# Сказители

Лао Шэ

«Сказители» – роман классика китайской литературы Лао Шэ. В центре действия – полная драматических событий жизнь народного сказителя Фан Баоцина и его приемной дочери Сюлянь. Сюлянь добра, талантлива и достаточно умна, чтобы понимать безрадостность уготованной ей судьбы на самом дне человеческого общества. Ведь она всего лишь проданная дочь нуждающихся родителей, и пусть Фан Баоцин души в ней не чает, вершина его заботы – пристроить талантливую девушку какому-нибудь богачу в наложницы. В ином случае она обречена торговать собой на улицах. Так заведено в мире уличных артистов. Поэтому попытки Сюлянь вырваться из порочного круга кажутся Фан Баоцину сумасбродными.

Роман занимает особое место в творчестве Лао Шэ. Многие персонажи, в том числе Фан Баоцин и Сюлянь имели конкретные прототипы, а в образе писателя Мэн Ляна, друга семьи Фан, нетрудно распознать личность самого автора. Помимо заглавного романа в настоящую книгу вошли повесть «Моя жизнь» и избранные рассказы Лао Шэ.

© А. А. Родионов, перевод, примечания, 2025

© Н. А. Спешнев (наследник), перевод, 2025

© Г. А. Ткаченко (наследники), перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

* * *

## Сказители

### Глава 1

1938 год, лето. Обстановка в Ханькоу по-прежнему оставалась напряженной.

Мутные потоки полноводной Янцзы неслись на восток. В противоположную сторону, позабыв обо всем на свете, стремилась пестрая толпа беженцев, испившая сполна чашу людского горя. Аэропланы с красными кружочками на крыльях беспрерывно сбрасывали бомбы. Они летели вниз с душераздирающим воем. От взрывов к небу взлетали огромные столбы воды, смешанной с кровью.

Белый речной пароход под названием «Миньшэн» («Народное благоденствие»), до отказа забитый беженцами, поднимался вверх по реке, направляясь в Чунцин. Пароход приближался к первому из «семидесяти двух порогов». Сжимая в своих объятиях воды реки, по сторонам вздымались отвесные кручи.

В каютах и трюме теснились люди; на палубе негде было яблоку упасть. Возле трубы, из которой валил густой черный дым, тесно прижались друг к другу более полусотни ребятишек. У них больше не было ни дома, ни родителей. Чумазые от сажи и пыли, они выглядели так, будто только что выбрались из кучи угля.

Река, словно разгневанный дракон, стремительно неслась сквозь лес причудливых скал, извиваясь то в одну, то в другую сторону. За одними порогами тут же следовали другие, сбрасывая вниз воды реки. Пароход все время подбрасывало на волнах, и он скорее походил на гусеницу, которая из последних сил борется за жизнь. При каждом гудке пассажиры от испуга переставали дышать, опасаясь, что их настигнет какая-нибудь беда.

Всякий раз после очередного опасного порога люди на пароходе переводили дух, с трудом глотая воздух, как в перерыве между напряженными схватками. Кто-то глянул на пенящиеся возле берега волны и вдруг заметил человека и буйвола, которых закрутило в водоворот. Над поверхностью воды виднелась лишь копна черных волос да стремительно вращавшиеся длиннющие рога.

Иногда переполненный пароход, шедший против течения, начинало вдруг сильно раскачивать. Через борт хлестала вода, и все, кто был на палубе, вымокали до нитки.

Как только солнце скрывалось за вершинами гор, пассажиров пронизывал ледяной ветер, и они дрожали от холода. Изредка узкий луч солнца проскальзывал между скал, бросая на рокочущие волны полоску радуги удивительной красоты.

Зеленые горы и крутые утесы на берегах имели свои названия. Их очертания создавали бесконечную панораму разворачивающегося свитка. Сколько людей в прошлом, да и в настоящем, воспевали причудливые волшебные пейзажи этой реки! Сколько людей рассказывали о ней удивительные истории! Еще живы в памяти легенды о том, как встречались в уединении князь царства Чу Хуайван и прелестная богиня горы Ушань. Однако беженцам было не до красот. Когда пароход миновал ущелье Уся, проплывая мимо вершины прекрасной богини, красавицы всех времен, никого это не тронуло.

Беженцам и ступить-то было некуда, не то что, оперевшись о перила, любоваться природой. Пассажиры – будь то стар или млад, богат или беден – все как один были подавлены ощущением опасности и полной неизвестностью. Особенно досаждали людям всякие неудобства. Выбраться из кают было невозможно: палуба была забита людьми и горами пожитков. Разместившиеся на ней не могли сдвинуться с места, трудно было даже просто дышать полной грудью или сменить затекшую ногу. Тем не менее изнемогающие от усталости служащие судового буфета умудрялись приготовить кое-что для пассажиров. Их босые ноги, покрытые сплошным слоем угольной крошки и пыли, оставляли грязный след на всем, к чему они прикасались, – на чемоданах, на свертках. Они даже не ходили по палубе, а ступали на что попало, чуть ли не на самих пассажиров. Пострадавшие кричали и ругались, отчего шуму и гаму на пароходе только прибавлялось.

У всех, кто плыл на «Миньшэне», было тревожно на душе. Люди досадовали на что-нибудь, сердились или грустили. Попадавшие в поле зрения величественные горы не радовали их сердца. Жизнь была слишком безжалостна. Она несла им бесконечные беды, после которых оставались глубокие душевные раны.

Среди пассажиров лишь один человек, казалось, не горевал и не печалился. И это несмотря на то, что он, как и все пассажиры, был сыт по горло трудностями войны и порядком натерпелся в дороге.

Этого мужчину, лет сорока с небольшим, звали Фан Баоцин. Своим существованием он был обязан барабану, палочке и трехструнке, с которыми выступал в чайных, исполняя сказы под большой барабан и сказы «пиншу». Как и полагается бродячему актеру, бо́льшую часть своей жизни он колесил с семьей по стране. И теперь вся семья была с ним. Его старший брат, осыпанный угольной пылью, лежал на палубе и при каждом покачивании парохода то и дело кряхтел да постанывал. Его звали Тюфяком, что вполне соответствовало действительности. Целыми днями он только охал, вздыхал и ничего не делал. Вплотную к Тюфяку, прислонившись полной спиной к стене каюты, сидела женщина средних лет с бутылкой вина в руке – жена Фан Баоцина, – сейчас она, повысив голос, со слезами на глазах поносила кого-то.

Невдалеке от тетушки Фан не то полулежа, не то полусидя – весьма жалкая и неряшливая с виду Дафэн, родная дочь Фан Баоцина.

У борта сидела четырнадцатилетняя приемная дочь Фан Баоцина, по имени Сюлянь. Как и ее отец, она выступала в чайных. Точеным личиком излучая, казалось бы, полнейшую безмятежность, она сама с собой играла в кости. При каждом толчке парохода Тюфяк вскрикивал, а Сюлянь сердилась, оттого что кости смешивались. Голос ее при этом оставался тихим и мелодичным.

Фан Баоцину не хотелось сидеть с домочадцами. Он предпочитал двигаться. Слушать стенания брата и постоянное бурчание жены было выше его сил.

Фан Баоцину было уже за сорок; многое повидав на своем сказительском веку, он тем не менее держался весьма скромно: его манера говорить, жестикуляция и походка были отмечены какой-то особой мягкостью. Он был неглуп. Иначе вряд ли бы его столь долгая актерская жизнь была отмечена благополучием. Открытый и наивный, он вел себя очень непосредственно и был шаловлив, как десятилетний ребенок. Если он высовывал язык, наклонял плечо, корчил гримасу или хохотал, то это вовсе не было представлением или игрой. Люди ему верили. Он просто делал то, что ему хотелось. Его поступки были пронизаны искренностью и представляли собой нечто единое, как взбитое яйцо, у которого не отличишь, где желток, а где белок.

Когда японцы вошли в Бэйпин, Баоцин с семьей отправился в Шанхай. Пал Шанхай, и он подался в Ханькоу. Теперь враг оказался на подступах к городу, и он снова вместе с семьей бежал в Чунцин. Бэйпин был для Баоцина что отчий дом. Сказы, которые он исполнял, происходили оттуда. При желании он легко мог бы остаться в городе, и тогда не нужно было бы терпеть столько лишений и страданий среди многотысячной толпы беженцев. Баоцин был человеком простоватым и почти неграмотным. Однако сказителей, знавших хотя бы несколько иероглифов, в столице насчитывались единицы, и он был одним из них. Враги его бы не тронули, однако Баоцин сам решил оставить уютный дом и любимые вещи, не пожелав зарабатывать на хлеб в городе, где развевался японский флаг. Он не задумывался над тем, любит он свою страну или нет. Он лишь чувствовал, что всякий раз при виде флага своей родины горло его пересыхало, сердце сжималось и в душе будто что-то переворачивалось.

Больше всех противился отъезду из Бэйпина Тюфяк. Он был старше своего брата всего лет на пять, но считал себя главой семьи, претендуя при этом на особое отношение. Прежде всего он требовал, чтобы не нарушались тишина и покой, царившие в семье, и опасался, что, покинув дом, неминуемо умрет. Постоянными стонами и даже одним своим видом он вызывал неприязнь. На самом деле ему было не так уж плохо. Просто таким способом он давал Баоцину понять, что его позиция осталась неизменной.

Что покидать – Бэйпин, Шанхай или Ханькоу, тетушке Фан было совершенно безразлично. Она была лишь против того, чтобы муж принимал решение об отъезде в последний момент, тем самым не давая возможности упаковать все, что ей хотелось взять с собой. Она не представляла себе трудностей и неудобств, вызываемых перевозкой вещей во время войны. Время от времени прикладываясь к бутылке с вином, она думала лишь о том, как было бы здорово, если бы она сумела прихватить с собой пару старых удобных туфель и несколько пар рваных чулок. Все уезжали, и она уезжала. Но оставлять вещи было поистине жалко! Тетушка Фан любила сделать глоточек-другой, а увлекаясь, входила во вкус, и уж тогда частенько с языком ей было не совладать.

Баоцин, не в силах выносить постоянные всхлипывания брата и бормотания жены, целыми днями бродил по палубе, с трудом проталкиваясь через толпу и стараясь удержать равновесие при качке. Такое хождение было настоящим мучением. Если кто-либо из спящих пассажиров вдруг закрыл бы рот, когда через него перешагивал Баоцин, то он, пожалуй, мог бы лишиться пальца на ноге.

Баоцин совершенно не был похож на сказителя. Не красавец и не урод, он выглядел вполне заурядно и походил на служащего ломбарда или универсального магазина. Не выделяясь экстравагантностью, он совсем не стремился привлекать к себе внимание окружающих, как это часто позволяют себе представители артистического мира, без всякого нажима демонстрируя свои таланты. Иногда у него, правда, проглядывали некоторые актерские повадки, что еще больше затрудняло догадки по поводу его профессии.

Невысокий, он был коренаст и крепок. Его манера двигаться создавала порой впечатление какой-то неповоротливости и неуклюжести. Но при случае он мог бы быть ловким и быстрым, как обезьяна. Когда на пути встречалась лужа, то невозможно было предугадать, прыгнет ли он через нее или спокойно шагнет в воду, промочив напрочь свои туфли.

Круглая, гладко выбритая голова Баоцина всегда блестела. Его глаза, уши, рот были настолько большими, что как бы свободно повисали на голове. К счастью, черные и густые брови помогали его лицу сохранять важность и серьезность. С такими бровями и дрябловатая кожа не была такой приметной. Они походили на две черные тучки: как только он начинал ими шевелить, можно было ожидать, что они, столкнувшись, вот-вот высекут молнию.

Красивые ровные зубы всегда были на виду, он любил смеяться. И хотя под глазами уже появились морщинки, присущие человеку средних лет, губы, всегда алые и чуть увлажненные, делали его намного моложе.

Сейчас он сильно смахивал на служащих судового буфета, сновавших босиком по палубе. Пароход постоянно качало, и Баоцин делал невероятные усилия, чтобы не наступить на людей. Он тоже ходил босиком, сняв тяжелые ботинки, в надежде меньше причинить хлопот тем, на кого он мог ненароком наступить.

Он закатал штаны, обнажив белые крепкие икры. На нем был старый синего шелка халат, длинные полы которого приходилось придерживать рукой, чтобы не задеть ими лица спящих на палубе людей, да и ходить так было удобней.

Другой рукой он приветствовал друзей. Баоцин настолько привык к выступлениям, что все окружающие казались ему зрителями, которым нужно улыбаться и дружески махать рукой. Так, одной рукой придерживая халат, а другой приветствуя пассажиров, он совершал круги по пароходу. Ступал он так, будто прыгал через ручеек или играл в «классики».

Баоцин привык брить голову раза два в неделю. Бритая голова делала ему своеобразную рекламу. Тот, кто хоть раз слушал его сказы, надолго запоминал эту гладкую голову. Его лицо далеко не так привлекало внимание людей, как лоснившаяся голова, вызывавшая бурю восторгов. Теперь же он не брился целую неделю и, разгуливая по палубе, время от времени почесывал непривычную щетинку на макушке.

Через несколько часов после посадки на пароход Баоцин успел перезнакомиться чуть ли не со всеми попутчиками. Вскоре он так освоился с ситуацией, будто плавал на этом судне с момента пуска его на воду. Ему был хорошо знаком каждый уголок. Он знал, где достать бутылку вина жене, – выпив и заснув, она уже не тыкала в его сторону пальцем. Умел раздобыть и чашку вермишелевого супа, чтобы, насытившись, Тюфяк перестал причитать. Будто фокусник, которому нипочем прямо из воздуха выхватить зайца или птицу, Баоцин мог достать аспирин для тех, у кого болела голова или кого укачивало, а если кому-нибудь было совсем плохо, он умудрялся раздобыть эффективное лекарство.

Без особого труда он узнавал всю подноготную любого пассажира. Было похоже, что даже капитан знал о пассажирах меньше Баоцина. На глазах у всех они стали закадычными друзьями. Трехструнка да барабан (единственные сокровища Баоцина), которыми он пользовался тридцать лет, помогали ему обзаводиться приятелями. Он и Сюлянь с помощью этих инструментов, которые можно было купить только в Бэйпине, зарабатывали себе на хлеб и кормили всю семью. Повреди их или разбей – и других таких не достанешь! По этой причине, попав на пароход, Баоцин тотчас же препоручил их капитану. Тот его знать-то не знал и уж тем более не обязан был присматривать за музыкальными инструментами какого-то сказителя из чайной. И без того хватало дел. Однако Баоцин обладал чудесным даром располагать к себе людей. Будто легкий теплый весенний ветерок, он скользнул в каюту капитана, и тот почувствовал, что сохранение трехструнки и барабана просто-таки самая почетная обязанность.

Баоцин, играя в «классики», был вынужден через каждые несколько шагов останавливаться. Иногда ему самому хотелось приостановить шаг. Однако чаще всего его окликали новые друзья-пассажиры. Один просил таблеток аспирина, другой – порошков от головной боли. Некоторые, хватая за рукав, просили рассказать забавную историю. Если же совсем нечем было заняться, он вскарабкивался по узкому железному трапу на палубу, чтобы навестить чумазых беспризорных ребятишек, ютившихся под трубой.

У Баоцина не было сыновей. Мальчишек он любил больше, чем девочек, а когда видел этих несчастных детей, в основном мальчиков, сердце его сжималось и большие круглые глаза увлажнялись. Он вспоминал трогательные истории, которые сам же рассказывал, и остро чувствовал все мытарства бедных мальчуганов, потерявших в этом хаосе своих отцов и матерей. Баоцин представлял себе, как они без одежды и пищи, голодные и замерзшие добирались сюда из Шанхая через Нанкин и теперь направлялись дальше, в провинцию Сычуань.

Ему хотелось немедленно достать где-нибудь пару сотен горячих пампушек с мясной начинкой и раздать этим болезненным, черным от пыли, но милым ребятишкам. Только ничего тут не поделаешь. Достать пампушек он не мог. Его единственные сокровища – трехструнка и барабан – были поручены на хранение капитану.

Баоцин хотел было что-нибудь спеть ребятам или рассказать несколько историй. Но сердце его учащенно билось, а он не мог выговорить ни слова. Многолетний опыт улыбаться в нужный момент при первой же необходимости или способность быстро и легко заводить знакомства, приобретенные им за многие годы странствий, были бесполезны перед этими попавшими в беду детьми. Нет, с ними нельзя было общаться как на сцене. Не проронив ни слова, он стоял с каким-то тупым, оцепеневшим взглядом. Из трубы вырывались клубы дыма и сажи, которая медленно оседала на его непокрытую голову.

Глядя на этих детей, Баоцин вспомнил свою приемную дочь Сюлянь. Когда он ее купил, ей едва исполнилось семь лет. Худощавый мужчина, назвавшийся дядей, попросил двенадцать юаней серебром. Сюлянь в то время очень походила на этих детей – больных, грязных, худых, и Баоцин серьезно опасался, что она долго не протянет.

Все это происходило как вчера. А теперь ей уже четырнадцать. Помнит ли она родного отца и мать? А может, она считает Баоцина своим настоящим отцом? Станет ли она наложницей какого-нибудь богача или решит выйти замуж за того, кто придется ей по душе? Баоцин частенько наедине с собой задумывался над этим.

Его любимое дело, его имя, благополучие всей их семьи зависели от Сюлянь. Конечно, ей всего четырнадцать, и она мало что понимает, но ведь скоро она станет взрослой. Если бы с ней что-нибудь случилось, всю семью ждал бы неминуемый крах.

Вся его семья? Как только он вспоминал о ней, его лицо трогала горькая усмешка. Никчемный брат, всегда хмельная жена да эта глупая родная дочь Дафэн! Как можно запретить Сюлянь бежать из такой семьи?

Услыхав доносившийся с нижней палубы шум голосов, Баоцин очнулся от размышлений и глянул вниз. Среди пассажиров царило радостное оживление – пароход миновал последний порог. Теперь по обоим берегам проплывали невысокие холмы, река стала широкой и спокойной. Маленький белый пароход искал места, чтобы перевести дух. Похожий на слабую, вконец обессилевшую старушку, он медленно и устало направлялся к песчаной отмели. Ему в самом деле нужно было отдохнуть. Пароход встал на якорь. На берегу виднелось несколько домиков, сооруженных из тростника и бамбука.

Когда пароход причаливал к берегу, солнце в западной части небосклона стало золотисто-красным, и на какое-то мгновение люди застыли на местах, словно их покинули все силы. И капитан и лоцман, благополучно проведшие пароход через пороги, и команда и пассажиры настолько устали, что никому не хотелось двигаться. Даже сам пароход, казалось, был не в состоянии сдвинуться с места.

Баоцин отряхнул с головы сажу и громко скомандовал ребятишкам: «А ну, быстро сюда! Все, все! Купаться!»

Он растолкал толпу и провел детей по трапу на берег. Еще мгновение, и они, будто стайка утят, поднимая фонтаны брызг, очутились в воде.

### Глава 2

Чунцин – город на горах. Две могучие реки – Янцзы и Цзялинцзян – встречаются у его ног. Там, на месте их встречи, царит безбрежная водная стихия. Столкнувшись друг с другом, оба потока, не желая уступать друг другу, вздымают огромный, переливающийся под лучами солнца водяной вал. Этот водяной барьер является своеобразной границей, разделяющей обе реки, и он как бы предостерегает проходящие суда: «Осторожно! Опасность!»

У берега, тихо покачиваясь на воде, стояло совершенно черное деревянное судно. На его высоких мачтах трепетали от ветра красные флажки. Голые по пояс, босые, с белыми платками на головах, люди бегали взад и вперед по сходням, перетаскивая на себе самые разные грузы.

По реке сновали убогие суденышки и паромы, всевозможные пароходы и деревянные корабли. Крохотные лодчонки усыпали водную рябь, словно опавшие листья, повсюду разнесенные ветром. Лодки были везде. Плывшие по воде и стоявшие на приколе, большие и маленькие. Здесь были как суда старых образцов, так и пароходы новых моделей. Некоторые шли прямо, по одной линии, другие, используя встречный ветер, виляли из стороны в сторону. Даже это огромное речное пространство при таком скоплении водного транспорта казалось узким и тесным.

Вдоль берега стояло несколько навесов из бамбука и тростника. Беженцы, обгоняя друг друга, бросились к ним, рассчитывая купить что-нибудь поесть. Под навесами стояли огромные тазы с рисом, от которого шел пар, лежали большие куски свежей свинины, висели толстенные колбасы, высились груды мандаринов. Люди, окружив лотки, покупали съестное и болтали о всякой всячине, восхищаясь огромными белыми свиньями и каштановыми сычуаньскими лошадками, которые были, пожалуй, побольше обычных осликов.

Стояла невыносимая жара. Ни ветерка. Река напоминала гигантский котел, над которым клубился пар. Люди, насквозь мокрые от пота, тяжело дышали и нервничали. Гребцы, пассажиры в лодках, носильщики и их клиенты, покупатели и продавцы – все были не прочь поскандалить.

Палящие лучи солнца, отражаясь от поверхности воды, слепили глаза. Желтый песок и огромные гладкие камни блестели на солнце, заставляя щуриться от яркого света. У людей уже начинала гореть опаленная солнцем кожа. Город возвышался над рекой на многие десятки метров. Он был окутан серовато-белым горячим туманом, от которого кружилась голова. Внизу – сплошная вода, вверху – сплошные скалы. Между горами и водой, отделенными друг от друга сотнями каменных ступеней, – полосы яркого, бьющего в глаза света. Вода клокотала, словно в огромном самоваре, а город над ней напоминал гигантскую печь.

Баоцин, как ребенка, прижал к груди трехструнку, Дафэн осторожно, с почтением, держала перед собой барабан, как обычно держат изображение бодисаттвы. Баоцин не спешил сходить на берег. Он не собирался толкаться в этой массе людей. Годы скитаний приучили его к необходимости экономить силы. В сторонке, обняв трехструнку, он спокойно ждал, когда пройдут другие. Несколько часов назад он приветливо распрощался со своими друзьями по пароходу, в том числе и с ребятишками.

Судя по панике, охватившей пассажиров, можно было предположить, что пароход попал в катастрофу, а не просто причалил к берегу. Толкая друг друга, каждый пытался сойти первым. Все злились, выходили из себя, кричали и ругались. Толпу качало из стороны в сторону. Какая-то женщина так толкнула ребенка, что тот упал в воду; у кого-то слетела в реку туфля на высоком каблуке.

Те, кто забыл запереть замки чемоданов, добирались до берега уже без их содержимого, которое оказывалось в воде. Карманные воры трудились в поте лица. Один из них, схватив чей-то зонтик, пустился наутек. Наименее совестливые, пользуясь давкой, прижимались к женщинам.

Баоцин больше всего опасался, как бы не затолкали Сюлянь, и время от времени сдерживал ее: «Сюлянь, не торопись, не торопись!»

Сюлянь, еще не став зрелой девушкой, тем не менее повсюду привлекала к себе внимание. Возможно, это происходило оттого, что она была всего лишь певичкой и люди считали, что из этого можно кое-что извлечь. А может быть, потому, что девственная прелесть, светившаяся на ее лице, так хорошо сочеталась со скромностью и трогательностью ее речи и движений.

Маленькое круглое личико Сюлянь отличалось изящными и правильными чертами. На нем всегда, даже сквозь пудру, проступал румянец. Черные глаза словно излучали свет. Она не блистала особой красотой, однако обладала какой-то неуловимой естественной притягательностью, при первом же взгляде привлекавшей к ней внимание. Маленький носик был чуть вздернут, отчего ноздри как бы слегка смотрели вверх. Нижняя часть лица от этого не выигрывала и придавала ей выражение капризного ребенка. Когда Сюлянь поднимала маленький подбородок и задирала носик, казалось, что все на свете ей нипочем. Ее тонкие губы можно было заметить лишь тогда, когда они были накрашены, а ослепительно белые зубы, не везде, правда, ровные, можно было считать отличительным признаком ее внешности.

Густые черные блестящие волосы она заплетала в две маленькие косички, перевязывала яркими цветными лентами и оставляла их на груди или закидывала назад.

Сюлянь еще предстояло подрасти. В туфлях из черного шелка с вышитыми на них белыми цветами она казалась еще меньше и ниже ростом. Ходила она плавно и легко, даже слишком легко, отчего походка казалась немного неуверенной. Ее лицо, косички и фигура ничем особенно не выделялись среди обыкновенных четырнадцатилетних девочек. Разве что в походке порой проглядывала особая пластичность, по которой можно было определить, что она актриса. Вот и сейчас, несмотря на используемые для выступлений вышитые туфли, она была одета в простой китайский халат темно-синего цвета.

Стояла нестерпимая жара. Ее косы были закинуты назад и даже не прихвачены бантами. Пот смыл с лица пудру, обнажив нежную кожу цвета слоновой кости. Щеки раскраснелись от жары и были ярче, чем румяна.

Огромные черные глаза с жадным любопытством разглядывали берег: зеленые мандарины, белый вареный рис, маленьких лошадок каштанового цвета и навесы из бамбука и тростника. Все эти вещи были ей в диковинку, интересны и трогательны. Так хотелось спрыгнуть на берег, купить мандаринов, поездить верхом на странного цвета лошадках! Чунцин казался ей сказочным городом. Кто бы мог подумать, что здесь лошадки меньше осликов, а мандарины продаются совершенно зелеными!

Некоторые семьи уже отдыхали под навесами. Ее внимание привлек на время пухленький голый карапуз. Она забыла о жаре, забыла все свои мелкие неприятности, хотелось лишь скорее на берег, чтобы не торчать больше на пароходе.

Сюлянь знала, что отец внимательно наблюдает за ней. Как она ни была взволнована, а все же не осмеливалась сойти с парохода одна. Она была еще подростком, да к тому же исполнительницей сказов. Ее должен был оберегать отец, вот и оставалось тихонько стоять да вовсю глазеть на зеленые мандарины и жирных белых свиней.

Тюфяк сел. Ему вовсе не хотелось этого делать, но если бы он не сел, то люди, оттиравшие друг друга локтями, могли бы наступить ему на лицо. Он продолжал стонать: от мелькавшей перед глазами беснующейся толпы у него кружилась голова.

Внешне он очень походил на брата, только был чуть выше и худощавее. Из-за худобы его глаза и нос казались особенно большими. Гладкие длинные волосы были зачесаны назад, на манер недавно побывавшего в Париже художника.

Тюфяк тоже умел исполнять песенные сказы под аккомпанемент барабана и трехструнки, причем пел даже лучше брата. Однако он относился с пренебрежением к такой малоуважаемой профессии, как исполнение сказов под барабан. И на трехструнке он умел играть. Только не хотел. Аккомпанировать своему брату и племяннице, находиться где-то на вторых ролях было для него еще более унизительным. Он ничем не занимался и фактически находился на иждивении Баоцина. Такое обстоятельство, по его словам, ничуть не ущемляло его достоинства. Он был умен и, если бы захотел, мог бы стать известным актером, но не собирался тратить на это свои силы! Он всегда с презрением относился к деньгам. А тут еще зарабатывать их игрой и пением! Стыд!

С точки зрения общечеловеческой морали Баоцин не мог не содержать Тюфяка. Все же оба рождены одной матерью, и уже одно это обстоятельство заставляло его нести на себе эту ношу. Однако Тюфяк худо ли, бедно, а некоторую пользу семье все же приносил. Лишь он один мог справиться с женой Баоцина. Характер ее напоминал летний дождик при облачном небе: проявлялся так же внезапно, как и исчезал. Если, бывало, Баоцин не мог с ней совладать, то старший брат всегда знал, как ее утихомирить. Как только она показывала свой норов, Тюфяк немедленно делал то же самое. А когда пререкаются двое, всегда кто-нибудь да уступит. Стоило ей первой засмеяться, как тут же смеялся и Тюфяк. Посмеются оба, и в доме воцарится покой. Тюфяк всегда составлял ей компанию в карты, пил с ней вино.

У Баоцина были свои причины столь бережно относиться к Сюлянь: она была для него тем деревом, с которого сыпались монеты. А если по совести, то он просто не мог не быть ей благодарным. Она ступила на подмостки и стала зарабатывать им на жизнь, когда ей исполнилось одиннадцать лет. Баоцин всегда опасался, что она может научиться чему-нибудь дурному у других девочек – исполнительниц сказов. Он чувствовал, что с возрастом эта опасность становилась реальной, и от этого волновался еще больше. На подмостках она встречалась со сверстницами, которые продавали не только свое искусство. Он обязан был оберегать ее, воспитывать, но не баловать. Именно поэтому любовь и жалость боролись часто в нем с чувством тревоги и беспокойства. Он подолгу не мог принять решения, как лучше поступить.

Отношение Тюфяка к Сюлянь было совершенно иным. Он вовсе не стремился отблагодарить ее за то, что жил на заработанные ею деньги. Его нисколько не волновало и то, что эта недостойная профессия может привести ее к падению. Он относился к Сюлянь как к родной племяннице. Если ей чего-то хотелось, а брат с женой противились этому, он мог даже объявить им войну. Однако и сам порой портил ей настроение. Если у него не было денег, он мог не удержаться и взять у нее колечко или, что еще хуже, дорогие туфли на высоком каблучке. Брал и продавал. Если Сюлянь не сердилась, он относился к ней с еще большей теплотой и становился более преданным. Если же она ненароком выказывала неудовольствие, лицо его краснело, он переставал ее замечать и успокаивался лишь тогда, когда она приходила к нему просить прощения.

Незадолго до того, как пароход причалил к берегу, тетушка Фан только-только уснула. Так у нее было постоянно. Когда ей нечего было делать, ее обуревали всевозможные идеи. Когда же вдруг появлялось дело, она всегда напивалась так, что толку от нее было мало. Если к моменту ее пробуждения удавалось все уладить, она не произносила ни слова. Если же нет, то она устраивала скандал из-за того, что все делали не так, как она этого хотела.

Отец тетушки Фан тоже был сказителем. Так уж было заведено в их среде, что никто не хотел, чтобы родная дочь занималась тем же ремеслом, и мечтали лишь о том, чтобы она выросла порядочной девушкой да вышла замуж за человека с положением. Сказители нередко предпочитали принять девочку со стороны, обучить ее мастерству сказа с тем, чтобы она могла зарабатывать деньги.

Так-то оно так. Но сама тетушка Фан выросла совсем не в обстановке добропорядочности. До замужества она занималась тем же, чем занимались девицы, зарабатывавшие хлеб исполнением сказов.

В молодости она была недурна собой. Да и теперь, когда не напивалась, считалась еще достаточно привлекательной. Но стоило выпить вина, как белая нежная кожа ее овального лица покрывалась красными пятнами и сама она становилась какой-то вульгарной. У нее были красивые глаза, а кое-как схваченные в узелок волосы порой придавали ей трогательно-наивный вид. Невысокого роста, в последние годы она стала слегка сутулиться. Иногда принаряжалась и красилась, обычно же выглядела неряшливо. Все в ней было под стать ее нраву, постоянно менявшемуся и непредсказуемому.

Баоцин не сразу стал сказителем. Он учился ремеслу и любил изредка попеть в свое удовольствие. Решение посвятить себя исполнению сказов пришло позже. Красота будущей жены вскружила ему голову в пору обучения мастерству сказа у ее отца. Позднее, женившись, он стал профессионально петь на сцене.

Тетушка Фан считала, что, раз Сюлянь поет песни под барабан, хорошим человеком ей уже не стать. Она думала так, потому что сама в молодости насмотрелась на подобных девиц. Сюлянь с возрастом становилась все красивее, и тетушка начинала к ней ревновать. Иногда, напившись, тетушка Фан выговаривала мужу за то, что он якобы не относится к дочери должным образом. Вышедшая из семьи сказителя, она, естественно, считала, что купить или продать девушку ради хоть какой-то выгоды для себя – дело обычное, не стоящее особого внимания. У нее появилось твердое намерение, пока Сюлянь еще не все понимает, срочно продать ее в наложницы какому-нибудь богатому человеку. Тетушка знала, что за нее можно было урвать приличную сумму. Тогда она могла бы, взяв часть денег, снова купить семи-восьмилетнюю девочку, обучить ее и снова продать, когда та подрастет. Это была бы неплохая торговая сделка. Не то чтобы тетушка являла собой образчик человека бессердечного, просто она, как говорится, реально смотрела на вещи. В свое время перед ее глазами прошло много девочек, которых продавали из рук в руки, и считалось это в порядке вещей. Опять-таки, если бы Сюлянь купил человек с достатком, она бы всю жизнь жила при деньгах, ни о чем не думая. Поэтому если иметь в виду Сюлянь, то выходило, что ее продажу никак нельзя было считать делом безнравственным.

Баоцин не соглашался с женой. Не будучи из семьи сказителей, он с отвращением относился к продаже людей. Он купил Сюлянь. Это факт. Но купил лишь потому, что ему было ее жаль. Первоначально он собирался вырастить из нее добропорядочную девушку. У него и в мыслях не было делать из нее актрису. Она была очень сообразительной девочкой, любила петь, и он обучил ее нескольким мелодиям. Ему казалось, что купил он не совсем то, что хотел, а снова продавать ее кому-то было совестно. Баоцин надеялся, что в течение нескольких лет она будет ему помогать, а когда достигнет определенного возраста, он найдет ей подходящего жениха и поможет обзавестись семьей. Только в этом случае совесть его была бы чиста.

Баоцин не осмеливался в открытую скандалить по этому поводу с женой. Да она никогда и не советовалась с ним насчет Сюлянь. Стоило ей напиться, как начинался крик: «Давай, бери ее! Можешь брать, но пусть это будет на твоей совести. Рано или поздно она все равно убежит с каким-нибудь вонючим прохвостом!»

Подобные слова заставляли Баоцина быть еще осмотрительнее и больше оберегать Сюлянь. А язык жены с каждым днем становился все безжалостнее…

Пароход пустел. Сюлянь хотелось сойти на берег, но она все не решалась. Она то сидела, то вставала, то теребила косички у себя на груди, то отбрасывала их за спину.

К тому же она боялась разбудить мать. Этого опасались и Баоцин, и Дафэн. Такое ответственное дело мог провернуть только Тюфяк. Однако его нужно было попросить – только таким образом выявлялась важность его персоны.

– Разбуди ее, – попросил Баоцин.

Тюфяк перестал стонать, напустил на себя важный вид, завернул рукава и разбудил сноху.

Тетушка Фан открыла глаза. Икнула пару раз. Узрев одним оком панораму города в горах, она тотчас же спросила: «Что это?»

– Чунцин, – ответил Тюфяк с апломбом.

– Вот это? – Дрожащими пальцами она указала на горы. – Мне туда не надо! Я хочу вернуться домой. – Она так схватила свой узелок, будто могла одним прыжком очутиться дома.

Все знали, что, если с ней спорить, она способна броситься головой в воду. А это вызовет такой переполох, что в течение нескольких часов вообще никто не сможет сойти на берег.

У Баоцина забегали глаза. Он никогда не признавался себе в том, что боится жены. Он еще помнил, как добивался ее руки, помнил первые два года после женитьбы. Он помнил, как всячески изощрялся, чтобы понравиться ей, чтобы завоевать ее благосклонность. Он оглядывался по сторонам, обдумывая, как бы без скандала уговорить ее спуститься на берег. В конце концов он повернулся и, обращаясь к Дафэн и Сюлянь, сказал:

– Вы хотите идти пешком или предпочитаете открытый паланкин?

– Я хочу поехать верхом на каштановой лошадке. Вот будет интересно! – ответила Сюлянь звонким голосом.

Тетушка Фан вмиг позабыла про узелок, с которым собиралась возвратиться домой, и, обернувшись к Сюлянь, завизжала:

– Не сметь! Верхом? Никто не поедет верхом!

– Ладно, ладно, – сказал Баоцин, которому только того и надо было. Он пошел вперед, прижимая к груди трехструнку. – Мы отправимся на открытых паланкинах. Давайте, садитесь.

Следуя за ним, и остальные сошли по сходням на берег. Тетушка еще продолжала говорить, что возвратится домой, но уже шла со всеми вместе. Ей было совершенно ясно: если она останется одна, ей вовек не вернуться обратно без чьей-либо помощи. К тому же она совершенно не знала, что представляет собой Чунцин.

Вся семья с трехстрункой, барабаном, большими и малыми узлами уселась на паланкинах, и носильщики двинулись вперед. Рикши, несшие носилки, медленно, шаг за шагом, с большим трудом взобрались на холм, через который шла дорога в город. Люди в паланкинах сидели тихо, озираясь по сторонам. Они боялись шелохнуться и лишь изредка потягивались, распрямляя затекшую поясницу. Впереди была опасная горная тропа, даже тетушка со страху затаила дыхание и притихла. Ей казалось, что стоит лишь пошевелиться, как она полетит в пропасть.

Лишь Сюлянь ощущала радость. Она кричала, обращаясь к Дафэн:

– Погляди, мы как будто поднимаемся прямо на небо!

Дафэн вообще предпочитала молчать, но на этот раз раскрыла рот:

– Осторожней, сестричка. Люди говорят, чем выше заберешься, тем больнее будет падать!

### Глава 3

Добравшись до вершины, все сошли с паланкинов. Тетушка Фан, хоть ее и донесли сюда, все равно не в состоянии была шагу ступить и чувствовала себя более утомленной, чем кули, которые ее несли. Усевшись на ступеньки, она ворчала, что хочет вернуться домой, что этот город на горах напугал ее до смерти. Как же она будет взбираться по этим ступеням, когда ей захочется выйти из дома?

Сюлянь с любопытством глядела на городские улицы, ее волновали новые впечатления. Высокие здания, автомобили, неоновые рекламы. Кто бы мог подумать, что в далеких горах может быть столько же модных штучек, как в Шанхае и Ханькоу!

Она подбежала к отцу:

– Папа, там наверняка есть хорошие гостиницы. Пойдем выберем.

Тетушка Фан, что ей ни толковали, наотрез отказалась идти дальше. К счастью, поблизости оказалась небольшая гостиница, и вопрос был более или менее утрясен. Она велела носильщикам внести вещи. Сюлянь недовольно скривила рот, но никто не решился перечить.

Гостиница была маленькой, темной, до ужаса грязной и душной. Единственное, что могло здесь привлечь внимание, это два красных бумажных фонарика, на которых виднелись иероглифы:

«Остановись-ка на ночлег до наступления
темноты,
А утром пропоет петух, и в небо снова
глянешь ты».

Мужчины поселились в одной комнате, женщины – в другой. Комнаты были на втором этаже, узенькие, как каюты на пароходе. Тюфяк опять заохал и застонал. Он сказал, что у него такое ощущение, будто он снова очутился на пароходе.

Гостиница оказалась типично сычуаньской постройкой. Стены, тонкие и непрочные, сплетены из тростника и сверху обмазаны глиной. Их легко можно было пробить насквозь одним ударом кулака. Крыша так небрежно покрыта черепицей, что сквозь щели проглядывало небо. Кровать из бамбука, стол и стулья тоже из бамбука. Сидели вы на них, облокачивались или лежали, бамбук неизменно поскрипывал.

В комнатах всюду бегали мыши и крысы. Были также комары и клопы. Днем они прятались, но на стенах повсюду виднелись следы от них.

Здоровенная крыса со скуки принялась грызть туфли Сюлянь. Та от страха вскочила на кровать и поджала колени к подбородку. Ее маленькое круглое личико побледнело, глаза с тревогой смотрели на грязный пол.

Все, кроме тетушки, были крайне удручены. Она, впрочем, тоже не любила мышей, ей не нравилась и скрипучая бамбуковая мебель, но эта гостиница была ее идеей, и она, стиснув зубы, молчала.

– Она не так уж плоха, – сказала тетушка, обратившись к Дафэн. – Как бы там ни было, а все же лучше, чем стелить циновку прямо на палубе. – Она достала из матерчатой сумки бутылку и сделала большой глоток.

Было жарко и душно. Горячий воздух, проникая сквозь редкие черепицы и тонкие стены, волнами забивал комнаты, стены которых напоминали тонкую яичную скорлупу, таившую за собой невидимый клубок огня. Стол и стулья обжигали, к ним нельзя было прикоснуться. Ни ветерка. Все обливались потом. Двигайся или нет – тело не просыхало.

Баоцину было нестерпимо жарко, даже бритая макушка стала красной. Но он не любил сидеть сложа руки. Раскрыл чемодан, достал из него самый приличный шелковый халат, пару чистых носков, матерчатые туфли на толстой подошве и складной веер сандалового дерева. Какой бы ни была жара, а он должен быть одет опрятно, чтобы покрутиться по городу и посетить нужных ему здесь людей. Надо было навести кое-какие справки, найти помещение для выступлений. Он не мог бездельничать и держаться в стороне, как его старший брат и жена, не вмешиваться. Он должен был срочно найти место, чтобы вместе с Сюлянь выступать и зарабатывать деньги. Иначе вся семья будет голодать.

Тюфяк, увидев, что Баоцин спешит приступить к работе, забеспокоился.

– Брат, – сказал он, – мы исполняем северные мелодии, понравится ли это местной публике?

Баоцин засмеялся:

– Не бойся. Было бы помещение, где выступать, я и на острове Ява найду способ заработать чашку риса.

– Правда? – У Тюфяка было печально-угрюмое лицо. Он снял с себя куртку и стал катать по груди катышки грязи. Он не был таким оптимистом, как брат, и ему не нравился этот похожий на жаровню город в горах.

– Мой добрый братец, – сказал Баоцин. – Я пойду пройдусь, а ты присмотри тут за всеми. Не пускай Сюлянь одну на улицу. Не позволяй ее матери напиваться. Пусть будет осторожна с сигаретами. Эти дома напоминают спичечные коробки, один окурок – и сгорит целая улица.

– Но как же я смогу… – Тюфяк был крайне недоволен.

Баоцин знал, что хотел сказать Тюфяк, и засмеялся:

– Не нужно мне говорить об этом. Они тебя боятся. Они будут тебя слушаться, так ведь?

Тюфяк через силу усмехнулся.

Баоцин собрал свои вещи, завернул их в тряпку и сунул под мышку. Перед тем как надеть на себя все лучшее, следовало сначала помыться в бане и постричься.

Он тихонько вышел со свертком из комнаты, чтобы его не заметила жена.

Но она все-таки услышала.

– Э… Ты… Куда собрался?

Он не ответил, лишь покачал головой и быстро спустился по расшатанной лестнице.

Выйдя из ворот, Баоцин сделал глубокий вдох и легко зашагал вперед. Осматривая город, он вскоре начисто забыл о тревоживших его душу делах. Ему нравились широкие улицы, вдоль которых стояли дома, выкрашенные серой известкой. От неоновых реклам рябило в глазах. Вот это здорово! Столько огней! Как тут можно печалиться, что не будет работы?

Баоцин разыскал баню. Переступив порог, он не переставая кивал всем головой, не упустил даже разносчика чая, будто все были его старыми друзьями. Среди тех, кто пришел мыться, несколько человек знали его по пароходу, и он тепло поздоровался с ними за руку. После этого подошел к кассе и, ни слова не говоря, заплатил за них.

Он обратил на себя внимание. В один миг люди узнали, что вместе с ними в баню пришел мыться необычный человек. Даже ленивые сычуаньские банщики, проявив особое радушие, сбегали и принесли ему чашку горячего чая и мокрое, отжатое в горячей воде полотенце, чтобы обтереть потное лицо. Он постригся, побрился, разделся, не спеша прыгнул в бассейн, поплескал на себя горячую воду, потом уселся на край бассейна и стал тереть себе грудь, напевая какую-то мелодию. Голос его был невысокий, но густой и звучный. Он был в прекрасном состоянии духа. Дел было предостаточно, куда торопиться? Сначала надо спеть что-нибудь, а там видно будет. Он прислушивался к своему голосу, чувствовал его красоту и, конечно, еще больше радовался, когда другие им восхищались.

Смыв с себя липкий пот, он надел, как положено, длинный шелковый халат и матерчатые туфли, сдал грязную одежду, тут же у прилавка, в стирку и почувствовал себя чистым и опрятным. Он вышел из бани в полной готовности заняться делами.

Прежде всего ему нужно было выяснить, с чем выступают на местных театральных подмостках. Потратив часок-другой и обойдя несколько чайных, Баоцин узнал, что в округе, по берегу реки, исполняют местные песенные сказы под названием «сычуаньские мелодии», а также «юйгу» и «янцинь». По столичным стандартам, как ему казалось, местные штуковины ничего особенного собой не представляли. Сказы под барабан, конечно, были интересней и изысканней, но искусный мастер должен быть скромным и всегда иметь в запасе что-нибудь новенькое.

Баоцин радовался тому, что дела в чайных процветали. Если такие актеры зарабатывают деньги, то почему не могут он и Сюлянь. Возможно, жители Чунцина не поймут сказы под аккомпанемент большого барабана. Однако новые номера всегда собирают публику, и сычуаньцы непременно захотят посмотреть привезенное издалека. Чунцин временно стал столицей Китая. Сюда со всех концов страны валил народ. В крайнем случае, не придут сычуаньцы – придут беженцы. В общем, дела не так уж плохи.

Вот только нужно сколотить труппу. Они с Сюлянь не могут запросто выступать в чайных или под навесами на берегу реки. Ни в коем случае. Он артист, у него своя профессиональная гордость, он прибыл из Бэйпина. Он выступал в таких крупных городах, как Шанхай, Нанкин, Ханькоу. Он просто обязан организовать собственную театральную труппу, поместить у входа расшитые золотыми иероглифами анонсы, задрапировать стол на сцене специальной скатертью и развесить в зале подаренные его почитателями картины в свитках и декоративные панно. Ему нужны были актеры разных жанров: пара исполнителей сатирических диалогов, фокусник, имитатор-пародист. В любом случае он должен был во всем играть ведущую роль. Если такую труппу не удастся организовать сразу, ему придется подыскать себе на подмогу пару местных актеров. Как бы то ни было, надо, чтобы чунцинцы поглядели и послушали его сказы.

Баоцин ускорил шаг и снова взмок. Впрочем, потение тоже приносило облегчение – становилось прохладнее. Чем влажнее спина, тем легче переносить жару.

Как и в других крупных городах, в Чунцине было много чайных. Баоцин шел от одной чайной к другой и быстро соображал, каких людей ему следовало навестить. Имена некоторых из них он знал еще до своего приезда сюда. Перед тем как нанести им визит, он решил сначала сам посидеть в чайной и присмотреться к обстановке. Здесь можно было встретить кого угодно – торговцев, разбойников, людей ученых и просто нищих. Баоцин, завидев кого-нибудь поинтересней, обычно тут же заводил знакомство.

В одной из чайных он столкнулся со старым приятелем – Тан Сые. Баоцин работал с ним в одной труппе в таких городах, как Цзинань, Шанхай, Чжэньцзян. Его дочь, Циньчжу, тоже исполняла сказы под барабан. Голос у Циньчжу был звонким, однако ему не хватало мягкости. Баоцину ее репертуар не нравился, да и сама она не вызывала у него симпатии. Для Циньчжу деньги были важнее дружеских чувств. Ее отец, Тан Сые, был того же поля ягодкой. В прошлом обе семьи как-то крупно поссорились и с тех пор много лет не общались.

Однако сегодня Баоцин и Тан Сые встретились, как родные братья, не видевшиеся много лет. Они изо всех сил трясли друг другу руки и от нахлынувших чувств даже прослезились. Чтобы сколотить труппу, Баоцину нужен был исполнитель песенных сказов, а Тан Сые весь был в поисках работы для своей дочери, иначе, как он говорил с мрачным видом, вся семья будет вынуждена скитаться по Чунцину, не зная, что предпринять. Трудности и грозившая нищета заставили их забыть о былой ссоре. Встреча взволновала обоих. Баоцин прекрасно знал, что быть с Тан Сые в одной труппе – значит рано или поздно остаться в дураках. Но сейчас, когда так не хватало людей, он не мог упустить этот шанс. Что же касается Тан Сые, то, увидев Баоцина, он почувствовал, будто огромный жирный кусок мяса упал ему прямо в рот, и он твердо решил крепко держать его в зубах и не выпускать. Он понимал, что поймать Баоцина на крючок не так уж трудно. Как действовал в прошлом, так следует действовать и сейчас. И все-таки, когда он здоровался с Баоцином за руку, слезы в его глазах были неподдельными.

– Мой добрый Сые! – говорил Баоцин тепло. – Как? И вы тоже очутились здесь?

– Баоцин, старый приятель… – По щекам Тан Сые катились слезы. – Баоцин, вы должны мне помочь. В этих диких местах я оказался в тупике.

Тан Сые был небольшого роста, худощав, лет пятидесяти. Несмотря на щуплый вид, голос у него был звонкий. На худом, продолговатом лице выделялась высокая и узкая переносица, похожая на опасную бритву старого образца. Когда он разговаривал, голова его непрестанно раскачивалась. Маленькие глазки сидели глубоко и редко смотрели людям в лицо.

– Ваши уважаемые домочадцы все с вами? – поинтересовался Баоцин.

– Ну да. Даже Сяо Лю приехал с нами.

– Сяо Лю? – Баоцин не сразу смог вспомнить. – Это тот, который аккомпанировал вашей дочери на трехструнке?

– Он самый! – Тан Сые глянул на Баоцина и про себя отметил, что тот явно обрадовался. Он догадался, что Баоцину срочно нужен аккомпаниатор. Его старший брат, Тюфяк, прекрасно играл на трехструнке, но не желал этим заниматься. Если Баоцин не найдет себе музыканта, то окажется в трудном положении. Сяо Лю играл не так уж хорошо, но в данной ситуации он вполне бы пригодился.

– Пошли, мой добрый Сые. Я хотел бы повидать вашу семью, – сказал Баоцин с еще большим теплом. Ему не терпелось немедленно повидаться с Сяо Лю и Циньчжу и предложить им войти в его труппу.

– Баоцин, мой дорогой брат, мы уже две недели как приехали сюда, а дела у нас ни с места! – сказал Тан Сые, вздохнув. – У вас уже что-нибудь наклевывается? – Он хотел сначала выяснить, какую выгоду можно получить от Баоцина, а затем уже дать ему возможность повидать Сяо Лю и дочь. Радушие Баоцина вызывало у него беспокойство.

Баоцин многозначительно покачал пальцем:

– Мой добрый Сые, с вашей помощью я поставлю дело, как надо. Подумайте, Сяо Лю, Циньчжу, моя приемная дочь Сюлянь и я – это уже три номера. Достаточно подыскать еще несколько человек, местных актеров, и можно будет начинать представление. Пошли!

– И вы сможете все это организовать? – Энтузиазм собеседника не мог снять с его души беспокойство.

– Мой добрый Сые. – Баоцин заговорил несколько самонадеянно. – Вы думаете, что я, Баоцин, могу вас обмануть? Раз я сказал, что беру это на себя, значит это так.

Тан Сые покачал головой, а сам стал быстренько прикидывать. Поначалу он рассчитывал на помощь Баоцина. А теперь, увидев, как Баоцин торопится сколотить труппу, он почувствовал: пора повернуть дело так, чтобы о помощи просил Баоцин.

– Баоцин, – заговорил он. – Я должен вернуться домой и обмозговать это дело со своими.

Баоцин знал, какая хитрая лиса Тан Сые. С другой стороны, он понял также, что Тан Сые и не отказал ему полностью в совместной работе. Поэтому он сделал вид, будто это его совершенно не волнует.

– Добрый Сые, хотите идти домой, идите. Вместе с Циньчжу и Сяо Лю я смогу создать труппу. Однако вы должны понять, что без них я тоже смогу организовать труппу. Передавайте им привет. До свидания.

Сказав это, он собрался было уходить.

Тан Сые засмеялся:

– Не уходите, Баоцин. Если вам так хочется, поговорите с ними.

Гостиница, в которой остановилась семья Тан, была еще меньше, чем у Фанов. Чем меньше было места, тем больше ощущалась «солидность» жены Тан Сые и Циньчжу. Тетушка Тан была раза в три шире супруга, а Циньчжу – выше по меньшей мере вершка на два. Матушка походила на гору мяса, а дочь – на драгоценную пагоду. Обе изо всех сил обмахивались веерами.

Циньчжу лишь в гриме еще как-то трогала людей. Выходя на сцену, она пудрила лицо и красила губы. Брови ее были густыми и черными. Волосы завиты в локоны. Сейчас на ней не было грима, и лицо было мокрым от пота. Баоцин подумал: «А она страшненькая». Однако ее глаза, не отличаясь особой красотой, могли любого пригвоздить на месте, да так, что оторопь брала. На первый взгляд казалось, что глаза были карие, большие и блестящие, какие-то особенно лучистые. И только когда эта пара глаз начинала смотреть на вас неотрывно, они становились все черней и черней.

Голос у тетушки Тан был резким. Даже когда она молчала, слышалось ее тяжелое, с присвистом, дыхание.

– О! – вскричала тетушка. – А я-то думала, кто это пришел? Оказывается, Баоцин! – Она сидела на бамбуковом стуле, и ее зад так глубоко в нем застрял, что ей просто-напросто было его не оторвать, чтобы встретить Баоцина. Она держала в руке веер из бананового листа и исступленно им обмахивалась, продолжая кричать своим пронзительным голосом: – Вот это здорово! Теперь я могу быть спокойной. Теперь мы с голоду не умрем. Садитесь сюда, садитесь же. Сые, завари чаю!

Баоцин огляделся, сесть было некуда.

– Я постою, – сказал он вежливо. – Не беспокойтесь, Сые, я чай пить не буду. Тетушка Тан, как ваше здоровье?

– Здоровье?! – переспросила тетушка Тан сердито. – С тех пор как мы прибыли в это чертово место, я похудела на добрый десяток цзиней. – Она пощупала свои толстые руки и вздохнула.

– А вы, Циньчжу? – Баоцин улыбался, желая выразить добрые чувства.

Циньчжу сначала хихикнула и лишь потом нашлась, что ответить.

– О, дядюшка Фан, а голова у вас все так же блестит, – сказала она как бы в шутку.

Баоцин засмеялся. Циньчжу была одета очень просто, на лице не было косметики, и, возможно, подумал он, ей еще не пришлось заниматься побочным ремеслом. Баоцин никогда ее не любил и не хотел, чтобы Сюлянь с ней водилась. Если были деньги, Циньчжу могла вытворить что угодно. Баоцин не знал, какие у нее сейчас отношения с Сяо Лю. Он взял себя в руки и спросил:

– А где Сяо Лю?

– Сяо Лю! Сяо Лю! Выходи быстрее, пришел дядюшка Фан! – позвал Тан Сые.

Зевая и жмурясь от света, Сяо Лю лениво выполз из комнаты. Ему можно было дать лет тридцать. Он был настолько худ и слаб, что легкое дуновение ветерка, казалось, могло его унести.

Обычно лицо его было бледным, как полотно, и он смахивал на наркомана, но сейчас оно слегка порозовело со сна, и Сяо Лю казался моложе и проще.

Увидев Баоцина, Сяо Лю очень обрадовался. Улыбаясь, он произнес ласково:

– О, дядюшка Фан! – И, заметив, что Баоцин стоит, поспешил предложить: – Я схожу принесу вам стул?

– Не беспокойся, – сказал Баоцин вежливо. – Как живешь, Сяо Лю?

Тан Сые поторопился вставить слово:

– Давайте поговорим лучше о серьезных вещах. Что мы все вокруг да около?

– Верно. Господин Фан. – Тетушка Тан обратилась к Баоцину. – Если у вас имеются какие-то идеи, вы и начинайте. – Она изо всех сил обмахивалась веером.

Баоцин не стал кривить душой.

– Циньчжу! Сяо Лю! Я пришел просить вас о помощи. Я хочу организовать труппу.

– О чем тут говорить? – тетушка Тан засмеялась. – Раз вы хотите, чтобы мы вам помогли, выдайте нам предварительно немного денег.

Баоцин от неожиданности оторопел, но быстро совладал с собой и выдавил на лице улыбку:

– Моя добрая тетушка, вы хотите, чтобы я дал аванс? Ведь и мы и вы – беженцы, не так ли?

Тетушка Тан насупилась. Сяо Лю, вообще-то, хотел сказать, что он готов помочь, но проглотил чуть не сорвавшиеся с языка слова. Он достал пачку сигарет «Два пистолета» и решил всех угостить. Все, кроме Баоцина, взяли по одной.

– Без аванса мы работать не сможем, – сказал Тан Сые.

– Дружеские отношения и доверие ведь сильнее всего, верно? – Слова Баоцина прозвучали очень искренне и задушевно.

– А если вы не соберете труппу, а мы найдем работу где-нибудь в другом месте. Как быть тогда? – спросил Тан Сые. Он не так доверял дружеским отношениям и верности слову.

– Как же я смогу преградить вам, уважаемый, путь к богатству! – Иногда Баоцин бывал достаточно язвителен.

– Да? Прекрасно. Каждый из нас будет создавать свое благополучие на пустом месте. Ого! – Тетушка Тан наконец решила излить свой гнев и сошла на крик, уставившись глазами в потолок.

– Если говорить всерьез, – Баоцин говорил очень убедительно, – то после создания труппы разве смог бы я отнестись к вам несправедливо? Сколько получит моя приемная дочь Сюлянь, столько получит и Циньчжу. Что же касается Сяо Лю, то кому он будет аккомпанировать, от того он и будет получать свои двадцать процентов. Это старое правило. Годится?

– Я… – Сяо Лю стал заикаться и, не в силах высказать свои мысли, лишь покивал головой, выражая согласие.

Тан Сые с женой решили больше не разговаривать. Они уставились на Баоцина, надеясь тем самым поставить его в затруднительное положение и принудить к более благоприятным для них условиям. В действительности же они понимали, что и выдвинутые им условия, вообще-то, были недурны.

Наконец рот раскрыла Циньчжу:

– Дядюшка Фан, пусть будет по-вашему! – Тан Сые и тетушка вздохнули с облегчением.

– Ладно. Так и порешили. Ждите от меня весточку, – сказал Баоцин и распрощался.

### Глава 4

Зал для исполнения сказов назывался «Мир и покой». Так же назывался и сам театр народного сказа, который Баоцин видел на гастролях в Бэйпине лет тридцать назад.

Он располагался на самой оживленной улице города и мог вместить человек двести. По расчетам Баоцина, сотня зрителей гарантировала ему возврат вложенных средств, сто пятьдесят человек уже давали некоторую прибыль, а полный зал позволял получить солидный доход.

Наступил день премьеры. Всю ночь Баоцину не спалось. Чуть забрезжил рассвет, как он уже был на ногах. Разыскав лист оберточной бумаги, Баоцин записал на нем все, что должен был сделать в течение дня. Затем он сложил его, спрятал в карман и вышел.

Сначала Баоцин отправился посмотреть, как был украшен вход в зал. Вывеска с названием театра была расцвечена красными, белыми и синими электрическими лампочками. В предутреннем тумане их тускловатый свет казался призрачным и волшебным. Под вывеской находилась стеклянная витрина, на которой черными иероглифами по красному фону были представлены имена исполнителей. В самом центре красовались три больших черных иероглифа: Фан Баоцин. По бокам золотом по красному были выведены имена Сюлянь и Циньчжу. А ниже – стандартный набор ярких броских эпитетов, списанных с кинематографических реклам и анонсов.

Баоцин, прищурив глаза и улыбаясь, глядел на свое имя. Не хуже, чем в былые времена! Есть чему радоваться. В прежние годы ему не раз приходилось входить в состав других трупп, да и самому их создавать. Однако по своему репертуару, по известности он не мог соперничать с коллегами. А теперь, впервые, он значился главным номером программы, и душа его была полна ликования.

Он долго с удовлетворением смотрел на рекламу и лишь затем неохотно, как бы сожалея о расставании, ушел. Он заглянул в чайную и велел подать чайник чаю.

Потом он направился к Сяо Лю, чтобы договориться о репетиции для Сюлянь. Самому ему репетиция не требовалась – он был старым, опытным актером. Если бы Сяо Лю случайно ошибся, Баоцин мог как ни в чем не бывало продолжать петь дальше. Однако с Сюлянь дело обстояло иначе. Ошибись Сяо Лю, и Сюлянь пошла бы за ним. Вот почему им нужна была репетиция – чтобы не оскандалиться в самый день премьеры.

Однако у Баоцина не хватало смелости просто так вбежать в гостиницу и вызвать Сяо Лю. Семейство Тан, заметив его, наверняка придумало бы, как помешать Сяо Лю провести репетицию.

Подойдя к конторке, он дал служащему несколько монет и попросил вызвать Сяо Лю на пару слов. Увидев его, Баоцин предупредил:

– Не бери трехструнку, я взял свою. Если брат услышит твою игру и станет что-нибудь говорить, не принимай близко к сердцу. Что бы там ни было, а кормить семью нужно.

Сяо Лю вяло усмехнулся и обещал после полудня порепетировать.

Два дня назад Баоцин посетил парикмахерскую, но сейчас снова постригся и побрился. После этого он достал из кармана тот самый листок и стал соображать. Нужно навестить всех, кто ему помогал, в особенности чиновников и главарей местных хулиганов, дать им контрамарки с просьбой посодействовать и помочь.

Он нашел время поговорить с каждым, кто имел отношение к сегодняшнему представлению: продавцами мелкой снеди, чая, сигарет и семечек, теми, кто раздает горячие полотенца, чтобы обтереть потное лицо и руки, билетерами, кассирами, смотрителями за порядком. Придя в четыре часа после полудня, все они должны были сначала совершить обряд поминовения предка-наставника и бога богатства, испрашивая у них благополучия.

Баоцин уже стал известным человеком в городе. Куда бы он ни пошел, везде его узнавали. В чайной, винной лавочке и в ресторане хозяева и служители-официанты знали, что он организовал труппу и что сегодня вечером у него премьера. Они его называли «хозяин Фан» и на все лады поздравляли, рассчитывая таким образом заполучить на сегодняшнюю премьеру пригласительный билет. Но Баоцин только складывал руки в благодарности и никак не реагировал на их намеки. Отойдя в сторону, он начинал про себя ворчать: «А когда это, интересно, я получал от вас приглашения? Когда это я не давал на чай?»

Было два часа, когда он вернулся в гостиницу. Все уже было готово. И Сяо Лю приходил репетировать с Сюлянь. Она успела одеться к представлению и сетовала на то, что у нее нет денег купить пару новых туфель.

– Сегодня уж как-нибудь сойдет, – сказал Баоцин. – Надень те атласные с вышитыми цветами. Как только у меня появятся деньги, куплю тебе новые. – (Она недовольно скривила рот, но все же вняла совету отца.)

Тетушка Фан надела на себя все самое лучшее и была трезва на удивление. Она помнила, что в четыре часа нужно совершить обряд поминовения, и все это время не смела прикасаться к вину, боясь оскорбить духов и навлечь беду. Как только закончится представление и в кассе появятся деньги, она выпьет пару бокальчиков, чтобы отметить успех.

Дафэн, казалось, не испытывала особой радости. Поминовение духов ее не очень-то трогало. К тому же, увидев, что сестра так принарядилась, она стала немножко ревновать.

Баоцин это почувствовал.

– Моя добрая Дафэн, не нужно этого ребячества! Вот я заработаю денег и куплю тебе пару новых туфель. Те красивые, что я сегодня видел в магазине.

Дафэн ничего не сказала.

– Мой добрый брат, – обратился далее Баоцин к Тюфяку. – Я хочу немного передохнуть, сегодня вечером я должен буду показать все, на что способен. Мой родной брат, сходи, пожалуйста, в театр и приготовь заранее все к церемонии поминовения. У тебя память лучше моей. Помоги мне, прошу тебя, возьми это дело в свои руки. Когда кончится представление, я приглашаю тебя выпить пару рюмочек.

Так, умоляя и похваливая, он уговорил Тюфяка помочь. Но от такого поворота дел ему пришлось выслушать бесконечные разглагольствования брата о том, как нужно обставить площадку во время ритуала поминовения. Тюфяк выказывал свою образованность.

– Ладно, мой добрый брат. – Баоцин без остановки кивал головой. – Буду слушать тебя, можно дальше не продолжать. Уже два часа, тебе пора трогаться.

Два часа пролетели как одно мгновение. Ритуал совершался за сценой. Тюфяк успел все приготовить в самом лучшем виде. На стене была наклеена красная бумага, на ней надпись: святое место – место предка всех наставников – чжоуского Чжуанвана. Перед святым местом стоял ритуальный столик, пара красных свечей и огромная оловянная чаша для благовоний. В качестве жертвоприношений стояло несколько тарелочек сухого печенья, свежие фрукты и три рюмки рисовой водки. Стол с четырех сторон был задрапирован специальной атласной скатертью с вышитыми на ней красными цветами. С трех сторон вдоль стен стояли скамьи, а посреди комнаты – длинный стол, покрытый белой скатертью, с чайником чая на нем, чашками, сладостями, семечками, сигаретами и вазочкой, в которой стояли свежесрезанные цветы.

Один за другим входили приглашенные на сегодняшнее представление местные актеры. Все они были очень бедно одеты, так как долгое время не имели работы. Одни курили длинные трубки, другие, обмахиваясь веерами из банановых листьев, потягивали сигареты.

Но вот дверь отворилась, и вошел Баоцин. Низко поклонившись и поворачивая бритую голову то влево, то вправо, он не переставая повторял: «Садитесь, пожалуйста, садитесь, пожалуйста», зная, что эта публика будет приветствовать его стоя. Он не очень-то уважал местных актеров, а те, в свою очередь, мало считались с «людьми из-за реки». Однако Баоцин не хотел, чтобы такого рода неравные отношения были слишком заметными.

Он выпрямился. Медленно вошла Сюлянь. Он с улыбкой представил ее всем:

– Это моя дочь Сюлянь.

Сюлянь лукаво улыбалась. Она слегка поклонилась, подошла к столу, сорвала цветок и приколола к одежде.

– Сюлянь, – попросил Баоцин. – Угости гостей семечками. – Он все еще оставался у входа, ожидая жену.

Сюлянь взяла блюдечко с семечками, хотела попробовать сама, но передумала.

– Это моя жена. – Баоцин стал всем представлять свою жену.

Тетушка Фан высоко держала марку; соблюдая манеры, она кивнула всем головой и села рядом с актерами, решив поболтать с ними на их сычуаньском диалекте, а те в свою очередь отвечали ей на ее родном северном диалекте. В конечном итоге никто никого не понял, но все почувствовали, что этикет был соблюден.

– Ну, брат, – поспешил Баоцин к Тюфяку. – Ты силен! Просто здорово! Я бы так все обставить не смог, – говорил он, поглядывая по сторонам.

Тюфяк не удержался и расплылся от удовольствия. Он демонстративно зевнул, потянулся, чтобы Баоцин видел, как он устал. Затем пришли и те, кто работал в театре: билетеры, кассиры, контролеры, музыканты. Они не были актерами и вообще могли не приходить. Но Баоцин пригласил всех, желая показать, что сказители соблюдают приличия и тоже имеют своего предка-наставника, который им покровительствует. Они не такие безродные и никчемные нищие, как многие полагают.

Семейство Тан пришло позже всех – того требовал престиж. Впереди всех шла тетушка Тан, за ней следовала Циньчжу, замыкал шествие Тан Сые. Где-то позади, с несчастным видом, словно сирота, плелся Сяо Лю.

Тетушка Тан была одета в широченный блестящий зеленый шелковый халат, в который можно было уместить четверых Тан Сые. Мясистое лицо с ярко накрашенными губами покрывал густой слой румян и пудры. Выглядела она роскошно: большие серьги, четыре перстня поблескивали на свету фальшивыми камнями.

Войдя в комнату, она, переваливаясь с ноги на ногу, направилась прямо к тетушке Фан и Сюлянь, приветствуя их как самых хороших друзей.

– Добрая сестрица… О, глядите-ка, какая Сюлянь красивая! – После этого она приветствовала братьев Фан. На остальных же и не взглянула. Затем она, не удостоив вниманием Баоцина, подозвала к себе Тан Сые.

– Зажгите благовония в честь предка-наставника! – Она хотела, чтобы он возглавил церемониал.

Баоцин быстро отвел Тан Сые в сторону и отрицательно покачал головой. Он хозяин труппы и не может допустить, чтобы другие возглавили церемониал. Подойдя к святому месту, он воскурил ароматные палочки. Как только заструился голубоватый дымок, Баоцин поставил их в чашу для благовоний и тут же зажег свечи. Сразу стало светло, всюду заиграли краски. Наступила тишина. Баоцин с почтением отбил земной поклон предку-наставнику, испрашивая у него благословения на процветание начатого дела, успеха у зрителей. Он стоял на коленях, повторяя про себя молитвы, в которых просил защитить Сюлянь, а его самого уберечь от козней тетушки Тан и ее мужа.

### Глава 5

К половине восьмого зал был почти полон. Баоцин сиял от радости, глядя на плотные ряды зрителей. Вместе с тем его охватывало беспокойство, как бы не произошло чего у входа. Он пригласил двух местных вышибал и поставил их у дверей. Они были людьми опытными и могли отличить хорошего человека от плохого с одного взгляда. Однако Баоцину, естественно, не хотелось, чтобы им пришлось пускать в ход кулаки. Драка в день премьеры, что ни говори, а счастливым предзнаменованием служить никак не может. Если у входа разразится скандал, ничего хорошего не будет. Он должен был все учесть и все помнить, всюду побывать, не привлекая к себе внимания.

Находясь за кулисами, Баоцин следил за каждой мелочью. Делая замечания, он всякий раз вытягивал свою бритую, лоснящуюся от пота голову. Он кланялся, растягивал рот до ушей, здоровался за руку с каждым встречным. Глядя на него, никто не смог бы рассердиться, крупные проблемы становились мелкими, а мелкие разрешались сами собой.

Пудра и румяна всегда привлекают распутных парней, которые жаждут устроить какой-нибудь скандальчик. Баоцин все время отгонял таких, маячивших у входа на сцену. Они любили цепляться к девушкам. Решить эту проблему было трудно, так как кто-нибудь из них мог оказаться приятелем нужных ему людей. А коли так, ему тем более следовало пригласить их за кулисы попить чайку. И тогда наверняка появится человек, который сам выйдет на сцену и в присутствии всего зала подарит ему декоративный экран, поддерживая тем самым его начинание. Сколько же всевозможных забот у одного актера?!

К восьми часам свободных мест в зале не осталось. Зрителей было так много потому, что Баоцин раздал целую кипу пригласительных билетов и контрамарок. И все равно он был очень доволен. Полный зал – это счастливое предзнаменование. Баоцин сбегал в кассу, распорядился вывесить у входа табличку с надписью «Все билеты проданы». Ладони его увлажнились, и он поспешил за кулисы начинать представление.

Первым номером шел местный исполнитель поэтического сказа «цзиньцяньбань». Пел он пронзительным голосом, резковато и невыразительно, в общем – неважно. Слушатели не обращали на него особого внимания, продолжали разговаривать и попивать чай.

Зал для сказов был широким и коротким. Перед малюсенькой сценой стояли ряды деревянных скамеек. По обеим сторонам, вдоль стен, было расставлено множество квадратных столиков, вокруг каждого из них – четыре-пять стульев. На пологе, что прикрывал выход на сцену, были вышиты огромные красные пионы на фоне зеленых листьев и имя Баоцина. Ему этот полог сделали на заказ в Шанхае. На стенках висели декоративные экраны и свитки с картинами, подаренные Баоцину и Сюлянь знатными людьми из разных мест. Зал был хоть и маленький, а людей к себе притягивал. Перед сценой висела пара газовых ламп, которые излучали яркий белый с синевой свет, выхватывая из темного зала зрителей. Баоцин был доволен – ведь все это его достижения. На дверных пологах, на полотнище вокруг стола было вышито его имя. Каждая картина, каждый экран давали повод вспомнить эпизод из прошлого. Он бывал в Шанхае, Нанкине и многих других крупных городах страны, и повсюду у него было немало почитателей.

Он смотрел из-за кулис в зал. Первые два ряда занимали местные. Большинство же публики были «люди из-за реки». Да и местные прежде жили главным образом в других провинциях или выезжали туда по делам, работали там и вернулись в Чунцин из-за войны. Они пришли послушать Баоцина лишь для того, чтобы продемонстрировать всем, что повидали свет и разбираются в сказах под аккомпанемент большого барабана. Баоцин долго разглядывал тех, кто сидел по обеим сторонам от сцены. Это были профессионалы. С некоторыми из них он был знаком. Они пришли посмотреть программу, которую подготовил Баоцин и его труппа. Как и подобает специалистам, эти люди сидели спиной к сцене, они слушали, но не смотрели. Их не интересовали личики актрис. Баоцин, нахмурив брови, наблюдал за настроением своих коллег. Если песенные сказы сегодня прозвучат как полагается, они станут приходить часто. Постепенно слушатели приутихли. Значит, исполняемые сказы все больше вызывали у них интерес. Говорило это и о том, что слушатели уже вдоволь напились чаю и у них кончились семечки. Если уж сейчас не смотреть на сцену, то больше и делать-то нечего.