# Адмирал Империи – 58

Дмитрий Николаевич Коровников

Восьмилетний император Иван остался один против многочисленных претендентов на престол Российской Империи. Пока в пограничных системах ещё догорают корабли, уничтоженные американскими и османскими эскадрами, новая война уже полыхает в сердце государства. Птолемей Граус, адмирал Дессе и имперские князья, самопровозгласившие себя истинными наследниками трона, бросают вызов юному самодержцу, пытаясь убрать его с дороги.

Казалось бы, что может противопоставить неопытный мальчик закаленным в боях адмиралам-изменникам? Но история знает немало примеров, когда молодость и отвага побеждали опыт и циничный расчет. К тому же так ли неопытен маленький император, каким он на первый взгляд кажется?

## Глава 1

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» – сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: планета Новая Москва-3.

Дата: 15 августа 2215 года.


Птолемей Граус любил темноту.

Не ту кромешную тьму, в которой человек теряет ориентацию и начинает метаться в поисках выхода, – а благородную полутьму власти, что окутывает кабинеты после захода солнца. Когда единственным источником света становится голографическая карта Империи, когда тени в углах превращаются в молчаливых союзников, а тишина – в советника, которому можно доверять больше, чем живым людям. В такие моменты первый министр чувствовал себя пауком в центре исполинской паутины, каждая нить которой вибрировала от малейшего движения где-то на периферии обитаемого космоса.

Сегодня паутина дрожала так, словно по ней прошёлся ураган. И пауку впервые за долгие месяцы стало по-настоящему неуютно.

Голографическая карта Российской Империи висела над массивным столом из мореного дуба – единственным предметом мебели, который Граус перевёз из своего старого кабинета после назначения на высший государственный пост. Стол принадлежал ещё его деду, сенатору от системы «Новгород», и первый министр суеверно полагал, что древняя древесина впитала достаточно политической мудрости, чтобы делиться ею с владельцем в трудные минуты. Сейчас, глядя на россыпь алых пятен, расползавшихся по проекции словно кровь на белом мраморе, Граус подумал, что никакая мудрость предков не могла подготовить его к такому.

Система «Сураж» полыхала багровым заревом – полностью находясь в руках противника. В руках этого мальчишки-императора и его проклятых защитников.

Три голографических доклада светились на столе, выстроившись в ряд, словно обвинительные заключения на судебном процессе. Первый министр прочитал каждый из них трижды – с тем же мрачным упорством, с каким человек ощупывает больной зуб языком, надеясь, что боль окажется иллюзией. Цифры, разумеется, оставались прежними. Цифры всегда остаются прежними – в этом их проклятие и их честность.

Птолемей потянулся к бокалу с коньяком. «Новомосковский резерв», двадцатилетняя выдержка, подарок от благодарного промышленника – того самого, который теперь наверняка прикидывает, не пора ли сменить покровителя. Янтарная жидкость мягко переливалась в призрачном свете голограммы. Граус сделал глоток, позволил обжигающему теплу прокатиться по горлу, и активировал первый доклад.

Над столом возникло лицо контр-адмирала Валериана Суровцева.

Молодое лицо – слишком молодое для того груза, который на нём лежал. Тёмные круги под глазами, трёхдневная щетина, но при этом – холодное, почти механическое самообладание в каждой черте. Граус знал эту породу людей: они контролируют себя даже тогда, когда мир вокруг рушится. Особенно тогда.

– Потери Тихоокеанского космофлота и эскадры гвардейских «золотых» крейсеров составили семьдесят семь кораблей из ста двадцати одного.

Голос Суровцева звучал ровно, почти безэмоционально – так диктор зачитывает биржевые сводки, а не похоронные списки. Семьдесят семь кораблей. Миллиарды рублей, превратившиеся в космический мусор.

– Командующий Шереметьев погиб. Флагманский линкор «Петропавловск» уничтожен вместе со всем штабом Тихоокеанского флота.

Граф Глеб Александрович Шереметьев. Ветеран дюжины военных кампаний. Человек, которого Граус лично убеждал возглавить карательную экспедицию против мальчишки-императора. Мёртв. Не в честном бою – в какой-то хитроумной ловушке, деталей которой первый министр пока не знал, но уже ненавидел.

– Эскадры отступили в подпространство… в ближайшие часы мы прибудем к Новой Москве-3.

Отступили. Какое дипломатичное слово для панического бегства.

А потом Суровцев произнёс фразу, от которой Граус почувствовал, как что-то тёмное и горячее шевельнулось в груди.

– Рекомендую укрепить оборону столицы.

Первый министр застыл с бокалом в руке. Несколько секунд он смотрел на застывшее голографическое лицо молодого контр-адмирала, и тишина кабинета становилась всё более удушливой.

– Рекомендую, – наконец прошипел Граус, и собственный голос показался ему голосом чужого, опасного человека. – Ты… рекомендуешь мне?

Он швырнул бокал через весь кабинет. Хрусталь ударился о стену, разлетелся осколками, коньяк потёк по дорогим обоям тёмной струйкой – но Граус даже не заметил. Всё его внимание было приковано к этому лицу, , к этой чудовищной, невыносимой наглости.

– Контр-адмирал, который бросил товарищей в разгар боя и сбежал, поджав хвост, – голос первого министра дрожал от едва сдерживаемой ярости. – Мальчишка, которому едва за тридцать. Смеет давать советы первому министру Российской Империи? Рекомендовать мне, что делать?

Разумеется, Суровцев не мог его услышать – запись была сделана часы назад, когда эскадра «золотых» крейсеров только входила в подпространственный коридор. Но Граусу нужно было выплеснуть ярость, прежде чем она сожрала его изнутри.

Он сделал несколько глубоких вдохов, заставляя пульс замедлиться. Гнев – плохой советчик. Гнев затуманивает разум. А сейчас, когда всё висело на волоске, ему нужен был холодный, ясный рассудок.

Ещё два доклада ждали своей очереди. И что-то подсказывало первому министру, что лучше они не станут.

Второй доклад принадлежал вице-адмиралу Валиду Усташи – человеку, которого Граус некогда считал своим главным козырем в военной колоде. Бывший османский офицер, перешедший на службу Империи после какого-то тёмного конфликта с собственным командованием. Жестокий, опытный, лишённый сантиментов – идеальный инструмент для грязной работы.

Сейчас лицо Усташи на голограмме выглядело так, словно его владелец только что вернулся из самого пекла преисподней. Впрочем, в каком-то смысле так оно и было.

– Отход из сектора Константинова Вала был вынужденным, господин первый министр.

Голос Усташи хрипел от усталости, и в нём слышалось нечто, чего Граус никогда прежде не замечал у этого человека, – подавляемая, но отчётливая горечь.

– Противник устроил засаду силами сразу двух дивизий: пятой «ударной» вице-адмирала Хромцовой и семнадцатой «линейной» контр-адмирала Зиминой. Они ждали нас. Знали, где мы будем, когда и каком количестве.

Знали. Это слово царапнуло сознание Грауса, оставив неприятный след. Откуда знали? Утечка? Предательство? Или просто хорошая разведка противника?

– Форты Константинова Вала, которые мы рассчитывали использовать как опорные точки, были применены противником в качестве мобильных орудийных платформ. Они расстреливали наши корабли в упор.

Усташи сделал паузу. (Вице-адмирал немного приврал про существенную помощь противнику в той битве, что было не так. Надо было же как-то оправдать собственную недальновидность). Было заметно, как дёрнулся мускул на его скуле – старый шрам побелел от напряжения.

– Потери составили пятьдесят девять кораблей. Больше половины эскадры. Половина оставшихся требует серьёзного докового ремонта. Арьергард во главе с контр-адмиралом Должинковым, прикрывавший отход основных сил… – на мгновение в глазах Усташи мелькнуло что-то похожее на стыд, – …вероятно, погиб или попал в плен. Связь с ним утеряна.

Пятьдесят девять. Плюс семьдесят семь. Сто тридцать шесть кораблей – больше половины всех сил, которыми Граус располагал в начале этой проклятой кампании. Испарились, исчезли, превратились в обломки и пленных за считанные дни.

Третий доклад – от разведки – лишь довершил картину катастрофы. Бесстрастный голос аналитика, перечисляющий факты с монотонностью метронома:

– Противник контролирует систему «Сураж» полностью. В ходе сражения силами императора захвачено семнадцать вымпелов Тихоокеанского космофлота. Экипажи частично пленены, частично перешли на сторону противника добровольно.

Добровольно. Предатели. Крысы, бегущие с тонущего корабля.

– Боеспособность флота противника не только не уменьшилась, но возросла по сравнению с моментом входа наших сил в систему. Текущая оценка: приблизительно шестьдесят кораблей различных классов. Плюс несколько десятков автономных фортов Константинова Вала, которые вице-адмиралу Усташи не удалось взять под контроль.

Граус медленно поднялся из кресла. Ноги казались ватными, словно он только что пробежал марафон. Он подошёл к панорамному окну – бронированное стекло, способное выдержать прямое попадание из штурмовой винтовки, – и уставился на раскинувшийся внизу ночной Москва-сити.

Миллионы огней мерцали в темноте столичного неба. Двенадцать миллионов жизней, двенадцать миллионов судеб. Небоскрёбы финансового района упирались вершинами в низкие облака. Транспортные потоки аэрокаров рисовали в воздухе светящиеся артерии – город дышал, жил, не подозревая о том, что творится в этом тёмном кабинете высоко над его крышами…

Математика была простой. Беспощадно простой.

У первого министра Птолемея Грауса – с учётом всех потрёпанных эскадр, ковыляющих сейчас через подпространство к Новой Москве, – оставалось менее девяноста боеспособных кораблей. У противника – шестьдесят, плюс это чертовы форты. Баланс сил, который ещё неделю назад казался подавляющим преимуществом, превратился в шаткое, ненадёжное равновесие. Одно крупное поражение – всего одно – и всё рухнет. Сенат мгновенно вспомнит о «конституционных принципах» и «необходимости диалога с законным монархом». Армия начнёт искать нового хозяина – того, кто побеждает.

А мальчишка-император, этот восьмилетний щенок с короной на голове, будет сидеть на троне и улыбаться.

Граус заскрежетал зубами. Нет. Этого не будет. Он не для того прошёл путь от провинциального чиновника до первого министра великой Империи. Не для того плёл интриги, устранял конкурентов, выстраивал сеть влияния через половину обитаемого космоса.

Выход у первого министра, конечно же, был. Выход всегда есть – нужно лишь быть достаточно безумным, чтобы им воспользоваться. И достаточно беспринципным, чтобы не задумываться о цене.

Он вернулся к столу. Пальцы на мгновение замерли над панелью защищённой связи. То, что он собирался сделать, было… опасно. Это было предательством в самом прямом, юридическом смысле слова – союз с внешним врагом против внутреннего противника. За такое в Российской Империи, да и не только в ней, полагалась смерть.

Но мёртвым нет дела до законов. А живым – до морали, когда речь идёт о выживании.

Защищённый канал отложенной фотонной почты активировался с едва слышным гудением. Граус ввёл код доступа, который знал наизусть, но никогда не записывал – даже в самых секретных файлах. Этот контакт он берёг на крайний случай. Теперь крайний случай наступил.

Ответ пришёл почти мгновенно – словно собеседник на том конце давно ждал этого звонка.

На экране появилось лицо с характерными восточными чертами. Тёмные, глубоко посаженные глаза под тяжёлыми веками – глаза хищной птицы, терпеливо выжидающей момент для удара. Аккуратно подстриженная борода с благородной сединой. Орлиный нос и тонкие губы, сложенные в едва заметную, почти издевательскую усмешку.

Адмирал-паша Ясин Бозкурт, командующий Османским космофлотом Южных Сил Вторжения.

За его спиной угадывался роскошный кабинет его личной каюты: ковры с замысловатыми узорами, инкрустированное оружие в витринах, портрет султана Селима в массивной золочёной раме. Бозкурт выглядел так, словно только что вернулся с официального приёма, – безупречный мундир с золотым шитьём, все ордена на месте, ни тени усталости.

– Первый министр, – он слегка наклонил голову, но ровно настолько, чтобы это выглядело приветствием равного равному, а не знаком почтения. – Я ждал вашего звонка.

Граус почувствовал укол раздражения. Конечно, ждал. Наверняка его разведка донесла о катастрофе при Сураже раньше, чем сам Граус получил официальные доклады. И теперь этот османец сидит в своём роскошном кабинете и наслаждается моментом.

– Адмирал Бозкурт. Благодарю, что приняли вызов.

– Время не имеет значения, когда речь идёт о делах такой важности, – Бозкурт позволил себе чуть более широкую улыбку. – Новости из системы «Сураж» распространились быстро. Даже быстрее, чем я ожидал. Мои разведчики докладывают о… весьма впечатляющем разгроме.

Он произнёс последнее слово с откровенным удовольствием, словно пробуя на вкус изысканное блюдо.

– Тогда вы понимаете, зачем я с вами связался.

– О, разумеется. Вопрос лишь в том, что вы готовы предложить в обмен на нашу… помощь.

Началась игра. Граус мысленно собрался – торг был искусством, которым он владел в совершенстве. Главное сейчас – не показать отчаяния. Не дать понять, насколько он загнан в угол.

– Мирный договор с Османской Империей. Официальный, ратифицированный Сенатом Российской Империи. Полное признание ваших территориальных приобретений в южном секторе: системы «Бессарабия» и «Новый Кавказ».

Бозкурт приподнял бровь – единственный знак того, что предложение его заинтересовало.

– Две звездные системы, которые мы и так контролируем? Вы предлагаете мне то, что я уже имею. Это не слишком щедро, первый министр.

– Легитимация имеет значение, адмирал. Сейчас вы – оккупант. После подписания договора станете законным владельцем.

– Законным владельцем всего двух систем, – Бозкурт покачал головой. – Этого конечно же недостаточно. Мы хотим больше.

– Сколько?

– Три. «Бессарабия», «Новый Кавказ» и… «Таврида».

При упоминании «Тавриды» что-то изменилось в глазах османа – мелькнула тень застарелой обиды, быстро спрятанная за маской невозмутимости.

– Плюс торговые концессии, – продолжал Бозкурт. – Свободный проход наших торговых судов через российские национальные системы без пошлин. И контрибуция – сто миллионов бриллиантовых империалов.

Сто миллионов бриллиантовых империалов! Не рублей?! Граус едва удержался от того, чтобы не выругаться вслух. Астрономическая сумма. Этот османский стервятник решил содрать с тонущего всё, что возможно.

Но первый министр был слишком опытен, чтобы позволить эмоциям прорваться наружу.

– «Таврида», как вам известно, сейчас под контролем американцев. Адмирал Коннор Дэвис…

– Адмирал Дэвис, – перебил Бозкурт, и в его голосе прорезалась сталь, – присвоил то, что султан Селим считает своим по праву. «Таврида» была обещана нам в обмен на участие в войне. Разногласия между нами и нашими американскими… союзниками… – слово прозвучало как ругательство, – не ваша забота.

И тут в голове Грауса что-то щёлкнуло. Идея – простая, элегантная, смертоносная.

«Таврида». Система, которую «янки» отобрали у нашего Черноморского космофлота и тут же присвоили себе, плюнув на договорённости с османами. Султан Селим рассчитывал получить эту жемчужину в качестве платы за союз – и был неприятно удивлён, когда Дэвис объявил её «протекторатом Американской Республики». Отношения между союзниками дали трещину, но пока не превратились в пропасть.

А что если им помочь?

Если Птолемей Граус признает права Бозкурта на «Тавриду» официально, в ратифицированном договоре – это автоматически создаст конфликт между османами и американцами. Бозкурт получит документ, подтверждающий его претензии. Дэвис окажется в положении захватчика чужой законной собственности. Союз, который до сих пор казался прочным, даст глубокую трещину.

И когда – если – дойдёт до объяснений перед Сенатом, Граус представит этот договор как хитроумную уловку. «Я вбил клин между нашими противниками, – скажет он сенаторам. – Использовал их жадность против них самих. Фиктивный документ, выполнять который никто не собирался».

А самое главное – он действительно не собирался его выполнять.

– Хорошо, – произнёс Граус после паузы, которую он рассчитал до секунды. – Три системы. Но сто миллионов – это физически невозможно. У меня нет контроля над всей имперской казной. Так что тридцать – максимум.

Торг был яростным, но коротким. Бозкурт давил, Граус отступал – ровно настолько, чтобы это выглядело правдоподобно. В итоге сошлись на сорока миллионах контрибуции, трёх системах и свободном проходе торговых судов.

И тут в глазах османца мелькнуло подозрение.

– Вы как-то очень сговорчивы, господин первый министр. Слишком сговорчивы. Это заставляет задуматься о ваших истинных намерениях.

Граус изобразил горькую усмешку – ту самую, которую репетировал перед зеркалом много лет назад.

– Мои намерения просты, паша. Болезненно просты. Я проигрываю войну. Флот обескровлен. Мой лучший и самый опытный командующий погиб. Если я не получу подкрепление, способное защитить столицу, через неделю мальчишка-император уже будет на троне, а моя голова – на пике у ворот его дворца. В этот ситуации у меня нет роскоши привередничать.

Это была правда. Частичная правда – самый эффективный вид лжи.

Ясин Бозкурт, казалось, принял объяснение. Подозрение в его глазах сменилось удовлетворением хищника.

– Хорошо. Но договор должен быть ратифицирован Сенатом до того, как мой флот вступит в бой. Султан дал чёткие указания: никаких действий без железных гарантий.

– Само собой, мой друг.

– Пять дней, – уточнил адмирал-паша Бозкурт. – Моему космофлоту требуется подготовка и время на переход. Мы войдём в столичный сектор не раньше. Что вы планируете делать это время? Вы продержитесь? Ведь ваш противник наверняка не станет ждать. Этот же контр-адмирал Васильков…

Он произнёс имя с оттенком уважения – так профессионалы говорят о достойных противниках, которых хорошо знают.

При упоминании фамилии Василькова Граус почувствовал, как по спине пробежал холодок. Этот проклятый выскочка, без роду и племени, которого он сам когда-то приговаривал к расстрелу… Каждая попытка избавиться от него заканчивалась провалом.

– Постараюсь его задержать до вашего прибытия, – сдержанно ответил первый министр. – Какие-то силы у меня остались.

– Разумно. А когда мои сто сорок вымпелов войдут в систему…

Он не договорил, но хищная улыбка сказала всё.

– До связи, адмирал.

– Удачи вам в ближайшие пять дней, первый министр. Она вам понадобится.

Экран погас.

Несколько секунд Граус сидел неподвижно, глядя в темноту. А потом на его лице медленно расплылась улыбка – совсем не та горькая гримаса, которую он демонстрировал осману. Это была улыбка игрока, который блефовал с плохими картами и выиграл раздачу.

Бозкурт думает, что загнал первого министра в угол. Пусть и дальше так думает.

На самом деле Птолемей Граус только что получил свежий флот из ста сорока вымпелов – за обещания, которые не стоили бумаги, на которой будут написаны. Три системы? «Бессарабия» и «Новый Кавказ» уже под османами – просто узаконил статус-кво. «Таврида» де-факто принадлежит американцам – пусть сами разбираются. Это не проблема Грауса. Это бомба замедленного действия под союз Селима и Дэвиса.

Свободный проход? Легко пообещать, легче отменить. Контрибуция? К сроку платежа обстоятельства изменятся.

Война – это искусство обмана.

Но прежде чем праздновать, нужно было решить насущную проблему. Пять дней надо было еще прожить. Обескровленному Тихоокеанскому космофлоту срочно нужен был новый командующий. Кто-то, кто сможет организовать оборону и выиграть время.

Граус вызвал на экран список старших офицеров и задумался.

Валид Усташи? Нет. Слишком агрессивен, слишком независим. Привык атаковать – его инстинкты толкают вперёд, а сейчас нужно стоять. И главное – бывший османский офицер. Как он отреагирует на союз с Бозкуртом? Может вообще попытаться связаться со старыми знакомыми за спиной у первого министра. Слишком непредсказуем, поэтому слишком опасен.

После гибели Шереметьева и контр-адмирала Должинкова выбор у Птолемей был небольшой. Остаётся Валериан Суровцев.

Первый министр невольно скривился, вспомнив это раздражающее «рекомендую». Но раздражение – плохой советчик. Сейчас нужно мыслить рационально.

Суровцев молод, да. Он отступил, бросив товарищей, – но с другой сторону именно благодаря этому сохранил сорок пять «золотых» крейсеров, которые сейчас были на вес золота. Он осторожен, умеет считать, понимает, когда нужно отступить. Идеальный командующий для обороны, где главное – не победить, а не проиграть.

Граус потянулся к диктофону.

– Приказ контр-адмиралу Суровцеву: принять командование обороной звездной системы «Смоленск». Задача – не допустить захвата системы силами противника и не дать ему достичь «Новой Москвы». Срок операции – пять дней. Подробные инструкции будут переданы по защищённым каналам.

Голос первого министра звучал ровно и деловито. Ни следа недавней ярости. Эмоции – роскошь, которую он не мог себе позволить.

Так фигуры расставлены. Пешки двинуты. Суровцев будет держать линию, Усташи – зализывать раны и готовить резервы, османы – гнать свой флот на убой. А я – Птолемей Граус буду делать то, что у меня получается лучше всего, а именно – ждать. И планировать.

Первый министр в последний раз подошёл к окну.

Огни Москва-сити постепенно гасли – глубокая ночь вступала в свои права. Двенадцать миллионов человек готовились ко сну. Укладывали детей, проверяли расписание на завтра, строили планы на выходные. Обычные люди с обычными заботами.

Они не знали, что их судьба только что была предметом торга между двумя хищниками. Не знали, что человек, которого они считают врагом – турецкий адмирал с его флотом захватчиков – скоро станет их защитником. По крайней мере, на время.

Политика – грязное дело. Но кто-то должен пачкать руки, чтобы остальные могли спать спокойно.

По крайней мере, так Птолемей Граус объяснял себе то, что собирался сделать.

Красные пятна на голографической карте продолжали пульсировать в темноте – словно открытые раны на теле государства. Но теперь они казались первому министру не столько обвинением, сколько напоминанием.

В этой игре ставки – высшие из возможных. Проигравший теряет всё. А Птолемей Граус не собирался проигрывать…

## Глава 2

Место действия: звездная система HD 30909, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Сураж» – сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами императора Ивана.

Точка пространства: планета Сураж-4.

Дата: 15 августа 2215 года.


Сегодня у меня день рождения. Тридцать четыре. Стоя у регенерирующей капсулы в госпитальном крыле резиденции императора, я думал о том, что эта цифра звучит как приговор. Не смертный – скорее как тот момент в судебном заседании, когда секретарь зачитывает список твоих прегрешений, а ты сидишь и гадаешь, сколько из них действительно заслуживают внимания. Тридцать четыре года – это веха, требующая подведения итогов. А я терпеть не могу подводить итоги, особенно в свой день рождения, о котором предпочёл бы вообще никому не говорить.

К сожалению, в космофлоте есть личные дела. В личных делах – даты рождения. И люди, которые эти дела читают с таким энтузиазмом, словно это последний выпуск светской хроники.

Голубоватое сияние медицинского оборудования заливало бокс мягким, почти колыбельным светом. Запах стерильности мешался с едва уловимым ароматом регенерирующего геля – чем-то средним между морской солью и озоном после грозы. За прозрачным стеклом капсулы лежала Настасья Николаевна Зимина: контр-адмирал, командир 17-й «линейной» дивизии, и один из самых упрямых людей, которых я знал в своей жизни.

Датчики на панели капсулы мерно пульсировали зелёным – жизненные показатели в норме. Полупрозрачный кокон геля окутывал её тело, и сквозь эту мерцающую пелену я видел бледное, осунувшееся лицо. Красивое лицо – той особой красотой сильных женщин, которая не нуждается в косметике и не боится шрамов. Осколок гранаты при штурме «Елизаветы Первой». Космопехи Усташи атаковали со всех направлений, и один сантиметр – толщина мизинца – отделял контр-адмирала Зимину от места в учебниках истории вместо места в регенерирующей капсуле.

Глаза девушки были закрыты, и на мгновение мне показалось, что она спит тем глубоким сном, который приходит после долгой боли. Но потом веки дрогнули, ресницы затрепетали, и серые глаза Настасьи встретились с моими.

– С днём рождения, Александр Иванович, – тут же произнесла она.

Голос ее был слабым, чуть хрипловатым от долгого молчания, но в нём звучала та самая насмешливая нотка, которая нравилась мне все больше и больше. Чёрт бы побрал эту женщину и её феноменальную память.

– Откуда ты знаешь? – спросил я, хотя, разумеется, уже догадывался.

– Я помню это ещё с учёбы в Нахимовском.

Нахимовское военно-космическое училище. Пятнадцать лет назад – целая геологическая эпоха по меркам человеческой жизни. Я тогда был молодым и рьяным, а также абсолютно уверенным, что галактика только и ждёт момента, чтобы пасть к моим ногам. Она была на два курса младше. И как выяснялось, помнила о моем дне рождения.

Что-то тёплое шевельнулось в груди – странная смесь удивления и той особой польщённости, которую испытываешь, узнав, что кто-то вспоминал о тебе все эти годы. Настасья Николаевна, выходит, действительно не шутила, когда однажды обмолвилась, что обратила на меня внимание ещё тогда, в те далёкие времена, когда мы оба были молоды, глупы и уверены в собственном бессмертии.

Зимина, похоже, почувствовала мою неловкость – у неё было чутьё на такие вещи. И с лёгкостью опытного фехтовальщика она сменила позицию, превратив момент нежности в нечто совсем иное.

– А ещё я помню, как ты использовал мою дивизию как приманку у Константинова Вала.

Голос остался прежним, но что-то в нём затвердело, как клинок, охлаждённый в ледяной воде.

– Настасья…

– Вот только не надо лишнего.

Я замолчал. Не потому, что она приказала. Просто отчасти она была права. Имела полное право на эту горечь, на этот холодок в голосе, на всё то, что стояло за этими словами.

– Я знаю, что это было необходимо, – продолжила Зимина после паузы, и взгляд её чуть смягчился. – Но это не значит, что мне нравится быть наживкой.

Слова застряли где-то в горле, и я не знал, какие из них произнести. «Прости»? Слишком банально, слишком мало. «Я не хотел»? Ложь – я хотел, держать до последнего дивизию Хромцовой в засаде – это был единственный способ выиграть сражение. «Ты справилась»? Правда, но звучит как дешёвое оправдание.

Настасья избавила меня от мучительного выбора, заговорив сама. Голос ее стал тише, задумчивее – так говорят люди, когда возвращаются мыслями в место, откуда едва выбрались живыми.

– Мы держали «каре» под огнём четырёх «конусов». Четырёх, Александр Иванович. Они накатывали волнами, и каждая волна откусывала кусок от моей дивизии. Корабль за кораблём, жизнь за жизнью.

Я слушал молча. Иногда молчание – единственный дар, который можно предложить человеку, делящемуся своей болью.

– «Елизавета Первая» потеряла щиты. Мой флагман, мой дом – и он горел. Не снаружи, изнутри. Переборки раскалялись докрасна, системы отказывали одна за другой, а мы продолжали стрелять, потому что если бы перестали – они прорвались бы к тебе.

Она замолчала, и я увидел, как её взгляд стал отстранённым, устремлённым куда-то сквозь стекло капсулы – туда, где в её памяти всё ещё пылал мостик умирающего линкора.

– Потом прибыли «морпехи» Усташи. Штурмовые группы со всех палуб одновременно. Они рвались к рубке, и мы дрались в коридорах собственного корабля – там, где знали каждый поворот, каждую нишу. Вот тогда меня и достал этот чёртов осколок.

– Врачи говорят… – я запнулся, не зная, как закончить.

– Да, я уже знаю, – Настасья усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли веселья. – Регенерация всесильна, тем более в двадцать третьем веке. Хотя один сантиметр, Александр Иванович. Один проклятый сантиметр левее – и ты бы сейчас стоял не у моей капсулы, а у моего гроба, произносил бы красивые слова о долге и чести.

Один сантиметр. Толщина пальца. Каприз осколка, летящего сквозь дым и хаос.

– Моя дивизия? – спросила Зимина, и в её голосе появилась новая нота – тревожная, почти болезненная. Так спрашивают о детях, когда боятся услышать ответ.

– В строю девять кораблей из двадцати семи. Остальные…

Я не стал договаривать. Восемнадцать кораблей – это не просто цифра в рапорте. Это тысячи жизней, тысячи семей, которые получат похоронки с казённым текстом о героической гибели. Это дети, которые будут расти без отцов, и матери, которые каждую ночь будут видеть во сне лица тех, кого больше нет.

– Девять, – тихо произнесла Настасья.

И по тому, как она это сказала – без лишних слов, без попытки утешить или обвинить – я понял, что она действительно понимает.

– Но в итоге мы победили, сразу в двух сражениях, – сказал я наконец, потому что и это тоже была правда..

– Да, – кивнула Зимина. – Я уже слышала о Шереметьеве.

Граф Глеб Александрович Шереметьев. Командующий Тихоокеанским космофлотом. Теперь – горстка атомов, рассеянных в вакууме.

– Этот новый советник императора, – продолжила Настасья, – твой друг Густав Адольфович Гинце… Тот, что придумал взорвать командующего при помощи робота. Похоже, он просто гений.

Что-то кольнуло у меня в груди – не боль, скорее застарелая заноза, которая никак не хочет выходить.

– Да, – я услышал, как мой голос стал суше. – Но он давно уже не мой друг.

Настасья приподняла бровь – насколько это было возможно в её положении.

– Я думала…

– Это долгая история, – оборвал я, не желая продолжать. Гинце, наши общие годы, то, что случилось потом – всё это было слишком запутанным, слишком болезненным для разговора у больничной койки.

Она посмотрела на меня тем особым женским взглядом, который словно снимает слой за слоем, добираясь до того, что ты прячешь даже от себя. Потом кивнула.

– Хорошо. Тогда о приятном. Как планируешь праздновать свои тридцать четыре?

Я не удержался от фырканья.

– Праздновать? Мы только что выиграли сражение ценой трети флота, половина старших офицеров лежит в таких же капсулах, как ты, а первый министр Граус наверняка уже склонился над картой, выбирая место для нового удара. Какие, к чёрту, праздники?

– Вот именно поэтому, – она улыбнулась, и эта улыбка неожиданно преобразила осунувшееся лицо, вернув ему что-то юное, почти девичье. – Если не праздновать победы, Александр Иванович, то зачем вообще побеждать?

Я хотел ответить – что-нибудь умное и циничное, в своём обычном стиле – но коммуникатор на запястье выбрал именно этот момент, чтобы ожить. Короткий сигнал, мигающий значок приоритетного сообщения. Электронный секретарь Его Императорского Величества Ивана Константиновича. Меня ждали в главном корпусе резиденции.

– Вызывают? – Настасья прочла ответ на моём лице раньше, чем я успел его озвучить.

– Император.

– Тогда иди. Не заставляй ребёнка ждать. Тем более, если этот ребёнок носит корону.

Я кивнул и двинулся к выходу, но её голос догнал меня у самой двери:

– Александр…

Я обернулся.

– Я сокрушаюсь, что из-за этой дыры в груди не смогу какое-то время участвовать в операциях. – В её тоне слышалась неподдельная досада. – Как и Яков Васильевич Гревс – он в соседнем боксе, тоже после орбитального боя.

Яков Гревс. Вице-адмирал, командир 19-й дивизии. Ещё один, заплативший кровью за нашу победу.

– Ничего, – я постарался, чтобы улыбка выглядела ободряющей. – Поправляйтесь, госпожа контр-адмирал. На ваш век войны хватит с избытком. Сил, противостоящих юному императору, – целый зверинец: Граус, Дессе, имперские князья с их свитами, мятежные адмиралы… А ещё османы, американцы и поляки, которые рыщут по приграничным секторам, зализывая раны и выжидая момент, чтобы наброситься снова. Дэвис и его стая никуда не делись – они просто затаились.

Настасья смотрела на меня с выражением, которое я не мог до конца расшифровать. Тревога? Нежность? Что-то третье, чему я не знал названия?

– Берегите себя, Александр Иванович. Вы нужна нам живым.

– Поправляйтесь, Настасья Николаевна.

Дверь бокса закрылась за мной с мягким шипением, отрезая голубое сияние медицинского оборудования. Коридор встретил приглушённым гулом вентиляции. Мимо прошли роботы-санитары с гравитационной каталкой – неподвижная фигура в бинтах, ещё одно имя для статистики потерь.

Тридцать четыре года. Сколько из них я провёл среди таких вот коридоров, среди этих запахов, среди людей, которые платили за победы частями собственных тел?

Путь от госпиталя до главного корпуса вёл через парк с зелеными и ярко-оранжевыми деревьями. Генерал-губернатор Борисевич, судя по всему, в свое время не жалел средств на обустройство резиденции. Утреннее солнце Суража-4 пробивалось сквозь кроны, рисуя на гравийной дорожке кружевные тени, и на несколько минут я позволил себе просто идти – не думая о потерях и о том, что ждёт впереди.

Охрана у главного корпуса была нервной и многочисленной. Патрули на каждом перекрёстке, сканеры на входах, снайперы на крышах – всё, что полагается временной ставке императора в разгар гражданской войны. Меня, впрочем, пропустили без задержки: после последних недель моё лицо знали все, от рядовых до генералов.

Император ждал в малой приёмной – уютной комнате с высокими потолками, лепниной довоенной работы и окнами, выходящими в тот самый парк, который я только что пересёк. Рядом с ним стояла Таисия Константиновна.

– Александр Иванович!

Голос мальчика был звонким, почти радостным. Иван спрыгнул с кресла, в котором его ноги не доставали до пола, и шагнул мне навстречу. Маленький, худой, с копной тёмных волос – и с глазами, от которых мне каждый раз становилось не по себе.

Глаза ребёнка не должны быть такими. В них было слишком много понимания, слишком много того тяжёлого знания, которое приходит только с потерями. Война, смерть отца, предательства тех, кому доверял – всё это оставило свой след, и теперь из детского лица на меня смотрел кто-то значительно старше своих лет.

– Ваше Величество. – Я склонил голову в поклоне.

– С днём рождения!

Ну, разумеется. Личные дела. Будь они неладны.

– Благодарю, Ваше Величество. Но право же, не стоило беспокоиться…

– Стоило, – перебил он с той непреклонностью, которая так странно звучала в устах восьмилетнего ребёнка. – Вы заслужили. После всего, что сделали для нас.

Он протянул руку, и я увидел на маленькой ладони небольшой предмет. Старинный латунный компас – морской, судя по гравировке на крышке: якорь, обвитый канатом, и полустёртые буквы, которые уже не прочесть. Вещь была древней, возможно, ещё с Земли – из тех времён, когда люди плавали по настоящим океанам на деревянных кораблях, ориентируясь по звёздам и магнитным полюсам.

– Это из коллекции отца, – тихо сказал Иван. – Папа любил старинные вещи. Говорил, что они помнят историю лучше, чем любые книги.

Я замер. Коллекция покойного императора. Семейная реликвия, одна из немногих, что удалось спасти из разграбленного адмиралом Самсоновым дворца. И он отдаёт её мне?

– Ваше Величество, я не могу это принять…

– Конечно, можете. – Голос мальчика стал жёстче, и на мгновение мне показалось, что я слышу интонации Константина Александровича – того самого человека, чей призрак незримо присутствовал в каждом решении этого ребёнка. – Это подарок. Чтобы вы всегда находили путь домой, господин контр-адмирал. Куда бы война вас ни забросила.

Путь домой. Это было трогательно.

Я осторожно взял компас – латунь была тёплой от детских пальцев. Откинул крышку: стрелка качнулась, нашла север, замерла. Простой механизм, переживший века. Вечное напоминание о том, что даже в самом глубоком космосе есть направление, которое называется «домой».

– Благодарю, Ваше Величество. – Я поклонился – ниже, чем требовал протокол. – Буду его хранить.

Иван улыбнулся, и на долю секунды его лицо стало лицом обычного мальчишки – того, кем он мог бы быть, если бы не корона, война и кровь.

– Таисия тоже хотела вас поздравить, – он указал на сестру.

Княжна шагнула вперёд, и я заставил себя встретить её взгляд.

Таисия Константиновна в свои двадцать три года уже регент Империи. Красивая той холодной, аристократической красотой, которая одновременно притягивает и держит на расстоянии. Между нами была давняя история – дружба при дворе, когда Тася была еще совсем маленько, затем, годы разлуки, потом война и совместные испытания. Всё это создавало связь, которую я не мог определить и не решался назвать.

– С днём рождения, Александр Иванович, – произнесла она ровным голосом.

Слишком ровным. Я знал её достаточно хорошо, чтобы различить: за этой ровностью что-то скрывалось. Что-то, чего раньше не было – или было, но не так явно.

– Благодарю, Ваше Высочество.

Пауза.

– Как себя чувствует контр-адмирал Зимина?

Вопрос прозвучал невинно. Слишком уж невинно.

– Идёт на поправку. Врачи обещают, что через неделю покинет медблок.

– Вы её навещали?

– Только что оттуда.

И тут я увидел это – мгновенную тень в её глазах, быстрое движение, которое она тут же подавила. Если бы не годы знакомства, я бы не заметил. Но я заметил.

И не понял.

Почему простой визит к раненому офицеру вызвал у неё такую реакцию? Откуда этот холодок в голосе, эта внезапная отстранённость?

Молчание между нами становилось неуютным. Я искал слова и не находил – потому что не понимал, какие слова здесь нужны. Таисия смотрела куда-то мимо меня, словно внезапно заинтересовалась пейзажем за окном.

Император Иван переводил взгляд с меня на сестру и обратно. Восемь лет, но ум острый как бритва – необычный, пугающе взрослый ум. Он видел что-то, чего не видели мы. Или видели, но отказывались признавать.

– Полагаю, – произнёс Иван с той лёгкой иронией, которой не должно быть у детей его возраста, – нам следует перейти в комнату для совещаний. Адмиралы Пегов и Хромцова прибудут с минуты на минуту, и есть вопросы, которые не терпят отлагательства.

Я кивнул, чувствуя странное облегчение. Военные советы – это понятная мне территория. Там не нужно расшифровывать загадочные женские взгляды.

Комната для совещаний располагалась в глубине корпуса – просторное помещение с длинным столом, голографическим проектором и портретами предков дома Романовых на стенах. Охрана осталась за дверью, и мы оказались втроём: я, император и княжна-регент.

– Пегов и Хромцова за дверью, – сказал Иван, и голос его изменился, стал серьёзнее. – Их вызовут, когда понадобятся. Но сначала… есть кое-что, что вы должны услышать, Александр Иванович. Только вы.

Он кивнул Таисии, и она активировала голопроектор. Над столом развернулось окно воспроизведения – запись перехваченного сообщения.

– Наша разведка работает лучше, чем думает первый министр, – пояснил император. – Это фрагменты его переговоров с вице-адмиралом Усташи. Перехвачены сегодня ночью.

Зашипел фоновый шум, потом из динамиков полился голос – я узнал его сразу. Птолемей Граус, первый министр, человек, который приговорил меня к расстрелу и чуть не уничтожил всё, что мне было дорого.

«…после поражения при Сураже нам необходимо пересмотреть стратегию. Усташи, вы сохранили большую часть эскадры…»

Второй голос – резкий, с едва уловимым восточным акцентом: «Я отступил, потому что продолжать бой было бессмысленно, господин первый министр. Зимина и Хромцова…»

«Меня не интересуют оправдания. Меня интересует, что вы способны сделать дальше.»

Запись обрывалась, сменялась другим фрагментом – видимо, из более позднего разговора.

«…Суровцев примет командование обороной звездной системы «Смоленск». Ваша задача, господин вице-адмирал – быть готовым к удару, когда придёт время.»

«Какому удару? Министр, наши силы…»

«Скоро у нас будет подкрепление. Из источника, который вас удивит.»

Снова обрыв. Шум. Тишина.

Я стоял неподвижно, глядя на погасший проектор. Подкрепление из неожиданного источника. Что это значит?

– Это не всё, – тихо сказала Таисия. – Есть ещё один фрагмент.

Новая запись. Голос Грауса – ниже, осторожнее, словно он понимал, что говорит нечто опасное даже для собственных ушей:

«…пять дней. Нам нужно продержаться пять дней. После этого всё изменится.»

Голос Валида Усташи: «Пять дней? Что же произойдёт через пять дней?»

«Это вас не касается. Выполняйте приказ»

Запись кончилась.

– Пять дней, – повторил император, и в его детском голосе звучала взрослая тревога. – Что-то должно случиться через пять дней. Что-то, что изменит баланс сил в секторе.

Я молчал, но мой мозг уже работал, перебирая варианты. Подкрепление из неожиданного источника. Граус, который обычно не упускает случая похвастаться своими планами, вдруг становится скрытным даже с собственными адмиралами.

– Александр Иванович, – Иван многозначительно посмотрел на меня, – что бы это ни было, мы должны быть к этому готовы. И сыграть на опережение…

## Глава 3

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» – сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: планета Новая Москва-3.

Дата: 15 августа 2215 года.


Напряжение в приёмной кабинете первого министра отчетливо нарастало. Или плазменной саблей – что, учитывая присутствующих, казалось всё более вероятным исходом.

Три адмирала ожидали Грауса уже сорок минут. Сам первый министр задерживался на правительственном совещании, и с каждой минутой воздух в комнате становился всё более наэлектризованным. Так бывает перед грозой, когда небо ещё чистое, но волосы на руках уже встают дыбом, а во рту появляется металлический привкус надвигающейся беды.

Контр-адмирал Никита Викторович Должинков стоял у панорамного окна – высокий, с безупречной военной выправкой, которую не могли сломить ни поражение, ни потери. Левая сторона его лица была покрыта свежими ожогами: розовая, блестящая кожа регенерировала, стягивая черты в жёсткую маску, но шрамы останутся навсегда. Напоминание о бое у Константинова Вала, где его 8-я «линейная» дивизия Тихоокеанского космофлота была разгромлена почти до последнего корабля.

Чудом он вырвался из ловушки на флагманском линкоре «Владивосток». Чудом – или не совсем чудом. И именно это «не совсем» висело сейчас в воздухе, отравляя атмосферу приёмной невысказанными обвинениями.

Вице-адмирал Валид Усташи расположился в кресле у противоположной стены – расположился с той показной небрежностью, которая должна была демонстрировать превосходство, но на деле выдавала нервозность человека, готовящегося к схватке. Бывший османский офицер, перешедший на службу Российской Империи после тёмного конфликта с собственным командованием – о подробностях которого ходили самые разные слухи. Его единственный глаз —пустая глазница была прикрыта чёрной повязкой с серебряным имперским орлом – следил за Должинковым с холодным вниманием хищника.

После гибели графа Шереметьева все при дворе пророчили Усташи должность командующего Тихоокеанским космофлотом. Старший по званию, самый опытный, самый жёсткий. Оставалось лишь дождаться официального назначения.

И был ещё контр-адмирал Валериан Суровцев. Он стоял в стороне от обоих, у книжного шкафа с антикварными изданиями в кожаных переплётах – книгами, которые первый министр наверняка никогда не открывал. Молодой – слишком молодой для своего звания, как шептались многие за его спиной. Командир эскадры гвардейских «золотых» крейсеров, тех самых, что отступили от Суража-4, сохранив большую часть состава.

Лицо Суровцева было непроницаемым, но глаза – внимательными и цепкими. Он наблюдал за двумя другими адмиралами так, как опытный картёжник наблюдает за партией, в которую пока не вступил, но уже просчитывает ставки и вероятности.

Тишина в приёмной была особого сорта – хрупкая, звенящая тишина, что наступает за мгновение до взрыва.

Должинков нарушил молчание первым.

Он развернулся от окна – медленно, всем корпусом, – и полуденный свет упал на обожжённую сторону лица, превратив её в маску из розового воска. Его глаза встретились с единственным глазом Усташи, и в этом взгляде было столько холодной ярости, что Суровцев невольно напрягся.

– Вы бросили мои корабли под огнём противника.

Голос контр-адмирала был ледяным – чистый, концентрированный холод, от которого температура в комнате словно упала на несколько градусов. Так говорят люди, которые уже приняли решение и теперь лишь оглашают приговор.

Усташи дёрнулся в кресле:

– Чёрт возьми, ты же сам первым бросился защищать отход эскадры! Какого дьявола ты теперь предъявляешь претензии?

– Мои действия, в отличие от ваших, рационально объяснимы, – Должинков сделал шаг вперёд, и Суровцев заметил, как напряглась охрана у двери. Гвардейцы-преображенцы в тяжёлых бронескафах – личная охрана первого министра, люди с неограниченными полномочиями. – Остатки моей дивизии – десять кораблей, включая флагманский линкор «Владивосток» – после нападения на нас кораблей Хромцовой были отрезаны от основных сил. Мне не оставалось ничего другого, кроме как развернуться носом к противнику и принять бой. Но вы, вице-адмирал…

– Что – я? – закипала горячая кровь Усташи.

– Вы могли вернуться в сектор и вытащить нас.

– Что ты несёшь, Никита? Тогда бы мы все вместе остались там летать в виде космического мусора! Ты же знаешь Хромцову и Василькова – этих жестоких ублюдков!

– Не говорите того, чего не знаете, – отрезал Должинков.

В его голосе появилась сталь, закалённая в огне и крови. Суровцев выпрямился, почувствовав, что разговор переходит в необратимую фазу.

– Может, Хромая и такова, какой вы её описали, – продолжил контр-адмирал, – но не Васильков. Именно он, когда мои последние корабли нещадно расстреливали канониры 5-й «ударной» дивизии Агриппины Хромцовой, на своей «Афине» прикрывал нас корпусом собственного крейсера. Чтобы по нам не стреляли.

Усташи замер. Его единственный глаз расширился.

– Что ты сказал?

– А затем Васильков и вовсе отпустил «Владивосток» на все четыре стороны. Просто отпустил. Без условий, без требований, без попытки завербовать или обменять.

Голос Должинкова дрогнул впервые за весь разговор – боль человека, пережившего что-то, изменившее его понимание мира.

– К сожалению, остальные корабли моей дивизии получили настолько серьёзные повреждения, что не могли продолжать движение и тем более совершить прыжок через подпространство. Поэтому вынужденно достались в качестве трофеев противнику.

– Вот здесь и появляется вопрос.

Голос Усташи изменился. Стал мягче, почти вкрадчивым – и от этой мягкости по спине Суровцева пробежал холодок.

– Как так получилось, что наш непримиримый враг вдруг отпускает одного из адмиралов противника? Да ещё на флагмане? Враг, который, по твоим же словам, рисковал собственным кораблём, чтобы тебя защитить?

Слово повисло в воздухе, не произнесённое, но услышанное всеми. Предательство. Хуже было только обвинение в трусости. И Усташи только что обвинил в нем своего боевого товарища.

Лицо контр-адмирала побелело. На эмоциях от потери своих кораблей и людей, от унижения и несправедливости обвинения, Никита Викторович схватился за эфес плазменной сабли.

– Как вы смеете…

– Я просто задаю вопрос, – Усташи развёл руками с притворным миролюбием. – Вопрос, который зададут многие, когда узнают подробности твоего чудесного спасения.

«Жидкая» сталь клинка вышла из эфеса с характерным шипением активирующейся плазмы. Голубое свечение озарило изуродованное лицо Должинкова, превратив ожоги в нечто демоническое.

– Я вызываю вас, на поединок чести, вице-адмирал. Здесь и сейчас!

Усташи побледнел. Потом побагровел – кровь прилила к лицу так резко, что казалось, сейчас лопнут сосуды. Его единственный глаз готов был выскочить из орбиты.

– Здесь и сейчас! – выдохнул он, выхватывая саблю.

Клинок Валида Усташи вспыхнул ультрамарином. Два световых клинка скрестились взглядами владельцев, и комната наполнилась гудением энергетических полей и запахом озона.

Они шагнули друг к другу – два хищника, готовых сцепиться насмерть.

И тут между ними выросла стена брони.

Гвардейцы-преображенцы двигались пугающе быстро. Четверо встали между адмиралами живым щитом, ещё двое заблокировали двери. Старший офицер охраны шагнул вперёд:

– Господа адмиралы. Деактивируйте оружие. Немедленно.

– В сторону, капитан! Это не ваше дело, – процедил сквозь зубы адмирал Усташи, не опуская сабли. – Вопросы чести решаются между офицерами именно так.

– В резиденции первого министра вопросы безопасности решаю я. – Голос капитана был абсолютно спокоен. – У меня неограниченные полномочия в этих стенах. Включая право ликвидировать любого, кого сочту угрозой. Любого, вне зависимости от звания. Первый министр прибудет с минуты на минуту.

Контр-адмирал Суровцев в это время стоял в стороне, наблюдая за сценой. Он шагнул вперёд и негромко произнёс:

– Господа, прошу вас. Уберите оружие. Это не место и не время.

Его голос был спокоен – голос человека, который пытается разрядить обстановку.

Первым опустил оружие Должинков. Клинок погас с тихим шипением.

– Разговор не закончен, – сказал он Усташи.

– Разумеется, нет. – Усташи деактивировал саблю секундой позже. – Но закончится. Скоро.

Адмиралы спрятали оружие, но продолжали перепалку. Запах напряжения всё ещё висел в воздухе.

Усташи попытался заручиться поддержкой Валериана Суровцева. Хоть того и не было там, у Константинова Вала – он был вместе с Шереметьевым – но Валид посчитал, что Суровцев непременно поддержит его в споре с Должинковым.

– Контр-адмирал. Вы знаете меня, мою репутацию. Скажите этому господину, – он небрежно кивнул в сторону Никиты Викторовича, – что его обвинения беспочвенны.

– Ваши обвинения в мою сторону ничто, в сравнении с вашими гнусными обвинениями в мою! – тут же парировал Должинков.

Оба взгляда скрестились на Суровцеве. Момент истины.

Суровцев понимал: его слово в поддержку Должинкова сделает из Усташи – более авторитетного адмирала – кровного врага. Должинков был во втором эшелоне и не имел такого веса, как Усташи, которому после гибели графа Шереметьева все пророчили должность командующего Тихоокеанским космофлотом. Ссориться с этим суровым османом было опасно ещё и потому, что Валид еще был и злопамятным до жути.

Как раз в момент раздумий и повернутых на него голов двух адмиралов в кабинет вошёл первый министр Граус.

Птолемей Граус вошёл стремительно – как всегда, словно пространство расступалось перед ним. Высокий, с недавнего времени еще и плотный, с лицом, которое могло бы принадлежать банкиру, если бы не глаза. Глаза человека, привыкшего отправлять других на смерть и не терять при этом сна.

Все трое выстроились по струнке, понимая по виду первого министра, что тот ими крайне недоволен.

– Господа. Запах озона в комнате – от плазменных сабель, полагаю?

Ответом ему было неловкое молчание.

– Великолепно. Мой флот терпит катастрофу, командующий погибает вместе с флагманом, а мои адмиралы занимаются выяснением отношений?

Усташи и Суровцев поочерёдно доложили Птолемею Граусу о состоянии собственных эскадр. Из шестидесяти кораблей Усташи уцелело меньше половины, боеспособных – около двадцати. Эскадра Суровцева: в строю сорок пять из шестидесяти. Должинков, как оставшийся без дивизии, вообще все это время молчал.

Птолемей Граус для проформы поотчитывал своих адмиралов за проигрыш в системе «Сураж». Однако быстро взял себя в руки, понимая: кроме этих троих у него сейчас нет никого, кто мог бы защитить столичную систему. А если сильно давить – кто-то из них и вовсе может перейти на сторону императора. Например, контр-адмирал Должинков, которого почему-то отпустили из плена. Но этого Граус вслух конечно же не сказал.

«Вина лежит прежде всего на командующем Шереметьеве, который погиб вместе с флагманским линкором «Петропавловск», – думал Птолемей. – Однако на одного Шереметьева всё не свалишь. Нужен козёл отпущения».