# Полотно белее снега

Ю_ШУТОВА Ю_ШУТОВА

Снежная тишина предновогодней ночи, полнолуние над озером и ритмичный стук ткацкого станка — фон для древней, как мир, истории о материнской жертве, детской жестокости и искуплении. Эта история, сотканная из образов японского фольклора, — о том, как боль переплавляется в красоту, а цена любви иногда измеряется не памятью, а забвением.

Снег… Снег повсюду… Чистым покрывалом укутал склоны гор, вершины их побелели, сравнялись со священной горой Фудзи. Подобрался снег к самому берегу озера Мотоси. Поднимается луна, растет ночь от ночи, смотрится в черное озерное зеркало. Любуется собой. Вошла в полную силу. Старые люди говорят: новогоднее полнолуние – колдовское время.

Темно в деревне, спят жители в ожидании Нового года, в ожидании милостей от богов. Накрепко заперты двери: мало ли кто шатается по земле предновогодней ночью.

Только не гаснет свет в маленьком домике у самой кромки воды. Сидит за ткацким станком Азуми, поет негромко: не разбудить бы детей. Постукивают деревяшки друг о друга: «Таки-тэ, таки-тэ…», сплетается нить, льется полотно сплошным потоком: тонкое, белое. Азуми – мастерица, высоко ее ткань ценится. Хорошие деньги ей купцы платят. Хватает и на наряды для Миюки, дочки-красавицы, и на занятия сына Изаму в додзё у известного мастера искусства меча. А останется ли что-то для самой Азуми, только она сама да будда Амида ведают. Да и не волнует это никого, ни соседей, ни дочь, ни сына.

– Доченька, мне бы отдохнуть. Сядь к станку вместо меня.

– Что ты, мама. Руки мои загрубеют от работы.

– Сынок, сходил бы ты за дровами.

– Ты хочешь, чтоб я сменил благородную катану на топор дровосека? Нет уж. Дрова сама купить можешь.

– Принесла бы ты, дочка воды.

– Руки испорчу, лицо потемнеет. Разве найду я тогда благородного жениха.

– А ты, сынок?

– Ах, мама, не забывай: рука благородного мужа знает лишь рукоять своего меча и кисть для туши.

Ткется белое полотно, черными мухами жужжат мысли в голове Азуми: не любят ее дети, не жалеют. Все самой делать приходится. А ведь не маленькие, по четырнадцать лет близнецам исполнилось. Четырнадцать лет она одна их растит, с тех пор как ушел ее муж с войском князя Минамото-но Ёритомо и пал в битве при Фудзикаве.

Долго терпела Азуми, долго досада и горечь разъедали душу. Но всему есть предел. Вот и терпение матери иссякло. Заледенело сердце от обиды. Лунной ночью села она за ткацкий станок. Сплела лунный луч с белой нитью, стала ткать полотно. Белое, сияющее, белее снега, ложится оно вокруг ткачихи. А станок все стучит: «Таки-тэ, таки-тэ…». Поет Азуми, вплетая слова в полотно:


Светит луна в окно.

Я тку полотно.

Стучи мой станок:

Таки-тэ, таки-тэ.


Я тку лунный свет —

Готовлю ответ.

Стучи мой станок:

Таки-тэ, таки-тэ.


Мой вопрос не простой:

Как пойти за Луной?

Стучи мой станок:

Таки-тэ, таки-тэ.


На снегу под луной

Раскрою кимоно.

Стучи мой станок:

Таки-тэ, таки-тэ.


Синей ночью надето

Платье лунного света.

Стучи мой станок:

Таки-тэ, таки-тэ.


Тонкой лунной тропой

Я иду за Луной.

Стучи мой станок:

Таки-тэ, таки-тэ.


Закончилась песня, закончилась нить. Вынесла Азуми полотно на двор, расстелила на снегу, собралась кроить кимоно.

Тихо в деревне. Ни шаги не проскрипят, ни ворона не каркнет. Только собачка проснулась, заскулила, чует неладное.

– Тихо, тихо, маленькая. Не шуми, не буди детей. Пусть спят.

Но та, залаяла, заскакала вокруг хозяйки: «Не надо, не делай этого!» В доме что-то стукнуло – видать разбудила непутевая собака сына или дочь. Заспешила Азуми, не стала кроить кимоно, накинула на плечи сотканное полотно, завернулась в него и пошла прочь.

Прямо к озеру. Вот дошла она до самой воды, уже ногу занесла…

Хлопнула в доме дверь, выскочила Миюки. А собачка лает, прыгает вокруг. Увидела Миюки, как мать прямо с берега в глубокое озеро шагнуть собралась, закричала:

– Мама! Мама! Не надо! Вернись, мама!

Но женщина даже не обернулась. Шагнула она прямо на серебристую лунную дорожку и пошла по ней. Колышется свет на воде, переливается полотно на плечах Азуми.

И сколько ни кричала Миюки и выскочивший вслед за ней Изаму, мать так и не обернулась. Шла все дальше, поднималась все выше. Что ей теперь дети? Одевший на плечи платье из лунного света забывает свое прошлое, не помнит своего имени, не нуждается в близких. Лунный свет выжигает память.

***