрещину. Антоха испуганно подпрыгнул и покорно побрел к сараю.

– Хлеба возьми, – сунул ему в руку отец горбушку. – Я вот прихватил. И даже присолил, как он любит.

Борька стоял в своем загоне, повернувшись головой не к яслям с сеном, а к выходу, и угрюмо набычившись. Мать его, Зорька, лежала на дощатом настиле в соседнем и, громко вздыхая, меланхолично пережевывала жвачку. И ей, похоже было абсолютно все равно, что вот-вот должно произойти с ее выросшим дитем.

– Му-у! – басом пожаловался на что-то Борька, завидев Антоху.

– На, Боренька, съешь, – утерев слезы, протянул ему Антоха горбушку. Борька аккуратно зацепил краюху длинным сизым языком и отправил ее в рот, медленно зажевал, двигая нижней челюстью из стороны в стороны.

– Ну, зови его, – вполголоса сказал за его спиной отец. – Или ты хочешь, чтобы мы зарубили его топором прямо здесь?

– Я щас, щас, – испуганно заторопился Антоха. Отперев загородку, он ласково позвал:

– Пойдем, Боря, пойдем, погуляешь.

Борис доверчиво шагнул за ним из загородки, осторожно ступая громадными раздвоенными копытами, вышел на улицу из полумрака сарая, и потопал за Антохой к навесу, где для него все было заготовлено. Дядя Коля, улучив момент, сноровисто накинул быку на шею через небольшие еще рога веревочную петлю и другой конец ее примотал к столбу.

Отец в это время суетился в ногах Борьки – он их, все четыре, как-то быстро и по-особому перехватил вожжой, и они вместе с дядей Колей дружно потянули свободный конец на себя. Вожжа захлестнулась на ногах быка в хитроумную петлю, потянула их все в кучу, и Борька с недоуменным мычанием пошатнулся, потерял равновесие и рухнул на солому.

Антоха со все возрастающим страхом следил за тем, как ловко работают мужики: дядя Коля крепко притянул голову Борьки рогами к столбу, а отец для страховки еще раз перевязал скрещенные ноги быка. Тот теперь был совершенно беспомощен и только шумно дышал, и затравленно поводил вокруг синеватыми белками вытаращенных глаз в обрамлении белесых ресниц.

– Фуф! – вздохнул отец, отирая рукавом потрепанного пиджака потный лоб. – Пойдем-ка, Коля, дернем грамм по сто да перекурим. Устал я чего-то. А бычок пусть полежит пока. Никуда он уже не денется.

И они, не обращая внимания на стоящего в сторонке и потупившегося Антоху, пошли в дом. Когда за ними, скрипнув, закрылась дверь в сенцах, Антоха бросился к быку, встал перед ним на колени и забормотал, гладя его по курчавому лбу:

– Боренька, ты не обижайся на меня, ладно? Ну, чего ты на меня так смотришь, а? Я же ничего не могу поделать, сам должен понимать…

– Ммууу! – снова тихо пожаловался ему Борька и попытался привстать, но лишь дернул спутанными ногами и обреченно вздохнул. У впечатлительного Антохи из глаз снова закапали слезы, и он, ткнувшись быку губами в шершавый влажный нос, встал, чтобы уйти. Не домой, к незаконченном урокам, а куда-нибудь со двора подальше, чтобы не видеть и не слышать происходящего здесь. Антоха еще раньше дал себе клятву во что бы то ни стало выучиться и навсегда уехать из деревни, чтобы никогда самому не разводить скот и не убивать его. А сейчас он только укрепился в своем решении.

Борька проводил его печальным взглядом, и этот взгляд обреченного животного резанул по сердцу Антохи как ножом. И Антоха, еще не понимая, что он делает, но в то же время осознавая, что наступил в его жизни тот самый миг, когда от него требуется поступок, вернулся к колоде, взял с нее нож и, присев около Борьки, разрезал веревку, которой тот был примотан за рога к столбу. Борька тут же поднял голову с болтающимся на шее обрывком веревки, и снова попытался встать.

– Щас, Боря, щас! – лихорадочно шептал Антоха, на коленках подползая к его ногам и перерезая стянувшие их вожжи.

Бычок тут же тяжело вскочил на ноги и остался стоять на месте, еще не определившись, видимо, куда ему идти.Антоха же подбежал к калитке, распахнул ее и, вернувшись к Борьке, шлепнул его ладошкой по мускулистому заду, одновременно как бы подталкивая вперед:

– Иди, Борька, на улицу, – просительно сказал он. – Ну, иди же, тебе говорят!

А тупой Борька ухватил клок соломы и принялся ее пережевывать. Тогда отчаявшийся Антоха подобрал около поленницы палку и легонько стукнул бычка по мясистой ляжке.

– Пошел, пошел!

И Борька, поняв, что Антоха гонит его со двора, неспешно пошел к калитке, протопал мимо глядящих во двор окон горницы, и из дома, к счастью, его никто не заметил, так как Ванька носился где-то в деревне, отец с дядей Колей бражничали в это время на кухне, а мама, как обычно, хлопотала у плиты.

Задевая своими крутыми боками проем калитки, Борька протиснулся на улицу и степенно двинулся к концу села, где обычно на выгоне по утрам собирали весь скот перед тем, как погнать на пастбище. Бычок хорошо помнил эту дорогу и уверенно шел по ней, ничуть не сомневаясь в том, что его гонят именно туда, где растет сочная зеленая трава. Не смущало его и то, что рядом не было его постоянной спутницы – мамы-коровы Зорьки. Главное, рядом шел, держась за свисающую с его шеи веревку, Антоха, а ему Борька доверял как никому.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Онгон – дух предка семьи или рода, его культовое изображение (прим авт.).

Вернуться

2

Баатыр – богатырь, храбрец, герой. (прим авт.).

Вернуться

3

Чулпан-Джулдуз – утренняя звезда (прим. авт.).

Вернуться

4

Джети-Огус – горное ущелье с живописными красными скалами в Кыргызстане (прим авт.).

Вернуться