# Я

Эльвира Нивина

Что, если чувство, будто ты «не совсем здесь» – не пустая метафора? Что, если твоя непонятная тоска по неизвестным местам, странное влечение к определённым эпохам, необъяснимый навык или безотчётный страх – не случайны? Это не болезнь и не плод воображения. Возможно, это память.

## Глава 1

### Пролог. Отголоски

Перед тем как стать идеей, это было ощущением. Не цветом, не звуком, а давлением в костяшках пальцев, будто вдавливаешь что-то твердое и податливое одновременно. Пахло пылью, горячим воском и… рекой. Запах Тигра. Или Евфрата. Она не знала, откуда ей знать эти названия.

Затем явился сон.

Не сон даже, а вспышка. Кадр, выжженный на сетчатке.

Рука, не ее рука – смуглая, исчерченная тонкими линиями грязи, держит заостренный тростниковый клин. Под ним – гладкая, влажная плитка глины. И в голове – не мысль, а чистая, кристальная необходимость : зафиксировать движение Венеры, которое видела только она, дежурная жрица на верхней платформе зиккурата. Луна была как серп, отсекающий тьму. Нужно записать. Не для верховного жреца. Не для таблички отчета. Для самой звезды. Для порядка вещей. Кончик клина надавливает, оставляет первый, идеальный треугольный отпечаток. Это начало. Это…

Алиса проснулась с судорогой в правой руке, сжатой в кулак. В ушах стоял гул тишины съемной однушки, нарушаемый только мерцанием экрана ноутбука с незакрытым сериалом. Во рту был привкус меди и тоски.

«Опять», – прошептала она в подушку. Голос прозвучал хрипло, чужим. Не тем низким, уверенным контральто, что звучал во сне, произнося молитву на забытом языке.

Она разжала ладонь. На внутренней стороне, от давления ногтей, краснели четыре ровных полумесяца. Почти как клинописный знак.

Жизнь Алисы была выстроена по принципу шумоизоляции. Работа младшим архивариусом в городском историческом музее – идеальное место для того, чтобы быть максимально невидимой. Полки, папки, тишина читального зала, запах старой бумаги и пыли. Здесь ее стеснительность считали не недостатком, а профессиональной чертой – «девушка внимательная, скрупулезная, не болтает зря».

Мысли в ее голове были иными. Они не болтали. Они грохотали. Тихим, внутренним ураганом. Пройдя мимо витрины с образцами минералов, она не просто видела камни. Она слышала их: малахит звучал как зеленая, влажная трель, аметист – как далекий фиолетовый звон. Иногда, перебирая документы XIX века, она ловила на краю сознания обрывки вальса или ощущение жестких косточек корсета. Доктор в подростковом возрасте назвал это «проявлениями обостренной синестезии и богатого воображения, свойственного одиноким детям». И прописал научиться «заземляться».

Заземляться она пыталась. Рутина была ее якорем. Один и тот же маршрут, один и тот же чай, одни и те же сериалы, где герои смело говорили то, что думали. Она завела блокнот «Идей», куда сбрасывала этот внутренний шум: «Механизм, который бы передавал цвет через музыку», «Карта города по запахам времен года», «История, рассказанная с точки зрения здания». Записи были обрывистыми, стыдливыми. Как будто она подслушивала саму себя и боялась быть пойманной.

А потом пришли сны.

Сначала это была просто та рука с клином. Потом – другие руки. Рука, стирающая до дыр тонкий пергамент, исправляющая чертеж странной летательной машины. Рука, удерживающая реторту над голубым пламенем, а внутри – жидкость, которая пела тихим серебряным звоном. Рука, набирающая на печатной машинке текст, который кто-то другой позже назовет манифестом.

Она просыпалась с ощущением тяжелой, немыслимой усталости, будто не спала, а трудилась в поте лица. Стыдливость накладывалась на грандиозность видений. «У меня сходят с катушек от одиночества, – думала она. – Пора завести кота. Или записаться на курсы. Может, вязания».

Перелом случился в среду, после особенно яркого сна о монастырской скриптории.

Она расставляла новые поступления в музее – коллекцию средневековых гравюр. Листая каталог, она наткнулась на изображение манускрипта XV века, «Книги ветров». И ее ударило.

Точнее, не ударило. Прозвучало.

Внутри черепа, тихо и отчетливо, прозвенела та самая мелодия, которую она напевала во сне, сидя у высокого стола и вписывая киноварные инициалы. Ту самую, что помогала запомнить сложную последовательность красок. Мелодия была простой, грустной и бесконечно знакомой.

Алиса замерла. Музейный шум – шаги, голоса, скрип двери – отступил, слился в белый шум. Мир сузился до страницы каталога и звона в душе. Она медленно провела пальцем по репродукции. По краю миниатюры, где был изображен ангел, трубящий в горн.

Твой горн, – прошептало что-то внутри. Не голос. Знание.

Она в панике отшатнулась, уронив каталог на пол. На шум пришла Маргарита Петровна, заведующая отделом.

– Алиса, ты в порядке? Лицо белое.– Да, я… я просто. Головокружение. От пыли, наверное.– Сходи, подыши. И сдай в реставрацию вот эти гравюры, – Маргарита Петровна положила перед ней папку. – Особенно вот эту, она в ужасном состоянии, еле разобрать, что там.

Алиса машинально открыла папку. Верхняя гравюра была плохой копией какого-то инженерного чертежа. Схема моста или водяного колеса. Линии расплылись, детали не читались.

И тут случилось второе.

Ее глаза, будто сами собой, сквозь грязь и разрывы бумаги, увидели изначальный рисунок. Четкий, ясный. Она даже поняла ошибку в расчете, заложенную в этой конструкции, – ошибку, которая приведет к обрушению, если построить. Это знание пришло не из логики. Оно всплыло, как вспоминается таблица умножения.

– Ты что, разбираешься в этом? – удивилась Маргарита Петровна, заметив ее пристальный взгляд.– Нет! – выпалила Алиса, захлопывая папку так, как будто это была дверь в другую реальность. – Конечно, нет. Я… я сейчас отнесу.

Она почти бежала в отдел реставрации, прижимая папку к груди, как щит. Внутри все дрожало и гудело. Это был не психоз. Это было что-то иное, куда более странное и пугающее.

В ту ночь она не спала. Она достала свой блокнот «Идей» и открыла новый файл на ноутбуке. Озаглавила его так, как просигналило ее нутро, еще не осознанное, но уже непоколебимое.

«ДНЕВНИК ПРОШЛЫХ ЖИЗНЕЙ. ИЛИ КАК Я СОШЛА С УМА. ПОКА НЕ ЯСНО».

И под первым пунктом, дрожащей рукой, написала:

*«1. Сегодня я узнала, что когда-то была монахиней, которая украшала книги, и инженером (или кем-то вроде того), чей чертеж украли или испортили. И знала я это не потому, что прочитала. А потому, что* помнила.Вопрос: если это память, то чья она?И главное: зачем она МНЕ, Алисе, которая боится позвонить в службу доставки?»

На улице занимался рассвет, окрашивая небо в цвет малахитовой трели. Алиса смотрела в окно и впервые чувствовала не просто бессмысленную тоску, а новый, незнакомый вид страха.

Страх, смешанный с жутким, непреодолимым любопытством.

Она вспомнила давление тростникового клина в руке. Зов звезды, которую нужно было запечатлеть.

И тихо, про себя, произнесла:– Ладно. Покажи, что было дальше.

На этом заканчивалась жизнь Алисы, которая просто плыла по течению. И начиналось путешествие Наследницы.


Музей на следующий день казался чужим. Каждая витрина, каждый экспонат смотрели на Алису не как на смотрителя, а как на соучастника. «Ты тоже отсюда? – будто спрашивали древние амфоры. – Помнишь, как тебя лепили?»

Она пыталась заземлиться. Концентрировалась на тактильных ощущениях: прохладная поверхность стола, шероховатость картонной папки, вкус слишком сладкого чая из автомата. Но сны теперь не отпускали и наяву. Пока она расставляла инвентарные номера на ящике с археологическими находками (мелкими черепками бронзового века), ее пальцы сами искали на глине сколы, царапины – знаки. И находили. Не буквально, а памятью рук. Этот – от горшка для зерна. Этот – от светильника. А вот этот обломок с едва заметным зигзагом… ее сердце екнуло. Это был край плитки. Ритуальной. Для записи снов.

– Ты сегодня какая-то отрешенная, – раздался голос над ухом.

Алиса вздрогнула и чуть не уронила черепок. Рядом стоял Леонид, реставратор, к которому она вчера сносила папку. Мужчина лет сорока, с добрыми, умными глазами за очками в тонкой оправе и вечными следами клея и красок на пальцах.

– Извини, я… не выспалась, – пробормотала она, глядя в стол.– После вчерашнего? – спросил он, присаживаясь на краешек стола. Его тон был не допрашивающим, а заинтересованным. – Ты так странно смотрела на тот чертеж. Будто видела сквозь него.

Алиса похолодела. Он заметил.– Показалось, – выдавила она.– Знаешь, – Леонид заговорил тише, – в нашей работе иногда случается… эмпатия к материалу. Кажется, будто чувствуешь, что хотел сказать автор, куда он вел кисть или резец. Особенно если вещь повреждена. Как будто она просит тебя ее вспомнить.

Она подняла на него глаза. Он не смеялся. Он говорил серьезно.– А ты… веришь в такое? – спросила она, ненавидя дрожь в своем голосе.– Верю в то, что память не всегда записана в книгах, – сказал он загадочно. – Иногда она в руках. В глазах. В странных снах. – Он встал. – Если захочешь поговорить о странных снах… я, пожалуй, лучший кандидат в этом здании. У меня у самого коллекция.

Он ушел, оставив Алису в вихре новых мыслей. Она не была одна? Не была единственной, кто сходил с ума?

Вечером, дома, она не стала включать сериал. Она открыла «Дневник» и начала записывать все обрывки, которые приходили за день. Рука с клином. Мелодия красок. Ошибка в чертеже. Ощущение от глины.

И тут ее осенило. Она открыла поисковик. Набрала: «Клинопись, знак, Венера, шумеры».

Множество картинок. Таблички, ряды треугольных значков. Она скользила по ним взглядом, и сердце бешено колотилось. Потом остановилась на одной. На табличке из Ура. Описание: «Хозяйственная запись о выдаче ячменя».

Но Алиса видела не это. Она видела, как ее рука (не ее!) выводила первый клин. Не для ячменя. Для звезды. Знак был другим. Более сложным. Он означал… «небесный путь», «предначертанное движение».

Она откинулась на стуле, охватив голову руками. Такого уже нельзя было списать на воображение. Это было конкретно, исторично, проверяемо.

Телефон завибрировал. Сообщение от Леонида: «Завтра принесу тебе кое-что посмотреть. Не пугайся. L.»

Она не ответила. Она смотрела на экран, на древние знаки, и шептала в темноту комнаты, обращаясь к той, первой, кто стояла под звездами:– Что ты хотела, чтобы я сделала? Зачем мне все это помнить?

И в ответ, тишина. Но не пустая. Насыщенная. Готовая вот-вот заговорить.

Она поняла, что стоит на краю. Краю не сумасшествия, а чего-то безмерно большего. И первый шаг нужно было сделать ей. Не жрице, не монахине, не инженеру. Ей. Алисе. Самой застенчивой девушке в мире.

Она взяла телефон. Набрала номер. Голос дрожал, но она продолжила.

– Алло? Это служба доставки? Я… я хочу заказать пиццу. Да, на один адрес. Да, с меня. Спасибо.

Казалось бы, мелочь. Но для нее это был подвиг. Первый поступок Наследницы, решившей узнать, какое наследство ей оставили.

Она положила телефон и открыла новый документ. Озаглавила: «Глава 1. Я начинаю помнить».

А за окном, в ночном небе, над городскими огнями, тихо сияла Венера. Та самая.