Сергей Тейхриб
Дом на холме

Всё начиналось с бетона. Не с того чёрного, пропитанного древним ужасом камня с холма, а с чистого, пахнущего пылью и возможностями бетона строящегося бизнес-центра «Северная Башня». Именно там, на двадцатом этаже, среди чертежных столов и макетов из пенокартона, я впервые увидел Марию.

Тогда её звали не Мария. Для всех она была Машей Соколовой, начинающим дизайнером интерьеров, пришедшей на стажировку в наше бюро «Атриум». Меня, Алексея Гринева, только что повышенного до ведущего архитектора проекта, попросили «присмотреть за стажеркой». Я ожидал увидеть застенчивую девочку в очках, робко перерисовывающую эскизы. Я ошибался.

Она ворвалась в нашу размеренную, выверенную мужскую вселенную на каблуках, от которых звенел пол, с портфелем, битком набитым не чертежами, а какими-то арт-буками, образцами абсурдных обоев и книгой по философии пространства. Её первая фраза, обращенная ко мне, была: «А почему здесь коридор ведет в тупик эмоций, а не в зону коммуникации?»

Я уставился на план, потом на неё.

– Это коридор. Он ведет в конференц-зал. Эмоции – не архитектурная категория.

– Всё является архитектурной категорией, – парировала она, щуря карие глаза, в которых плескался вызов. – Пространство говорит. Оно может кричать о власти, шептать об уюте или, как вот этот ваш коридор, скучать. Он скучает, Алексей. Посмотрите на эти пропорции – два метра восемьдесят в высоту при ширине в метр шестьдесят. Это не коридор. Это шахта лифта, который забыл, куда ехать.

Мои коллеги усмехнулись. Я покраснел. Но не от злости. От внезапного озарения. Я пять лет проектировал такие коридоры, потому что так было эффективно, экономично, стандартно. И ни разу не задумался, что они могут «скучать».

– И что вы предлагаете? – спросил я, сдерживая улыбку.

– Сломать стену. Вот здесь. – Её палец, с коротко подстриженным ногтем без лака, ткнул в перегородку между будущим залом и коридором. – Сделать арочный проем. Пустить туда свет со второго светового этажа. И поставить тут огромный, уродливый, но живой фикус. Чтобы было, о чем поговорить, пока идешь.

Фикус. В бизнес-центре класса А. Это было безумием. И гениальностью. Я посмотрел на её руки – они слегка дрожали от смелости и адреналина. И понял, что моя жизнь только что разделилась на «до» и «после». До Маши пространство было функцией. После – стало языком. И она была единственным человеком, с кем я хотел на этом языке говорить.

***

Наши первые дни не были похожи на романтическую комедию. Скорее на дуэт безумных ученых. Мы спорили до хрипоты о радиусе поворота лестницы (я – за эргономику, она – за «ощущение полета»), о цвете фасада (я предлагал безопасный бежевый, она – темно-синий, «цвет глубокой воды перед погружением»), о смысле окна (я видел в нем источник света, она – «глаз в мир, который должен что-то показывать, а не просто быть»).

– Ты не архитектор, ты – скульптор, работающий с пустотой, – как-то сказал я ей поздно вечером, когда мы остались вдвоем в офисе, заваленном кофейными стаканчиками.

– А ты не инженер, ты – поэт, который боится рифмовать, – парировала она, откидывая со лба прядь каштановых волос. – Ты всё просчитываешь, но не чувствуешь. Ты строишь клетки и называешь их домами.

– Я строю надежность! – вспылил я. – Клетка, как ты выражаешься, защищает от ветра, дождя, хаоса!

– А от чего она защищает тебя самого, Алекс? – спросила она тихо. – От каких ветров?

Я не нашёлся, что ответить. Потому что в её вопросе была та самая правда, которую я всю жизнь замуровывал в бетонные стены расчетов. Правда о том, что сам я был самым заброшенным своим проектом.

Мария выросла в семье искусствоведов. Её детство прошло среди запаха старых книг, разговоров о перспективе в живописи Ренессанса и тихой, интеллигентной грусти родителей, не сумевших приспособиться к новому времени. Она научилась читать эмоции, как другие читают текст. Моя же история была другой: отец-строитель, мать-бухгалтер. Мой мир состоял из смет, графиков, незыблемых правил. Красота была для меня производной от функциональности. Мы были с разных планет. И притягивались друг к другу с силой, не оставляющей шансов на сопротивление.

Наше первое свидание случилось спонтанно. Мы засиделись над проектом, вышли затемно, и пошел дождь – холодный, осенний, проливной. Я предложил подвезти. В её машине, стареньком «Рено», пахло масляными красками и мокрой шерстью (она подбирала бездомных собак, но тогда я этого ещё не знал). Радио играло какую-то меланхоличную французскую музыку.

– Выключи, пожалуйста, – попросила она. – Давай послушаем дождь.

И мы сидели в припаркованной у её дома машине и слушали, как капли барабанят по крыше. Никаких поцелуев. Никаких признаний. Просто тишина, наполненная шумом воды, и её профиль, освещенный тусклым светом фонаря. В этот момент я понял, что пространство внутри этой дешёвой иномарки стало самым значимым из всех, что я когда-либо проектировал.

***

Мы поженились через год. Не из-за беременности или давления семьи. Просто однажды утром, за завтраком в нашей первой съемной однушке (с окнами во двор-колодец и вечно капающим краном), я сказал:

– Знаешь, я просчитал все риски. Совместная проектная деятельность, объединение активов, долгосрочная перспектива совместной эксплуатации жилплощади. Коэффициент положительный.

Она подняла на меня глаза, в которых играли искорки.

– Это самое дурацкое предложение, которое я когда-либо слышала.

– Согласна ли сторона Б принять условия стороны А? – не сдавался я, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.

Она отложила ложку, облизала губы, на которые я уже смотрел как на величайшее произведение искусства.

– Только при условии, что сторона Б получает право вето на все будущие цветовые решения и право на одного фикуса в каждом помещении.

– Принято, – сказал я, и мы оба рассмеялись, а потом я плакал, прижавшись лицом к её шее, а она гладила мои волосы и шептала: «Всё хорошо, поэт. Всё хорошо».

Наша свадьба была маленькой. Из родни – только её родители, тихие, улыбчивые люди, смотревшие на меня с одобрением, и мой отец, который всё время спрашивал, уверен ли я в «несущей способности фундамента». Друзья – пара коллег и Лика, её университетская подруга, взрывная, ироничная журналистка, которая тостировала словами: «Наконец-то ты нашла себе стену, в которую можно вбивать гвозди! Держи, Машка, молоток!»

После свадьбы мы сняли квартиру побольше. Я делал карьеру. Мария ушла из бюро и открыла своё маленькое дело – «дизайн с душой», как она его называла. Она обустраивала квартиры, кафе, маленькие офисы, вкладывая в каждый проект частичку того самого философского подхода. Клиентов было немного, но фанатично преданных. Наш дом стал полигоном. Стены то красились в немыслимые оттенки («Это не фиолетовый, это «полночная грусть», Алекс!»), то обрастали полками причудливой формы, то освобождались ото всего, превращаясь в подобие дзен-сада. Я ворчал, но обожал приходить домой, потому что никогда не знал, что увижу. Она была живым воплощением хаоса, творчества, жизни. Я был её якорем, её берегом. И нам казалось, что это идеальный баланс.

Первые трещины появились незаметно. Не в стенах. В воздухе между нами.

***

Это началось не с громких скандалов. Скорее, с тишины. Тишины, которая стала появляться там, где раньше жили споры и смех.

Я всё больше погружался в работу. Не просто из-за амбиций. Проект нового культурного центра на набережной был моим шансом. Шансом оставить след. Создать не просто здание, а символ. Я пропадал на работе днями и ночами. Мария сначала шутила: «Что, опять твои бетонные любовницы не отпускают?» Потом шутки стали суше. Потом исчезли.

Однажды, придя домой под утро, я застал её сидящей у окна в гостиной. Не с книгой, не с чашкой чая. Просто сидящей. В темноте. Её лицо в свете уличного фонаря было пустым и усталым.

– Маш? Что не спишь?

– Ждала, – сказала она, не оборачиваясь. – Хотела показать тебе эскиз. Для кафе на Арбате. Но, кажется, уже поздно.

– Никогда не поздно, – я подошёл, сел рядом. Она молча протянула планшет.

Это был блестящий проект. Остроумный, тёплый, с той самой «душой». В нём было всё, что я любил в её работе.

– Гениально, – искренне сказал я. – Как всегда.

– Спасибо, – она взяла планшет обратно, выключила его. – Заказчик сегодня отказался. Сказал, слишком… «неформатно». Выбрал проект какого-то выпускника Британки. Стекло, хром, ничего лишнего.

– Дурак, – выругался я. – Его потеря.

– Да, – согласилась она, но в её голосе не было огня. Была покорность. – Наверное. Но таких «дураков» сейчас большинство, Алекс. Они не хотят душу. Они хотят лайки в соцсетях. Стильный фон для селфи.

Она встала и пошла в спальню. Я остался сидеть у окна, глядя на её эскиз, замерзший на черном экране планшета. Впервые я почувствовал холодок страха. Не за неё. За нас. Потому что её творческий огонь, тот самый, что когда-то зажёг мою жизнь, теперь тлел под пеплом разочарований. А я был слишком занят, чтобы раздувать его.

***

Мой культурный центр провалился. Не технически. Он был построен, открыт, даже получил пару профессиональных премий. Но он стал не символом, а памятником моему тщеславию. Громадная, вычурная, холодная конструкция из стекла и стали. В отзывах писали: «Впечатляюще, но не хочется возвращаться». «Похоже на космический корабль, приземлившийся в городе». «Нет души». Последние два слова резали, как нож. Потому что это были её слова. Слова, которые она сказала мне на ранней стадии проекта, а я отмахнулся: «Душа – не инженерный термин, Мари. Нужна смелая форма, вызов!»

Я пришёл домой с бутылкой дорогого виски, которого мы не могли себе позволить. Мария сидела за своим столом, что-то чертила.

– Провал, – сказал я, падая в кресло. – Полный. Ты была права. Нет там души. Там только моё грёбаное эго в три этажа.

Она подняла на меня глаза. Не с упрёком. С жалостью. И это было в тысячу раз хуже.

– Я знаю. Я видела фотографии.

– Почему ты не остановила меня? – вдруг вырвалось у меня, гневно, несправедливо.

– Я пыталась, Алекс. Ты не слышал. Ты уже давно меня не слышишь.

Тишина повисла тяжёлым занавесом. Мы пили виски молча. Она – маленькими глотками, я – залпом. А потом, уже ночью, в постели, она сказала в темноту:

– Нам нужен перерыв.

– От работы? Согласен, я…

– Не от работы, Алекс. Друг от друга.

Сердце упало куда-то в пятки.

– Что?..

– Мы как два разных проекта на одной стройплощадке. Мешаем друг другу. Ты строишь небоскрёб, а я пытаюсь разбить сад. И каждый раз, когда я сажаю дерево, ты заливаешь под него фундамент.

– Это метафора? – тупо спросил я.

– Это реальность, – её голос дрогнул. – Я устала. Я устала быть твоим «островком творческого хаоса», пока ты строишь свою империю из правильных линий. Я устала ждать, когда ты заметишь, что дерево, которое ты считал фикусом, уже давно выросло и хочет собственного неба.

Мы проговорили до утра. Не кричали. Говорили тихо, устало, с больничной отстраненностью врачей, констатирующих неутешительный диагноз. У нас не было громких измен, предательств. Была медленная, почти незаметная эрозия. Общие друзья, кроме Лики, разошлись по своим парам и детям. Общие темы исчерпались – она говорила о цвете, я – о нагрузках. Даже секс стал редким и каким-то… техничным. Как будто мы выполняли супружеский долг перед какой-то абстрактной инстанцией, а не друг перед другом.

– Я не хочу разводиться, – сказала она на рассвете, глядя в окно, где занималась серая заря. – Я ещё люблю тебя. Но я не могу больше жить в этом… в этом молчаливом договоре о взаимном невмешательстве. Нам нужно что-то менять. Кардинально.

– Что? – спросил я, чувствуя себя загнанным в угол.

– Не знаю. Может, съездить куда-то. На месяц. В Италию, смотреть архитектуру. Или в глухую деревню. Куда угодно. Где не будет ни моих разочарованных клиентов, ни твоих провальных небоскрёбов. Где мы будем просто Алекс и Маша. Если они ещё остались.

Так родилась идея побега. Не отпуска, а именно побега. От самих себя, от того, во что мы превратились. Италия оказалась слишком дорогой после моего провального проекта. Деревня… Я не мог представить себя в деревенской глуши. И тогда, в отчаянии, я начал искать компромисс. Место, где было бы тихо, далеко, но при этом… архитектурно интересно. Какой-нибудь старый дом, который можно было бы отреставрировать. Совместный проект. Последний шанс построить что-то вместе, в буквальном и переносном смысле.

Я рылся в интернете днями, пока не наткнулся на объявление. Скупое, без фотографий: «Продается каменный дом на холме. Изолированно. Требует реставрации. Цена ниже рыночной. Срочно.»

Я показал его Марии.

– Смотри. Каменный дом. На холме. Вид на долину. Полная тишина. Мы могли бы… восстановить его. Вместе. Наши правила. Твой дизайн, мои расчеты. Как в старые времена.

Она посмотрела на текст, потом на меня. В её глазах вспыхнул слабый, давно забытый огонёк интереса.

– Каменный дом? – переспросила она. – Полная изоляция?

– Да. Никаких клиентов. Никаких коллег. Только мы и… проект. Наш общий проект.

– Это похоже на бегство, – сказала она.

– Иногда бегство – единственный способ остаться на месте, – процитировал я какую-то глупую фразу, которую где-то вычитал.

Она улыбнулась. Впервые за долгие месяцы – не кривой, не грустной улыбкой, а той самой, задорной, с ямочкой на щеке.

– Ладно, архитектор. Показывай, что там за руины.

Я не стал говорить ей, что фотографий нет. Что агентство, разместившее объявление, было каким-то кустарным, с сайтом-одностраничником. Что телефонный номер часто не отвечал. Я боялся, что этот хрупкий интерес угаснет. Я продал нашу квартиру в городе, вложив все деньги в этот таинственный дом на холме, добавив к ним и остатки наших сбережений. Я представлял это как великий жест, акт веры в нас. На самом деле это была авантюра отчаявшегося человека, хватающегося за соломинку в виде старых камней.

Мы собрали вещи. Не много. Мария взяла свои скетчбуки и книги по искусству. Я – инструменты и ноутбук. Лика, провожая нас на пороге нашей старой квартиры, схватила Марию за руку.

– Ты уверена, дура? Какая-то чёртова гора в глуши. Вы с ним там друг друга съедите за месяц.

– Может быть, – ответила Мария, но в её глазах был вызов. – Но по крайней мере, это будет честно. Не как здесь.

Лика покачала головой и сунула мне в руку бутылку коньяка.

– На случай, если стены начнут шептать. Или вы друг другу. Звоните, если что. Я приеду, вытащу ваши трупы из этой романтической помойки.

Мы смеялись. Тогда это казалось шуткой.

***

Дорога на холм была долгой. Мы ехали молча, но это молчание было другим – не тягостным, а наполненным ожиданием. Мы играли в старую игру – обменивались колкостями, но теперь в них была не злость, а что-то вроде ностальгической грусти. Как будто мы пытались вспомнить язык, на котором когда-то говорили.

– Похоже на путь к цитадели злого волшебника, – сказала она, глядя на смыкающийся над дорогой лес.

– Вороньё умнее, – пробормотал я. – Оно бы сюда не полетело.

И тогда, на последнем повороте, он появился. Не постепенно, а сразу. Весь. Чёрная индустриальная глыба, брошенная на плечо холма. Моё профессиональное сердце, обычно бьющееся в ритме золотого сечения, дрогнуло и замерло. Это была не архитектура. Это был вызов. Ошибка. Проклятие, воплощенное в камне.

Но я не сказал этого вслух. Потому что видел, как Мария смотрит на дом не с ужасом, а с тем самым критическим, оценивающим взглядом, который когда-то обратила на мой скучный коридор. В её глазах горел интерес. Пусть и мрачный.

– Добро пожаловать в новое начало, – сказал я, и слова прозвучали фальшиво, но она уже выходила из машины, делая первый шаг к нашему общему будущему. К нашему общему концу.

Мы ещё не знали, что дом уже ждал нас. Что он был не просто строением, а голодом. И что мы, со своим грузом тихих обид, невысказанных претензий и отчаянной надежды, были для него не жильцами, а долгожданным, изысканным блюдом. Мы шли навстречу своему кошмару, думая, что идём навстречу друг другу. И в этом была самая горькая ирония нашей предыстории: самый важный проект нашей жизни мы начали, даже не прочитав техническое задание. А задание было простым и страшным: стать пищей для древнего ужаса, который научился говорить на языке человеческих страхов. И первым словом, которое он выучил, было «любовь». Вернее, её мучительное, тихое умирание.

Часть 1: Приглашение

Глава 1: Последний поворот

Иногда дома не просто стоят на земле. Они вгрызаются в неё. Они становятся её раковой опухолью, искажающей ландшафт, магнитной аномалией для несчастий. Я, как архитектор, знаю это лучше многих: есть постройки, которые рождаются неправильными. Не из-за кривых стен, а из-за изначального, заложенного в проект проклятия – геометрии, противоречащей не только здравому смыслу, но и чему-то более глубокому, инстинктивному. Тот дом на холме был именно таким.

Мы купили его не потому, что не видели этого. Мы купили его потому, что к тому моменту наша собственная жизнь уже настолько напоминала кривое зеркало, что перспектива жить в физическом его воплощении казалась нам если не справедливой, то логичной.

Машина рывком съехала с асфальта на грунтовку, и этот стук колёс стал похож на отсчёт последних секунд перед неким неизбежным событием. Тишина в салоне «Фокуса» была не просто отсутствием разговора. Это была плотная, осязаемая субстанция, продукт пяти лет брака, из которых последние два мы потратили на то, чтобы методично, по кирпичику, возвести между собой эту тихую, удобную стену.

Я смотрел на профиль Марии, прильнувшей к окну. Она изучала подступающий лес с видом критика, оценивающего декорации к плохой пьесе.

– Похоже на путь к цитадели злого волшебника, – сказала она, не оборачиваясь. Голос был ровным, без эмоций. – Не хватает только воронья на ветках.

– Вороньё умнее, – пробормотал я, цепляясь за руль на очередной колдобине. – Оно бы сюда не полетело.

Это была наша старая игра – обмениваться колкостями, притворяясь, что это остроумие. Когда-то это смешило. Теперь это просто ритуал, как перекрёстное клацанье шпагами перед началом дуэли, на которой оба уже смертельно устали.

Дорога вилась вверх, сосны смыкались над ней, создавая туннель, поглощавший и без того скудный свет хмурого осеннего дня. Я думал о термине «архитектурная агрессия». Есть здания, которые нависают, давят, стремятся подавить. Этот дом, судя по фотографиям, использовал другую тактику. Он заманивал. Он предлагал себя как решение. Уединение. Покой. Новый старт. Он был идеальным зеркалом для нашего отчаяния, и мы клюнули, как одуревшие рыбы на блестящую, пустую внутри блесну.

– Последний поворот, – объявил я, хотя навигатор уже давно умер, а эту дорогу я выучил по памяти, изучая спутниковые снимки с маниакальным упорством, с каким обречённые изучают карту местности, где им суждено сражаться.

И он появился.

Не постепенно, не проступая сквозь листву. Нет. Дорога вырвалась на открытое плато – и он был просто там. Весь. Сразу. Как будто его не построили, а материализовали, нарушив все законы перспективы.

Он был чёрным. Не в переносном, а в прямом смысле. Камень, из которого он был сложен, поглощал свет, отливая тусклым, влажным багрянцем, как запёкшаяся кровь. Это была не готика, не романтика. Это была индустриальная глыба, брошенная на зелёное плечо холма с силой метательной машины.

Мои профессиональные инстинкты, обычно щебечущие о пропорциях и стилях, онемели. Мозг пытался разложить его на составляющие – окна-бойницы, плоскую линию карниза, слишком массивный для такого склона фундамент – и отказывался складывать обратно в целое. Это была не архитектура. Это был объект.

Я заглушил двигатель. Тишина, нахлынувшая вслед, была абсолютной, мёртвой, как в вакууме. Ни шелеста, ни щебета, ни гула насекомых. Даже ветер, секунду назад теребивший верхушки сосен, здесь, на плато, затих, будто наткнувшись на невидимый барьер.

– Добро пожаловать в новое начало, – сказал я, и мои слова прозвучали похабно громко, кощунственно, как крик в часовне.

Мария молча вышла из машины. Она не смотрела на дом. Она смотрела под ноги, на землю. Потом медленно подняла голову и обвела взглядом периметр плато. Её лицо, было таким выразительным и пустым.

– Здесь ничего не растёт, – констатировала она. – Ни травинки. Только щебень и это…

Я последовал за её взглядом. Она была права. Чёткая граница – со стороны леса чахлая, но жизнь: мох, папоротник, мертвая трава. И со стороны дома – стерильная полоса шириной метров в десять, будто земля здесь была отравлена или выжжена. Дом стоял в центре этого мёртвого круга, как алтарь.

Холодный комок, не имеющий отношения к погоде, сформировался у меня под рёбрами. Это был инстинкт, древний и глупый, кричащий «место силы» и «не входить» на языке доисторического страха. Я загнал его поглубже, наступив на него всей тяжестью рациональности. Геология. Близко к поверхности скальная порода, бедные почвы. Всё объяснимо.

– Зато вид… – начал я, но голос сломался. Вид был. Вид на долину, тонущую в стелющемся снизу, как молоко, тумане. Он был одновременно грандиозным и удушающе клаустрофобическим. Мы были на вершине мира, но мир вокруг нас исчезал.

– Ключ, – напомнила себе Мария, словно пробуждаясь от ступора. – У нас есть ключ? И где тот агент?»

Я похлопал по карману, где лежала тяжёлая, ржавая связка.

– Прислали почтой. Сказали, встретит на месте. Наверное, опаздывает.

Я не стал говорить о том, что последний раз связывался с агентством три дня назад, и трубку взял какой-то невнятный человек, сказавший «да-да, всё в порядке» и бросивший её.

Мы двинулись к лестнице, грубо сколоченной из тех же чёрных камней. Воздух стал плотнее, холоднее. На середине подъёма Мария замерла.

– Алекс.

– Что?

– Ты чувствуешь?

– Что?

– Тишину, – она обернулась ко мне, и в её глазах впервые за долгие месяцы я увидел не усталость или раздражение, а чистый, детский испуг. – Настоящую тишину. Её нет даже в глухой тайге. Здесь… здесь звук просто не рождается.

Я прислушался. Она была права. Не было даже привычного фонового гула в ушах. Будто мы вошли в звуконепроницаемую камеру. Это было настолько противоестественно, что у меня закружилась голова.

– Идём, – резко сказал я, беря её за локоть. Её рука была ледяной. – Промёрзли уже. Надо зайти внутрь.

Дверь поддалась не сразу. Ржавый ключ с скрежетом провернулся в замке, и когда я нажал на чугунное кольцо, тяжёлое полотно отворилось с протяжным, скрипучим вздохом, который прокатился эхом по пустоте внутри – первому звуку, который мы услышали от дома. Он звучал как приглашение. Или как предупреждение.

Из темноты пахнуло не сыростью и не тленом. Пахнуло стерильным холодом, озоном после грозы и чем-то ещё… металлическим, сладковатым. Я шагнул через порог, моя тень упала на гладкий бетонный пол.

– Здравствуйте? – крикнул я, и моё «эхо» ушло вглубь, не встретив ни единого препятствия, ни одной поверхности, готовой его вернуть.

В ответ щёлкнул выключатель.

Резкий, белый, безжалостный свет залил пространство. Он был настолько ярким, таким современным и чужеродным в этой каменной шкуре, что я зажмурился. Когда я открыл глаза, то увидел прихожую.

Она была абсолютно пуста. Идеально отштукатурена и выкрашена в нейтральный бежевый цвет. Ни пылинки. Ни намёка на то, что здесь когда-то была жизнь. Это было похоже не на дом, а на чистый холст. Или на ловушку, которую только что зарядили и поставили на взвод.

Мария переступила порог, застыв у меня за спиной. Я услышал, как она задержала дыхание.

– Алекс, – её шёпот был похож на шелест сухих листьев в этой мёртвой тишине. – Здесь что-то не так. Здесь всё… неправильно.

Я обернулся, чтобы сказать ей одну из своих приготовленных успокаивающих фраз. Но слова застряли в горле. Потому что в её широко открытых глазах я увидел отражение. Не своё. А окна – того самого огромного окна в гостиной, что было у нас за спиной. И в этом отражении, в тёмном стекле, на фоне белого тумана, я на долю секунды увидел чёткий, тёмный силуэт. Человека. Стоящего снаружи и смотрящего внутрь.

Я резко обернулся.

Никого. Только густой, непроглядный туман, облизывающий стёкла.

Сердце заколотилось где-то в районе горла.

– Игра света, – хрипло сказал я. – И твоё воображение.

Но когда я снова посмотрел на Марию, я понял – она тоже это видела. Стена между нами, которую мы так тщательно строили годами, в этот момент дала трещину. Сквозь неё проглянуло нечто общее, древнее и липкое.

Страх.

Дом на холме принял нас. Первый акт был сыгран. Дверь за нами тихо, но окончательно захлопнулась.

Глава 2: Ключ от счастья

Свет горел. Это было самым странным и единственным бесспорно положительным фактом. Не тусклое мерцание лампочки-ильича, а ровное, яркое, даже немного агрессивное освещение по всей прихожей и видимой части гостиной. Оно не успокаивало. Оно выставляло всё напоказ.

Мы стояли посреди пустоты, и эта пустота звенела в ушах громче любого шума. Я потянул носом воздух. Ожидал запаха пыли, затхлости, старого дерева – классического аромата «дома с историей». Вместо этого лёгкие заполнил едкий химический коктейль: краска, синтетическая грунтовка, что-то ещё, похожее на новый линолеум или пластик. Пахло как в только что сданной новостройке или… в больничном стационаре после генеральной уборки.

– Ремонт, – сказал я, и моё слово упало на бетонный пол, не оставив эха. – Они сделали ремонт. Смотри, всё идеально.

Мария не отвечала. Она медленно, как лунатик, прошла в гостиную. Её пальцы протянулись и провели по подоконнику огромного окна. Она посмотрела на кончики. Ни пыли. Даже малейшей бархатистой плёнки, которая оседает везде, куда может дотянуться человеческое жильё. Пол был холодным, гладким, без единой трещинки. Стены – будто их выровняли по лазерному уровню и зашпаклевали вчера.

– Идеально, – повторила она, и в этом слове не было ни капли радости. – Слишком идеально. Как будто здесь никто и никогда не жил.

– В этом-то и плюс! – мой голос прозвучал неестественно громко, я пытался заполнить им эту давящую стерильность. – Нам не придётся тратить месяцы на расчистку хлама и борьбу с плесенью. Чистый лист. Ты же всегда хотела чистый лист?»

Она посмотрела на меня. В её взгляде читалась усталая покорность.

– Чистый лист, Алекс, – сказала она тихо, – это когда есть на чём писать. Здесь нет даже бумаги. Здесь есть только… здесь.

Её метафора висела между нами, точная и неуютная. Я отвернулся, решив действовать. Действие – лучший способ заглушить сомнения, которые начали шевелиться в мозгу, как черви в дохлой птице.

– Давай осмотрим наш замок, ваша светлость, – попытался пошутить я, взяв её за руку. Её ладонь оставалась холодной. – Может, там, где-то, они оставили нам бутылку шампанского и корзину печенья. Стандартный набор для новосёлов.

Мы двинулись по коридору. Наш дом – наш. Я пытался вбить себе это в голову. Наш дом. Его стены, его тишина, его неестественно ровные углы в девяносто градусов. Я, архитектор, должен был бы ликовать. Это же мечта: пространство, не обременённое чужими ошибками, готовое принять твой замысел. Но почему-то я чувствовал себя не творцом, а бактерией, помещённой на предметное стекло под микроскоп.

Кухня. Ни одной полки, ни шкафчика. Только аккуратно выведенные из стены розетки и трубы, торчащие из пола там, где должна быть раковина. Вентиляция – идеально чистая решётка, из которой тянуло тем же больничным воздухом. Ни крошки, ни пятнышка, ни намёка на жир или воду.

– Пространство для твоей кухни-мечты, – сказал я, разводя руками. – Итальянская техника, остров посередине, барная стойка…

– Куда поставим мусорное ведро? – перебила Мария своим новым, плоским голосом. – Или здесь мусор не предусмотрен?

Спальни. Три одинаковые коробки с окнами, выходящими на туман, который теперь полностью поглотил мир, превратив окна в матовые белые экраны. Ни гардеробных, ни ниш. Просто кубы.

– Максимализм, – пробормотал я. – Освобождение от лишнего.

– Освобождение от всего, – поправила Мария.

Она зашла в самую маленькую комнату, в дальнем конце коридора. Я остался в дверях. Она стояла ровно посередине, повернувшись ко мне спиной.

– Здесь будет мой кабинет, – сказала она не вопросом, а констатацией. – Здесь. Где нет ни одной полки для книг. Где даже гвоздь в стену не воткнёшь – бетон.

В её голосе прозвучала первая за сегодня живая нота – горечи.

– Мари, всё можно сделать. Мы закажем мебель на заказ, сделаем стеллажи…

– Из чего, Алекс? – она резко обернулась. – У нас остались деньги после этой покупки на «кухню-мечту» и «стеллажи на заказ»? Мы вложили всё, что было. Всё. В этот… в этот пустой куб.»

Она была права. Мы выжгли все мосты. Продали квартиру в городе, доплатив за этот холм. Осталось немного на жизнь и на самую необходимую мебель. Моя авантюра обрела вдруг чёткие, безрадостные финансовые контуры.

– Мы справимся, – сказал я, но это прозвучало глухо. – Главное, что у нас есть крыша над головой. И она… она в идеальном состоянии.»

В этот момент где-то в глубине дома раздался звук. Короткий, металлический, влажный. Щелк-шшш.

Мы оба замолчали, застыв. Мария широко открыла глаза.

– Что это?

– Трубы, – сразу сказал я. – Старые трубы. Воздух в системе. Или вода включилась.

Мне нужно было рациональное объяснение. Мне оно было нужно позарез.

Мы вышли из комнаты и пошли на звук. Он повторился – уже ближе, из-за угла. Там была дверь. Единственная закрытая дверь во всём доме. Мы осмотрели все комнаты – все они были открыты, пусты. А эта – нет.

Она была такая же, как и все остальные – гладкая, бежевая, без намека на фурнитуру, кроме простой стальной ручки. Я потянул. Заперто. Или заело.

Щелк-шшш.

Звук раздался прямо из-за двери.

– Там кто-то есть, – прошептала Мария, отступая на шаг. В её голосе снова был тот же испуг, что и на лестнице. – Агент. Или… или кто-то другой.

– Не говори ерунды, – рявкнул я, но мое собственное сердце заколотилось чаще. Я постучал. – Эй! Кто там?

Ответом была тишина. Потом – едва уловимый, скрипучий звук. Будто что-то тяжёлое и не очень гибкое пошевелилось за дверью.

Я нажал на ручку сильнее, упёрся плечом. Мария схватила меня за рукав.

– Не надо, Алекс! Не открывай!

– Это наш дом, чёрт возьми! – вырвалось у меня. – Я имею право знать, что в каждой его комнате!

Я рванул дверь на себя. Дерево затрещало, но не поддалось. Замок был крепким. Я отступил, разозлённый, чувствуя себя идиотом. И тут мой взгляд упал на пол. Из щели под дверью, тонкой, как лезвие бритвы, тянулась наружу… вода? Нет. Что-то более густое, тёмное. И пахло. Не краской. Чем-то землистым, сладковато-гнилостным. Тот самый запах, который я уловил на пороге, но который потом перебила химия.

Этот запах был настоящим. Он принадлежал этому месту.

Мария тоже его почуяла. Она прикрыла нос ладонью.

– Что это?

– Сырость, – автоматически ответил я. – В подвале, наверное. Конденсат.

Но щель под дверью была сухой. Тёмная полоска исчезла, будто её и не было. А запах всё ещё висел в воздухе, медленно уступая натиску стерильной вони краски.

– Нам нужен ключ, – сказала Мария. – От этой двери.

– У нас целая связка, – я полез в карман и вытащил ржавые ключи. Их было штук десять, все разные, все старинные, неподходящие к этим современным, простым замкам. – Но они… не от этого.

Я попробовал пару самых мелких – они даже не входили в скважину. Остальные были огромными, от амбарных замков. Я почувствовал приступ бессильной ярости. Дом дарил нам иллюзию контроля – свет, тепло, пустота, в которой не за что зацепиться. Но одну дверь он запирал. И ключа от неё у нас не было.

– Позвоним агенту, – предложила Мария, уже доставая телефон. – Спросим. Может, это техническое помещение. Котельная или что-то в этом роде.

Она посмотрела на экран и медленно опустила руку.

– Нет сети. Вообще. Ни одной палочки. Как и в машине.

– Значит, котельная, – быстро заключил я. – Там стоит котёл, насосы. Оттуда и звуки. Запах топлива, может. Ничего страшного.

Я говорил это, глядя на дверь. Она смотрела на меня. Мы оба лгали друг другу и самим себе, и мы оба это понимали. Но эта ложь была сейчас единственным клеем, который мог скрепить наше шаткое спокойствие.

– Хорошо, – сказала Мария, вдруг сдаваясь. В её плечах появилась усталая расслабленность. – Котельная. Потом разберёмся. Я… я хочу посмотреть, где мы будем спать. Или где мы будем пытаться спать сегодня.»

Мы вернулись в самую большую спальню. Туман за окном был настолько густым, что создавал иллюзию стены. Комната казалась герметичным боксом, отрезанным от вселенной.

Мы расстелили на полу наши спальники, поставили рядом две бутылки с водой. Цивилизация. Сидя на этом импровизированном лагере, я вдруг осознал всю сюрреалистичность ситуации: двое взрослых людей, добровольно запертые в пустой каменной коробке на вершине холма, в полной изоляции, с запертой дверью в конце коридора, от которой пахнет землёй и тленом.

Мария сидела, обхватив колени, и смотрела в белую мглу за окном.

– Знаешь, о чём я думаю? – тихо спросила она. – Я думаю о тех людях, которые жили здесь до нас. Почему они ушли? И почему… почему они ничего после себя не оставили? Ни одной забытой игрушки на полу. Ни одного гвоздя в стене. Ни одного рисунка на подоконнике. Это же… неестественно. Даже если выезжали, всегда что-то остаётся. Пыль. А здесь… здесь будто всё отдраили кислотой.

Я молчал. Этот же вопрос сверлил и меня. Архитектура – это след. Жизнь оставляет вмятины, царапины, следы ремонта, наслоения обоев. Здесь ничего не было. Как будто дом умел зализывать раны. Или сбрасывать кожу.

– Может, они были такими же минималистами, как ты, – слабо пошутил я.

Она не улыбнулась.

– Алекс, а что если… что если их никто не вывозил? Что если они просто… растворились? И дом приготовился к новым жильцам? К нам?

Её слова повисли в холодном воздухе комнаты. Снаружи, в тумане, что-то хрустнуло. Один раз. Будто большая ветка сломалась под чьим-то весом.

Мы обменялись взглядом. В этом взгляде не было уже ни раздражения, ни усталости друг от друга. Был общий, чистый, животный вопрос: «Ты это слышал?»

Я поднялся и подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. Ничего. Только белизна, непроглядная и равнодушная.

– Это лес, – сказал я, отходя. – Старый лес. Всё время что-то трещит.

Мы легли в спальники, спиной друг к другу, как всегда спали последнее время. Свет мы выключили – щёлк, и тьма поглотила нас мгновенно, без полутонов. Она была ещё гуще, чем туман за окном. Я лежал и слушал. Тишина. Та самая, полная, от которой звенит в ушах. И сквозь этот звон мне начали чудиться другие звуки. Едва уловимые. Скрип. Шорох. Как будто само здание, остывая, сжималось, и его каменные мускулы потихоньку напрягались.

А потом, очень отчётливо, из конца коридора донёсся знакомый звук.

Щелк.

Пауза.

Шшшшш…

Долгий, влажный выдох. Как будто та самая дверь наконец приоткрылась. Или кто-то за ней вздохнул с облегчением.

Я замер, не в силах пошевелиться. Рядом я чувствовал, как замерла Мария. Она тоже слышала.

– Алекс?… – её шёпот был едва слышен, полный детского ужаса.

Трубы, – прошептал я в ответ, и моя ложь в кромешной тьме звучала жалко и беспомощно. – Спи. Это всего лишь трубы.

Но мы не спали. Мы лежали и слушали, как наш новый дом потихоньку начинал дышать. А ключ от счастья, как оказалось, открывал нечто совсем иное.

Глава 3: Шёпот стен

Сон, если он и был, оказался тонкой, рваной тканью, сквозь которую постоянно просачивался ужас. Я просыпался от каждого скрипа, от каждого собственного слишком громкого сердцебиения, и каждый раз, открывая глаза, натыкался на абсолютную, бархатную тьму. Она не была мирной. Она была плотной, как сукно, и казалось, что, если протянуть в неё руку, пальцы встретят не воздух, а что-то упругое и холодное.

Мария лежала неподвижно, но по её дыханию – слишком ровному, натужно-медленному – я понимал, что она не спит. Мы оба притворялись, из последних сил сохраняя этот жалкий ритуал: закрытые глаза, тишина. Притворялись, что не слышим.

А слышать было что.

После того влажного шшшш из-за двери, тишина не вернулась. Она стала другой. Не полной, а насыщенной. В неё, как острые иглы, вплетались звуки. Сначала редкие, разрозненные: скрип, похожий на шаг на чердаке, который, если верить плану, был наглухо заколочен. Короткий, сухой стук – будто костяшкой пальца по трубе где-то в стене. Шорох, который можно было принять за мышиный, если бы не его странная ритмичность, похожая на осторожное перебирание бумаг.

Под утро звуки сменились голосами.

Не полноценными словами. Нет. Это было похоже на радиопомехи, сквозь которые пробиваются обрывки разговора из другой эпохи. Мурлыкающий, бессмысленный подтекст, и вдруг – отчётливый, но безэмоциональный шёпот прямо над ухом: «…никто…». Или глухой вздох, сливающийся со свистом ветра в щелях, которого не было: «…уходи…».

В какой-то момент я не выдержал.

– Ты слышишь это? – спросил я шёпотом, и мой голос в темноте показался мне голосом незнакомца.

Долгая пауза. Я уже подумал, что она всё-таки заснула.

– Да, – так же тихо ответила Мария. – Трубы?

– Нет, – честно сказал я. – Не трубы.

Мы снова замолчали, но теперь претензия на нормальность была разрушена. Признавшись друг другу в этом, мы узаконили кошмар. И дом, будто почувствовав нашу капитуляцию, усилил натиск.

Где-то в глубине коридора, прямо в темноте, кто-то тихо-тихо засмеялся. Не весело, не злобно. Апатично. Как человек, который забыл, зачем смеётся, но механизм ещё работает. Смешок был сухим, как шелест опавших листьев.

Я резко сел. Сердце колотилось так, что я боялся, оно разорвёт грудную клетку.

– Всё, хватит, – я прорычал, больше самому себе. – Это… это ветер. Сквозняк в вентиляции. Играет со звуком.

Я потянулся к рюкзаку, нащупал фонарик. Щёлк. Узкий луч света прорезал тьму, выхватывая из небытия голую стену, пыль, взметнувшуюся с пола от моего резкого движения, испуганное лицо Марии. Она прикрылась рукой от света, и в её глазах я увидел не просто страх. Я увидел отчуждение. Она смотрела на меня, как на источник этой жути, как на того, кто завёл её в эту ловушку.

Я встал, направил луч на дверь спальни, открытую в чёрный прямоугольник коридора.

– Я проверю. Должно быть объяснение.

– Алекс, нет! – она схватила меня за рукав спальника. – Не ходи туда. Сиди здесь.

В её голосе была мольба. Но и в этой мольбе было обвинение:

– Ты уже натворил дел, сиди и не делай хуже.

Я вырвал руку.

– Я не могу просто лежать и слушать это!

Я вышел в коридор. Луч фонаря плясал по стенам, превращая знакомую пустоту в театр теней. Каждый собственный шаг отдавался гулко, но под этим гулом, чуть тише, продолжал течь тот самый подтекст – бормотание, шорох, поскрипывание. Звуки теперь, казалось, шли не из одной точки, а из всех стен одновременно. Будто дом говорил. Не через одну «пасть» той двери, а всей своей штукатурной кожей.

Я дошёл до роковой двери в конце. Она была закрыта. Из-под неё ничего не сочилось. Я прислонился к ней ухом, задержав дыхание. Тишина. Абсолютная. Как будто всё, что издавало звуки, затаилось, почуяв мое приближение. Я потянул ручку. Заперто. Тогда я ударил по ней кулаком.

– Эй! Кто там?! Открой!

Удар отдался глухим стуком, и сразу же, в ответ, прямо из-за двери, раздался звук. Не смешок, не шёпот. Чёткий, ясный скрежет. Как если бы кто-то провёл длинным ногтем по внутренней стороне дерева. Один раз. Снизу вверх.

Я отпрыгнул от двери, как от раскалённой плиты. Адреналин ударил в голову, кровь загудела в ушах. Рациональность дала трещину, и на секунду я увидел это: что-то высокое, согнутое в темноте за дверью, медленно проводящее когтистой рукой по дереву, слушая, как я отступаю.

– Алекс? – позвала Мария из спальни. Её голос был тонким, надтреснутым.

Я молча вернулся. Вошёл в комнату и сел на спальник, спиной к стене, уперев фонарь в противоположную. Руки дрожали.

– Ну? – спросила она.

– Никого, – выдавил я. – Крысы. Или… или птица в вентиляции. Надо днём всё проверить.

Мы не спали до рассвета. Сидели спина к спине, как два путника, заблудившиеся в снежной буре, делящиеся последним теплом, которого уже нет. Фонарь горел, отгоняя тьму на метр вокруг, создавая жалкий островок безопасности. А за его пределами дом продолжал своё бормотание.

***

Утро не принесло облегчения. Оно принесло серый, разбавленный свет, который не освещал, а лишь окрашивал пустоту в новый, невыразительный цвет. Туман за окном стоял такой же плотный, отрезая нас от мира прочнее любой стены.

Мы молча собрали спальники. Молча съели по шоколадному батончику. Натянутая тишина между нами звенела громче ночных шёпотов. Нужно было что-то делать. Действовать. Иначе мы бы сошли с ума прямо здесь, на этом бетонном полу.

– Я осмотрю дом снаружи, – заявил я, ломая молчание. – Проверим фундамент, вентиляционные отверстия. Может, там гнездо каких-нибудь животных. Или… или что-то застряло.

Мария кивнула, глядя в пустую чашку, которую держала в руках.

– Я пойду с тобой.

– Тебе лучше…

– Я ПОЙДУ С ТОБОЙ, Алекс! – она крикнула, и это был первый живой, неконтролируемый звук с её стороны за многие часы. Крик был полон такой голой, беззащитной паники, что у меня сжалось сердце. Она боялась оставаться здесь одна. Боялась больше, чем идти со мной в этот сдавленный туманом лес.

Мы вышли через парадную дверь. Холодный, влажный воздух обжег лёгкие после стерильного домового. Мир за порогом был не лучше. Туман висел так густо, что наш «Форд», стоящий в двадцати метрах, казался призрачным силуэтом. Лес вокруг был безмолвной, тёмной стеной.

Мы молча обошли дом. Камни фундамента были массивными, тёмными, местами покрытыми скользким мхом. Но ни одной трещины, ни одной норы. Вентиляционные решётки – чистые, новые, плотно прикрученные. Ни следов, ни перьев, ни помёта. Дом был герметичным, как подводная лодка. Он не пускал ничего внутрь. И, страшная мысль, не выпускал ничего наружу.

На заднем фасаде я нашёл то, что пропустил вчера. Маленькую, неприметную дверцу, почти вровень с землёй. Люк в подвал. Он был стальным, тяжелым, и тоже заперт на огромный висячий замок, ржавый и древний. Ключа от него на нашей связке не было.

– Вот, – сказал я, пиная его ногой. Люк глухо звякнул. – Отсюда, наверное, и запах. И звуки. Сырость, грибок…

Мария стояла, скрестив руки на груди, и смотрела не на люк, а на стену дома над ним.

– Алекс, посмотри на окна.

Я поднял голову. На втором этаже было три окна. Одно из них – в той самой комнате с запертой дверью.

– Что с ними?

– Они грязные.

Я присмотрелся. Она была права. Все окна в доме были кристально чистыми, будто их только что вымыли. А это одно – самое дальнее – было покрыто изнутри тонким, мутным налётом, как стаканы в баре курильщика. Но это была не пыль. Это был конденсат, смешанный с чем-то тёмным, образующим странные, тягучие подтёки. И в центре, на этом мутном фоне, чётко отпечаталось… что-то. Не отпечаток ладони. Что-то большее, расплывчатое, с несколькими тёмными точками внизу, как будто кто-то прислонился к стеклу лбом и плечами и долго смотрел наружу.

Холод пробежал по моей спине.

– Это… конденсат не равномерно лёг. Или тени от деревьев.

– Каких деревьев? – безжалостно спросила Мария, указывая на голую стену дома. – Их тут нет. И почему только на этом окне?

Я не нашёлся, что ответить. Мы стояли и смотрели на это грязное, слепое окно. И мне снова, как и прошлой ночью, показалось, что за мутным стеклом, в глубине комнаты, что-то шевельнулось. Медленное, едва уловимое смещение тени.

– Пойдём обратно, – резко сказал я. – Здесь холодно.

Мы почти побежали к парадной двери, к нашему жалкому убежищу, которое за ночь превратилось из тюрьмы в крепость. Пусть и крепость с призраками.

Войдя внутрь, мы оба вздрогнули от контраста. После влажного холода снаружи, сухой, тёплый воздух дома показался неестественно гостеприимным. И снова этот запах краски и чистоты. Он уже не казался отталкивающим. Он казался… безопасным. Как будто дом, заметив нашу попытку бегства, решил проявить снисхождение.

Мы просидели в гостиной на полу, у самого большого окна, почти весь день. Говорили мало. Обо всём, кроме того, что происходило. О том, какую мебель закажем первой. О том, что, может, стоит купить генератор на случай отключения электричества. О том, что надо найти мастера, чтобы вскрыть ту дверь и люк. Это был странный, сюрреалистичный диалог двух людей, строящих планы на берегу тонущего корабля. Мы цеплялись за быт, как за спасательный круг. Потому что альтернатива – признать, что наш корабль уже на дне, а мы просто ещё не начали тонуть, – была невыносима.

К вечеру тишина снова стала меняться. Не так, как ночью. Более тонко. Сначала Мария сказала, что слышит, как её зовут. Шёпотом. Из коридора.

– Это ветер, – сказал я. – Играет со слухом.

Потом я сам услышал. Не своё имя. А обрывки фраз, которые будто выдёргивали из моей собственной памяти. Голос моего старого преподавателя, который всегда говорил, что из меня ничего не выйдет: «…посредственность…». Шёпот был таким тихим, что его можно было принять за мысль.

Я посмотрел на Марию. Она сидела, обхватив голову руками.

– Ты слышишь? – спросил я.

– Он говорит обо мне, – прошептала она, не поднимая головы. – Он говорит, что я ничего не добилась. Что я сбежала.

– Кто? – у меня перехватило дыхание.

– Голос. Из стены. Ты же слышишь! Ты притворяешься, что не слышишь! – она подняла на меня лихорадочный взгляд.

– Мари, это не голос. Это усталость. Галлюцинации от недосыпа.

– ТЫ ВРЁШЬ! – она закричала, и в её крике была истерика. – Он шепчет и тебе! Я вижу по твоим глазам! Почему ты лжёшь?!

Я подошёл к ней, попытался обнять. Она вырвалась, отползла, как от прокажённого.

– Не трогай меня! Это из-за тебя мы здесь! Ты привёл меня в это место! Ты хотел «исправить всё»! Ну поздравляю, ты исправил!

Её слова ранили больнее любых призрачных шёпотов. Потому что в них была правда. Горькая, неприкрытая правда, которую мы так тщательно замалчивали. И дом, казалось, ждал именно этого. Ждал, когда его стены перестанут просто скрипеть и начнут резонировать с нашими внутренними демонами.

Наступила ночь. Мы снова легли в спальниках, но теперь между нами лежала не просто тишина, а целая пропасть из страха, обвинений и недоверия. Свет мы не выключали. Лампы горели на полную мощность, заливая комнату безжалостным светом, в котором не было уюта, только тревожная бдительность.

И тогда стены заговорили по-настоящему.

Это не были обрывки. Это был поток. Тихий, настойчивый, разноязычный. Мужские и женские голоса, детский плач, стариковское бормотание. Они не обращались к нам. Они разговаривали друг с другом. Спорили. Вздыхали. Плакали. Звук шёл не из одной точки. Он исходил отовсюду. Из-под пола, из потолка, из самой штукатурки. Словно в стенах были замурованы не камни, а воспоминания, и сейчас, в полнолуние или по какому-то другому проклятому расписанию, они оживали.

Мария зарылась головой в спальник, затыкая уши. Но это не помогало. Шёпот был не снаружи. Он был внутри. В голове.

Я сидел, прижавшись спиной к стене, и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Я различал слова. «…никогда не выйдешь…» «…здесь тепло…» «…становись частью…»

А потом один голос, низкий, хриплый, выделился из общего гула. Он говорил чётко и медленно, прямо в моё правое ухо, будто кто-то сидел рядом:

«Она тебя ненавидит. Смотри на её спину. Она сгорбилась, чтобы оттолкнуть тебя. Она думает о том, как бы уйти. Как бы оставить тебя здесь одного. С нами.»

Я зажмурился.

– Замолчи, – прошептал я. – Замолчи.

«Она уже почти готова. Её страх перед тобой сильнее страха перед нами. Интересно, что она слышит сейчас о тебе?»

Я посмотрел на сгорбленную спину Марии. Она дрожала. А вдруг… вдруг ей шепчут то же самое? Вдруг какой-то голос сейчас нашептывает ей, что я её ненавижу, что я привёл её сюда нарочно, что я хочу от неё избавиться?

– Мари, – хрипло позвал я. – Не слушай их. Они лгут. Они играют на наших чувствах.

Она не ответила. Не пошевелилась.

«Видишь? – с удовольствием прошептал голос. – Она тебя игнорирует. Она уже слышит нашу правду.»

Я не выдержал. Я вскочил, подбежал к стене и изо всех сил ударил по ней кулаком.

– ЗАМОЛЧИТЕ, ЧЕРТИ!

Боль пронзила костяшки, но я ударил снова. И снова. Голоса на секунду стихли, будто удивлённые. Потом они вернулись – не шепотом, а смехом. Тихим, множественным, издевательским смехом, который пополз по всем стенам, заполняя комнату.

Мария подняла голову. Её лицо было мокрым от слёз, глаза – огромными, полными нечеловеческого ужаса.

– Они… они смеются, – простонала она. – Боже, Алекс, они смеются над нами.

Я опустился на пол, сжимая окровавленные кулаки. Смех стих, перетекая обратно в безразличный, многоголосый шёпот. Концерт продолжался. Мы были его пленными зрителями. И актёрами.

В ту ночь мы поняли главное. Дом был не просто населён призраками. Он был живым. И его пища – не кровь и плоть. Его пищей были наш страх, наше недоверие, наши самые тёмные, спрятанные даже от самих себя мысли. Он вытягивал их наружу и проигрывал нам в виде этого жуткого хора, сея панику и раздор. Он не хотел нас убивать. Не сразу. Он хотел нас разобрать на части. И он делал это мастерски, будто тысячу раз повторял этот ритуал.

Перед самым рассветом шёпот наконец начал затихать, растворяясь в привычном скрипе и шорохе, а затем и в полной тишине. Свет за окном сменился с угольно-чёрного на грязно-серый.

Мы сидели, не двигаясь, не глядя друг на друга, слушая, как наша совместная жизнь тихо рассыпается в прах под аккомпанемент шёпота стен. Ключ от счастья оказался отмычкой к нашему личному аду. И дверь в него была уже приоткрыта. Оставалось только сделать последний шаг внутрь.

Глава 4: Геометрия кошмара

Тишина, наступившая с рассветом, была тяжелее любого шёпота. Она висела в комнате густым, липким налётом, словно дом, истощившись за ночь, теперь переваривал наши страхи, накачанные им же в стены. Я лежал на спине и смотрел в потолок. Голова была тяжёлой, ватной, мысли путались, цепляясь за обрывки ночного кошмара. Но сейчас, в холодном свете нового дня, рациональная часть мозга, та самая, что проектировала мосты и рассчитывала нагрузки, снова подняла голову. Она требовала доказательств. Измерений. Фактов.

Мария спала, наконец свалившись в беспокойное забытье. Её лицо, даже во сне, было искажено гримасой боли. Я осторожно поднялся, стараясь не скрипеть спальником. Мои руки болели, костяшки были содраны в кровь. Я вышел в коридор, и первым делом направился не к той двери, а к парадному выходу.

Мне нужен был инструмент. Рулетка. В бардачке машины всегда лежала пятиметровая металлическая рулетка, точная и беспристрастная. Я вышел на улицу. Туман немного рассеялся, превратившись в молочную дымку, сквозь которую проглядывали очертания сосен. Воздух был холодным и чистым. Я глубоко вдохнул, пытаясь стряхнуть с себя липкий ужас интерьеров. Снаружи дом казался просто домом – угрюмым, недружелюбным, но физическим. Каменным. Я нашёл рулетку и, словно заложник, возвращающийся в камеру, зашёл обратно.

Мой план был прост. Составить план. Не тот, что был в сомнительных документах агентства, а реальный, снятый с натуры. Если здесь были аномалии, я их найду. Если нет – я докажу это самому себе и Марии. Докажу, что мы сходим с ума от усталости и стресса, а не от того, что стены говорят.

Я начал с гостиной. Измерил длину, ширину, высоту потолка. Записал в блокнот. Окно. Я измерил расстояние от окна до боковой стены, от пола до подоконника. Всё было ровно, пропорционально. Слишком пропорционально. Углы – чёткие 90 градусов. Я приложил к ним угольник, который тоже, по счастливой случайности, валялся в машине. Идеально.

Раздражение начало подниматься во мне, горячее и живое. Может, мы и правда просто истерим? Может, звуки – это сквозняк в пустых трубах, а голоса – гипнагогические галлюцинации на грани сна?

Я перешёл в прихожую. Измерил её. Потом вышел наружу и, двигаясь вдоль стены, отмерил ту же длину с внешней стороны. Цифры сошлись. Я обошёл весь дом, сверяя внешние размеры с внутренними. Всё сходилось с пугающей точностью. Не было лишних сантиметров, никаких потайных полостей в стенах. Дом был монолитом.

Вернувшись внутрь, я сел на холодный пол в гостиной и закрыл лицо руками. Чувство было двойственным: облегчение от того, что «чуда» нет, и глухое разочарование. Потому что если дом физически нормален, то ненормальны – мы. И лечить придётся нас, а не его.

В этот момент из коридора раздался шорох, а затем тихий, полный ужаса голос:

– Алекс?

Я поднял голову. Мария стояла в дверном проёме, бледная как полотно, её глаза были огромными.

– Что случилось?

– Комната… моя комната… она не там.

Она говорила тихо, отрывисто, будто боялась, что её слова услышат стены.

– Что значит «не там»?

– Окно… из него должен быть вид на восток. На рассвет. А там… там туман и ели. Но сейчас… сейчас там другое.

Я встал, взяв рулетку. Мы пошли в ту самую маленькую комнату, которую она выбрала под кабинет. Мария остановилась на пороге, не решаясь войти.

– Смотри, – прошептала она, указывая на окно. – Просто смотри.

Я посмотрел. За окном был туман и ели. Обычный пейзаж, который мы видели со всех окон заднего фасада.

– Мари, тут всё, как всегда. Туман, лес.

– Нет! – она вбежала в комнату и прижалась лбом к стеклу. – Вчера из этого окна была видна берёзовая рощица слева и поле вдалеке. Там, где склон холма уходит вниз. Я запомнила! А теперь… теперь там глухой ельник, который должен быть с другой стороны дома! Окно смотрит не туда!

Холодок пробежал по моей спине. Я тоже подошёл к окну, всматриваясь. Она была права. Я не запоминал детали, но общее направление… Да, вчера из этой комнаты был более открытый вид. А сейчас – сплошная стена тёмных, мокрых от тумана елей, которые, если верить моей вчерашней беглой ориентировке, росли с северной стороны.

– Может, ты перепутала комнаты? – слабо предположил я.

– Я не перепутала! – в её голосе снова зазвучала истерика. – Это моя комната! Вот здесь, на полу, у меня лежал мой рюкзак, вот тут царапина на бетоне! Я её запомнила! Окно не то!

Я опустился на корточки, глядя на указанную царапину – тонкую, едва заметную. Потом поднял голову к окну. Геометрия. Пространство. Это моя область.

– Хорошо, – сказал я, уже чувствуя, как холодный, профессиональный интерес начинает заглушать страх. – Давай проверим.

Я взял рулетку и блокнот. Начал с этой комнаты. Измерил её. Потом измерил соседнюю спальню. Потом вышел в коридор и замерил его длину. Сложил длины комнат, прибавил толщину стен (я грубо оценил её в 40 см, исходя из материала). Получилась цифра. Я вышел на улицу и отмерил ту же длину по внешней стене.

Цифры не сошлись.

Я перемерил ещё раз, медленно, тщательно, проверяя каждое измерение. Внутренние помещения, согласно моим замерам, должны были занимать меньше места, чем позволяла внешняя стена. Разница была небольшой – около восьмидесяти сантиметров. Но она была. Восемьдесят сантиметров пустоты. Или не пустоты.

– Есть несоответствие, – сухо сказал я, возвращаясь к Марии, которая стояла, прислонившись к стене, и смотрела на меня глазами, полными мольбы и ужаса. – Примерно восемьдесят сантиметров. Где-то между этой комнатой и соседней спальней должна быть полость.

– Потайная комната? – прошептала она.

– Или просто ошибка в расчётах толщины стен, – попытался я найти логичное объяснение, но голос звучал неубедительно. – Камень может быть неровным. Давай проверим по-другому.

Мой архитекторский ум лихорадочно работал. Я решил проверить углы. Взял длинную, ровную рейку, которую нашёл у стены дома снаружи (ещё одна странная деталь – зачем она там?). Приложил её к внутреннему углу комнаты. Угол был прямым. Но когда я приложил рейку к стене по всей её длине, я заметил едва уловимое отклонение. Стена была не идеально прямой. Она была… слегка вогнутой. На глаз это было не заметно. Но рейка и замеры показали: стена плавно изгибалась внутрь, создавая иллюзию прямого угла, но на самом деле мягко сжимая пространство.

Я замер. Потом проверил противоположную стену. Та же история. Комната была не прямоугольной. Она была бочкообразной. Как интерьер подводной лодки или… желудка.

– Это невозможно, – пробормотал я. – Чтобы выложить такую стену из камня… это безумная, бессмысленная работа.

– А если она выложила себя сама? – тихо сказала Мария. – Или… или она не всегда была такой. Может, она меняется.

Её слова повисли в воздухе. Я вспомнил шепот стен. Что, если это не метафора? Что, если дом действительно мог менять свою геометрию, пусть и медленно, незаметно, как растут кости? Могла ли архитектура быть не статичной, а текучей, живой и враждебной?

Я почти бегом бросился проверять другие комнаты. Результаты сводили с ума. Ни одна комната не была правильным прямоугольником. Гостиная имела форму трапеции, сужающейся к окну. Прихожая была слегка скошена, будто её вдавил гигантский палец с одной стороны. И везде – эти несоответствия между внешними и внутренними размерами. Дом был полон потерянных сантиметров, которые складывались в метры неизвестного пространства. Того самого пространства, откуда, возможно, и доносились шёпоты.

Мой профессиональный мир рушился. Всё, на чём я строил свою карьеру, – точность, расчёт, незыблемость линий и углов – здесь не работало. Здесь действовали другие законы. Законы кошмара.

– Нам нужно найти эту полость, – сказал я, уже не пытаясь сохранять спокойствие. Голос дрожал от возбуждения и страха. – Если есть пространство в стенах, там должны быть люки, щели, что-то.

– А если его там нет? – спросила Мария. – Если эти «лишние» сантиметры… они просто нигде? Если дом просто больше внутри, чем снаружи?

Мы смотрели друг на друга, и в её глазах я видел то же понимание, что зрело и во мне. Мы столкнулись не с призраками. Мы столкнулись с чем-то более фундаментальным и ужасным – с искажением самой реальности. Дом был не населён. Дом был заразой. Раковой опухолью в ткани пространства.

Мы начали простукивать стены. Я костяшками пальцев, она – подобрав с пола камень. Звук везде был глухой, монолитный. Ни намёка на пустоту. Мы дошли до того самого места в коридоре, где, по моим расчётам, должна была скрываться полость. Стена здесь ничем не отличалась от других. Гладкая, бежевая, холодная.

В отчаянии я ударил по ней кулаком. И тут раздался звук. Не глухой, а… дребезжащий. Словно за штукатуркой что-то лежало свободно. Я ударил ещё. Дребезжание стало отчётливее. Это не была пустота. Это было что-то маленькое, металлическое.

Я огляделся, нашёл в кухне (вернее, в том помещении, что должно было стать кухней) монтировку, прислонённую к стене – ещё один странный «подарок». Я всунул её край в едва заметную трещинку между стеной и плинтусом и надавил. Штукатурка с хрустом поддалась. За ней был не гипсокартон, а грубая, тёмная деревянная обшивка. Я расширил дыру. За досками был небольшой промежуток, а в нём…

Я протянул руку и вытащил небольшой, ржавый металлический ящик. Размером с обувную коробку. Он был холодным и мокрым на ощупь, будто его только что вытащили из-под земли. На крышке не было замка, только простая защёлка. Я посмотрел на Марию. Она кивнула, её глаза были прикованы к ящику.

Я открыл его.

Внутри, завернутые в промасленную, пожелтевшую ткань, лежали инструменты. Необычные. Два изогнутых, как серпы, ножа с зазубренными лезвиями. Несколько длинных, тонких шил. Катушка толстой, вощёной нити. И несколько деревянных колышков, заострённых с одного конца и покрытых странными, выжженными символами. Это не были столярные или сельскохозяйственные инструменты. В них чувствовалась древняя, зловещая цель. Они пахли старой кровью, медью и чем-то горьким, вроде полыни.

На дне ящика лежала потрёпанная тетрадь в клеёнчатой обложке. Я открыл её. Страницы были исписаны неровным, нервным почерком, чернила в некоторых местах расплылись от влаги.

«15 октября. Принесла новые мерки. Стена в северной спальне снова «поплыла». Отстаёт от балки на два пальца. Отец говорит, не трогай, само уляжется. Но оно не укладывается. Оно растёт.»

«3 ноября. Звуки за стеной детской стали громче. Не плач, нет. Смех. Тихий-тихий смех. Миша говорит, что с ним играет «дядя в стене». Я бью его за такие слова. Надо не бить. Надо уезжать. Но отец никуда не пустит. Говорит, мы хранители. Что это наша доля – держать Дверь закрытой.»

«10 декабря. Испробовала заговор с нитью и колышками, как в книге. Звуки стихли на три дня. Сегодня вернулись. И принесли с собой холод. В углу детской выступил иней. На стене, как раз там, где Миша указал на «дядю».»

«1 января. С Новым годом. Отец попытался «зашить» расходящуюся стену в гостиной. Использовал Инструменты. Стена… затрепетала. Из швов пошла чёрная, густая жидкость. Пахло гнилыми яйцами. Отец говорит, всё в порядке, это «она» сердится. Он больше не пускает меня в ту комнату. Говорит, там теперь Его комната.»

«Не знаю числа. Месяц, наверное, март. Электричество отключили. Воду тоже. Но из кранов в подвале течёт тёплая, солёная вода. Отец пьёт её. Говорит, она даёт силу понимать. Миша почти не говорит. Сидит и смотрит в угол. Иногда шепчет: «Он зовёт меня поиграть». Я боюсь его. Боюсь отца. Боюсь этого дома. Но Дверь нужно держать закрытой. Ключ потерян. Если Она откроется…»

Записи обрывались. Последние страницы были испещрены одним и тем же словом, выведенным с нажимом, рвущим бумагу: НЕСМОТРИНЕСМОТРИНЕСМОТРИ.

Я перевел дыхание. Руки дрожали. Я посмотрел на Марию. Она прочла записи через моё плечо, и её лицо было пепельным.

– Кто они? – прошептала она.

– Предыдущие жильцы, – так же тихо ответил я. – Семья. Отец, дочь, ребёнок по имени Миша. Они… они пытались бороться. Или прислуживать. «Держать Дверь закрытой».»

– Какую дверь? Ту? – она кивнула в сторону конца коридора.

– Должно быть. И они проиграли. Отец сошёл с ума, ребёнок… Миша. Дочь, которая вела этот дневник…

Я не договорил. Мы оба понимали, что с ними стало. Они стали частью дома. Их страх, их безумие, их попытки сопротивляться – всё это теперь было тем самым шёпотом в стенах. Дом не просто запоминал. Он впитывал. Ассимилировал.

Я опустил взгляд на зловещие инструменты. «Инструменты», с помощью которых отец пытался «зашить» стену. Которые, судя по всему, только сделали хуже. Я закрыл ящик. Его содержимое было отравленным. Оно связывало нас с этой историей, делало нас её продолжением.

– Что нам делать? – голос Марии был пустым, безжизненным.

– Мы должны открыть ту дверь, – неожиданно для себя сказал я. – Мы должны посмотреть, что там. Потому что, если мы этого не сделаем, мы кончим как они. Мы будем сидеть здесь, сходить с ума, слушая, как наши собственные страхи шепчут нам из стен, пока не станем частью этого… этого хора.

– Ты с ума сошёл! – она отшатнулась от меня. – Ты читал, что там было! «Она». «Он». Там что-то есть! И оно хочет, чтобы дверь открыли! Все эти звуки, эти шёпоты – они могут быть просто приманкой!

– А может, и криком о помощи! – парировал я, чувствуя, как во мне закипает отчаянная решимость. – Может, та девушка, которая писала это, она там. Запертая. И она хочет, чтобы её выпустили!

– Ты сам только что сказал, что они стали частью дома! Их нет! Есть только дом, который их переварил!

Мы стояли друг напротив друга, и пропасть между нами, которую начали рыть шёпоты, теперь стала шире и глубже, чем когда-либо. Её нельзя было перепрыгнуть. В ней лежал ржавый ящик с кошмарными инструментами и дневником отчаяния.

– Я не могу просто ждать следующей ночи, – сказал я, сжимая кулаки. – Я не вынесу ещё одного такого концерта. Я либо найду способ это остановить, либо… либо сойду с ума. И я не хочу, чтобы мое безумие стало следующим актом в этом проклятом месте.

Мария смотрела на меня долго. Потом медленно покачала головой.

– Тогда делай это один. Я не пойду с тобой. Я не открою эту дверь.

– Мари…

– НЕТ! – она закричала, и в крике было столько боли и страха, что я отступил. – Ты привёл меня сюда! Ты заставил меня поверить, что это спасение! А это ловушка! И теперь ты хочешь залезть в её самую грязную часть? Нет. Я не пойду. Я буду здесь. Я буду ждать. Если ты откроешь эту дверь и что-то выйдет… пусть оно заберёт тебя первого.

Её слова обожгли, как кислотой. В них не было злобы. Была голая, животная правда выживания. Она отрекалась от меня. Чтобы спасти себя. И я не мог её винить.

Я молча взял ящик под мышку. Потом подошёл к стене, где валялась монтировка, и взял её.

– Хорошо, – сказал я, не глядя на неё. – Жди.

Я пошёл по коридору к той самой двери. За спиной я чувствовал её взгляд. Полный ужаса, отчаяния и… прощания. Шаги мои отдавались в тишине, которая снова сгущалась, будто дом затаился, заинтересованный моими намерениями.

Я остановился перед дверью. Из-под неё не пахло. Она была просто дверью. Я поставил ящик на пол, взял монтировку. Сердце колотилось где-то в горле. Я вспомнил слова из дневника: «Ключ потерян. Если Она откроется…»

– Ну что ж, – прошептал я, вставляя конец монтировки в щель между дверью и косяком. – Давай посмотрим, что там, у тебя внутри.»

Я навалился всем весом. Дерево затрещало.

Глава 5: Гостья

Машина появилась из тумана, как призрак. Сначала послышался отдалённый рёв мотора, борющегося с подъёмом, потом жёлтые пятна фар, размытые молочной пеленой, и наконец – тёмный силуэт внедорожника. Он выкатился на наше каменное плато и замер в двадцати метрах от «Фокуса».

Я стоял у окна гостиной, сжимая в руке монтировку, которую так и не использовал. Слова Марии – «пусть оно заберёт тебя первого» – всё ещё звенели в ушах, как разбитое стекло. Я собрался с духом, чтобы вломиться в ту дверь, собрал всё своё отчаяние в кулак… и тут этот звук. Чужой, живой, человеческий звук.

Мария, сидевшая в углу на своём спальнике, подняла голову. В её глазах мелькнула дикая, неосознанная надежда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.