Т.Д. Соловьев
Дан Синкевич и полный распад

ДАН СИНКЕВИЧ И ПОЛНЫЙ РАСПАД

ВСТУПЛЕНИЕ

С началом нового века в нашем мире погибли две вещи. Первая – абсурдное суждение о том, что исход истории человечества предопределён. Вторая, даже более всеобъемлющая – искренность в искусстве.

На втором веку своего существования массовая культура впала в период юношеского отрицания, среди прочего, самой ценности вымышленных историй как инструмента обмена между людьми. Один и тот же цинизм кочует из одного произведения в другое, в каждом из них сохраняя обманчивый лоск оригинальности. Современный массовый фильм, краеугольный камень нашего культурного слоя, не верит ни в себя, ни в своего зрителя.

Я не могу утверждать, что современная культура смертельно больна и неспособна пробудить в человеке те же высокие чувства, что и искусство прошлых эпох. Вполне возможно, что его нынешнее состояние – симптом гораздо более обширного духа времени, в котором игрушки делают из одноразовой пластмассы, трамвай становится единственным животным в среде обитания человека, а человеческий разум, похоже, устаревает как инструмент. Я лишь имею в виду, что разным людям нравятся разные вещи – и мне нравится искренность.

Говоря конкретно, искренность для меня и для этой книги означает попытку описать словами и поделиться с другими людьми определённым восприятием жизни во всех её мелочах и странностях, которые, несмотря на свою кажущуюся эфемерность, и делают её прекрасной. Делая теперь свои первые шаги в мире литературы, я не питаю никаких иллюзий относительно качества и оригинальности своей работы, но всё же надеюсь, что “Полный распад” подтолкнёт Вас – моих читателей, открывающих эту историю вместе со мной – к тому, чтобы делиться мыслями и чувствами, не стесняясь себя и других, творить то, что вы любите и любить то, что вы творите и даже, если позволите, напомнит Вам о том, что нет ничего интереснее, чем быть человеком.

С любовью ко всем, Т.Д.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

[Его сердце] пылало так ярко, как солнце, и ярче солнца, и [весь мир] замолчал, освещённый этим факелом великой любви к людям…

Максим Горький

АКТ 1

15 ноября 741 года, 19:20. Белик Нитарски, седеющий бюрократ в безжалостно сером пиджаке, только что вышел из курительной комнаты в конце коридора. Затушив тлеющую сигарету, он возвращается в свой крошечный кабинет на десятом этаже. Он садится за стол и по привычке, не глядя, нажимает на давно установленную комбинацию клавиш.

15 ноября 741 года, 19:21. Белик Нитарски, генеральный директор государственной компании Таумэнерго, погибает от пулевого ранения в затылок. Не в состоянии более сопротивляться силам, тянущим каждого из нас глубоко под землю, голова Нитарского обрушивается на клавиатуру.

15 ноября 741 года, 19:23. Ната Дермлиг, секретарь Нитарского, обнаруживает тело оного и в ужасе выбегает в коридор. Дрожащими руками она набирает цифры 7, 0, 0 – единый номер экстренных служб в Республике Чарновия-Севрапорт. Проходит несколько секунд, прежде чем допотопный автоматический коммутатор соединяет телефонные провода. Пани Дермлиг старается держать себя руках, сообщая о случившемся оператору, уже переключающему звонок с одной линии на другую:

– Говорит участок 43. Директора "Таумэнерго" убили. Мы не берёмся. 55?

– Говорит участок 55, – раздался в полицейской сети замученный голос, – почему сразу мы? У нас половина состава в больнице с той недели, а про машины я вообще молчу. Где же наш любимый 61?

– Говорит участок 61. Вы думаете, если у нас окна на Третий огонь выходят, то мы сразу обеспеченнее вас? Отказано. И вообще – раз убили, значит надо было… 72, пришлите каких-нибудь дурней и мы забудем об этой истории, и без неё хватает проблем.

– Говорит участок 72. Почему сразу дурней-то? Суд с вами, нельзя же вечно перекладывать ответственность на других…

Наряд полиции выезжает из участка в 19:25.

Если длину дорожного полотна, соединяющего севрапортский пункт полиции №72 с головным офисом Таумэнерго, разделить на заявленную производителем максимальную скорость патрульной машины Ajla-30, то получится довольно небольшое число с грудой знаков после запятой, не имеющее тем не менее ни малейшего отношения к реальности.

Этот факт становился всё более очевиден Дану Синкевичу, лейтенанту Республиканской полиции Чарновии-Севрапорта. и без того измученное, его выражение лица с каждой минутой, проведённой в пробке, становилось всё печальнее и печальнее. Правда, относительное расположение машин на проспекте Уткина в действительности нельзя было назвать пробкой, поскольку даже самый беспросветный затор всё равно подразумевает хотя бы отдалённую надежду на движение. Проспект Уткина же был совершенно непроницаем для всех видов моторного транспорта, так как оканчивался площадью святого Игора, оккупированной на тот момент мрачной процессией бастующих работников алхимической промышленности.

Руководство многострадального Алхиммаша уже третий месяц не выплачивало зарплату своим рабочим, ссылаясь на такие приевшиеся жителям республики причины, как "отсутствие спроса" и "неизбежный дефолт", но до недавних пор они, скрипя зубами, терпели своё незавидное положение. Тем более, что допуск к безграничным складам машиностроительного гиганта давал алхиммашевцам возможность проявлять свою рабочую солидарность, занимаясь бартером со страдальцами с других хиреющих предприятий страны. Теперь, когда даже такие титаны республиканской промышленности, как радиозавод имени Ййре-Кьёнова и авиаконцерн Зигорова, прекратили всякие попытки сохранить рентабельность и остановили производство, рабочие поняли, что имеют больше шансов на достойное вознаграждение своего труда на улицах столицы, чем за рассыпающимися станками на агонизирующем предприятии.

Нельзя сказать, что Синкевичу не было до этого дела, но в последние месяцы несчастий, выпадавших на долю его страны, становилось всё больше, и большинство из них неумолимо проплывали мимо его сознания, как сухогрузы из стран побогаче мимо берегов Севрапорта. Его мозг всё ещё переваривал новость пятилетней давности о распаде Коммунальной Федерации на десяток бесформенных обломков, два из которых – Чарновия и Севрапорт – наскоро решили слепить свои омертвевшие экономики, руководствуясь старой заморской поговоркой: страдание любит компанию.

Кроме царившего в стране настроения, она неплохо описывала и близкое к массовому психозу состояние бедолаг, оказавшихся в этот вечер на проспекте Уткина. Впившись пальцами в кирзовое кольцо руля, Дан устремил взгляд в беззвёздное небо, как будто в поисках выхода из своего неважного положения – и, похоже, действительно получил указание из самых глубин космоса; тело Синкевича, последовав примеру рабочих Алхиммаша, отказалось исполнять приказы верховного руководства, и всего через несколько секунд уже отдалялось от брошенной прямо на дороге машины.

Как порой бывает у любого, даже самого здравомыслящего человека, физическая сущность Дана возобладала над психической. В таком положении его обессилевшему мозгу оставалось лишь сделать вид, что всё разворачивается точно в соответствии с планом, и придумать произошедшему правдоподобное оправдание, к примеру, такое: наказание за оставление патрульной машины, каким бы оно ни было, вряд-ли сможет сравниться с наказанием за неявку лейтенанта на место преступления.

К счастью, ноги тащили Дана как раз в его сторону. Он почти случайно избежал избиения на площади, прижавшись к стене и изобразив выражение лица столь непричастное, что сама мысль о связи, существующей между лейтенантом и ненавистным правительством погибла в головах бастующих в зародыше. Добравшись до сравнительно безлюдной улицы Ятудханова, Синкевич начал осознавать, что траектория его движения никогда не встретится с офисом Таумэнерго. Правда, его мыслительный процесс, лишь сейчас начавшийся вновь после грубого аппаратного прерывания несколько минут назад, не успел набрать достаточного темпа, чтобы хоть как-то повлиять на работу его двигательной системы.

Ноги привели Дана к подъезду потерявшего былой лоск многоквартирного дома, построенного когда-то для первых среди равных граждан Коммунальной Федерации. Дан набрал на домофоне первые цифры, которые смог вызволить из глубин своей памяти. Осциллятор в толще устройства издал несколько монотонных звуков, уступивших место нежному голосу молодой женщины.

– Кто там?

Дан знал только один ответ на этот вопрос. Он выучил его очень давно.

– Лейтенант полиции Синкевич. Откройте, пожалуйста, – слова эти прозвучали гораздо менее убедительно, чем должны были.

– Дан, что ты здесь делаешь?

Женский голос показался ему знакомым. Похоже, это знакомство было взаимным. Оказавшись в столь экстраординарной ситуации, тело Синкевича сразу свернуло свою забастовку и в отчаянии обратилось к головному мозгу. Поток нейротрансмиттеров захлестнул его, и вскоре более-менее слаженная работа миллиардов нервных клеток смогла представить на всеобщее рассмотрение довольно очевидный ответ. Дан оказался у дома своей бывшей девушки.

АКТ 2

Конечно, зачастую понимание проблемы – половина её решения, но пока Дан старался сохранять вертикальное положение, слегка качаясь перед домофоном, мысли в его голове сталкивались между собой и разлетались на мириады осколков. Поняв, что не дождутся сверху никакого своевременного ответа, лёгкие и голосовые связки решили проявить инициативу, продемонстрировав уже усвоенный трюк.

– Лейтенант полиции Синкевич. Откройте, пожалуйста.

– Боги, как это ужасно…

– "Ты снова ранишь её. Ты всегда так делаешь, ты всегда делаешь людям больно. Есть только один способ это остановить…" – от этой зложелательной мысли Синкевичу сразу же стало дурно. Её источник в мозге Дана нельзя было назвать однозначно, однако между ним и его кровеносной системой существовала объективная связь. Каждый из саморазрушительных порывов Синкевича сопровождался резким падением давления крови.

Пока лейтенант балансировал на грани потери сознания, где-то наверху, в комнате с мебелью из красного дерева и пожелтевшими обоями, девушку раздирала нерешительность. Она не испытывала к Синкевичу действительной неприязни и даже чувствовала какую-то странную ответственность за него, однако не стоит даже описывать, чем может закончиться встреча с нестабильным полицейским служащим.

Сона Лайнекк, как звали этого ангела, спускавшегося из своего ковролинового рая на грешную землю, сделала выбор, который едва ли стоит делать здравомыслящей женщине.

Подчиняясь неуверенной команде, электромагнитная сила, разделявшая её и Дана свежевыкрашенной стальной дверью, прекратила своё действие.

Глаза Дана, всего пару мгновений назад не знавшие за что зацепиться, неожиданно сконцентрировались на показавшемся из-за двери лице. За считанные секунды всё встало на свои места.

Женщина, вернувшая ему хотя бы блёклое подобие самообладания, была красива. Красота её была сродни красоте тысячелетних лесов Илюнии, откуда она была родом, сродни красоте бескрайнего Севралийского моря, невидимого за лабиринтами городских улиц, но всё же родного им обоим. Другими словами, это не была человеческая красота. Люди называли род Соны нимфами, рассказывая истории об их экстрасенсорных способностях, большинство из которых были лишь расистскими городскими легендами.

В полной тишине Сона наблюдала, как на её глазах происходило что-то между чудом рождения и получением наркозависимым очередной дозы. Она знала Дана, и она знала, что творилось у него в голове, поэтому ждала, пока тот найдёт в себе силы заговорить первым.

– Привет. Я так рад тебя видеть, – десяток набравших силу голосов застонал в голове Дана, страдая от сущей банальности сказанного.

– Привет, Дан. Что тебе нужно?

Поскольку лейтенант оказался здесь против, а вернее сказать без участия своей воли, Любой ответ кроме "ничего" будет придуманной постфактум ложью.

– Пожалуйста, составь мне компанию на месте убийства Белика Нитарского.

– Ты в своём уме? – на этот раз наступил черёд Соны страдать от необдуманных слов. – Ты вламываешься ко мне в восемь часов вечера, и просишь расследовать с тобой дело, хотя я даже не полицейский?

Сона хотела было дополнить свою аргументацию, но взгляд Синкевича, знаменующий его возвращение в коматозное состояние, заставил её почувствовать что-то похожее на вину.

– Хорошо, хорошо. Я пойду с тобой, ладно? Только подожди меня здесь sarietékk.¹

На илюнийском языке sarietekk означало небольшой промежуток времени. Когда-то Дан любил учить слова из языка своей девушки, и, как Сона и надеялась, они возымели на него какое-то положительное влияние.

АКТ 3

Пока Сона и Дан шли к офису Таумэнерго, они не проронили ни слова – она боялась ненароком снова ввести его в какое-нибудь состояние, он боялся обидеть спасительницу и снова выпасть из колеи.

Бетонный атлант десятиэтажного здания государственной компании был бы едва различим в тусклом городском освещении, если бы не свисающие с его крыши буквы "ТАУМЭНЕРГО".

Они заливали улицу гордым оранжевым светом, напоминая прохожим, что людей, работающих в этом здании, следовало бы поблагодарить за свет, тепло и экономическое процветание, которые созданные здесь реакторы давали и продолжали давать стране. Впрочем, к 20:10 в офисе благодарить было уже почти некого.

Открыв стеклянную дверь совершенно излишним напором плеча, Синкевич оказался в вестибюле.

Он представлял из себя довольно узкое, но вытянутое помещение, наполненное запахом моющего средства и однообразным гулом галогеновых ламп. От остального здания посетителей отделяли турникеты. В дальнем конце коридора затерялись в джунглях комнатных растений лифт и выход на лестницу. Выкрашенные в бледно-голубой стены было почти не видно за целой галереей висевших на них фотографий.

Когда в дверь вошла Сона, она мельком оглядела коридор, в котором оказалась, но её взгляд быстро остановился на находящемся в самом его центре пропускном пункте. Окружённая стационарными телефонами, как труп стервятникам, за ним спала молодая девушка в жизнерадостно-жёлтом свитере и толстых очках.

Проигнорировав немой намёк турникетов на режимный статус здания, Дан решил подобраться к фотографиям поближе. К его сожалению, познания Синкевича о ядерной и таумоядерной энергетике недалеко вышли за пределы школьной программы, поэтому подписи к снимкам, указывающие на топливные циклы и технические спецификации комков труб и сверхпроводящих колец, не говорили ему решительно ничего. Тем не менее, поочерёдно сравнивая кадры, расположенные в хронологическом порядке, он сумел уловить несколько закономерностей.

По композиции все снимки, снятые между 716 и 738 годами, совпадали – на каждом из них счастливая толпа учёных и инженеров стояла перед очередным агрегатом, построенным по их проекту. При этом состав снимаемых от фотографии к фотографии резко менялся – к примеру, перед созданным в сотрудничестве с гномами из Горны реактором класса ГОСК-МВ Дан насчитал не больше пяти представителей людского рода. Лишь два человека смотрели на него со всех фотографий; одного из них он узнал сразу – это был сам покойный Белик Нитарски. За 22 года он постарел точно так, как следовало бы ожидать от одинокого физика, всё глубже тонущего в бюрократии, погубившей все его и без того скудные душевные порывы.

Другой человек Синкевичу показался едва знакомым; скорее всего, он уже где-то видел его в газетной статье или по телевизору. Где бы и когда бы ни была снята фотография, он неизменно находился на верхнем ряду рядом с Нитарским. На первый взгляд они были похожи, как похожи все люди одной незнакомой тебе профессии, тем более такой одиозной в севрапортском обществе, как физик-ядерщик. Но при более пристальном рассмотрении Дан вдруг увидел, что между ними не было ничего общего: неизменный десятилетиями, полный серой печали взгляд Нитарского трудно было сравнивать с заискивающими, бегающими под очками глазами неизвестного.

Дан рассматривал фотографии ещё несколько секунд, пока не отвлёкся на то, что происходило у него за спиной. Уснувшая за столом пропускного пункта девушка спала так крепко, что никакие усилия Соны не смогли выдавить из неё ничего, кроме вежливых просьб прекратить беспорядок и выключить чайник. Дан поспешил напарнице на помощь, но при этом совершенно проигнорировал спящую девушку, а вместо того начал со всех сторон разглядывать окружавшие её телефоны. Как он и надеялся, на одном из них была приклеена бумажка с длинным рядом цифр. Лейтенант несколько секунд держал аппарат перед лицом и пронзительно на него смотрел, но вдруг положил его и побежал к выходу.

Перформанс Дана оставил Сону в полном замешательстве, поэтому она не сдвинулась с места, а лишь только следила глазами за скачущим по улице зелёным пятном. Оно резко остановилось у таксофона, не глядя бросило в него деньги, и взяло трубку.

От этого зрелища Сону отвлёк пронзительный звук зазвонившего телефона, являвшийся, впрочем, его логичным продолжением. Знакомый гудок моментально привёл спавшую девушку в чувство. Встав неожиданно в полный рост она поправила свой наряд и причёску, и, уставившись куда-то далеко за Сону, схватила трубку.

– Нет, это не прачечная, это Таумэнерго. Доброго дня.

Ответив на звонок, она было хотела броситься обратно в беспробудный сон, но влетевший в дверь Синкевич до смерти её напугал.

– Лейтенант полиции Синкевич. Это мой напарник, – Сона лишь

вздохнула. – Вы нам звонили? – Дан снова перелезал через турникет, защищаясь от любых претензий зелёной картой полицейского удостоверения.

Девушка кивнула головой и попыталась вспомнить, где находится.

– Вы не могли бы представиться, и объяснить нам, кто вы. Для отчётности, конечно.

– Я Ната, Ната Викторовна Дермлиг. Я секретарь…

Ната замолчала; слова застревали у неё в горле, как знакомый из горького детства обойный клей. Слёзы текли по её щекам, как спасительный берёзовый сок. Выстрел, прервавший жизнь Нитарского, теперь звучал в невыносимом хоре звуков войны. Лейтенант взял её за руку, но не нашёл, что сказать. Он мрачно взглянул на Сону, но её губы выронили лишь несколько обречённых, мертворождённых слов.

АКТ 4

Тёмные картины прошлого вспыхивали перед глазами Наты одна за другой, сливаясь воедино. Волевым усилием она обуздала этот поток и заставила себя вернуться из прошлого в настоящее через спасительную череду более приятных воспоминаний. Неожиданно даже для себя Ната вдруг выпрямилась, снова произведя на окружающих впечатление компетентного, а главное совершенно спокойного секретаря. За долгие годы она довела этот трюк до автоматизма.

– Прошу прощения, господа. Думаю, у вас есть ещё вопросы?

Сона и Дан переглянулись. Лейтенант стряхнул с себя ошеломление, как собаки стряхивают с себя воду, и попытался вспомнить следующий задуманный вопрос.

– Конечно. Пани Дермлиг, как я понял, вы секретарь Нитарского. Вы не могли бы рассказать нам, что видели?

Синкевич зажал кнопку своего механического карандаша, но понял, что карандаша в руке у него нет. Не было у него и бумаги – он забыл свой планшет в машине. Оглядевшись вокруг в поисках подходящих для присвоения письменных принадлежностей и оставшись ни с чем, Дан издал несколько раздражённый звук и вынул из кармана пиджака небольшой диктофон – тем более, показания свидетелей на магнитной ленте принимались судом даже охотнее, чем записанные. Он положил прибор на стол и, не найдя места получше, сел рядом. Сона, взрослый человек с ногами не более сильными, чем у Синкевича, предпочла постоять.

Ната размяла шею и задумалась, над тем чтобы сформулировать свой ответ, не вызвав снова никаких лишних ассоциаций.

– Пан директор сегодня пришёл на работу поздно и не выходил из своего кабинета. В семь вечера к нему заходил пан Карденски, и они…

– Я, кажется, должен знать, кто это, – лейтенант нахмурился, пытаясь вспомнить, откуда он знает эту фамилию.

– Вы что, пан полицейский? Григор Карденски – руководитель Атомполка. Во время войны ‘37 года он и его отряд предотвратили расплавление таумодарского реактора и фактически обеспечили нашу победу.

– Простите, теперь припоминаю…

– Атомполк находится в прямом подчинении Таумэнерго. Он был создан для того, чтобы защищать наши ядерные объекты в случае, если государство вообще окажется на это неспособно, – заполнила пробел Сона.

– Верно, – продолжила Ната, – так вот, Карденски о чём-то ругался с Беликом Анадовичем, и скоро ушёл. И всё.

– И всё… – рассеянно повторил Дан. – а вы не помните, о чём они говорили?

Ната несколько растерялась, чувствуя одновременно и гордость и стыд.

– Пан полицейский, это же был конфиденциальный разговор. Я их не слушаю и тем более не запоминаю, – сказала она с выраженным чувством разумеющегося превосходства, доступным только бюрократам среднего звена, – да и говорили они не про работу, – Ната сама напугалась своих слов, проскользнувших мимо её осознания прямо в речевой аппарат. Чувствуя, что уже попалась на крючок служителей закона, она продолжила, не дожидаясь вопроса Синкевича.

– …Да, они, кажется, говорили о политике. Больше я ничего не могу сказать, – заверила она себя и окружающих.

– Этого вполне достаточно, спасибо, – учтиво сказал лейтенант, останавливая диктофон в прыжке со стола. – Вы не могли бы отвести нас к месту произошедшего?

– Конечно, это на десятом этаже. Простите… – она обратилась к спутнице Дана.

– Сона Лайнекк. В отличии от лейтенанта, я не привыкла прыгать через турникеты.

Ната вытянула из кармана юбки смутно блестящий пропуск и приложила его к сканеру. Сона аккуратно просочилась через пропускной пункт и направилась к лифту. Дан уже давно к нему прискакал, и теперь с пугающей частотой барабанил по кнопке вызова. Лифт и так был на первом этаже, но, оскорблённый таким обращением, никак не хотел открывать свои двери для пассажиров.

Когда все трое вошли в несколько тесную для такого крупного здания кабину, Синкевич счёл нужным узнать больше о Нате.

– Я полагаю, вы уже давно занимаете свою должность, пани Дермлиг?

– Я работаю здесь почти два года, но секретарём пана Нитарского стала только в этом мае. Раньше он… искал в кандидатках других навыки, – Ната стояла спиной к Дану, но всё равно отвела глаза.

– Что вы имеете в виду? – Синкевич никогда не краснел, поэтому за него это сделала Сона.

– Ничего такого, просто как говорит Магда из бухгалтерии, раньше Нитарски и красивых, и молоденьких нанимал, но больше рефлекторно – все же так делают. Со временем он решил, что ему нужен кто-то более… компетентный.

– Мне кажется, он смог совместить приятное с полезным. Простите, больше не буду, – рука лейтенанта задрожала от жгучего желания врезать по барахлившей голове чем-нибудь твёрдым.

Остановившийся лифт позволил Нате проигнорировать намёк Синкевича. Она указала на кабинет №195, первый на этаже. Его дверь украшала металлическая табличка: "Б.А. НИТАРСКИ, МИНИСТР ЯДЕРНОЙ И ТАУМ-МАГИЧЕСКОЙ ЭНЕРГИИ". Предвосхищая неминуемый глупый вопрос, уже вырисовывающийся на улыбчивом лице Дана, секретарь сразу на него ответила.

– Минатомтаумэнерго реорганизовали в госкорпорацию всего три года назад. Никто не стал менять таблички, обычно всем и так понятно.

– Ах вот оно что… – Дан попытался то ли изобразить, то ли скрыть детскую обиду. – В любом случае, вы можете остаться здесь, если не хотите видеть место преступления ещё раз. А ты, Сона, не могла бы пройти со мной, пожалуйста?

– А куда я денусь.

Девушка ловко влезла в дверной проём впереди лейтенанта. Как оказалось, в кабинете бывшего министра едва помещались даже два стоящих человека.

Дан заметил, что кабинет Нитарского был бы чем-то похож на его собственную комнату, если бы в нём не царило такого безжизненного порядка.

Любой человек, считающий себя детективом, скажет вам, что комната – есть прямое продолжение её обитателя, которое зачастую может сказать о нём больше, чем он сам. Келья Нитарского же хранила гробовое молчание, или скорее соблюдала режим прекращения огня, как позже догадался Синкевич. Гигантский шкаф, или, вернее сказать, ряд полок, был полностью заполнен ровными батареями папок и совершенно закрывал северную стену комнаты, и, казалось, так и норовил занять её всю, вытеснив из неё всякое человеческое присутствие. В борьбе за скудную территорию участвовал и офисный стол – действительно деревянный, но дерево это было тех сортов, которые стесняются пускать даже на туалетную бумагу. Единственным, что защищало посетителей от его кошмарного облика, был толстый слой сигаретной сажи, оставившей, впрочем, свой отпечаток на каждой доступной поверхности. Стул для посетителей и истёртое кресло находились на самых очевидных местах, хотя едва там помещались. Невольным наблюдателем незримой борьбы стало квадратное окно с деревянными рамами, скрытое за растениями в горшках и занавесками траурно-белого цвета. Чёрные провода, соединяющие телефон и компьютер с внешним миром, собирались в пучок и убегали к потолку – частое зрелище для зданий, построенных на заре коммунальной эпохи. Сама вычислительная машина, поделка Ййре-Кьёновского завода, едва обгоняла по вычислительной мощности собираемые там же пылесосы, но обладал серьёзным преимуществом – распределялся среди государственных учреждений бесплатно. Завершающим аккордом этой симфонии, арбитром в битве шкафа и стола, была висевшая на самом видном для Нитарского месте рамка с фотографией гигантского морского окуня и покойника, затмевающего оба солнца своей улыбкой. Единственным тёмным пятном на идиллической картине стала пуля, прошедшая сквозь череп чиновника насквозь и угодившая ему на фотографии прямо в лоб.

Синкевич лишь вздохнул, когда увидел испорченный снимок: он ожидал, что такой персонаж, как Нитарски, любил рыбалку, но всё-же надеялся на какой-нибудь сюрприз. Неужели у бюрократов нет другого развлечения? Охота, настольный теннис, филумения в конце концов? Перечисление всех мыслимых хобби увлекло его, но Сона прервала его раздражённым вопросом.

– Дан, ради всех богов, Нитарски долго тут лежать будет?

– Да, на самом деле. Один я забрать его не могу. Но я тебя понял.

Синкевич вручил Соне старый механический карандаш и выпрыгнул из комнаты. Не обратив внимание на испуг Наты, он схватил с её стола кожаный планшет для бумаг. С неожиданной аккуратностью он вынул из него макет месячного отчёта, после чего умоляюще уставился на лежавшую рядом стопку чистой линованной бумаги. Ната тоже не стала ничего говорить, лишь протянув лейтенанту пару листов и издав полный одновременно раздражения и страха за снабжение родной полиции звук. Собрав из приобретённых вещей неплохое подобие полицейского планшета, Дан вернулся в кабинет и вручил его Соне с таким поклоном, с каким обычно вручают цветы или другие вещи, более приятные, чем линованная бумага.

– Боюсь, писать придётся тебе. В отделе медэкспертиз не понимают мой почерк.

Сона вздрогнула, вспомнив знакомую ей графитовую лавину петель и палок, выдаваемую лейтенантом за письменный севралийский язык. По крайней мере, из всех занятий, которые Дан мог ей поручить, заполнение документов было наименее абсурдным.

Синкевич в это время уже кружил около Нитарского, как чайка вокруг выбросившегося на берег кита. Он осторожно приподнял голову погибшего, стараясь ничего не задеть. Лицо покойника совпадало с представлением лейтенанта о его внешности, хотя удар об стол несколько смазал его черты. Его, как и другие части тела, он с азартом фотографировал. Сняв, наверное, под дюжину изображений покойника, Дан обратил внимание на его окружение, в особенности на освещавшее спину Нитарского окно. Застряв где-то посередине между прошлым и будущим, оно состояло из деревянной рамы и обработанного тройного стеклопакета. Оно довольно неплохо перенесло попадание, что давало возможность найти место выстрела. Покрутившись за спиной трупа, Дан быстро нашёл ракурс, с которого отверстия во всех трёх стёклах сходились в одну линию. Она прицеливалась точно на последний этаж находившегося в соседнем здании Министерства торговли. Синкевич решил сегодня же там побывать, но так как с момента убийства прошёл уже битый час и след преступника наверняка остыл, разумнее было бы сначала закончить дела здесь. Эта мысль напомнила ему о Соне, давно приготовившейся писать под диктовку.

– Напиши сначала заголовок – форма осмотра тела Z4, – лейтенант пересилил желание провести пальцем по луже чёрно-красной высыхающей крови. – в участке будут возмущаться, но они не могут не принять её, если написана каждая графа. Дальше идёт имя – Белик Анадович Нитарски. Пол – мужской, а вот раса…

Синкевич неожиданно встал в позу, в которую, как он ещё с детства думал, любили вставать знаменитые илтонские сыщики – задрал нос и почесал подбородок.

– Рас, которые нельзя отмести сразу, три. Кровь красная, значит остаются только две. Для гнома он маловат, – Дан мельком оглядел покойного – так что остаётся только один вариант – человек.

– Мы это и так знали. Хотя погоди! А если он вампир? – съязвила Сона, изобразив испуганное придыхание.

– Думаю, занавески тогда были бы подлиннее, – ответил Дан без тени упрёка и не меняясь в лице полез Нитарскому в карман, вытащив оттуда потрёпанный бумажник. – Дата рождения – 9 сентября 689, значит возраст на момент смерти… 72, кажется? Никогда не был силён в математике.

– 62, вообще-то, – возмущённо раздалось за дверью.

– Спасибо, Пани Дермлиг, может вы тогда нам и время смерти подскажете? – лейтенант прикладывал руку ко рту, как будто кричал, хотя едва повышал голос.

– 19:22, кажется, – ответили снаружи после заметной паузы и гораздо тише.

Дан вылез из-за стола и встал посередине комнаты, едва избежав столкновения со шкафом. Он почесал нос и огляделся по сторонам, задав в направление Соны странный вопрос.

– Ты, кстати, ничего такого не чувствуешь?

– А должна? Что конкретно?

– Ну, например, необъяснимый жар или холод, и тому подобные приметы.

– Да не то чтобы…

– Вот и я не чувствую. Тогда запиши ещё – уровень магического шума на месте преступления – ноль-ноль.

– Ты меня для этого сюда позвал?

– Нет, что ты! Совсем для другого!

Дан встал рядом с Соной и бросился жестикулировать руками в сторону Нитарского, как если бы отчаянно пытался продать подержанный автомобиль.

– Сона, скажи мне, почему он умер?

– Наверное, от старости, – она уставилась на брызги крови на занавесках.

– Я ведь серьёзно, – сказал лейтенант с совершенно несерьёзным лицом. – у тебя, помнится, медицинское образование? Так вот, описывать причину смерти во время осмотра тела должен врач. Или ты мне это хочешь поручить с моими десятью классами образования?

– Ладно, ладно, я поняла, – отмахнулась она. – Сейчас что-нибудь напишу.

Она впервые посмотрела на труп с того момента, как вошла в кабинет. Пуля попала Нитарскому в затылок, и похоже прошла где-то в стволе мозга, мгновенно оборвав его жизнь, чтобы затем убить его во второй раз – траектория снаряда завершилась прямо на его любимой фотографии. Следивший за взглядом Соны Синкевич вдруг вспомнил, что пуля – улика довольно серьёзная, и принялся выкручивать её из стекла. Несколько мгновений Сона без интереса наблюдала за ним, но потом отвлеклась на свои записи.

Когда весь лист оказался заполнен ровными рядами букв, она протянула планшет в сторону лейтенанта, пыхтевшего над виниловым пакетиком для улик.

– Большое спасибо, Сона, ты меня действительно выручила, – Синкевич изобразил в углу листка странную кляксу, которая была у него вместо подписи.

– Теперь я могу идти? – Сона сказала с безмерной усталостью в голосе.

Синкевич, уже отвлёкшийся на извлечение из компьютера Нитарского магнитной памяти, казалось, не обратил на свою спутницу много внимания, но всё же ответил ей с заметной заботой.

– Конечно. Прости меня за всё это, ладно? Я не знаю, как это обьяснить…

Держа в руках увесистый ящик магнитной плёнки, Дан повернулся к Соне, но она не могла смотреть на него слишком долго. Она знала Дана не меньше пяти лет, но никогда она не видела на его лице действительно печального выражения. Его живые, сияющие глаза были единственным, что не могло соврать о его чувствах, и потому с момента их расставания Сона старалась избегать даже самого мимолётного взгляда на них. Сейчас, она заставила себя посмотреть на его лицо, и содрогнулась, увидев всю вину и беспомощность, испытываемые этим гибнущим человеком. Он действительно погибал прямо у неё на глазах, которые стали для него единственным спасением. То, что разгрызало Синкевича изнутри, стеснялось только человеческого присутствия. В одиночестве Дан превращался в угасающий клеточный автомат, не обращавший внимания даже на свои жизненные потребности; он не вылезал из летней формы в ноябре, питался с периодичностью каторжного рабочего, и тратил тысячи на игрушечные поезда, потому что любить их было гораздо проще, чем себя.

Она отчаянно хотела облегчить его ношу, сказать ему, что в его неожиданных появлениях не было ничего страшного, но это была ложь – его катастрофа, трагедия полного распада Синкевича вселяла в неё ужас, от которого она могла отгородиться только за фасадом язвительной недоступности. Она не могла, не имела права ему лгать, поэтому ушла, не сказав больше ни слова.

Дан остался. Он взглянул на кабинет и на Нитарского в последний раз. Возможно, он снова совершенно один, но у него ещё были дела. У него ещё было время.

Он запечатал дверь кабинета нейлоновой сигнальной лентой и вошёл в лифт вместе с Натой. Какая-то очень далёкая часть его разума хотела спросить у неё ещё что-то важное для расследования, но произнёс он почему-то совсем другие слова.

– Ната, вы одиноки?

Пани Дермлиг слышала этот и подобные вопросы много, много раз за свою долгую жизнь; на этот случай у неё в голове всегда имелся едкий ответ, способный оттолкнуть любого мужчину, лезущего не в его дело. Она повернулась к оппоненту, чтобы нанести смертельный удар, но один взгляд в его озарённые аргоновым светом глаза дал ей понять, что стоящий перед ней человек находился совершенно в другой вселенной, нежели все остальные: он спросил этот вопрос абсолютно искренне, даже не подозревая, что тот может быть истолкован как неприличный; такое экстраординарное положение дел требовало совсем другого ответа.

– Да, я одинока, пан Синкевич.

– А как вы справляетесь с одиночеством?

На этот вопрос у Наты не было заученного ответа. Честно говоря, она вообще не знала, как справляется с одиночеством. Что это вообще значит, справляться с одиночеством? Если остаток твоей молодости проходит за графиками распределения тепла и цепочками ядерных реакций, то одиночество, по сути, вырождается из душевного состояния в самоочевидный факт.

– Никак. Никак не справляюсь.

– "Вот и я тоже…" – начало этой мысли он опустил, – может, в кино как-нибудь сходим?

Ната почувствовала какое-то виноватое облегчение: наконец-то разговор вернулся в знакомое русло! Такие вопросы были неприятны, потому что просто отвлекали от важных дел, а не потому что заставляли задумываться о самих понятиях "дела" и "важности". На мгновение она почувствовала, что может ответить что-то, что никогда до этого не говорила, но для этого было уже слишком поздно. Сработал отточенный за годы рефлекс.

– Простите, вряд-ли у меня получится. Много работы, понимаете…

– Конечно, конечно. Извините, если я вас обидел.

– Ничего. Я понимаю.

Двери лифта открылись. Вид проходной смутно напомнил Синкевичу об ещё одной важной детали, о которой он забыл спросить. Он снял со стены одну из фотографий и показал её опешившей Нате, указывая на вечного соседа Нитарского.

– Пани Дермлиг, у меня для вас последний вопрос. Кто этот мужчина?

– Это Лен Таниров, наш главный инженер. Многие считают его гением, но мне он не слишком нравится.

– Не подскажете, где его можно найти?

– Обычно он целыми днями торчит у себя в кабинете, но на этой неделе он вообще не появлялся на работе. Он живёт за городом, на своей даче в Рисовке. Я могу найти вам его телефон, если нужно.

Ната была готова отнести лейтенанта к порогу Танирова на руках; она чувствовала какую-то странную вину, от которой уже не представляла, как избавиться.

– Спасибо, но я думаю, у нас есть его адрес. Доброго дня, пани Дермлиг. Возможно, мы ещё увидимся.

Он повесил рамку на место и направился к выходу. Она постояла ещё немного, дождавшись, когда Дан совершенно, окончательно и бесповоротно исчезнет из её жизни. Она погасила последние лампы в опустевшем здании и пошла домой. Хрупкие снежинки кружились в воздухе, сталкивались и таяли слезами у самой земли.

АКТ 5

Последней деталью на месте преступления, ещё не получившей должного внимания со стороны правоохранительных органов, была маленькая подсобная комната на десятом этаже здания республиканского министерства торговли. Как и находившийся за углом головной офис Таумэнерго, оно выросло здесь за считанные месяцы в период широкомасштабного восстановления Севрапорта после войны. Как и у многих построек эпохи строгой государственной экономии, гранитно-бетонный фасад министерства имел больше общего с кухонной тёркой, чем с популярными представлениями о "должной" архитектуре. Торговые партнёры Севрапорта нервно протирали лбы, исчезая в лабиринте серых плит, но Синкевич действительно его обожал, считая севралийский брутализм-аустеризм апогеем дуэта формы и функции, о котором он вычитал в адверийском журнале, состоявшем в основном из безжалостной критики в адрес новых моделей трамваев.

Лейтенанту не доставило особого труда попасть в похоже, уже совершенно опустевшее здание. Спотыкаясь о каждый стул, он поднялся на последний этаж, где нащупал комнату, откуда, как подсказывала траектория пули, был произведён выстрел.

Дверь, хотя и не была заперта, не открывалась до конца. Протиснувшись наконец внутрь, в едва доходившем до сюда уличном свете он смог разглядеть бледные очертания того, что никак не хотело поддаваться его плечу.

На полу комнаты лежал ещё один труп.

Такое оригинальное развитие событий моментально сняло с лейтенанта всякую усталость. Он полез в карманы своих брюк-джинс в поисках перчаток. Сегодня полиэстеровая бездна была к нему благосклонна, и помимо них в его руке оказался небольшой резиновый бегемот, отбрасывающий тени на стены сине-магическим цветом. Когда-то его подарила Синкевичу маленькая девочка, перебегавшая дорогу в неположенном месте. Довольный взгляд парнокопытного наполнил лейтенанта решительностью, и, озарённый его светом, он начал осмотр второго несчастного.

Размахивая бегемотом над трупом, Дан наконец-то смог определить его расу – перед ним лежал н’шариец, или как их называли в более широких кругах – побочник.

Побочники всегда напоминали Дану людей, созданных по образу и подобию мотылька. Впрочем, это было не так далеко от правды: их история повествовала о генетическом вмешательстве со стороны сил столь могущественных и столь безжалостных, что миллиарды предпочли обезображенной родине бегство в выбранную наугад область космоса, по великой случайности содержавшей Протей². Современный облик побочников был создан бесконечно чужим воображением, и, казалось, был лишён всякого смысла. Гигантские, но хрупкие крылья едва могли оторвать от земли даже ребёнка; глаза погибшего уже начали высыхать, но светились всё тем же рыбно-жёлтым блеском. На голове соседствовали рога и антенны – немыслимые для экологической ниши разумного существа. Оттенок кожи погибшего почти сливался с тёмно-зелёной рубашкой Синкевича. Грязно-розовая, как у древних беспозвоночных, кровь въедалась в подошвы его ботинок.

Но несмотря на своё инопланетное, искусственное происхождение, побочники всё же имели и черты, роднившие их с другими обитателями Протея. Их лица мало чем отличались от человеческих, хотя люди всё равно плохо их различали. Эмоции они выражали почти также, но за одним важным исключением – звериный оскал, называющийся у людей улыбкой, в почти всех остальных культурах планеты считался грубейшим оскорблением, актом животной агрессии и вообще не очень вежливым жестом. Впрочем, как это часто бывало в современном мире, существенное присутствие людей практически в каждом обществе на планете вынудило "остальные" расы несколько изменить свои представления об этикете и не бросаться с кулаками на каждого улыбающегося им прохожего. Тем не менее, врождённые реакции преодолеть невозможно.

Погибший улыбался, как во время Великой войны улыбались гномы, загоняемые людьми в вагоны для скота, и как теперь улыбались их потомки, за бесценок продающие людям нефть. Всё его тело было необъяснимо помято, а в груди чернела огромная дыра от выстрела в сердце почти в упор.

– Он что, сам себя убил? – произнёс вслух лейтенант, оценивая в том числе и эту вероятность. Такое действительно встречалось среди наёмных убийц, особенно в таких сложносочинённых обществах, как н’шарийское. Забирая на тот свет информацию о заказчике, многие из них обеспечивали таким образом безбедное будущее своим семьям. Однако, нельзя было и отвергать существование второго преступника…

Пока Дан рассматривал, как в самом тёмном зоопарке мира, рога и крылья погибшего, к нему пришло неожиданное осознание, что побочника здесь в принципе быть не должно, поскольку в Севрапорте их диаспора ограничивалась сотрудниками посольств. А раз полпред Побочного Содружества в Севрапорте ещё не сорвал голос, названивая во все известные ему государственные органы, то логично было предположить незаконный характер и цель присутствия побочника в стране. Дан начал искать в бесчисленных слоях одежды убитого что-нибудь, соотносящееся с этой теорией, и вскоре выудил из одного из карманов внушительную стопку черно-зелёных обрывков дешёвой бумаги, выдаваемых республиканским правительством за деньги. Все купюры имели сказочный номинал в одну тысячу гачек – для сравнения, лихорадочные перепады в ценности севрапортской валюты обрушили месячную зарплату лейтенанта полиции до пяти тысяч ещё этим летом. Похоже, в поездку побочника собирали очень влиятельные друзья.

Дан положил деньги обратно, поднялся с колен и ещё раз взглянул на труп с высоты собственного роста. Его не отпускало ощущение, что от его внимания ускользает что-то ещё. Обычно, когда к нему приходило это чувство, он представлял себя Киром Зин-Бейгом, гениальным илтонским сыщиком из романов столь же популярных, сколь паршиво написанных. Это было довольно трудно, потому что Дан не употреблял наркотики, как Кир, но при достаточном усердии из этого маскарада выходили дельные, хотя порой и бредовые идеи.

Дан закрыл глаза рукой и попытался представить перед собой узкие улицы Эйвонстеда, илтонской столицы. Конечно, "представить перед собой" для него было лишь фигурой речи – воображение Дана проще всего было объяснить как иллюстрацию из школьного учебника, на которую с усердием нанесли подробные подписи, но совершенно забыли добавить рисунок. Он мог с лёгкостью объяснить, как выглядят и где находятся созданные его воображением ряды кирпичных домов и озарённые газовым освещением мостовые, но если бы другой человек получил в этот момент способность заглянуть в разум Синкевича, то увидел бы лишь абсолютную пустоту. Сам Синкевич, конечно, мог только догадываться о бесконечной разнице между людскими сознаниями, и потому не считал подобный парадокс чем-то странным.

Шагая по вымышленной мостовой, Дан-констебль неожиданно наткнулся на бездыханное тело вероятного преступника – пока картина была до боли стереотипна. Но погодите! – воскликнул в Синкевиче эрзац Зин-Бейга – у него нет оружия!

Эта мысль ввергла лейтенанта в странное положение между реальностью и вымыслом. Рассудив, что отсутствие оружия в комнате, в которой произвели как минимум два выстрела, было действительно подозрительным, он решил поподробнее рассмотреть своё окружение.

Первой странностью, на которую обратил внимание лейтенант, были стены комнаты, которые, как ему показалось, сужались от потолка к полу. Обойдя на цыпочках господствующий предмет интерьера, он подобрался чуть ближе к одной из них. То, что издалека можно было принять за оригинальное архитектурное решение, оказалось грудой сложенных друг поверх друга швабр, веников, и других принадлежностей для уборки. В одном углу комнаты восседал похожий на ведро пылесос, в другом – похожее на себя ведро. В третьем же была лампа на батарейках, наконец-то избавившая Дана от необходимости размахивать игрушками над окровавленными трупами, чтобы хоть что-то увидеть.

Обойдя кругом всю комнату, без всякого теперь сомнения являющуюся подсобной, Дан вернулся в начальную точку своего пути и вдруг заметил лежащую на подоконнике напротив винтовку. Он был готов поклясться, что раньше её там не было, но всё же списал эту странность на свою невнимательность. В любом случае, эта часть головоломки была решена – Дан нашёл орудие убийства.

Протянувшись через всю комнату и едва не упав на побочника, Синкевич бережно взял винтовку в руки. Он знал о них не так много, как большинство его коллег, но ему не требовалось глубоких познаний, что бы понять, что перед ним легендарная VLaK-5, самая инновационная винтовка в истории Коммунфеда, знакомая теперь всем и каждому – от школьников в Вальте до партизан в Тальмарате.

С чувством хорошо выполненной работы Дан запечатлил побочника и его оружие со всех мыслимых ракурсов. Тем не менее, наркоман-сыщик внутри него не хотел возвращаться в глухие глубины долговременной памяти, всеми силами пытаясь намекнуть, что ответ в этой истории не может быть настолько прост.

Чтобы заткнуть параноидальный голос, Дан решил проверить последнее место, куда ещё не залезал – ботинки убитого. В романах про Кира Зин-Бейга многие повороты сюжета были необъяснимо связаны с обувью, но Дан в детстве старался не обращать на это внимание.

Без особой причины оглянувшись по сторонам, лейтенант аккуратно стянул утеплённые ботинки с холодных ног. Один взгляд внутрь совершенно выбил его из колеи – в носке забился в угол небольшой свёрток с боеприпасами.

Пожалуй, это была лишь половина проблемы. Вытащив завёрнутые в бумагу гильзы, Дан разглядел на них крошечную гравировку "Produziert en Valter Republike³". Ситуация значительно усложнилась: Вальтийскими патронами из найденного оружия выстрелить было невозможно.

Дан ещё долго сидел на полу рядом с трупом, пытаясь соединить разбросанные точки данных в единую картину произошедшего. Больше всего сейчас он чувствовал необходимость вернуться к пробковой доске у него в участке. Многие его коллеги считали такой подход несерьёзным и просто банальным, но для Синкевича канцелярские кнопки и мотки красных ниток были единственной заменой здоровому, последовательному мыслительному процессу, с рождения для него недостижимому. Мозг Дана разрывался от безостановочного потока мыслей. Они доказывали свою значимость, требовали внимания и просто кричали на всех частотах, пытаясь отхватить себе хотя бы секунду вычислительного времени на перегруженной внешней коре. Ни одна из них не удерживала своё господствующее положение больше чем на пару секунд – подобно легкоплавким предохранителям, пирамидальные нейроны жестоко прерывали любой затягивающийся мыслительный процесс на полуслове. Замолкая, мысли продолжали витать на границе его осознания ещё несколько мгновений, что давало возможность менее востребованным отделам мозга выделить из них разумное зерно и синтезировать команды к действию – если бы не это их свойство, то Дан, скорее всего, вообще не мог бы мыслить. Так и сейчас, его мозг был полностью занят борьбой между предположением об отсутствии в этом убийстве последнего важного звена, и всплывшей из катакомб долговременной памяти песней 30-х годов.

– Sevraport v peti ognjah, potapjaj moju tugu;

Vot načto ja nyně plaču po takomu pustjaku…⁴ – пропел Дан себе под нос. Выполнив своё предназначение, одна навязчивая мысль уступила место другой, и он окончательно убедился, что на месте преступления чего-то не хватает. С трудом вырывая слова из сумбура в своей голове, лейтенант пришёл к окончательному выводу – в этом деле был замешан ещё один человек. Он либо убил Нитарского и побочника, подменив его оружие на собствнное, либо…

Дан не успел придумать второй вариант произошедшего – тишину ночного города прервал треск замедляющихся автомобильных колёс. Он выглянул в окно, стараясь встать так, чтобы его не увидели снизу.

Перед входом в министерство остановилась потрёпанная машина без номеров, неудачно перекрашенная в зелёный цвет. Форма её корпуса наполнила Синкевича какой-то необъяснимой тревогой, которая ещё более усугубилась, когда из машины вдруг выскочили четыре тёмные фигуры с оружием – практически батальон для полицейского с одним только табельным пистолетом. Конечности лейтенанта старались всеми силами поскорее убраться отсюда, но головной мозг сумел прервать бунт одной ясной командой – нужно забрать с собой как можно больше улик.

Схватив патроны, Дан было начал натягивать ботинки обратно на ноги побочнику, но к счастью понял, что его присутствие в любом случае будет очевидно. С этой мыслью он вырвал c головы несчастного клок бирюзовых волос – если не забрать ничего с трупа сейчас, то впоследствии найти его может быть уже невозможно.

Вынырнув из подсобки, Дан осмотрел коридор, копошась в своих знаниях о ранне-коммунальной архитектуре. Поскольку это здание строилось для государственных нужд, то в нём обязательно должно быть три входа – не больше, не меньше. Главный вход рассматривать не было смысла – кто-то уже наверняка там находился. У него оставались два варианта – подсобный выход и пожарная лестница. Ноги лейтенанта уже дрожали, стремясь к выходу, находящемуся всего в нескольких шагах от него, но он с невероятной уверенностью предпочёл побежать к пожарному выходу на другом конце этажа. Перепрыгивая через лестничные пролёты, он рассуждал, что пожарный выход будет открыт с большей, и обследован с меньшей вероятностью, чем подсобный.

Оказавшись на первом этаже, Дан дал себе пару секунд, чтобы отдышаться, но заметил в матовом стекле двери пришельца, неумолимо приближавшегося к нему. Откуда-то из желудка поступило предложение со всей силы вдарить по голове гостя стоящим у двери огнетушителем, но весь остальной организм лейтенанта единогласно отверг невыполнимую идею, и вместо того сиганул через перила, забившись в самый угол пространства под лестницей. Миллисекунда на размышление – Синкевич убедился, что сделал верное решение, когда совершенно скрылся за коробками с хламом, забытыми в этой бреши в бетонном монолите Министерства.

Дверь на площадку со скрипом открылась. Раздался гулкий отзвук чьих-то сапог на выцветшем кафеле. Вслед за раздражённым мужским голосом зазвучал монотонный стук отдаляющихся шагов.

Когда дверь наверху наконец захлопнулась, Дан резким движением выбрался из своего укрытия и побежал прочь от тёмного обелиска здания. Давно признанные финансово несостоятельными, розово-натриевые уличные фонари один за другим тускнели и гасли, но для Синкевича ночь только начиналась.

АКТ 6

Вернувшись на опустевшую площадь, Дан позволил себе замедлить шаг. В конце концов, он был представителем закона со всеми подобающими документами и огнестрельным оружием – иногда в голову лейтенанту просачивалось мещанское желание бравировать своей властью, за которое он вскоре чувствовал себя очень виноватым. К счастью, к 22:00 прохожие в Севрапорте были либо слишком пьяны, чтобы разглядеть в Синкевиче что-то кроме странного зелёного пятна, либо слишком влиятельны, чтобы обращать внимание на закон.

В отсутствие Дана проспект заметно изменился. Многие машины так и остались брошенными, но почти все грузовики, до сих пор что-то перевозившие в условиях распадающейся экономики, уступили место кое-как припаркованным кабриолетам тех зарубежных марок, которые очень быстро становились в доселе социалистическом лексиконе севралийского языка именами нарицательными. Вокруг них скапливались граждане, принадлежащие к самым разным расам, возрастам и школам моды. Их тела сверкали золотом и палладием, их разговоры пестрили словами на всех языках, о значении которых Дан мог лишь догадываться, но старался не думать. Проспект Уткина был одной из тех улиц, где освещение в целях экономии работало всего несколько часов в день, а потому с заходом солнца он преображался до неузнаваемости.

На дневной Проспект выходил выбеленный, тянущийся фасад гуманитарного института, возрождающий в душе лейтенанта какую-то почти забытую тоску. Рядом с ним теснились ветшающие доходные дома давно расстрелянных купцов, имена которых все слышали, но никто не считал нужным запомнить. Были здесь и многоэтажные кирпичные дома, где выросло и распалось коммунальное диссидентское движение, и бывшее здание Наркомснаба, которое уже пять лет не могли отдать под что-то ещё, и две серые плиты, носящие название трамвайной остановки – кстати, по мнению Дана очень красивой, именно из-за своей неприкрытой, но честной посредственности. Напротив неё стоял небольшой памятник самому Яну Уткину – первому уроженцу Протея, достигнувшему космического пространства и встретившему там свою смерть. Именно этот памятник, зажатый между стенами соседних домов, первым растворялся в синеющем ночном небе. Вслед за ним куда-то пропадали и институт, и остановка, и всё остальное, давая дорогу роскоши и гротеску ночного Проспекта. Тысячи огней всех расцветок, казалось, пытались затмить сами зажигающиеся на небе звёзды. Когда замолкал грохот последнего вечернего трамвая, откуда-то изнутри этой феерии начинали звучать всё нарастающие латунный джаз, потерявший здесь свою экзотичность и искрящаяся синтетика, потерявшая здесь свою душу. Да-да, именно душу, которая, несомненно, была у настоящей синтетической музыки – Дан в этом не сомневался – но которая, незаметно для многих, исчезала, когда становилась аккомпанементом к звеневшей в ушах пошлости Проспекта.

Синкевич любовался этой улицей, как любовался когда-то танцем растворяющегося зелёного красителя, который добавляла в водку его мать, когда больше не могла позволить себе абсент.

Размышления лейтенанта о прошлом прервала незнакомая ему женщина. Отточенным движением она выхватила его из потока прохожих. Он поднял голову, и увидел перед собой доведённый до совершенства образ, в который легко бы влюбился, если бы находился в совсем другом месте – дальше, чем звёздная могила Уткина, дальше, чем на бесконечном удалении от Проспекта.

– Почему же это такой… – она подбирала самое сладкое слово в своём репертуаре – …приятный мужчина в форме идёт по нашей улице один?

Дан не знал что ответить – он чувствовал, что никогда даже не слышал подходящих для этой ситуации слов. Он поднял глаза на свою пленительницу, на её до боли красное платье, на её чёрные глаза, в которых отражалось что-то очень знакомое…

Синкевичу показалось, что от его взгляда вся улица на одно мгновение поблекла. Его же глаза наоборот, искрились всё ярче. Он был готов заплакать. Хватка женщины ослабла; на её лице, словно трещины на фасаде её заведения, проступили неидеальные, человеческие черты.

– Я, кажется, поняла… Прошу прощения, gendérme⁵, – из её губ вырвались слова далёкой молодости. – Но если вам когда-нибудь понадобятся мои услуги, вы всегда сможете найти меня, – она взяла его руку и положила туда небольшой кусочек бумаги.

– Спасибо, мадам, – Лейтенант кивнул головой и побрёл дальше, словно изнурённый паломник. Она смотрела ему вслед, пока не отвлеклась на других, более состоятельных посетителей и не потеряла его в толпе.

АКТ 7

Когда Дан наконец отыскал свою рухлядь в буржуазном благолепии припаркованных машин, вокруг неё лежали россыпью открученные болты. Почти никто из расплодившихся на улицах столицы мелких воров не подозревал, какую функцию в так называемом "каталитическом нейтрализаторе" исполняли следовые количества драгоценных металлов – при этом, конечно, каждый знал, что с государственной техники снять его было совсем нетрудно, но очень выгодно. Лейтенант рассеянно опустился на колени, чтобы убедиться, что воры вдобавок к выхлопной трубе не открутили ему колесо. Где-то на периферии его сознания происходил, постоянно сбиваясь, расчёт его зарплаты с учётом вычета многотысячной стоимости всех деталей, которые сняли с его машины за последнее время. Впрочем, происходил он из чистого любопытства – от таких конкретных когда-то вещей, как деньги, зарплаты и государственная собственность, в новой стране осталась лишь размытая тень, которую, как в цирковом представлении, уже ничего не отбрасывало.

Убедившись, что его траспорт, пусть и дышащий теперь угарным газом, всё ещё способен к самостоятельному передвижению, Синкевич влез на водительское сиденье и вставил ключ в скважину. Словно облачённые в броню всадники, четыре цилиндра в чреве двигателя за считанные мгновения разогнались до привычного им бешеного темпа. Отточенный хоровод стали, воздуха и метана отдавался над капотом ровным мурлыканием.

Загоревшееся дюжиной огней радио вырвало Дана из лап приближающегося сна. Подчинившись мышечной памяти, лейтенант выбрал частоту полицейского участка №72 и поднёс к губам бежевый коробок микрофона. Магнитная катушка динамика захрипела на десяток ладов – девственная чистота радиодиапазона погибла вскоре после распада Федерации, уступив место кошачьему концерту любительского вещания. Каждый участок подходил к этой проблеме по своему – одни перешли на выбивание в микрофон тире и точек, другие вообще открестились от радиосвязи до лучших времён, но большинство полицейских, и в том числе Дан, просто повышали голос, пока собеседник не начинал их понимать.

– Семь-два, это Юнкер, приём, – Дан напряг голос.

– это Семь-два, вас слышно, приём. – сержант То́дор, оператор на другом конце передачи, должно быть, показывал пальцами кавычки, когда говорил слово "слышно".

– Семь-два, это Юнкер. Место преступления осмотрел, пришлите уже бригаду. Нашёл второй труп в подсобном помещении последнего этажа Министерства торговли. В здание вошли четыре вооружённых человека с оружием, я ушёл от них незамеченным. Прошу подкрепление. Приём, – Дан чувствовал, что идущая на его волне пиратская реклама совершенно его заглушила.

– Какой-какой суп? Грибной? – очень хотели переспросить в участке. К счастью, рядом оказался кто-то с более острым слухом и высоким чином.

– Юнкер, это Семь-два. Вас поняли, бригада скоро будет, возвращайтесь в участок. Приём.

– Семь-два, это Юнкер. Вас понял, конец связи.

Синкевич выключил радио и нажал на педаль газа. Подчиняясь его команде, Ajla-30 выскользнула с проспекта назад, навстречу слабому сиянию ночной столицы. Его несколько смутил ответ начальства, но он не стал его оспаривать, решив, что сержант, скорее всего, опустил слово "подкрепление".

Уличное освещение отключили уже во всём городе, поэтому о своём существовании заявляли лишь самые яркие достопримечательности. Первым в зеркалах Дана отразился синий цветок вечного огня – второго из пяти источников природного газа, разбросанных по городу, носившему официальное название Севрапорт-на-пяти-огнях. Когда-то это название носило практический смысл – карта планеты была испещрена Севрапортами на всех континентах – но вскоре, когда самый северный и самый крупный из них стал любимцем самой Севры Великой, его полное название стали использовать только неисправимые романтики и смертельные зануды. Дан тоже любил его, хотя ещё не определился, к какой из групп относился.

Вслед за Вторым огнём из тьмы вынырнул гораздо более слабый Третий, считающийся среди севрапортцев самым полезным, за исключением, конечно, Пятого, главной котельной города. Главным, что выделяло Третий огонь на фоне остальных, была его популярность в качестве общественного мангала для спортивных фанатов, возвращавшихся домой с соседнего стадиона. Любой болельщик городского клуба "Алхимэлектро" знал, что после матча следует пожарить на чугунной художественной композиции, ограждающей факел, пару килограммов колбасок. Нагретые до тысячи градусов закуски по консистенции больше напоминали активированный уголь, чем мясо, но это совершенно не мешало жителям столицы спокойно их уплетать и даже настоятельно рекомендовать деликатес ничего не подозревающим туристам.

Вслед за стадионом и тянущимися вдаль бассейнами рыбного хозяйства, популярными у пьяных ныряльщиков-рыболовов, Дан проехал мимо бирюзового стекла и белоснежных плит государственного института нимфологии РАНМ, едва заметных в зареве подводного освещения в разбросанных в округе озёрах. Словно мозаика в роскошных банях имперских времён, голубая вода перемешивалась с белыми башнями панельного жилья.

Сияющие огни домов – как человеческих, так и подводных, казалось, соединялись с полным звёзд небом в единое целое, в один белоснежный дворец, раскинувшийся с озёрной глубины до самого конца Вселенной. По крайней мере, Дану всегда приходили в голову именно эти сравнения. Точнее, напрашивалась ещё одна, менее восторженная параллель – цвет воды в озёрах нимф один в один совпадал с клинически-синим, почти радиоактивным свечением перенасыщенной магией воды у берегов Йугопорта, родины лейтенанта. Йугопорт был бледной тенью Севрапорта на другом конце света, разраставшимся наростом, высасывающим жизнь из своей скудной земли и котлована Зэкотака́та, зияющей раны на теле реальности. С самого детства Синкевич искал красоту решительно во всём, но на долгие годы во всём многообразии Вселенной осталась лишь одна вещь, которую Дан не мог терпеть – свой родной дом.

АКТ 8

Путь Синкевича заканчивался в очередной коробке, почти незаметной на фоне окружающих её атлантов-домов. Это был его второй, а возможно и первый дом, полицейский участок №72. По крайней мере, он часто возвращался сюда с видом получившего двойку второклассника. Так было и сейчас.

Лейтенант припарковал машину на площадке у участка, и вытащил из неё все, чем собирался отбиваться от раздражённого начальства, которое, как ему подсказывала интуиция, уже очень скоро нападёт на него с претензиями.

Дан вошёл в участок через главный вход, стараясь не попадаться никому на глаза. Поначалу ему сопутствовала удача, потому что первая линия атаки, дежурная Надия, уже ушла домой, но триумф оказался недолгим – путь Синкевичу загородил выехавший откуда-то из стены рогатый истукан, облачённый в чёрную форму высших чинов республиканской полиции.

– Комиссар Хашим, лейтенант Синкевич с задания прибыл! – Дан попытался застыть перед начальником в ещё более внушительной позе.

– Ну слава богу, – комиссар вздохнул и передал Синкевичу пустую жёлтую папку для бумаг. – А теперь закрой дело.

Дан, испуганно отпрянул от комиссара и уставился на него, как олень на приближающийся грузовик.

– Закрыть? Мы же его даже не открывали! Товарищ комиссар, пропустите меня на моё рабочее место!

Начальник участка нарочито медленно зашагал через бутылочное горлышко коридора, из-за чего казалось, что дрожащее за ним зелёное пятно само проталкивает его вперёд. Остальные сотрудники отделения, оставшиеся на рабочем месте к девяти вечера, даже не подняли глаза на столь обыденное событие.

В этом странном тандеме два полицейских добрались до отгороженного мебелью и гипсокартоном угла, ставшего для Синкевича чем-то вроде кабинета. Впрочем, более обособленных кабинетов в участке и не было – в коммунальном правительстве искренне полагали, что отсутствие физических преград между рабочими местами взрастит в служителях закона что-то вроде пролетарского esprit de corps⁶, но с падением Федерации дешёвые отделочные материалы быстро похоронили это суждение.

Дан вывалил на свой стол груду записей, фотографий и пакетов с уликами. Рассортировав их, как марки в альбоме, он развёл руками и вопросительно взглянул на нависшего над ним руководителя. Хашим посмотрел на лейтенанта, как на раздавленную бабочку.

– Мы не стали никого отправлять в министерство торговли. Неоправданный риск, – сказал он вдруг после долгой паузы.

– Неоправданный риск!? – Дан встал на дыбы. – А что если мы упустили убийцу Нитарского?

Не отводя глаз, комиссар взял стоявшую рядом табуретку и сел напротив Синкевича. Он, как и другие ифриты и, честно сказать, почти все остальные разумные существа на планете, был значительно больше даже гигантов среди людей, а на невнятную комплекцию Синкевича и вовсе отбрасывал беспросветную тень.

– Ну как тебе объяснить… – он заговорил с соответствующим тоном отца, готовящегося раскрыть секрет происхождения детей. – все наши силы уходят на разгон стачек и выступлений. Правительство напугано до полусмерти и больше вообще не собирается принимать никаких решений, поэтому поддержки от армии нам тоже не видать… – комиссар замялся, почувствовав, что его объяснение превращается в жалобу. – …в этих условиях мы не можем сопротивляться организованной силе, уничтожившей Нитарского, какой бы она ни была. Лучше всего будет закрыть дело.

– Я вас понял, Дилнур Игоревич, – Дан сел на стуле прямее. – К сожалению, я отказываюсь. Я слишком увлёкся, чтобы останавливаться сейчас.

– Что значит "я отказываюсь"? Это приказ! – прорычал комиссар у себя в голове. Похожей реакции ожидал от него и Синкевич, испугавшийся своих слов, но не спешивший от них отказываться. Тем не менее, начальник продолжал молчать и смотреть на него, не мигая. Он пытался разглядеть в подчинённом молодого, безрогого себя, но получалось это с трудом – отказ выполнить приказ для него мыслился чем-то вроде нарушения закона природы, сопоставимого лишь со сходом небесной сферы с её установленного пути. Воображение Хашима вновь и вновь рисовало эту апокалиптическую сцену – звёздный купол с оглушающим лязгом обрушивался куда-то в бездну и разбивался на миллионы осколков, пока с обнажённых небес на землю лился серый туман, разлагающий всё сущее в его последнем бешеном танце. Так, говорил его отец, и закончится мир. Комиссар попытался вспомнить своего отца, оставшегося там, в Дала-Орде, но лицо его давно утонуло в его бесконечных необъяснимых запретах и изречениях седой древности, врезавшихся в память вместе с кровью и кулаками старика.

– Товарищ комиссар, вы в порядке? – Дан подумал, что в застывшем начальнике уже закипает ярость, и приготовился бежать.

– shiraty azekkirn byyurt bolaty ujkkore azek.⁷ – Хашим воспроизвёл холодную интонацию своего отца. – Чёрт с тобой, Юнкер. Хочешь ввязаться в эту авантюру – валяй. Всё равно в стычках с фашистами от тебя мало толку, – комиссар сразу же пожалел о своей грубости, хотя знал, что Синкевич отроду ни на что серьёзно не обижался.

– Лейтенант горячо поблагодарил Хашима и поспешил к выходу, но тот его уже не слушал.

АКТ 9

10 октября 731 года, 13:36. Народная Республика Севрапорт, Коммунальная Федерация.

Уязвимые перед натиском проливного дождя, покинутые остовы многоквартирных домов чернели над оставленным на произвол бессистемных рыночных реформ микрорайоном. Три месяца назад, когда после длительной бюрократической агонии разорился последний строительный комбинат Севрапорта, эта и другие ударные стройки превратились в бессмыссленные нагромождения балок, строительного мусора и бетонных плит. Именно отсюда севрапортцы отчаянно тащили сантехнические изделия и чёрный лом, и именно сюда капитан Хашим привёл Синкевича для его первого урока стрельбы.

– Зачем мы здесь? – спросил дрожащий мальчик не совсем с акцентом, но скорее с восходящей неизвестно куда интонацией, выдававшей в нём уроженца противоположного полушария.

– Когда-нибудь это может спасти тебе жизнь, – сухо ответил полицейский.

Начерчив на стене мишень осколком кирпича, Хашим протянул Дану что-то холодное, тяжёлое, но по-странному родное – табельный пистолет Коммунальной милиции.

– Ну и… железяка, – произнес мальчик с горечью.

– Если ты действительно поступишь к нам на службу, то проведёшь наедине с этой железякой остаток жизни. Первый шаг – встать в стойку.

Полицейский наглядно продемонстрировал Синкевичу правильное положение для стрельбы, но тот не мог и близко его повторить.

– Моё тело меня не слушается. У меня не получится!

– Это просто нужно почувствовать. Смотри, вот так…

Ифрит подошёл сзади и положил свои руки на руки мальчика, закрыв его от дождя и ветра. Ощутив его внимание и тепло, Дан наконец перестал содрогаться и стал крепче стоять на ногах.

– Да, вот так. А теперь… берись вот здесь. Нужно снять с предохранителя.

– А почему под дождём?

– Потому что идеальных условий не существует. Готов?

– Наверное.

Синкевич привёл в действие спусковой механизм. Порох патрона взорвался, направив смертоносную силу почти в самый центр буроватого круга.

– Неплохо для первого раза. Попробуй ещё.

Следующие выстрелы были не так удачны, однако на суровом лице капитана всё же проступила едва заметная гордость.

– Да ты прямо… Junker⁸. Молодец. Знаешь, я должен кое-что тебе показать.

Мальчик отдал оружие полицейскому. Они отошли от мишени не меньше, чем на пятьдесят метров, продираясь через безнадёжные горы хлама. Отсчитав известное только ему число шагов, Хашим неожиданно обернулся, достав из специального отделения на своей форме ещё и волшебную палочку.

– Но тут же очень далеко! – смутился Дан.

– В этом и помогает магия. Если приставить палочку к стволу пистолета примерно вот так, – он держал инструмент практически параллельно к оружию, но изменил угол его наклона, компенсируя сильный ветер, – то можно попасть и с этого расстояния. Но помни: главное в магии – стремление, мысль. Тебе не обязательно даже видеть мишень, но ты должен избавиться от любых сомнений и знать совершенно определённо, зачем стреляешь. Знать и помнить так же твёрдо, как своё имя. ODAM VE BETALA⁹! – громогласно провозгласил Хашим на родном языке, почти заглушая выстрел. Направляемая волей и надеждами капитана, пуля попала точно в цель.

– Тут всё довольно просто, – продолжил он, – на круге на стене может сконцентрироваться любой. Действительно удачный выстрел каждому человеку даётся в жизни только единожды… Впрочем, не бери это сейчас в голову. Нам пора. Ты уже насквось промок.

АКТ 10

Синкевич спустился по лестнице, ведущей в участок, с азартом перепрыгивая через ступени. Раскрытие дела Нитарского казалось ему такой же простой игрой, как и классики на лестнице. Всего пара шагов – копирование памяти компьютера Нитарского, пара анализов, экспертиз – после первого пункта план лейтенанта слегка размывался – и плохие парни окажутся там, где им и надлежит быть.

Дан совершенно увлёкся яркими картинами неминуемого правосудия, и не заметил, что навстречу ему поднимается другой человек. Его слегка смутило несерьёзное поведение сотрудника полиции, и когда Синкевич был уже в одном прыжке от столкновения, тот тактично протянул ему руку, повторяя не то традиционное севралийское приветствие, не то стоп-сигнал регулировщика движения. Когда неоднозначный жест оказался в поле зрения лейтенанта, он резко остановился в довольно динамичной позе, как будто высекая из бетонной ступени лязг трамвайных тормозов.

– Я прошу прощения, вы не знаете человека с позывным "Юнкер"? – раздавшийся мужской голос был довольно приятен, но не имел решительно никакой заметной интонации.

– Конечно знаю, Юнкер – это я, – ответил Дан фразой из старого фильма, поправляя фуражку отточенным движением.

– Прекрасно, вы мне и нужны. Я младший лейтенант полиции Диреш Маченко. Я хочу помочь вам в расследовании убийства Белика Нитарского.

Синкевич слегка смутился – он совершенно не ожидал помощи извне – но быстро рассудил, что в блистательной детективной истории найдётся места для второго служителя закона, очаровательного любимца публики, имя которого шло бы после его в известных каждому неразрывных исторических сочетаниях. Тиу́р и А́лона, божественные покровители Севры Великой. Загельхаубе и Ййре-Кьёнов, великие физики, подружившие магию с электричеством. Кир и Саша, легендарная пара грабителей банков. И теперь, Синкевич и Маченко, полицейские, раскрывшие несомненно громкое дело об убийстве главы Таумэнерго. Дан представил себе кричащую градиентами и шрифтами обложку первого детектива в серии, носящей их имена, и мечтательно вздохнул. Не стоит думать, что лейтенант искренне искал мировой славы или превосходства во всякой паре, в которой оказывался – таковы уж были законы мира дешёвых бульварных детективов, в который Дан попал ещё в детстве и который он не собирался покидать.

Выстроенная до малейших деталей картина слегка распалась в своих очертаниях, когда Дан снова поправил фуражку и неожиданно увидел, что несмотря на своё превосходящее звание, на титул персонажа поддержки в стихийном дуэте претендовал только он.

Глаза Синкевича медленно поднимались вверх, от начищенных до блеска ботинок к ставшим классическими брюкам-джинсам и безукоризненно зелёной рубашке, и везде находили лишь доведённое до совершенства собственное отражение, словно сошедшее с картинки "ПОСЛЕ" из рекламы чудо-средства от плоскостопия, невроза и чувства неполноценности. Прямоугольное лицо Диреша сияло правильностью и чистотой – оно, несомненно, было бы признано эталонным для севралийского этноса, занимайся человечество таким бредом, как внутривидовая расовая наука. Волосы Маченко цвета чарновской сосны ярко оттеняли иссиня-черные копны Синкевича, неслышно намекая на разницу в их происхождении. Сверхчеловек был даже немного выше лейтенанта, что, пожалуй, было уже излишне, ибо Дан и сам тянулся к небу со стремлением и изящностью вешалки для пальто.

Диреш, похоже и сам знал, каким влиянием располагает, поэтому с едва заметной ухмылкой наблюдал за ошарашенным лейтенантом сверху вниз, пока не встретился с ним взглядом. Взгляд Синкевича, как можно заметить, обладал странным свойством выбивать из колеи даже самых несгибаемых людей – возможно, из-за невероятно искреннего выражения его глаз, а возможно из-за его гетерохромии, которая, по распространённому заблуждению, встречается только у женщин и обращённых вампиров.

Аура собранности и профессионализма в значительной степени ослабила эффект от взгляда Дана на Диреша, но всё же заставила его несколько смутиться и вспомнить, что лейтенант превосходит его по званию. Он собрался с силами, готовясь расспросить Синкевича о преступлении, но тот его сразу же перебил.

– Товарищ Маченко, вы меня извините…

– Можно просто Диреш, – сказал он ужасно доверительным тоном.

– Диреш, ты меня извини, но я есть хочу – умираю! Ты на машине?

– Нет, а что? – профессиональное чутьё подсказало ему соврать.

– Тогда пошли сходим за tseebhurekkamy¹⁰, – название этого йугийского блюда он произнёс с его оригинальной интонацией.

До того как Диреш успел ему возразить, лейтенант без всякого предупреждения помчался в глубину многоквартирных домов. Маченко постоял на месте ещё несколько секунд, надеясь, что рано или поздно Синкевич одумается, но нехотя поспешил за ним, когда тот уже почти исчез из виду.

Когда взмыленный младший лейтенант наконец догнал Дана, тот уже любовался местом своего назначения – крошечным, но ярко освещённым ларьком, над которым вместо названия реял красочный транспарант, изображающий все мыслимые способы завернуть мясо в хлеб.

Поприветствовав Диреша едва заметным кивком, лейтенант принялся привлекать внимание продавца трелью малопонятных звуков, а затем и вовсе полез ему в окошко.

– Да полно вам, пан Синкевич! Сейчас всё будет! – заверил его заспанный голос.

– Tak¹¹, пан Хельбрик, – Дан вытащил голову из окна выдачи и вопросительно посмотрел на Диреша.

– Нет, спасибо, мне ничего не нужно, – ответил он на немой намёк.

– Диреш, я заплачу.

– Тем более, пан Синкевич, – он снова смутился, потому что не успел узнать у напарника его полного имени, но лейтенант, похоже, этого не заметил.

– И всё же, уважьте.

Синкевич улыбался всё шире, и похоже, уже был готов рассмеяться, но при этом совершенно не собирался уступать упрямому напарнику. Он и сам чувствовал безнадёжность своего положения, а потому просто вздохнул и закатил глаза.

– Пан Хельбрик, можно нам ещё один цепху́рек? – в этот раз он сказал это слово с неправильным ударением, так, как его произносили в Севрапорте.

– Конечно можно! Сорок гачек, будьте добры, – из окошка высунулась гигантская рука того же болезненного оттенка, что и лицо Синкевича, который уже выуживал из своих бесчисленных карманов безобразные чёрно-зелёные комочки, когда-то имевшие вид купюр, и клал их в её цепкие пальцы. Почувствовав четвёртый комок, рука оттопырила вверх большой палец, а потом скрылась внутри ларька. Пока Диреш пытался представить себе обладателя этой конечности, едва помещавшегося в своё заведение, она появилась снова, но уже с двумя бумажными свёртками, насквозь пропитанными маслом. Дан поблагодарил пана Хельбрика нечленораздельным, но несомненно довольным звуком, и вручил одно из сокровищ сослуживцу, словно рожок с мороженым.

– Приятного аппетита.

– Должен буду, пан Синкевич, – младший лейтенант использовал популярную в правительственных кругах фразу, которая, как и многие подобные фамильярности, ни к чему на самом деле не обязывала.

– Ну что ты, это же от чистого сердца! – речь Дана была слегка неразборчива, так как он с поразительной скоростью и усердием уничтожал полумесяц цепху́река, не обходя зубами, похоже, даже бумаги. – тем более, это произведение искусства должен попробовать каждый. Я таких даже в Йугопорте не едал.

В очередной раз отметив за лейтенантом своеобразный выбор лексики, Диреш с некоторым испугом взглянул на свой, всё ещё совершенно целый пирог.

– А это разве не уйгийское блюдо? – Маченко совершенно точно знал, что цепхурек проник во все уголки планеты именно из Йугопорта, но встреча с Синкевичем уже успела пошатнуть его уверенность в собственных знаниях и рассудке.

– Да, йугийское. А толку? Всё равно готовить не умеют, – произнёс Дан со странной обидой и снова влез в ларёк, как медведь в терем. – пан Хельбрик, где вы научились так готовить чебуреки?

– В Йуги, вестимо.

– A dere neuz vareeten sieren delikeren?

– Vareetlien, tovrem jeer papa vareetli ziver. On haetli o butek pa sier Paad. Zekotakat arbeten alvrem besoketlien on, odnak navrem, mozet vareto, forsvetlien bonaeren tsebureken on Iugi. Zyndto!

– Zyndto! Iznover tak, van Helbrik.

– du ni hvortu sam.¹²

– Вы знаете йугийский, пан Синкевич? – с аристократическим безразличием поинтересовался Диреш, неспешно отдалявшийся от ларька в надежде задать бегу Дана человеческий темп.

– Я там родился, – махнул лейтенант рукой, подстраиваясь под шаг собеседника. – слышал про детскую писательницу Ингу Синкевич? Это моя мать, – В представлении Дана Инга Синкевич была скорее полувымышленной исторической личностью, чем родным человеком, а потому Диреш предпочёл больше не лезть в тему происхождения Синкевича и не стал упоминать, что его мать в общем-то писала не только детские книги. Остаток обратного пути до полицейского участка они прошли молча. Тишину прервал Дан, с неожиданной силой усаживая Диреша на чугунную лавочку.

– Ешьте цепху́рек, пан Маченко, – сказал Синкевич со всей серьёзностью, которую можно было от него ожидать. Диреш начал собирать слова из своего обходительного репертуара во что-то наподобие вежливого отказа, но пронзительный взгляд лейтенанта дал ему понять, что он – актёр, играющий не по сценарию. То ли от замешательства, то ли от голода, рот младшего лейтенанта открылся самопроизвольно. Куски жирного теста и сомнительной баранины распадались на зубах, утопая в остывшем соке, и, казалось, почти не имели вкуса. Диреш окончательно сконцентрировался на трапезе, но никак не мог уловить в своей памяти тот вкус, который ему всё сильнее напоминал угасающий цепхурек. Конечно, в нём было что-то и от настоящей баранины, и от оби-юдских жареных пирогов, и от бульона по-флорански, но все эти вкусы были гораздо новее, гораздо сложнее и ярче в памяти…

Младший лейтенант смял опустевший кулёк газетной бумаги. Оставшееся во рту послевкусие разрешило все сомнения Диреша. Каким бы не был вкус его ужина в действительности, для него он был вкусом бедности. Он почти забыл его, а теперь даже боялся. Он поймал себя на мысли, что насладился цепхуреком, как наслаждаются сплетнями о знаменитостях и телевизионными передачами с сияющими, прорезиненными ведущими. Маченко сыграл по сценарию Синкевича, но грубо нарушил свой собственный. Мельчайшие предохранители в сложнейшей машине человеческой личности вспыхнули; её невыносимый гул прекратился.

Мир в этот момент не распался и не утонул в пустоте, он остался точно таким же, каким и был минуту, день, двадцать лет назад. В нём произошло лишь одно внешне незаметное изменение: из него пропал Диреш Маченко. Белковое тело, принявшее его облик, продолжило разлагать баранину до простейших веществ и уговаривать собирающегося домой лейтенанта рассказать ему всё об убийстве, но истинный Диреш, его бессмертная, если так можно выразиться, душа была низложена до бессильного зрителя инерциального движения собственного тела. Тошнотворные чувства и краски этого мира отступили, как будто скрывшись от него за запотевшим стеклом. Парадоксальная реальность "Я = НЕ Я" отзывалась глухой болью по всему телу, лишь усилившейся, когда Дан затолкнул привыкшую к сиденьям из натуральной кожи оболочку в гремящий несмазанными суставами вагон метро. Дирешу казалось, что он не мог и пальцем пошевелить. Дирешу казалось, что в этом состоянии отвязанный от всего человеческого клеточный автомат был способен на всё, что угодно.

Когда-то ему сказали, что это для обозначения этого состояния мучительной, бессильной вседозволенности используют клинический термин "дереализация". Представители севралийской психологической школы заверили его, что хоть она и является симптомом нескольких серьёзных психических расстройств, преходящая дереализация вполне нормальна или, точнее сказать, распространена.

АКТ 11

Станция Мартовская, – электромагнитный динамик воспроизвёл успокаивающий голос диктора. Засопела пневматика, заскрипели тормоза. Из-за дверей показалась пожелтевшая плитка полузаброшенной станции – такой же пустой, как и вагон.

– …И тогда я скрылся от них под лестницей! – Дан оживлённо пересказывал Дирешу свои похождения, без устали помогая себе руками.

– Невероятно. Впрочем, у меня ещё осталась парочка вопросов. Не могли бы мы обсудить их у тебя дома? Мы, кажется, уже приехали, – Младший лейтенант, всё ещё чувствующий себя под землёй слегка не в своей тарелке, рассеянно встал, повторяя за Синкевичем. Выходя из вагона он вспомнил, что терпеть не может метро – эта мысль на мгновение задержала его в двери, которая тут-же решила предательски закрыться. Зажатый Диреш хрустнул не то костями, не то зубами и начал отчаянно содрогаться, как рыба на суше. Изношенная автоматика поезда была достаточно милосердной, чтобы не задушить беднягу окончательно, но не смогла оповестить машиниста о преграде закрытию двери. Подчиняясь его команде, махина тягового электромотора с нарастающей скоростью отдаляла перебиравшего ругательства Маченко от станции. Перепрыгивая через скамейки, Дан спешил за ним, пытаясь вытащить из кармана джинсов свою замену сломанному табельному оружию – напильник с примотанной флогистонной зажигалкой.

– Лезь внутрь, а то стеной голову оторвёт! – Синкевич пытался перекричать стук колёс и высечь из зажигалки искру. – NI…RU, MA-SO! – вытянул он из памяти четыре магических сигила. Уловив в таум-полях непосильное заклинание, флогистон с шипением взорвался. Столкнувшись с инородной энергией, электромагнитные силы отступили, пусть и на мгновение – галогенные лампы померкли и заискрились, Диреш выпрыгнул из ослабивших хватку дверей на перрон. Резким движением он встал на ноги, но тут-же рухнул снова – пренебрегая сопротивлением воздуха и гравитацией, Дан в самом буквальном смысле на него налетел. Схватившись за ушибленную голову, младший лейтенант с трудом подбирал слова.

– Пан… Синкевич… спасибо за… оперативное спасение, но если ты хотел освободить меня, то после MA следовало бы сказать OS, пространство, а не SO, вместе.

– Простите, пан Маченко. Теперь понятно, что нас… притянуло, – лейтенант отвёл глаза на покрасневшую ладонь. – а впрочем, нам стоит побыстрее отсюда убраться.

АКТ 12

Когда в 680 году были расстреляны последние зачинщики Мартовского демократического выступления, царь Никодим VIII Землемер, предпочитавший прозвище Милостливый, решил отгородить для их осиротевших семей один из полузаброшенных кварталов Севрапорта, как прежде делал для ростовщиков, нимф и иноверцев. Гетто, получившее название Мартовского, просуществовало всего четыре месяца – его наспех сложенные стены смела волна Июльской революции. Пришедшие к власти коммуналисты всерьёз занялись построением нового мира в пределах своих владений, но в их вселенском плане, очерченном в партийных лозунгах и стенограммах восторженных заседаний, судьба Мартовского квартала описывалась очень размыто. Поначалу многие считали, что в старом мире "июльские" и "мартовские" ненавидели друг друга так, как могут ненавидеть лишь братья, разобщённые пустяком; Когда с началом Войны стало очевидным бессилие Коммуны, жители квартала стали шутить, что в математически идеальном будущем цивилизации просто не нашлось места для тридцати тысяч люмпен-пролетариев. Со временем присказка изменилась: великая мечта о звёздном будущем, выплывавшем с полотен футуристов, вообще не нуждалась в живых людях, грешных и склонных к реакции. Эта точка зрения стала общепринятой шесть лет назад, когда на Севрапорт снова упали бомбы.

В новорождённой Республике про Мартовский квартал так и не вспомнили, а потому он остался одним из тех мест, в которых рано или поздно оказывалось всё, что в других местах считалось совершенно ненужным. Его четырёхэтажные дома из серого кирпича были разбросаны по округе, как обглоданные кости. Между ними тут и там росли ларьки, манящие своим мелкобуржуазным великолепием. По улицам, прочерченным больше на плане, чем на земле, текли грязь, водка и флогистон, которым здесь не то топили, не то согревались. Где-то за облезлыми деревьями раздавался на десять голосов пьяный мужской хохот. Подражая остальному государственному присутствию, полиция избегала Мартовского, появляясь здесь только большими группами и только по таким серьёзным подозрениям, как наркоторговля или неуплата налогов. Диреш был готов выстрелить в источник первого же подозрительного звука; было решительно непонятно, как здесь мог жить полицейский.

– Синкевич, как ты вообще здесь живёшь? – потерял он всякую сдержанность.

– В каком смысле? Нормально живу… – форма Дана, казалось, отбрасывала блики на окна соседних домов.

– Да здесь же живёт невесть кто! И копов здесь ненавидят!

– Здесь ненавидят копов, которые не отвечают на звонки и стреляют без разбора. Резонно, не правда ли? – Дан неожиданно огрызнулся, заставив Диреша совсем стушеваться. Он поглубже закутался в свой пиджак, стараясь не отсвечивать светоотражающей лентой, выдававшей его профессиональную принадлежность. – тем более, я живу здесь с девятнадцати лет, переезжать будет накладно. Слишком много вещей накопилось…

Лейтенант развернулся в сторону детской площадки так неожиданно, что Маченко чудом не поскользнулся, и поприветствовал кого-то в глубине тёмной улицы:

– Пан Зайкин, как ваша мать? – спросил он с интонацией светского раута, перешагивая через битые пивные бутылки.

– Уже лучше. Спасибо вам, пан Синкевич! – разгорячённая благодарность вырвалась эхом из-за деревьев.

– Что это было? – прошептал младший лейтенант.

– Я в Мартовском за участкового. Кто-то же должен отвечать на звонки.

– Звучит как неблагодарная работа.

– По сути это вообще не работа, она не входит в мои рабочие часы. Но благодарности мне хватает, – Дан остановился у подъезда и, подражая флоранским портье, открыл перед Дирешем фанерный намёк на дверь. Запрыгнув по лестнице на четвёртый этаж Дан отворил обитую сталью и дерматином дверь. Больше всего тамбур между квартирами 47 и 48 напоминал собранную наспех баррикаду из дешёвой мебели, ящиков и ещё сотни вещей слишком нужных, чтобы выбрасывать и слишком больших, чтобы запихивать в квартиру. В последний раз провернув в замке гигантскую связку ключей, Дан впустил гостя в квартиру и ненавязчивым движением провёл его в свою комнату, должно быть, самую маленькую из четырёх. Загорелся свет; Диреш почувствовал, что великое многообразие вещей, наполнявших столь крошечное пространство, было готово в любой момент взорваться и откинуть его в соседнюю комнату, прервав раздающийся оттуда храп.

Маченко знал, что комната – есть прямое продолжение её обитателя, которое зачастую может сказать о нём больше, чем он сам, но комната Синкевича, как ни странно, была исключением: её убранство гремело на тысячу ладов и перебивало само себя, а потому не давало вычленить почти никакой информации.

Человеческий мозг имеет интересную черту первым делом находить в поле своего зрения глаза – мозг младшего лейтенанта не был исключением. Со всех сторон на него смотрели глаза людей, нимф и бог ещё знает кого; Диреш мог только догадываться о том, кто они – почти все подписи на плакатах были на иностранных языках. Оправившись от страха толпы он заметил, что даже если в портретах и была какая-то система, то в остальных плакатах её точно не было – фотографии далёких стран перекрывали стены анемичного голубого оттенка, уступая в свою очередь репродукциям картин и вырезкам из журналов всех мыслимых отраслей общественной жизни; схемы любительской сборки электроприборов на них переплетались с эволюционными деревьями позвоночных и планами рек нижней Чарновии. Опускаясь с потолочного плинтуса на ряды хаотически прикрученных полок, Диреш встретил груды спичечных коробков всех цветов и размеров, отсортированных, впрочем, по какому-то чёткому принципу, и стопки книг, лежавших как попало; отдельную полку занимала посуда – алюминиевая кружка, колотый гранёный стакан, глубоко серая кастрюля с пятнами гари, тарелка с гвозди́ками, две вилки и ложка, необъяснимо расписная и деревянная. Этот странный парад оркестрировала электрическая плита на совершенно не кухонной тумбочке; письменный стол, выполнявший, похоже, функции и обеденного, освещался одной из тех ламп, что гнулись в трёх местах и в двух из них ломались, и почти весь был заставлен тремя серыми ящиками экранов, два из которых жались к компьютеру, а третий, похоже, был приспособлен под телевизор. К столу примыкал узкий книжный шкаф, заполненный книгами лишь в меньшей степени; четыре его полки делили блестящие камни, шишки, декоративные безделушки всех времён и народов, радиоприёмники, банки с красками и игрушечные поезда. Комнату пересекала занавеска с узором травяного цвета, не избежавшая, впрочем, участи стен. Видимая часть ещё одного комода, последнего препятствия на пути к кровати, ломилась от научных и литературных журналов. Сама кровать представляла из себя бесформенное, но довольно уютное скопление выцветшей ткани, поднятое над полом. Подоконник для кирпичного здания был довольно широк, и использовался в основном для сидения, хотя парочке чахлых растений всё-таки удалось найти там приют. Об окне было трудно говорить – оно выходило в непроглядную темноту, а потому было едва заметно по сравнению с полным жизни помещением. Последнее свободное место в комнате занимали обвешанные одеждой стулья и мольберт с незаконченной картиной, которую Дан как-бы невзначай закрывал.

Почувствовав, что в комнате лейтенанта как-бы невзначай происходят очень многие вещи, Диреш сел на столе рядом с компьютером Синкевича. Хозяин комнаты рассеянно глядел на свою руку и, похоже, хотел поскорее выпроводить гостя и лечь спать, хотя сам бы никогда этого не сказал.

– Пан Синкевич, у вас серьёзный ожог, даже если он так не выглядит. Промойте его хотя бы под холодной водой и перебинтуйте.

– Да не волнуйся так обо мне, заживёт как-нибудь… – Младший лейтенант поперхнулся. Он уже понял, что Синкевич склонен говорить довольно странные вещи, но это абсурдное заявление приближалось к психической патологии.

– Нет, не заживёт! Флогистон остаётся в мягких тканях и препятствует заживлению – так и до заражения недалеко. И вообще, – Диреш достал из кармана кусок алюминиевой фольги, оторвавшийся от пачки сигарет, и протянул его лейтенанту. – заверни его где-нибудь между слоями бинта. Лёгкие металлы нейтрализуют магические вещества.

Дан уставился на блестящий лепесток в руках, не решаясь двинуться с места и переваривая произошедшее. Это совершенно вывело Маченко из себя – напарник его, похоже, вообще не мог о себе позаботиться. Он выпрямил спину, нависая над лейтенантом, и посмотрел на него как малое дитя, не имеющее о мире ни малейшего представления.

– "Делай, что я говорю…" – подумал Диреш.

– "…Я не дам тебе себе навредить," – понял Дан. Он тут же скрылся из комнаты, оставив напарника наедине с паровозами, коробками и портретами.

Стараясь избежать встречи с их стеклянными взглядами, Диреш посмотрел на картину, которую не хотел показывать Дан. Она определённо ещё не была закончена, так как резкие, перебивающие друг друга мазки, составлявшие что-то вроде осеннего пейзажа в березнике, неожиданно обрывались, оставляя место для серого неба и горящих крон. Он смотрел на белое пятно ещё несколько мгновений, но затем сделал вывод, что подобная картина хорошо бы смотрелась у него в прихожей и обернулся к письменному столу. Он мало разбирался в аппаратном обеспечении, а потому заметил только, что компьютер Дана, несмотря на свою аккуратность, был собран самостоятельно. Младший лейтенант в силу своей профессиональной деформации смутно представлял себе идею личных границ, а потому решил обследовать лежавшую на телевизоре стопку бумаг, всё же оглянувшись перед этим по сторонам.

На самом верхнем листке был напечатан малопонятный набор слов, сгруппированных по шесть строчек. Диреш на дух не переносил всякие рифмования, и потому поскорее убрал их в низ стопки. Погружаясь в бумажную глубину, он нашёл исчерченный цифрами и таблицами буклет, оказавшийся зарплатной ведомостью за прошлый месяц. Младший лейтенант содрогнулся от вида четырёх цифр в графе "ИТОГО", и из белоснежной толщи на пол выскользнула маленькая синяя книжка. Её выцветшая обложка с усечённой пятиконечной звездой гласила "RIPABLEIK IUGOPORT"¹³ – первый паспорт Синкевича, догадался Маченко. На первой странице его встретило пугающее своей лохматостью существо с вытаращенными на камеру глазами, от которого младший лейтенант предпочёл поскорее отвести глаза к соседней надписи "SINKEWICZ, DANMER MIHAJSYN".

– Так ты Данмер! – он воскликнул с горячим чувством раскрытой загадки, несколько смутившим Дана, бесшумно вернувшегося в комнату.

– Нет. Дан Михайевич Синкевич – моё полное имя, – произнёс он с той интонацией, с какой новосёлы отвечают на телефонные звонки, адресованные прошлым жильцам квартиры.

– Но здесь же написано… – Диреш не хотел признавать, что разгадал этот ребус неправильно.

– Данмер – имя, данное мне при рождении. Когда я приехал в Коммунфед, я поменял его… – дал он биографическую справку.

– "…на более простое и менее йугийское. Чтобы другим было удобнее," – молча продолжил он мысль.

– Хорошо, – Маченко больше не знал, что сказать. – Я пойду, пожалуй…

– Уже? Даже на чай не останешься?– возмутились где-то в желудке Дана. – тем более, ты кажется хотел ещё что-то спросить? – продолжил мысль головной мозг.

– Ничего страшного. Jutro večera mudrějši.¹⁴ Встретимся завтра у твоего участка.

– Как хочешь. Думаю, ты ещё успеешь на метро.

Лейтенант проводил Диреша до входной двери. Оказавшись на границе двух непримиримых миров, он протянул руку Синкевичу, но в ответ почувствовал лишь слабое прикосновение марлевой ткани. Дверь закрылась, вопросы остались незаданными, спутанные маршруты двух кораблей вновь размянулись после мимолётного приветствия.

Дан вернулся в свою комнату и захлопнул за собой дверь. У него не было сил читать; В соседних домах гасли последние электрические огни, но ровный голубой свет далёких факелов продолжал проникать в комнату, сокращая её пёструю палитру до гротескного двухцветного коллажа. Танцующие снежинки превращались в таком освещении в сияющие звёзды, спешившие сделать свой неизменный оборот на небосводе всего за пару мгновений.

Синкевич крутился в своей кровати, поворачиваясь то к окну, то к едва заметным очертаниям лиц писателей и композиторов, смотревших на него сверху вниз. Окружающий мир отдалялся и мерк, головокружительная карусель его стимулов замедлялась; мозг Дана погружался в собственные сумерки, в то казалось бы малозначимое, но удивительное переходное состояние, в котором, копошась в ворохе дневных мыслей и впечатлений, легко было найти настоящие самородки и заботливо отложить их до завтра. Из этого небольшого периода происходили очень многие картины и стихи Дана – ему, как ни парадоксально, всегда казалось, что именно на грани планового отключения человеческий мозг работает активнее всего, как бы стараясь завершить все свои дела перед концом рабочего дня.

Синкевич вспомнил, что ел сегодня на завтрак – овсяную кашу на воде – потому что считал, что так латает дыры в пропасти между его кратко- и долговременной памятью. Затем он попытался пересчитать а голове свой бюджет на остаток месяца, как сделал это по дороге на работу, но в его состоянии всякие строгие системы рушились, а потому в нижней графе мысленной таблицы оказалось совершенно невероятное число, чему он, впрочем, не сильно огорчился. От математики он перешёл к искусству, решив, что рыжий ковёр березника следует непременно разбавить ещё и серыми комками диких кроликов; конечно, утром эта идея могла показаться нелепой, но сейчас фауна и флора на картине уже казались неразлучным дуетом в этом игривом, почти сказочном сюжете. Миндалевидное тело в толще мозга Дана затем отозвалось острым ударом – закрывать картину от Диреша было глупо и вообще невежливо. Нитью колючей проволоки за этим осознанием потянулись и другие, ещё более обличающие: акция с Соной поставила её под удар ради личных нужд Синкевича, а вопросы, заданные Нате, были просто вульгарны…

Приближаясь всё ближе к вратам drěmlivogo carstva¹⁵ Дан впадал в странное ощущение, которое в пору было бы назвать полным распадом; из его действий как-будто пропадала всякая толика смысла, из его эмоций – оправданность, а сам он делился на десяток враждующих голосов.

– "…И всё-таки, vanen¹⁶, вы не берёте во внимание важнейшего фактора!" – раздалось откуда-то снизу, – "мы никого не уговаривали! Сона сама согласилась с нами пойти; Ната поняла наши слова правильно; ну а Диреш…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 "сарьетэк" – илюн. "нулевое мгновение"

Вернуться

2

Действия "Полного распада" происходят на планете, носящей название Протей.

Вернуться

3

 "Продузи́рт эн Вальтéр Републи́к" – вальт. "произведено в Республике Вальт"

Вернуться

4

 "Севрапорт в пети огнях, потапляй мою тугу; вот начто я ныне

плачу по такому пустяку…" – севр. "Севрапорт в пяти огнях,

утоли мою тоску; вот зачем теперь я плачу по такому пустяку…"

Вернуться

5

 флор. "жандарм". Читается также.

Вернуться

6

 "Эспри́ де кор" – флор. "дух службы".

Вернуться

7

 "Шира́ту азеки́рн бу́рт – бола́ту уйко́ре а́зэк" – далийск. "исполнить бесчестный приказ – высшее бесчестье".

Вернуться

8

“ЮНКЕР” – ДАЛИЙСК. “КАНДИДАТ В ОФИЦЕРЫ”. ЗАЧАСТУЮ ЮНКЕРАМИ НАЗЫВАЮТ ВООБЩЕ ПОДАЮЩИХ НАДЕЖДЫ МОЛОДЫХ ЛЮДЕЙ.

Вернуться

9

“ОДАМ ВЕ БЕТАЛА” – ДАЛИЙСК. “НАРОД И СВОБОДА”

Вернуться

10

 На йугийском читается просто как "чебуреками" – в севралийский язык произношение было передано неверно.

Вернуться

11

 "Так" – йуг. "спасибо".

Вернуться

12

Диалог шёл на йугийском.

– "А дэ́ре нюз варьéтен си́йрен дели́керен?"

– "А там разве бывают такие вкусные?"

– "Варьетли́ен, тóврем йер пáпа варьéтли зи́вер. Он хáйтли о бýтек па сир Пáад. Зэкотакáт арбéтен áлврем бесокетли́ен он, однáк нáврем, мóзет варéто, форсветли́ен бонáерен чебýрекен он Йýги. Зынто!"

– "Были, когда мой отец жив был. У него была лавка у самой Пасти. К нему всё работники Зэкотаката ходили, а теперь, наверное, перевёлся хороший чебурек на Йуги. А жаль!"

– "Зынто! Изнóвер так, ван Хéлбрик."

– "А жаль! Ещё раз спасибо, друг Хельбрик."

– "Ду ни хвóрту сам."

– "И тебе не хворать."

Вернуться

13

 "Рипаблéйк Югопóрт" – йуг. "Республика Йугопорт".

Вернуться

14

 "Ю́тро вéчера мудрéйши" – севр. "утро вечера мудренее".

Вернуться

15

 "Дремли́вого цáрства" – cевр. "сонного царства".

Вернуться

16

 "ва́нен" – йуг. "друзья".

Вернуться