# Дневник падшего ангела

Маркен Вердей

Окопы – это ад. Но истинный ужас в том, кто отдаёт приказы.

Легионер Маркен сражается в Священном походе – бесконечной войне человечества против инфернальной Пустоты. Он верил в праведность своего дела. Верил, что за грязью траншей и ужасом атак есть высокая цель.

Он ошибался.

Сквозь дым сражений Маркен прозревает чудовищную правду: поход и пустота – две стороны одной системы, машины по уничтожению всего человеческого. Его личная война заканчивается. Начинается тихое отчаянное сопротивление. Не ради победы. Ради права сохранить свою душу и найти дорогу к единственному, что осталось реальным – к хрупкому счастью, имя которому Анастасия.

Это не история о победе добра над злом. Это история о частной победе человека над войной.

## Эпиграф

> «Эта книга— не о судьбе одного человека. Ибо что такое судьба солдата в Крестовом Походе? Предопределённый путь к гибели или к славе? Нет. Это книга о выборе. О том, как в аду, где нет места выбору, человек обретает его в единственном, что у него осталось – в своей воле видеть ад адом, а не раем грядущим».

> Маркен вердей


## Пролог

Говорят, война длится вечность. Ложь. Война – это и есть вечность. Не та горняя, в лучах неземного света и тихой гармонии, а иная – земная, прогнившая, вывернутая наизнанку утроба. Ад кромешный, растянутый на полотне времени и в безбрежности пространства. Ее не начали. Ее обнаружили, словно рак, что метастазами оплел самое сердце бытия. Человечество не развязало эту войну. Человечество проснулось однажды, объятое ужасом прозрения: оно всегда в ней сражалось.

По одну сторону смрадной линии фронта – оскаленный лик Крестового Похода. Не империя то и не королевство. То – симптом. Вселенский иммунный ответ израненной плоти человеческой расы на смертоносную заразу. Солдаты его – не витязи в латах, осиянных небесным светом, хотя и такие еще теплятся где-то вдалеке, на парадах в златоглавых Семиградьях. Настоящий Поход – это липкая грязь окопная, это легионеры в проржавевших кирасах, вооруженные заточками из богослужебных ножей. Это артиллеристы, шепчущие псалмы над чугунными чревами снарядов, освященных слезами кающихся исповедников. Это инквизиторы, что предать огню готовы не только бесов заморских, но и своих, в чьих глазах застыл не ответ, но мучительный вопрос. Вера их – не маяк, указующий путь, но оплывшая окопная свеча, чадящая в смрадном подземелье. Во имя Бога сражаются они, Бога, Которого никто из них воочию не видел, в мире, из которого Он, кажется, давно отринулся. Сила их – в слепой дисциплине, в мертвящей догме, в чудовищной, бездушной машинерии, что перемалывает своих же, лишь бы отвоевать пядь земли. Оплот их – не свет веры, но упрямство дикое. Инстинктивное, животное отрицание жуткой бездны небытия, что разверзлась по ту сторону бытия.

А по ту сторону – зияющая Пустота. Иначе ее не называют. Не армия то в привычном нам понимании. То – анти-творение. Само пространство, искривленное болью, отчаянием и смрадным человеческим пороком, обрело зловещую форму. Здесь воют легионы падших душ, чьи тела сплетены из гниющей плоти, извивающихся червей и ржавого металла. Здесь ползают твари, для которых законы нашей физики – лишь безумный, кошмарный сон, которые видят плоть бренную как дверь, а бессмертную душу – как пищу. Здесь правят Архидемоны, не существа, но воплощенные концепции всепоглощающей жестокости, безмерной гордыни и неумолимого разложения. Оружие их – не сталь и огонь, но сам воздух, отравленный безумием и безысходностью. Сила их – в лукавом обещании. Они не сулят победы. Они предлагают лишь скорый конец. Конец изнурительной борьбе. Конец истязающей вере. Конец нестерпимой боли. Превращение в благословенное ничто, что слаще любой самой святой благодати.

Не битва то добра и зла. То – вечная война между Упрямством и Ничто. Между закостенелым Катехизисом и могильным Молчанием. Между молитвой, что шепчут, захлебываясь в грязи, и тихим, всепоглощающим шепотом, что неотвязно твердит: «Все это бессмысленно».

И где-то между этими зияющими безднами, в грязной траншее, полной смёрзшейся крови и первобытного страха, затерялся одинокий солдат. На жетоне его выбито: «Легионер Маркен». Единственная реальность его – это следующий вдох. Следующий бессмысленный приказ. Следующее гнетущее сомнение. И история его – не история бессмысленной войны. То – скорбный рассказ о том, что от человека остается, когда безжалостная вечность решает перемолоть его в смрадную пыль.

Ветер в траншее был единственным проповедником, чьи слова не источали лжи. Он не дарил надежды, не отпускал грехов. Он выл одну и ту же отчаянную молитву: ты здесь, тебе ледяняще холодно, и смерть дышит в затылок. Он свистел в узких бойницах, цеплялся за ржавые усы колючей проволоки, словно лезвием впивался в щеку – отточенный на тысячах агоний. Легионер Маркен вжался в склизкую глинистую стену окопа, стремясь слиться с ней, стать неотъемлемой частью этой вечной, пропитанной смертью и сыростью земли. Его мир съежился до размеров, ощутимых на ощупь: вот шершавая древесина подпорки, вот ледяная, как могильный холод, лужа у ног, вот затвор его «Искупителя» – тяжелый, родной до боли кусок железа. Он не позволял себе думать о Пустоте. Не смел помышлять о Боге. Он сосредотачивался на онемевших пальцах левой ноги, не зная, гангрена это или просто обморожение. Оба варианта казались одинаково вероятными и одинаково безнадежными. «Следующий вдох, – беззвучно шептали его обветренные губы, превращая это в привычный, почти бессознательный ритуал. – Следующий приказ». Но приказа не было. Лишь звенящая тишина. Та самая, обманчивая, что страшнее демонического вопля. В ней вызревали мысли. А мысли были куда опаснее любого снаряда. Снаряд уничтожал лишь бренную плоть. Мысль могла убить душу, сделав ее уязвимой для скользкого шепота из-за нейтральной полосы, обещавшего покой. Он провел дрожащей рукой по лицу, сдирая ледяную корку с колючей щетины. Его взгляд зацепился за жетон, висящий на промокшей форме. «Маркен. Легион 17-й, когорта «Стойких». Ни имени, ни прошлого. Лишь функция. Лишь номер в бездушной машине войны. Именно в этот миг давящей тишины, между вдохом и выдохом, между ожидаемым приказом и его исполнением, из глубин души поднялось оно. Сомнение. Не громогласное, не яростное. Тихое, словно ползучий туман над проклятой землей. А что, если они правы? Это была не мысль, а зловещее предчувствие. Червь, прогрызшийся в саму сердцевину его служения. Что если все это – и пафосные молитвы комиссара, и освященные кровью штыки, и горы изуродованных трупов – не ведет к долгожданному спасению? Что если эта война – не путь к Богу, а всего лишь… бессмысленная бойня, возведенная в абсолют? Вечный жернов, перемалывающий души в прах, а не зерно? Он с трудом сглотнул ком в пересохшем горле. Это было страшнее, чем вой приближающегося залпа. Страшнее было то, что в этом крамольном вопросе он не ощущал святотатства. Он чувствовал… облегчение.

Маркен откинул голову на холодную, липкую от сырости земляную стену, устремив невидящий взгляд в свинцовое, равнодушное небо. Обрывки воспоминаний о мирной жизни, о хлебе, испеченном руками матери, мгновенно развеялись, вытесненные суровой реальностью катехизиса, вбитого в него с первого дня адских тренировок. Верующие. Это слово следовало понимать буквально. Они – не просто воины; они – единственная допустимая форма человеческого существования, дарованная этому падшему миру.

Их государство – Теократия Святого Престола, хотя у многих на языке вертится другое, неофициальное, но более правдивое название: Военный Лагерь Человечества. Их общество – это строгая иерархия, осененная лицемерной молитвой и выверенная жестоким уставом.

Во главе – Святой Престол, фигура полумифическая, окутанная тайной, говорят, ни разу не покидавшая Священный Град-Крепость Aeternum. Его слово – непререкаемый закон, переданный через хитрый Конклав Кардиналов-Командиров, которые железной рукой правят семью Армиями-Епархиями. Ниже – Инквизиция, «совесть Похода», наделенная безграничной властью карать и искоренять любое инакомыслие, от грязного окопа до роскошных штабных кабинетов. Затем – Братья-Комиссары, политические офицеры, чья гнусная задача – поддерживать искусственный огонь веры в измученных сердцах солдат и гасить даже малейшие искры паники и сомнения. И уже в основании этой зловещей пирамиды – бесчисленные Легионы, безликое мясо и сталь войны. Их сила – не только в слепой вере. Их сила – в тотальной мобилизации всего и вся. Каждый ребенок, едва достигший десяти лет, обучается обращению с оружием и зубрит наизусть «Священный Катехизис Воина». Наука служит лишь одной циничной цели – создавать более эффективные орудия для тотального уничтожения врага. Искусство – это лживые гимны и пафосные иконы, воспевающие подвиги святых мучеников и героизирующие бессмысленную смерть.

Их мир – это мир непрекращающейся, кровопролитной борьбы, где нет места ни жалости, ни состраданию. Милосердие – это отправка чудом выжившего раненого в тыл, только если он еще способен снова взять в руки оружие и убивать. Ересь – это любое, даже самое незначительное отклонение от догмы. Любой робкий вопрос "почему?" может стать твоим смертным приговором. Они – последний бастион. Жестокий, беспощадный, но все же бастион. Без них человечество было бы сметено с лица земли. Эта мысль вбивалась в измученные головы солдат снова и снова, как гвоздь в крышку гроба. Они – стена, и каждый кирпич в этой стене должен быть прочным, непоколебимым. Или его безжалостно заменят.

А по ту сторону стены – Еретики.

Это слово тоже следовало понимать буквально. Это не просто враги. Это – сама кровоточащая Болячка на теле реальности, живой, пульсирующий симптом смертельного заражения мира зловещей Пустотой. Они ужасны не своей грубой силой, а своим чудовищным разнообразием и противоестественной природой.

Среди них были:

· Падшие Легионеры – бывшие братья по оружию, чья вера надломилась под чудовищным бременем ужаса или кто поддался сладкому, лживому шепоту из Пустоты. Они досконально знают тактику Верующих, их уязвимые места, их слабости. Они – презренные предатели, и оттого ненавидимы больше всех.

· Проклятые культисты – обезумевшие люди из разрозненных, полуразрушенных мирных поселений, которые, отчаявшись выжить, стали поклоняться темным силам Пустоты как новым богам, надеясь на сомнительную пощаду или призрачную власть.

· Порождения Пустоты – чудовищные существа, в которых никогда не было даже намека на человеческую сущность. Твари, сотканные из гниющей плоти, ржавого металлолома и чистейшей злобы, чьи уродливые формы бросают вызов самим законам природы и здравому смыслу. Они не идут в атаку – они изливаются, словно гной из вскрывшегося нарыва, отравляя все вокруг.

· Демонические скверны – бестелесные сущности, вселяющиеся в безжизненную технику, гниющие трупы или даже живых людей, превращая их в послушные орудия хаоса и разрушения.

Но самый главный, леденящий душу ужас Еретиков – это Искажение. Они не просто убивают. Они – проповедуют, извращая все святое.

Они не просто убивают. Они оскверняют. Земля, где они лишь ступают, становится ядовитой и бесплодной, проклятой навеки. Воздух наполняется кошмарными видениями и лживыми шепотами, медленно сводящими с ума. Их гнилое присутствие медленно, но необратимо переписывает саму ткань реальности, превращая ее в кромешный ад. Они – ходячее отрицание всего, что Верующие считают святым: порядка, непоколебимой веры, самой человечности. Они – воплощенный кошмар, обещающий долгожданный конец бессмысленной борьбе. И в звенящей тишине вонючих окопов этот конец иногда кажется таким желанным и манящим…

Маркен с силой протер заледеневшее лицо, словно пытаясь стереть наваждение. Он оказался между молотом и наковальней. Молот безжалостной, но упорядоченной веры, готовой раздавить его за малейшую слабость, за мимолетное сомнение. И наковальней безумного, всепоглощающего хаоса, сулящего призрачную свободу ценой вечной души. Его война была не за победу. Его война – это отчаянная борьба за то, чтобы не стать ни тем, ни другим.

## Глава первая: За десять дней до Падения Ангела

Решение созрело в нем не просто как единственный выход, но как внезапное, ослепительное откровение, пронзившее пепельную тишину. Это был не просто приказ – это было само Призвание. Его городок, Вердикт-Секундус, пал не просто жертвой разрушения, он был осквернен. И когда на третий день возникли Верующие, Маркен увидел в них не измотанных солдат, а архангелов, сошедших с небес в ореоле копоти. Их доспехи, тронутые гарью, сияли в его воспалённом взоре праведным металлом. Каменные лица застыли не в гримасе выгорания, но в маске непоколебимой решимости. В методичной, безжалостной поступи их действий – в погребении павших, в шепоте молитв над братскими могилами – он узрел не рутину, но священный ритуал. Очищение. Слова капеллана, чье лицо было иссечено шрамами словно карта сражений, упали на благодатную почву его юношеской боли и ярости. «…Или возьми в руки оружие и стань тем, кто не допустит, чтобы подобное случилось с другим городом. С другим мальчиком».

В то мгновение для Маркена все обрело кристальную ясность. Его личная трагедия перестала быть бессмысленной жестокостью. Она стала искрой, запалившей в его душе пламя святой мести. Он бежал не от призраков, он поднял знамя, выпавшее из слабеющих рук отца. Глядя на легионеров, шагающих по улицам разрушенного города, его сердце сжималось не от страха, а от восторженного трепета. Вот они – Воины Света, живые воплощения веры. Они дышали порохом и святостью, и он, Марк, сын пекаря, мог стать одним из них. Он будет сражаться. За память о запахе свежего хлеба, за право других детей узнать этот аромат. Он станет частью великой, неприступной стены, что отделяет человечность от хаоса. Когда он зачерпнул горсть пепла с пепелища, где некогда стоял его дом, это был не просто отчаянный порыв. Это была клятва, священная реликвия павших мучеников, топливо для его пылающей веры. В палатке сержанта он выпрямился, и его голос прозвучал твердо и ясно, без намека на колебание: «Я хочу в Легион. Я хочу сражаться». В те первые дни его вера была проста, как удар молота по наковальне. Есть Добро – строгое, дисциплинированное, закованное в сталь. И есть Зло – хаотичное, оскверняющее, воплощенное в еретиках. Между ними – ясная, как сталь клинка, линия фронта. Он с готовностью встал на ту сторону, где, как ему казалось, сиял Свет. Юный, с душой, израненной горем, он жаждал этой простой, бескомпромиссной, святой правды. Он еще не знал, что самая страшная ложь – это полуправда, искусно вплетенная в ткань реальности. И что война безжалостно стирает все четкие линии с карты души, оставляя лишь грязное, серое ничейное поле, где невозможно отличить свой окоп от вражеского.

Его крестовый поход начинался с гимна на устах и с пламенным сердцем. Пламя это угаснет очень скоро, задолго до того, как в небесах над его сектором рухнет первый Ангел. Оно должно угаснуть, чтобы в окружающей тьме он смог разглядеть не только чужой, но и свой собственный мрак.

День 1-й: призыв и первая ложь

Пыль была не просто пылью. Это была взвесь из пепла, растертой в пудру глины, микроскопических осколков кости и ржавого металла. Она висела в воздухе неподвижным коричневым саваном, пронизанном косыми лучами багрового, умирающего солнца. Гусеницы бронетранспортера «Кающийся грешник» грохотали, перемалывая не дорогу, а то, что от нее осталось. Маркен сидел на жесткой деревянной скамье, вжавшись в холодный стальной борт, и пытался глотать воздух ртом, короткими, прерывистыми вздохами. Воздух внутри был густым, осязаемым. Он состоял из трех ядовитых слоев: верхний – едкая химическая гарь солярки и раскаленного металла; средний – кисловатый запах человеческого пота и испарений от мокрой от сырости шерсти униформы; и нижний, самый стойкий – приторный привкус гниения, который въелся в стены машины и в легкие всех, кто в ней когда-либо ехал. Он смотрел в узкую бойницу, забранную бронестеклом. Пейзаж за окном был монотонным и безнадежным. Это не были эпичные руины, воспетые в балладах. Это была земля после патологоанатома. Развороченные поля, усеянные черными, обугленными пнями, торчащими из земли, словно сломанные зубы. Скелеты деревьев, скрюченные в немом вопле. Раздавленная телега, из-под которой извергалась истлевшая солома, смешанная с чем-то темным и вязким. Остов каменного дома, где на втором этаже, словно окровавленный знамя, алел один-единственный, чудом уцелевший клочок занавески. Он трепетал на ветру, бессмысленный и вызывающий. Маркен искал взглядом следы героической битвы – величественные траншеи, воронки от святых снарядов, знамена, воткнутые в землю победителями. Он находил лишь следы методичного, тотального и абсолютно безразличного уничтожения. Словно слепой молот великана обрушился на землю, не разбирая, где плоть, где камень. Он вспомнил слова капеллана у развалин его дома. «Они – язва на теле мира. Мы – каленое железо, что прижигает ее. Больно, но необходимо». Маркен сжал кулаки. Он должен стать этим железом. Он должен очистить мир от скверны. В его груди разгорался знакомый огонь – смесь ярости, горя и святой решимости. И тут его взгляд упал на легионера, сидевшего напротив. Тот был не седым – старым. Его лицо напоминало не лицо, а карту местности, где долго шла война: сеть глубоких морщин вокруг глаз, шрам, пересекающий щеку от виска до угла рта, искажая улыбку в вечную гримасу – не то презрения, не то боли. Он не смотрел в бойницу. Он не молился. Он не спал. Он просто сидел, расстегнув ворот своей потертой униформы, и курил самокрутку из какой-то желтой, дурно пахнущей травы. Его движения были экономными, выверенными до миллиметра, как у механизма, работающего на последнем издыхании. Их взгляды встретились. Маркен попытался вложить в свой взгляд всю свою юношескую решимость, весь пыл новообращенного. «Взгляни на меня, брат. Я один из вас. Я пришел, чтобы сражаться». Старый легионер медленно выдохнул едкий дым. Его глаза, цвета мокрого пепла, скользнули по лицу Маркена, по его новенькой, еще не запятнанной брони, по его сжатым кулакам. И в этих глазах не было ни одобрения, ни братского огня, ни вражды. В них было нечто куда более страшное – полное, абсолютное безразличие. Взгляд сторожа скотного двора на новоприбывшего бычка, чью участь он видел уже тысячи раз. Взгляд, который говорил: «Твое горение, твоя вера, твоя боль – все это статистика. Шум. Ты – еще один ресурс. Еще один номер». Этот взгляд был холоднее ветра, гулявшего по руинам. Он был острее иглы, вживившей ему чип. Трещина в его вере, тонкая, как волос, прошла от самого основания до вершины. Бронетранспортер дернулся, трогаясь с места, кто-то сзади грубо толкнул его, и чей-то голос прокричал: «Держись, щенок! Ад только начинается!»

Его священная война началась не с боевого клича и сияния стали, а с глухого урчания двигателя, удушливого смрада и одного молчаливого взгляда, от которого мир внезапно стал огромным, холодным и абсолютно безразличным к его личному крестовому походу.

День 3-й: стандартизация души

Лагерь «Новобранец» был огражден не стенами, а звуком – плотной, многослойной звуковой стеной, что вбивалась в сознание с первого мгновения. Этот гул зарождался где-то за висками и разливался по всему телу, заставляя внутренности резонировать в унисон с невидимым, всепроникающим ритмом. Если бы звук можно было увидеть, он предстал бы перед глазами серой, безликой массой, лишенной малейших оттенков и полутонов. Симфония лязга металла о металл, приглушенных команд, отдаваемых хриплыми, бесцветными голосами, мерной, почти механической дроби сотен подошв по каменной земле и далекого, монотонного бормотания молитв из динамиков, искаженных статическим треском. Голос из репродуктора был настолько мертвенным, что слова «…и да озарит Свет Непреклонный путь наш во тьме…» звучали как сухой перечень деталей из технического регламента. Воздух здесь был иным, чем в зоне высадки. Он не хранил в себе воспоминаний о смерти и разрушениях. Он благоухал порядком. Резкий, химический запах дезинфицирующих средств переплетался с тяжелым духом машинного масла и едкой щелочной пылью стирального мыла. Этот ядовитый коктейль заглушал все прочие ароматы, вытравляя саму память о внешнем мире: о запахе дождя на полях, о сладковатом дыме из печей, о теплом дыхании свежего хлеба. Здесь пахло стерильностью, но стерильностью скорее скотобойни, нежели операционной. Их, еще нестройную, растерянную толпу мальчишек, выстроили в подобие шеренги на плацу. Земля под ногами была неестественно гладкой, прилизанной катком, не допускавшим ни единого бугорка, ни единой травинки. Перед ними возник сержант-инструктор. Казалось, он не подошел, а соткан из самого воздуха, из этой серой звуковой массы. Его лицо было выморожено, лишено не только возраста, но и каких-либо признаков эмоций. Лишь кожа, туго натянутая на выступающие скулы и волевую челюсть, и два уголька антрацита вместо глаз. Эти глаза обводили строй, и каждый кожей чувствовал холодное прикосновение этого взгляда, словно его ощупывали калибром. «Рекруты!» – его голос обрушился на них, как чугунная плита, обрывистый, грубый, не терпящий возражений. Звук, казалось, не достигал ушей, а ввинчивался прямо в кость. – «С этой секунды вы – глина. Серая, бесформенная, никому не нужная глина. Вы – сырье. Наша задача – вымесить вас, отсеять шлак, обжечь в печи долга и выковать из вас кирпичи. Кирпичи для Великой Стены, воздвигнутой между человечеством и его погибелью. Ваши имена…» Он выдержал театральную паузу, и в его глазах на миг промелькнула тень презрения. «…Ваши прошлые жизни, ваши матери, ваши слезы и ваши страхи – это шлак. Он будет отброшен. Первая очистка начинается прямо сейчас». Их погнали, нет, не погнали – протащили по конвейеру белых палаток, выстроенных в идеально ровную линию. Первая остановка – медицинский блок. Резкий переход из полумрака плаца под ослепительные, ледяные лучи керосиновых ламп был подобен удару хлыстом. Белые простыни стен и потолка слепили, заставляя щуриться. Воздух здесь был еще более густым от паров спирта, йода и призрачного привкуса металла – возможно, крови. Порядок, доведенный до исступления. Врачи и санитары в застиранных до серости, промасленных халатах, больше похожие на бездушных автоматов или механиков, обслуживающих сложную машину, молча, с идентичными, выхолощенными лицами, выполняли свои манипуляции. Никто не смотрел им в глаза. Холодные и чужие руки в резиновых перчатках тыкали, поворачивали, заставляли приседать, отжиматься, читать с расстояния буквы на затертом, потрескавшемся плакате. Маркен стоял в строю таких же голых, съежившихся от стыда и холода мальчишек. Он смотрел на свои руки – руки пекаря, сильные от замешивания тугого теста, но все еще хранящие мягкость, память о теплой, живой работе. Теперь они были просто объектом исследования. Инструментом, проверяемым на функциональность. Деталью, осматриваемой на предмет брака. «Руку». Техник, не отрывая взгляда от страниц засаленного журнала, небрежным жестом указал на металлический стол, залитый беспощадным светом лампы. Маркен протянул левое предплечье. Прикосновение было отстраненным и стремительным. Холодная, резко пахнущая спиртом салфетка протерла кожу. Затем – жгучая, пронзительная боль, словно в тело вонзили раскаленную добела иглу. Боль острая, локализованная и невероятно унизительная. Ничего общего с подвигом или раной, полученной в бою. Это была боль клеймения. Он не сдержал короткого, задавленного вскрика. Иглу извлекли с тем же равнодушием, оставив под кожей маленький, холодный и твердый прямоугольник. Чужеродное тело, вживленное в его плоть. «Номер 8817-Дельта. Не трогать три дня. Не мочить. Следующий». Он сошел с табурета, пошатываясь, инстинктивно прижимая ладонь к месту укола. Под кожей пульсировала боль и отдавалось странным, неприятным чувством инородного вторжения. Он разжал пальцы и посмотрел на маленькую, уже запекшуюся каплю крови над едва ощутимым чипом. Его плоть. Его тело, которое когда-то принадлежало только ему. Теперь оно было помечено, каталогизировано, внесено в реестр. Капеллан в Вердикт-Секундусе, наверное, назвал бы это «знаком избранности», «печатью служения», «неразрывной связью с Походом». Но здесь, под ярким, беспощадным, иссушающим светом ламп, это было лишь клеймо. Тавро. Он – собственность. Номер 8817-Дельта. И этот номер теперь был важнее всего, что он знал о себе прежде. Вечером, когда солнце уже скрылось, окрасив серое небо в грязные багровые тона, им выдали униформу. Ее свалили стопками на краю плаца, и она представляла собой груду грубого, колючего сукна цвета грязной, перемешанной с глиной земли. От ткани исходил едкий, химический запах дезинфектанта, настолько сильный, что он перебивал все прочие ароматы, будто стремясь выжечь саму возможность иного запаха. Куртка сидела на нем мешком, сползая с плеч, рукава были длинноваты, а штаны заканчивались выше щиколоток. Но самым жутким было большое, размытое бурое пятно на спине, между лопаток. Оно проступало сквозь ткань, несмываемое. Что это? Пот десятков прежних владельцев? Засохшая кровь? Следы чего-то ржавого? Пятно от неведомого реактива? Он не решался спросить. Это пятно было такой же неотъемлемой частью униформы, как и нашивка с номером легиона. Оно было частью его новой идентичности. Казарма, куда их в итоге загнали, представляла собой длинный, низкий барак с голыми, продуваемыми всеми ветрами стенами из грубого дерева. Внутри стояли длинные ряды двухъярусных нар, голые доски, застеленные серыми, тонкими одеялами. Ни тумбочек, ни стульев, ни каких-либо признаков личного пространства. Лишь прикроватные крючки для будущей амуниции. Воздух был густым и тяжелым, насыщенным дыханием сотни людей, запахом пота, страха и той самой едкой химией, что исходила от их новой одежды. Маркен сидел на краю своей койки, нижнего яруса в самом углу, и смотрел на свой жетон, который он сжимал в руке. «Маркен. Легион 17-й». Две строчки. Его имя. Его прошлое. Все, что осталось от Марка, сына пекаря из Вердикт-Секундуса, который всего несколько дней назад знал, что такое счастье от хорошо выполненной работы и тепла семейного очага. Он провел пальцами по шершавой, холодной поверхности жетона, затем переместил их на собственную руку, к гладкому, холодному бугорку под кожей, который отзывался тупой болью. Он больше не Марк. Он – Дельта. Глина, которую только что поместили в формовочный станок. Ресурс, который только начали обрабатывать. И конвейер, беззвучно лязгнув своими шестернями, лишь начал свою работу. Впереди – формовка под давлением, обжиг в огне муштры и ковка в бою. И он с растущим, леденящим душу ужасом начинал понимать, что та острая, физическая боль от иглы была не самой страшной. Самое ужасное, самое мучительное было впереди – боль от методичного, планомерного стирания всего, что он из себя представлял, боль утраты самого себя. И первый, самый глубокий надрез на его душе уже был сделан.

Вечерняя поверка стала следующим актом этого тщательно спланированного ритуала уничтожения личности. Их снова выгнали на плац, теперь уже погруженный во тьму, пронзенную лишь редкими копьями керосиновых ламп, отбрасывавшими длинные, зловещие тени. Ледяной ветер гулял по утоптанной земле, проникая под плохо подогнанные мундиры, заставляя тела съеживаться в тщетной попытке сохранить тепло. Стоя в строю, Маркен чувствовал, как дрожь пронизывает его от пяток до шеи, становясь унизительным физическим свидетельством его уязвимости. Сержант-инструктор обходил строй. Его шаги были мерными, тяжелыми, неумолимыми, как ход маятника. Он не смотрел в лица. Его взгляд скользил по сапогам, пряжкам ремней, воротникам мундиров, выискивая малейшее отклонение от установленного стандарта. «Рекрут!» – его голос, казалось, раскалывал морозный воздух. – «Шаг вперед!» Из шеренги нерешительно вышел щуплый парнишка с большими, испуганными глазами. «Твои шнурки завязаны узлом, не предусмотренным уставом! – прогремел сержант, его лицо приближалось к лицу рекрута. – Это проявление личной инициативы? Ты считаешь себя умнее устава, который писался кровью легионов?» Паренек застыл, челюсть его дрожала. «Отвечать!» «Н-нет, сержант!» «Значит, это саботаж! Умышленное ослабление боеготовности подразделения!» Последовала длинная, ядовитая тирада о важности единообразия, о том, что даже мысль об отличном узелке на шнурке есть зерно ереси. Наказанием стали не отжимания и не внеочередные наряды. Паренька заставили полчаса стоять на одном колене, выкрикивая строчку из военного катехизиса: «Воля индивидуальная – ржавчина на клинке коллективной воли!» Маркен стоял, вжав подбородок в воротник, и чувствовал, как стыд и страх за товарища смешиваются в нем с гадливым, темным облегчением, что выбрали не его. Это было новое, незнакомое ему чувство – низменное, инстинктивное. Он ловил себя на мысли, что оценивает товарищей по шеренге не как людей, а как потенциальные источники проблем для себя лично. Кто следующий оступится? Кто потянет его в пропасть дисциплинарных взысканий?

Эта мысль въелась под кожу, гноилась там, как чужеродный чип. После поверки их, словно скот, загнали обратно в барак. Отбой. Тьма обрушилась, но не принесла желанного забвения. Она ожила, заполнившись симфонией страдания: сдавленные рыдания, тонущие в подушках, навязчивый скрежет зубов, словно кто-то отчаянно пытался сточить свою боль, глухие удары кулаков о дерево кроватей, шепот – торопливый, испуганный, полный растерянности. Кто-то тихо стонал, скрюченный судорогой мышц, измученных непосильным трудом. Спертый воздух барака был густ от пота, дешевого сукна и осязаемого страха. Маркен лежал, вперившись в абсолютную черноту над головой, и отчаянно пытался вызвать из небытия ускользающие фрагменты прошлой жизни. Лицо отца – размытое, как акварель, улыбка матери – выцветшая, словно старая фотография, звонкий смех сестренки – далекое эхо. Зато, с пугающей отчетливостью, в сознании всплывали детали минувшего дня: холодные, как лед, глаза сержанта, жгучая боль от укола иглы, въедливое пятно на его мундире, искаженное ужасом лицо мальчишки с развязавшимися шнурками. Он ощутил, как дрожащая рука потянулась к лицу, тщетно пытаясь различить хоть что-то в кромешной тьме. Он видел лишь размытый контур. Но чувствовал – кожей, костями, каждой клеткой, – присутствие под кожей чужеродного тела, крошечного осколка кремния и металла, его нового, единственного удостоверения личности. Номер 8817-Дельта. «Марк…» – прошептал он в темноту, пробуя на вкус давно забытое, настоящее имя. Оно звучало чужим, как имя героя из потрепанной книги. «Маркен…» – это слово уже обретало привкус приговора. Третий день подошел к концу. Он не принес ни долгожданной славы, ни святого рвения. Лишь холодное, как сталь, осознание: он больше не человек, а лишь ресурс. Его индивидуальность – мучительная болезнь, подлежащая выжиганию каленым железом. Его будущее – безликий кирпич в бездушной

стене. И самое страшное – в этой холодной, мертвой системе он с горечью начинал ощущать зарождение извращенной надежды. Ибо быть кирпичом – это понятно. Это проще, чем оставаться человеком, способным чувствовать, помнить, страдать.

Сквозь тонкие стены барака доносился мерный, неумолимый шаг патруля. Ритмичный, вечный, он звучал как биение гигантского металлического сердца. Под этот жуткий аккомпанемент Маркен провалился в короткий, тревожный сон, где он был не человеком и не солдатом, а лишь безликим номером, выгравированным на бесконечной, уходящей в мрак стене.

День 5-й: первое причастие сталью

Рассвет пятого дня не явился. Его подменили. Нечто иное, тусклое и безликое, словно серый саван, поглотило тьму, вытеснив ее мутной жижей равнодушия. Не было в этом свете ни искры надежды, лишь констатация – ночь окончена, время возвращаться к механической карусели. Подъем – за час до этой жалкой пародии на рассвет. Построение – всё то же безупречное, леденящее душу каре. Дождь, мелкий и злой, сеял с небес, превращая плац в месиво липкой, скользкой грязи. Капли предательски заползали за воротник, пропитывали ткань, тяготили плечи, обжигая холодом. Но сегодня – иное. Ни медосмотров, ни зубрежки бессмысленных молитв. Сегодня – день Оружия. Их погнали на стрельбище – длинный, уходящий в седую пелену тумана полигон. Изрытый траншеями, ощетинившийся жуткими подобиями врагов. Манекены – грубые, бесформенные чучела, наспех обтянутые рваной мешковиной, с кровавыми оскалами, начертанными чьей-то небрежной рукой. Они не пугали – вызывали лишь тошнотворное отвращение, жалкая пародия на человеческое. Перед строем – ящики. Деревянные, обуглившиеся от времени и прикосновений, с выцветшими письменами, некогда священными, на боках. Сержант-инструктор, презрев дождь, возвышался над ними, держа в руках символ Веры. «Искупитель». Автомат калибра 7.62. Вес – 4.3 килограмма без патронов. Длина со штыком – 1.62 метра. Темп стрельбы – 600 выстрелов в минуту. Некрасивый, утилитарный, смертоносный. Холодная штампованная сталь, шершавая деревянная ложа, изрезанная сетью трещин, тугой, неподатливый затвор. «Это – "Искупитель"», – голос сержанта, как плеть, рассекал влажный воздух, роняя каждое слово, словно удар молота. «Ваша правая рука. Ваш голос. Ваш пропуск в Царствие Небесное. Вы будете любить его больше матери, родившей вас. Вы будете знать его лучше собственного тела. Вы будете доверять ему больше брата, стоящего рядом. Потому что в последний миг, в час расплаты, только он останется с вами». Ящики сорваны. Запах ударил в ноздри – едкая смесь ворвани, оружейной смазки, старого дерева и прогорклого металла. Запах Силы. Безликой, бесчувственной, но всепоглощающей. «Рекрут Маркен! Шаг вперед!» Маркен почувствовал, как предательски дрожат ноги. Шаг. Сержант протянул ему автомат. Дерево – колкое, ледяное. Сталь – обжигающе холодная. Вес потянул руки вниз, заставляя мышцы взвыть от напряжения. Взял. Впервые. Это не было орудием. Это было принятие яда, призванного убить последние ростки чего-то светлого, человечного. «Разобрать и собрать!» Сидели прямо на земле, промокшие до нитки, под неусыпным надзором инструкторов, разбирая своих «Искупителей». Пальцы, неумелые, не слушались. Отвертки выскальзывали, срываясь в грязь. Пружины, словно взбесившиеся змеи, уползали в мокрую землю. Инструкторы – непроницаемые, безмолвные истуканы. Лишь хриплое, монотонное бормотание, заевшая пластинка, повторяющая названия деталей, превращая их в подобие священных мантр. «Затворная рама… Возвратная пружина… Спусковой крючок… Газовая трубка…» Маркен, сжимая ледяной металл окоченевшими пальцами, пытался собрать своего «Искупителя». Внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Это не было учением. Это был обряд. Ритуал, где вместо хлеба и вина – сталь и смазка. Он причащался. Причащался войне. И это причастие – горше полыни, отравляющее душу. Наконец, «Искупитель» собран. Лежит на коленях – холодный, мокрый, бездушный кусок металла, ставший продолжением его самого. «На рубеж! К бою!» Рванулись к стрелковым позициям – неглубоким канавам, до краев наполненным ледяной жижей. Маркен рухнул в грязь, вскинул автомат. Приклад впился в плечо – грубо, неудобно. В ста метрах – уродливый манекен, дрожащий на ветру. «Очередь! По цели! Огонь!» Палец нажал на спуск. Грохот разорвал тишину, оглушая. Отдача ударила в плечо, словно дубиной, вырвав болезненный стон. Гильзы, обжигающие, острые, градом посыпались в лицо. Он не видел, куда летят пули. Лишь ярость и грохот, вырывающиеся из ствола. Запах пороха, едкий, пьянящий, заполнил легкие.

Когда стрельба стихла, в ушах звенела раскаленная наковальня. Плечо пылало, словно его отметили каленым железом. Пальцы не слушались, плясали бешеный танец на весу. Он смотрел на манекен, неподвижный и невозмутимый, словно изваянный из самой насмешки. Казалось, ни одна пуля не тронула его.

– Недопустимо! – Инструктор возник над ним черной, грозовой тучей. – Ты молился, рекрут? Ты вложил душу в этот выстрел? Или просто палил казенный порох в белый свет, как в копеечку?

Маркен молчал, ловил ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

– Смотри и учись, бездарь.

Инструктор вырвал у него из рук «Искупитель», вскинул, даже не взглянув на цель, и короткая очередь вспорола тишину. Манекен дернулся в конвульсиях, и его голова, отделившись от тела, с глухим стуком покатилась по песку.

– Видишь? Вера, рекрут. Вера и безграничное послушание. Твое оружие – это молитва, высеченная из стали. А молитва без веры – лишь пустой звук, эхо в преисподней. Еще раз!

Маркен снова прильнул щекой к холодному прикладу. Снова грохот, сотрясающий кости, снова обжигающая отдача, разъедающий запах гари. Он стрелял, стрелял, стрелял, пока патроны не закончились. Целился ли он? Нет. Он совершал некий первобытный ритуал, подчинялся невидимой, но всепоглощающей воле. Разум отступил, оставив лишь тело, содрогающееся в такт выстрелам, и чудовищный, обжигающе холодный кусок металла в руках.

К концу дня плечо ныло, покрытое багровым, пульсирующим синяком. Пальцы кровоточили, содранные до мяса. В ушах без устали звенел похоронный колокол. Но когда он сжимал в руках свой «Искупитель», он уже не чувствовал его чужим. Он ощущал его вес, давящий, неотвратимый. Его ледяной холод, проникающий в самое сердце. Его смертоносную, пугающую простоту. Он не любил его. Но он начал понимать его. Понимать, что это – единственное, что имеет значение в этом новом, вывернутом наизнанку мире. Не его прошлое, стертое, словно мел с доски. Не его шепчущее имя, превратившееся в безликий номер. Не его вера и сомнения, растоптанные тяжелым армейским ботинком. Только он и этот кусок стали.

Возвращаясь в барак, он нес «Искупитель» на ремне, как и положено, словно самое ценное сокровище. Оружие глухо билось о бедро, отсчитывая каждый шаг, настоящее, физическое напоминание о его новой сущности. Он смотрел на других рекрутов. Они тоже несли свои автоматы. Но что-то изменилось в их позах, в выражении лиц. Плечи расправились, взгляд потух и опустился к земле. Они еще не были солдатами, прожженными боями ветеранами. Но они уже перестали быть наивными, беззаботными гражданскими. Они стали носителями смерти, сосудами ярости, а это – совсем иная порода существ.

Вечером, перед отбоем, им велели провести обряд очищения – разобрать и начистить оружие. Сидя на жестких нарах, он разбирал свой «Искупитель», словно препарировал живое существо. Вытирал до блеска каждую деталь, смазывал ее густой, вонючей смазкой. Действия были механическими, доведенными до автоматизма, словно отрывок из зловещей молитвы. Он смотрел на блестящий, промасленный затвор, на темную, зияющую бездной пасть дула. И вдруг, с пугающей, обжигающей ясностью, он осознал: он только что провел с этим куском железа больше времени, проявил к нему больше заботы и внимания, чем к ускользающим, блекнущим воспоминаниям о своей семье. Он лелеял инструмент смерти, полировал его, словно драгоценность, в то время как лица любимых людей тускнели в его памяти, расплывались, словно акварель под дождем.

Он положил собранный автомат рядом с собой на жесткое одеяло. Теперь он спал с ним. Оружие стало его новой, холодной, бездушной, но верной женой. И это бракосочетание было заключено не на небесах, а в грязи стрельбища, под аккомпанемент пулеметной очереди и под ледяным, безжалостным дождем, смывающим последние следы его прежней жизни.

После формального «отбоя» барак наполнился гулом шепотов и тихим скрежетом металла. Воздух, и без того спертый и тяжелый, теперь был пропитан едкими парами растворителя и ворвани. Рекруты сидели на своих нарах, согбенные, в свете редких, тусклых ламп их фигуры напоминали монахов, склонившихся над священными текстами. Только текстами этими были части «Искупителя», разложенные перед ними, словно реликвии.

Маркен закончил сборку. Его пальцы, загрубевшие и натренированные, уже привыкли к малейшим изгибам затвора и пружины, действовали почти автоматически. Он поставил собранный автомат между койкой и стеной, как его учили – в пределах досягаемости руки, на расстоянии вытянутой руки. Теперь он и оружие составляли единое целое, неразлучную пару, спаянную страхом и необходимостью.

Но ритуал на этом не закончился. Из тени в конце барака вышел старослужащий, один из тех, кто помогал инструкторам муштровать новобранцев. Его звали Вальтер, и он был живой легендой – он прошел через мясорубку Контура Скорби и выжил, вернувшись оттуда с поседевшими висками и мертвым взглядом. Он был невысок, сутул, а его иссеченное морщинами лицо напоминало потрескавшуюся глину, высушенную безжалостным солнцем. Он нес не новый, сверкающий «Искупитель», а старый, обшарпанный, почти антикварный автомат, на прикладе которого были грубо прорезаны зарубки.

– Слушайте все, щенки, – его голос был хриплым шепотом, который, однако, услышали все без исключения. – Вы думаете, вас научили главному? Держать, стрелять, чистить?

Он усмехнулся, и его усмешка была похожа на предсмертный хрип умирающего зверя.

– Это – азбука для слепых. А сейчас я научу вас первому настоящему слову. Слову «выжить».

Он поднял свой автомат, словно поднимал святыню.

– Это – не «Искупитель». Это – «Старый Грех». Он служит мне шесть долгих, проклятых лет. Видите эти зарубки?

Он провел шершавыми пальцами по неровным насечкам на прикладе.

– Это не счет убитых. Считать убитых – грех гордыни. Это – напоминания. Каждая – об ошибке, которая почти стоила мне жизни. Вот здесь… – он ткнул пальцем в глубокий, зазубренный шрам на металле возле мушки, – …я слишком высоко поднял ствол в атаке, и штык противника прошел в сантиметре от моей глотки. А вот эта… – он показал на щербатую выщерблину на цевье, – …напомнила мне, что нельзя менять магазин на полном ходу. Я упал, подставился, и пуля просвистела как раз над моим ухом.

Он обвел взглядом замерших, оцепеневших рекрутов.

– Ваше оружие – это не молитва. Молитвы пусть читают капелланы в тылу, прикрываясь рясами. Ваше оружие – это ваш страх, ваша ярость и ваша непреклонная воля жить, выкованные и отлитые в металл. Вы должны знать его лучше, чем свое собственное тело. Чувствовать его тяжесть, как чувствуете биение своего сердца. Слышать его шепот, едва уловимый, как дыхание смерти. Потому что однажды, когда вокруг разверзнется ад, когда мир утонет в грохоте взрывов и криках боли, он будет единственным, кто скажет вам правду. Единственным, кому вы сможете безоговорочно доверять.

Он опустил автомат, и тишина, воцарившаяся после его ухода, была оглушительнее любого грома.

– А теперь – спать, щенки. И пусть ваши «Искупители» снятся вам в кошмарах. Они ваши единственные настоящие друзья отныне и до конца.

Маркен лежал, глядя в грязный, исписанный потолок, и его рука сама собой потянулась к холодному прикладу «Искупителя». Он ощущал шершавость дерева, холодную, безжалостную гладкость стали. И впервые этот холод не казался ему враждебным, отталкивающим. Он был… честным. В этом мире лжи, муштры, обесценивания человеческой жизни оружие было единственной правдой. Оно не обещало спасения. Оно не сулило славы и почестей. Оно лишь давало шанс. Один-единственный, крошечный, хрупкий шанс прожить еще один день.

Он перевернулся на бок, прижавшись лбом к затворной раме. Запах оружейной смазки заполнил его ноздри, проник в легкие. Это был запах новой жизни. Жизни, в которой не было места теплу родной пекарни, аромату свежего хлеба, а только холодная, бездушная, но спасительная сталь.

И под аккомпанемент храпа и стонов измученных товарищей, под леденящий душу сквозняк, гулявший по бараку, Маркен наконец уснул, обняв свой «Искупитель», как когда-то в далеком, почти забытом детстве обнимал старого, облезлого плюшевого медвежонка. Только этот «медвежонок» мог одним коротким, оглушительным, смертоносным рыком подарить ему еще один рассвет.

Мысли в бараке. Ночь. 5-й день

Я принял причастие. Горькая облатка стали на языке, терпкое вино пороховой гари. Мне вручили «Искупитель», нарекли его моим голосом. Но когда палец продавил спуск, он не издал мольбы о справедливости, не воспел веру. Лишь утробный, оглушительный рык. Рык голодного зверя, что теперь, кажется, поселился во мне. Они хотят, чтобы я возлюбил этот кусок металла больше матери. И я чувствую, как это происходит, не потому, что полюбил его, а потому, что образ матери меркнет с каждой секундой, вытесняемый тяжестью затвора, въедливым запахом смазки. Любовь утекает, оставляя после себя леденящую, первобытную зависимость. Я прикован к этому железу. А оно… оно абсолютно свободно. Оно просто есть, как сама смерть. Старый вояка изрёк: оружие – единственная истина здесь. И он прав, черт возьми, прав. Оно не лжет, не сулит напрасно. Либо выстрелит, либо нет. Либо убьет, либо нет. В этом мире, где каждое слово – надгробный камень лжи, а идеалы – лишь раскрашенные ширмы для убийства, эта простая, пугающая правда кажется почти… благословением. Я еще не убивал. Но я уже научился обнимать смерть руками. И чувствую, как она врастает в меня. Не как инструмент – как часть меня самого. Как рука, нога… или, скорее, как чужеродная душа, вытесняющая мою собственную. Душа, выкованная из металла и пороха. Господи, прости меня, но этой ночью я молюсь не Тебе. Я шепчу молитвы своему «Искупителю». Ибо Ты безмолвен. А он… он хотя бы обещает один, ясный и однозначный ответ на любой вопрос. Ответ, что звучит как выстрел.

Мне твердят, что оружие – мой лучший друг. И я осознал страшную вещь: это правда. Ведь друг не предаст, не струсит, не усомнится. Он просто будет делать то, для чего создан. Холодная, безупречная, бездушная логика выживания. И чтобы выжить, мне придется стать таким же. Заплатить за жизнь ценой собственной души. Странная сделка, не находите?

Маркен.

## Истоки раскола: как появились еретики. Лекция капеллана для новобранцев

Запись 1.1: о падении ангелов и рождении скверны. Да будет ведомо верующим: ересь – не пришлая зараза, но внутренний недуг, словно гниль, затаившаяся в сердцевине румяного плода. Истоки ее уходят корнями вглубь ранней истории Похода, в мрачную эпоху, именуемую «Сумрачным противостоянием».

Искушение властью. Первыми, кто отринул свет, стала не чернь, но князья войны, кардиналы и легендарные полководцы. Они узрели бесконечность битвы с Пустотой, осознали, что каждое поколение приносит лишь новые жертвы, а линия фронта остается недвижной. И в сердцах их, ожесточенных вечной бойней, зародилась мысль-вирус: «Чтобы победить чудовище, необходимо самому стать чудовищем». Они захотели не просто отразить тьму, но обратить ее разрушительную силу против нее же самой.

Искушение знанием. Другие, проникая сквозь завесу пограничных реальностей и изучая природу демонов, пришли к гнусному выводу: «Бог мертв или покинул это поле брани». Они увидели лишь холодную механику мироздания, где вера – всего лишь один из видов топлива. Отчаявшись обрести опору в божественном свете, они обратились к поискам иных, запретных источников силы, вступая в кощунственные диалоги с сущностями из-за Завесы.

Искушение милосердием. Третий путь – самый коварный и опасный. Были и те, кто пал, пресытившись жестокостью Похода. Видя, как во имя Веры сжигают целые деревни, заподозренные в малейшем сомнении, они возопили в отчаянии: «Нет Бога, что благословляет такую немыслимую жестокость!». И они бежали в пустоши не для обретения власти, но в надежде найти уголок, свободный от удушающих догм и пламени костров. Но Пустота не терпит нейтралитета. Одинокие и разочарованные, они стали легкой добычей для шепчущих голосов из тьмы, что предложили им иллюзию свободы и призрачный, но столь желанный порядок.

Стадии падения:

Сомнение: Первый и самый губительный грех. Легионер начинает задавать вопросы, на которые не найти ответов в священном Уставе.

Тайное знание: Изучение запретных текстов, оскверненных артефактов Пустоты, общение с пленными сущностями из иных миров.

Пакт: Сознательное или вынужденное соглашение с силами Пустоты. И это не всегда слепое поклонение. Зачастую – лишь сделка, обмен клятвы верности на толику личной силы, сокровенное знание или спасение близких.

Мутация: Сила Пустоты начинает безжалостно переписывать плоть и душу вероотступника. Это может проявиться как в виде отвратительного физического уродства, так и в виде дара, таящегося под личиной человечности.

Апостасия: Полный и окончательный разрыв с Походом. Еретик становится деятельным проводником воли Пустоты в нашем мире.

Помните и знайте: Еретик – не просто враг. Он – искушение, облеченное в плоть и кровь. Он шепчет: «Я был таким же, как и ты. Я видел ту же самую ложь. И я нашел выход». Он предлагает не просто погибель, но альтернативу. Страшную, лживую, но – альтернативу! Вот почему святая Инквизиция столь беспощадна даже к малейшей тени сомнения. Ибо от одной ничтожной искры сомнения возгорается пламя ереси, способное испепелить душу не только одного легионера, но и целого мира.

«И низвергся с небес Ангел, некогда сиявший светом веры, но возжаждавший власти, равной Божественной. И падение его было столь сокрушительным, что породило в мире бездонную бездну». – Цитата из Апокрифа Падшего, том I, глава 3. (Текст строго запрещен для прочтения под страхом неминуемой смертной казни).

Воинство света: структура и лики веры «Священного Устава Воина»

Глава 2. О сословиях служащих и стезях праведной войны

Да не возникнет меж верующих раздора, ибо пред ликом Света каждый обретает свое место, словно шестерня в исполинском механизме Спасения. Путь каждого предопределен и освящен, от сестры милосердной, дарящей исцеление, до брата-легионера, щитом заслоняющего веру.

I. Легионы – Стальная Плоть Похода

Легионер-пехотинец (Брат-Страж): Хребет армии Света. «Мясо и сталь» окопов, испивающие горечь передовой. Обряд «Стального Крещения» кует воина в горниле первой атаки, под градом проклятий и огня, где должен он низвергнуть хотя бы одну душу еретическую в бездну. Его оружие – освященный «Искупитель» и штык-тесак «Воздаяние», несущий кару неверным.

Сержант (Брат-Надзиратель): Закаленная в битвах старая гвардия, вкусившая порох не менее двух кампаний. Обряд «Принятия Воли» – священная церемония, где клянется он в безусловном подчинении, становясь живым воплощением приказа, и берет на себя бремя ответственности за каждого вверенного ему легионера.

Ветераны Штурмовых Отрядов (Братья-Громилы): Избранные, цвет легионов. Облаченные в усиленную броню, словно в саван, они идут туда, где смерть ждет с распростертыми объятиями. Обряд «Очищения Огнем» – ритуальный танец сквозь стену пламени, дабы сгорел в нем прах сомнений и родился воин, чья вера крепка, как адамантий.

II. Специализированные Ордена – Дух и Воля Похода

Братья-Комиссары: Неусыпные стражи веры и политические воины. Проходят обряд «Отречения от Сердца» – дни и ночи, проведенные в посте и безмолвной медитации, дабы исторгнуть из души всякую тень личной привязанности и сострадания, что может поколебать исполнение священного долга. Власть их – абсолютна и неоспорима.

Инквизиторы (Братья-Следователи): Тайные охотники на ересь, что гложет изнутри и рвется извне. Отбор их окутан мраком. Кандидаты проходят обряд «Лицезрения Бездны» – смотрят в глаза плененному демону или еретику, дабы закалить дух и познать изнанку врага. Многие теряют разум в этом кошмаре. Выжившие же обращаются в живое орудие Света, карающее зло во всех его проявлениях.

Капелланы (Братья-Проповедники): Пастыри душ и духовные поводыри. Их обряд – «Нести Слово» – громогласная проповедь перед строем легиона, идущего навстречу неминуемой смерти. Они должны возжечь в сердцах воинов пламя веры, дабы осветить путь их в последний час.

Сестры Милосердия (Сёстры-Самаритянки): Ангелы-хранители и исповедницы. Их обряд – «Принятие Страдания» – сутки в обсерватории, в созерцании мук тяжелораненых, без права облегчить их боль, дабы научиться отличать жалость от милосердия, а профессиональный долг – от душевной слабости.

Инженеры Культа (Братья-Механики): Жрецы железа и оружейники. Их обряд – «Благословение Машины» – долгий ритуал освящения нового танка или орудия, где клянутся они служить механизму, как святыне, как живому существу, ибо в нем заключена мощь Света.

III. Элитные Формирования – Меч Гнева Господня

Паладины Асгарда: Закованные в латы из ритуальной брони, словно в кокон, вооруженные двуручными бластерными мечами «Очиститель», что рассекают тьму, как молния. Их обряд – «Одиночное Бдение» – год, проведенный в полном отчуждении на зараженной территории, среди пепла и мерзости, дабы дух их стал непоколебим, как скала.

Охотники на Нечисть (Ведьмаки): Истребители демонов и мутантов, владеющие тайным знанием и алхимией. Добровольцы, прошедшие обряд «Вливания Отвары» – введение в кровь алхимических составов, дарящих сверхчувства, позволяющие видеть сквозь завесу Пустоты, но медленно отравляющих плоть, обрекая на скорую смерть.

Серафимы-Десантники: Крылатые воительницы, обрушивающиеся с небес, подобно ангелам мщения. Ударные войска, доставляемые с орбитальных станций. Их обряд – «Падение Веры» – первое десантирование на вражью землю без запасного парашюта, лишь с молитвой на устах, уповая на волю Света, что подхватит их в падении.

Каждый воин – лишь малая часть, винтик в огромном механизме. Его воля – лишь отголосок воли командира, а воля командира – глас Святого Престола. Личное – ничтожно. Коллективное – все. Сомнение – ересь. Вера – щит, выкованный в горниле испытаний. Послушание – меч, карающий врагов Света.

«И каждый на своем месте: один – чтобы убивать, другой – чтобы исцелять, третий – чтобы проповедовать. Но цель едина – служение. И в этом служении мы обретаем бессмертие». – Святой Себастьян Реджио, «Проповедь о Единстве».

День 9-й: цена веры

Девятый день прокрался в душу тишиной. Не привычный гул механизмов или отрывистые команды – гнетущая, противоестественная тишина, прошитая лишь тонким шепотом ветра, крадущегося сквозь щели барака. Она пульсировала, эта тишина, страшнее раскатов грома, предвещая неминуемый суд. В предрассветной мгле, пропитанной сыростью, их выстроили на плацу. Моросил все тот же мелкий, колючий дождь, но теперь казалось, что само небо оплакивает их горькими слезами. Перед строем, на сколоченном из ящиков с боеприпасами помосте, высились три фигуры: сержант-инструктор с каменным лицом, капеллан, чьи черты словно высечены из гранита, и человек в черном мундире, отмеченный серебряной нашивкой Инквизиции – стилизованным всевидящим оком. Его взгляд, пустой и всепроникающий, скользил по шеренгам, опаляя каждого рекрута, выискивая признаки даже самой незначительной скверны. «В строю обнаружена ересь», – голос сержанта полоснул по нервам, как скрежет стекла. – «Сомнение в благости Господа. Уныние. Распространение панических настроений». Двоих рекрутов грубо вытолкнули из третьего отделения. Маркен узнал их – те самые юнцы, что в пятый день, после стрельб, украдкой плакали в углу барака, судорожно сжимая свои жетоны. Один, рыжеволосый, по имени Эли, тщетно пытался шутить, не сдавался даже перед лицом смерти. Другой, Лис, угрюмый и молчаливый, всегда смотрел в землю. Их поставили перед строем, словно на плаху. Лица – мертвенно-бледные, губы дрожали в беззвучной мольбе. «Рекрут Элиах и рекрут Лиам, – начал капеллан, и его голос, низкий и густой, обволакивал, словно похоронный звон. – Вы обвиняетесь в тягчайшем преступлении перед Походом и Господом нашим. Вы дерзнули усомниться в Его промысле. Вы посмели роптать на бремя служения. Вы отравили сердца ваших братьев ядом малодушия». Маркен вжал голову в плечи, пытаясь раствориться в строю, стать тенью. Он слышал их «пораженческие настроения». Не ропот бунта, а тихий, отчаянный шепот агонии: «Я больше не могу… Мама… Я хочу домой…». Самые человечные, самые обыкновенные слова в этом кромешном аду. И за них сейчас вынесут приговор. Человек в черном хранил молчание. Лишь медленно извлек из кобуры увесистый армейский пистолет. Лис, увидев оружие, издал тихий, предсмертный стон и обмочился, темное пятно поползло по штанине, выдавая его ужас. Элиах, рыжий, вдруг вскинул голову. В его глазах не было страха. Лишь абсолютное, ледяное отчаяние. «Во искупление», – провозгласил капеллан. Выстрел разорвал тишину. Короткий, сухой, словно щелчок кости. Элиах рухнул в грязь. Затем – второй. Лис даже не успел издать крик. Тишина, обрушившаяся после, была оглушительной. Никто не смел дышать. Два безжизненных тела лежали перед строем, и дождь, безучастный и равнодушный, медленно смывал кровь с досок помоста. «Уборка», – бросил сержант, и двое легионеров из охраны, отработанными движениями, подхватили тела и поволокли их прочь, словно мусор. Инквизитор в последний раз обвел строй своим пустым, всевидящим взглядом, метящим в самое сердце. «Вера не приемлет слабости. Сомнение – первый шаг к падению. Падение ведет к ереси. Ересь исцеляется только огнем и свинцом. Запомните этот урок». Когда их распустили, Маркен, словно сломленный, добрел до барака, где его вырвало в сточную канаву. Он стоял на коленях, судорожно хватая воздух, а перед глазами застыло лицо Элиаха в последний миг. Не лицо еретика. Лицо испуганного мальчика, мечтающего о доме. В тот вечер он не прикоснулся к своему «Искупителю». Он сидел на койке, невидящим взглядом уставившись на свои руки. Те самые руки, что еще недавно месили тесто, вкладывая в хлеб тепло и жизнь. Теперь они – свидетели хладнокровной казни. Он вспомнил слова старого легионера Вальтера. Оружие – единственная истина. И сегодня он постиг ее жестокую суть. Истину в виде пистолета в руке инквизитора, истину, выжигающую слезы, искореняющую слабость, отнимающую надежду на возвращение. Вера покинула его. Он увидел, что Поход – не спасительный щит, а такая же бездушная, беспощадная машина, как и Пустота, с которой он должен был сражаться. Только эта машина убивала своих, цинично прикрываясь святым именем Бога. Он коснулся пальцами чипа на предплечье. Номер 8817-Дельта. Он – не воин Света, не герой. Он – узник в тюрьме под названием Вера. И теперь единственная цель – выжить. Не во имя светлого будущего. Не во славу Бога. А просто выжить, любой ценой, чтобы не разделить участь рыжего мальчишки, брошенного в грязь под равнодушным дождем. Его вера умерла в тот день. Но в душе зародилось нечто иное – холодная, ясная, беспощадная решимость. Решимость выжить, даже если ради этого придется превратиться в такой же бездушный винтик в этой чудовищной машине, как и тот человек в черном мундире.

После отбоя барак тонул в тишине, но теперь она была осязаемой, как сажа, липкой от невысказанного ужаса. В спертом воздухе клубились запахи рвоты, пота и животного страха. Ни звука. Ни всхлипа, ни шепота. Лежащие на нарах тела сковал паралич осознания: они видели не триумф над врагами, не искоренение еретиков – они стали свидетелями убийства своих. Маркен, пригвожденный к спине, смотрел в потолок, но видел не почерневшие балки, а застывшее лицо Элиаха. Не в предсмертном падении, а в тот день, когда они, словно дети, чистили оружие. Элиах, тщетно пытаясь унять дрожь в руках, бормотал какую-то нескладную шутку о сержанте. Нелепая, вымученная, она все же вызвала чей-то слабый смешок. На миг в углу барака вспыхнул лучик света. Теперь этот свет был навеки погребен. Он повернул голову, и взгляд его упал на соседнюю койку. Там лежал Ян, тот самый паренек, что делился с Элиахом своим скудным пайком. Неподвижный, Ян казался мертвым, но Маркен видел, как в скудном свете, просачивающемся в окно, по его виску катится предательская слеза. И он понял. Осознал весь ужас происходящего. Плакать нельзя. Слеза – это клеймо слабости. А слабость – это ересь. Ересь – это верная смерть. Их учили не кричать на плацу, теперь им предстояло научиться не плакать в казарме. Внезапно дверь со скрипом распахнулась, впуская в барак высокую, иссушенную фигуру в плаще сестры милосердия. Но в руках ее была не сумка с медикаментами, а небольшой металлический сосуд и тряпка. Безмолвно, словно призрак, она приблизилась к тому месту на полу, где растеклась лужа от тела Лиса. Опустившись на колени, она принялась методично, с почти ритуальной тщательностью, оттирать пол. Ее движения были безжизненными, машинальными. Запах не вызывал у нее ни малейшего отвращения. Лицо, обрамленное белоснежным чепчиком, казалось прекрасным и абсолютно пустым, словно у античной статуи. Маркен смотрел на нее, и его охватила ледяная волна отчаяния. Это было не сострадание. Это была уборка. Ликвидация следов преступления. Стирание памяти. Через час от мальчиков не останется ничего, кроме выцветшего пятна на полу. Ни могилы, ни памятного знака. Только сухая запись в журнале потерь: «Списаны по статье 7-Б (ересь/малодушие)». Сестра закончила и поднялась. Ее взгляд мимолетно скользнул по лежащим впотьмах рекрутам. В глазах ее не было ни осуждения, ни жалости. Лишь холодный, профессиональный интерес – убедиться, что процедура завершена. Она развернулась и тихо удалилась, бесшумно прикрыв за собой дверь. И в этот миг Маркен постиг истинный смысл происходящего. Это не армия. Это – отлаженная система тотального контроля, где человеческая жизнь не стоит и ломаного гроша. Вера – это не духовная опора, а дубинка в руках надсмотрщиков. А они все – не солдаты, а скот, которого кормят, поят и дрессируют лишь для одного – умереть в указанном месте и в назначенный час, не задавая лишних вопросов. Он перевернулся на бок, отвернувшись лицом к стене. Его рука вновь коснулась «Искупителя», стоявшего у кровати. Холодный металл обжег пальцы. Но впервые это прикосновение не дало ощущения силы. Лишь ощущение кандалов. Он был прикован к этому оружию, как каторжник к тачке. Он вспомнил дом. Теплую пекарню. Материнские руки. Но эти образы больше не причиняли боли. Они казались ему сном. Невероятной, далекой сказкой. Единственной реальностью был этот барак, этот пронизывающий холод, липкий страх и автомат в его руке. И тогда, в кромешной тьме девятого дня, в душе Маркена умерла последняя надежда. Не надежда на победу. Надежда на то, что в этой системе можно остаться человеком. Он сделал свой выбор. Если чтобы выжить, нужно стать бездушным винтиком, он станет винтиком. Если нужно стрелять – он будет стрелять. Если нужно забыть – он забудет. Он зажмурился, тщетно пытаясь вызвать в памяти лицо матери. Оно расплывалось, словно дым. И на его месте появлялось каменное лицо сержанта, плоский взгляд инквизитора, пустые глаза сестры милосердия. «Номер 8817-Дельта», – прошептал он в темноту, прижимаясь лбом к шершавой деревянной стене. – «Номер 8817-Дельта». Он повторял это как заклинание, тщетно пытаясь стереть из памяти свое собственное имя. Оно было ему больше не нужно. Оно было опасно. Оно могло напомнить ему о том, что он когда-то был человеком. А человеку в этом месте не было места.

Тишину разорвал звук – слабый, но от этого еще более пронзительный. С верхних нар кто-то начал тихо, монотонно читать молитву. Это была не уставная молитва Похода, полная огня и ярости, а старая, детская, та, что читают перед сном. Голос был юным, дрожащим. «…и ангел-хранитель мой, сохрани душу мою во тьме, и отведи беду от порога моего…» Маркен замер, каждым мускулом чувствуя скорую беду. Сейчас дверь распахнется, и черная тень Инквизиции настигнет и этого безумца. Молитва, не санкционированная Уставом – разве это не прямая ересь? Но ничего не произошло. Никто не вошел. И тогда случилось нечто необъяснимое. С другого конца барака, тихо, неуверенно, молитву подхватил другой голос. Потом еще один. Сквозь храп и стоны прополз шепот, сливаясь в единый, едва слышный гул. Они молились. Не тому безликому Богу Похода, что благословлял бойни, а тому, домашнему, тихому, который, может быть, все еще слышал их откуда-то из далекого, забытого прошлого. Это был не бунт. Это было отчаяние. Последняя, судорожная попытка ухватиться за что-то человеческое перед тем, как окончательно утонуть в стали и догме. Маркен застыл, слушая эту тихую мольбу. Он не присоединился. Его губы не шевелились. Внутри него зияла лишь пустота. Эта молитва казалась ему теперь такой же бесполезной, как и вера в сержанта или капеллана. Она не остановила пистолет. Она не согрела в промозглом бараке. Она была иллюзией. Внезапно молитва оборвалась. Послышались тяжелые, уверенные шаги снаружи – ночной патруль. Шепотки мгновенно смолкли. В бараке вновь воцарилась мертвая тишина, теперь притворная, насквозь пропитанная животным страхом. Шаги удалились. И тут Маркен постигло самое страшное. Даже в этом акте тихого неповиновения он увидел не надежду, а лишь новую, ничем не прикрытую уязвимость. Они искали утешения в вере, а он видел лишь слабость, которую необходимо искоренить без остатка. Система не просто сломала его. Она сумела ослепить его.

Их подняли затемно. Не грохотом, а тихим, резким свистком, от которого кровь стыла в жилах, а вязкий воздух давил на грудь, лишая дыхания. Сегодня не было построения, не было молитвы. Лишь спешка, приглушённые команды, да давящая тишина, в которой тонул натужный гул десантных катеров, нависших над лагерем. Маркен, облачённый в полную выкладку, шагал к посадочным рампам, судорожно сжимая ремень "Искупителя". Холодное спокойствие сменилось комком сжавшегося от ужаса зверя внутри. Он видел лица сержантов – не суровые, а… сосредоточенные. Это пугало больше всего. Эти люди, казавшиеся каменными изваяниями, вдруг стали солдатами, готовящимися к бою. Они втиснулись в тесный салон "Архангела", пропахший озоном и страхом. Когда люк с грохотом захлопнулся, погрузив их в кромешную тьму, кто-то из рекрутов тихо застонал. Маркен чувствовал, как дрожит его колено, ударяясь о ногу соседа. Он тщетно пытался дышать глубже – воздух был спертым и отравленным. Мир взорвался. Не просто грохот – оглушительный, раздирающий сознание скрежет, словно небесный купол над ними раскалывался на части. Катер швырнуло в сторону, как щепку. Погас свет, замигали аварийные лампы, выкрашивая багряным светом искажённые гримасы ужаса. Кто-то кричал, кто-то молился, кто-то рыдал. Маркен вжался в сиденье, сердце бешено колотилось. Это был не страх смерти, а страх перед неизвестным, перед тем, что превосходило любое человеческое понимание. Он не видел лица инквизитора, видел только тьму и слышал всесокрушающий рёв, идущий сверху. Падение Ангела. Он не видел его, но ощущал кожей, костями, душой. Давящее присутствие чего-то колоссального, великого и… умирающего. Падение не корабля, а идеи. Сам воздух звенел от боли гибнущего божества. Жестокий удар о землю вырвал его из оцепенения. Боль пронзила рёбра. Рядом рвался металл, слышались крики. Люк с треском откинулся, впуская удушливый воздух, пахнущий гарью, озоном и чем-то сладко-приторным, прежде ему неведомым. "ВЫСАДКА! К БОЮ!" Его вытолкнули наружу. Он упал на колени не в пепел, а в липкую, тёплую грязь. Поднял голову и застыл. Небо пылало. Не от заката – от падающих с небес обломков, оставляющих за собой кровавые следы. И на фоне этого адского зарева он увидел это. Исполинскую фигуру, пронзённую чёрными, пульсирующими клинками тьмы. Существо с громадными, обугленными крыльями, которое медленно, с сокрушительным величием, рушилось на землю, увлекая за собой в небытие последние остатки его детской веры. Не откровение – шок. Абсолютный, парализующий ужас. Мозг отказывался верить. Вера в Поход, в Бога, в святость этой войны – всё это было смято, раздавлено этим зрелищем в одно мгновение. В его душе не осталось места для холодного принятия или ярости. Только дыра. Зияющая пустота, в которую со свистом засасывалось всё, во что он когда-либо верил. Он не обрёл веру. Он потерял последнюю опору. И когда рядом раздался первый оглушительный взрыв, и застрочили вражеские пулемёты, он поднял свой "Искупитель" не с решимостью воина, а с дрожащими руками и пустотой в глазах, готовый кричать от ужаса, но не находя даже для этого сил. Зерно сомнения было не просто посеяно – его выжгли в его душе раскаленным железом Падения.

Мир захлебнулся в хаосе, обретая очертания кошмара. Воздух стал вязким, его приходилось проглатывать с трудом. Он был пропитан тошнотворным коктейлем из запаха паленой плоти, резкого озона и приторной сладости, которую он позже узнает как «дыхание Пустоты».

Они бежали. Не в атаку – спасались бегством, потому что мир вокруг рушился и корчился в огне. Земля под ногами превратилась в чавкающую кашу из грязи, пепла и чего-то мягкого, что с отвратительным хрустом сдавалось под сапогами. Он отводил взгляд, боялся узнать, чтó это.

Что он увидел:

· Не людей. Первым, что бросилось в глаза, был легионер из их отделения. Он стоял на коленях, уткнувшись лицом в грязь, и его спина… дышала. Кожа на лопатках пульсировала, ритмично вздымаясь и опадая, словно легкие, а из разодранного мундира вырывались не кости, а жуткие, маслянисто-черные щупальца. Он что-то бормотал, но это были не слова – шепот ржавых шестеренок в агонии.

· Не смерть. Они наткнулись на руины огневой точки. Тела пулеметчиков не просто лежали – они растекались, растворяясь в грязи, будто плоть превратилась в воск под палящим жаром. От одного из тел к небу тянулась тонкая струйка черного дыма, и Маркену померещилось, как в ней на мгновение проступило лицо с бездонными провалами глазниц.

· Не звук. Со стороны врага доносилось не истошное «ура» и не яростная ругань. Это был Хор. Тысячи голосов, слившихся в единый безупречный, нечеловечески прекрасный и оттого еще более леденящий кровь гимн. В нем не было слепой ярости – только холодная, всепоглощающая уверенность, проникающая в мозг острее любой стали.

· Свет, который не спасает. С небес, с пылающих кораблей Похода на орбите, обрушились лучи плазменных «Очистителей». Они выжигали захваченную еретиками территорию, но это не был святой свет. В его ослепительном сиянии Маркен видел, как тела корчатся в агонии, кричат безмолвным воем, принимая уродливые, гротескные позы, прежде чем рассыпаться в пепел. Свет не спасал. Он карал всех без разбора, предавая огню и праведника, и грешника.

· Тварь. Из клубов ядовитого дыма выползло… нечто невообразимое. Комбинация обломков брони, сплавленных с живой, сочащейся черной слизью плотью. Уродливое чудовище о трех пастях, расположенных там, где у нормального существа находился бы торс, и в каждой пасти вместо языка дергалась окровавленная рука в обрывке мундира Похода. Оно не атаковало, оно катилось на них, и его гимн звучал громче всех.

Янец, бежавший рядом, замер и открыл огонь по чудовищу из своего «Искупителя». Пули отскакивали от бронированных наростов или вязли в зловонной слизи. Тварь настигла его. Не было ни крика, ни предсмертного хруста костей. Только глухой, влажный шлепок – и Янец исчез внутри этого клубка плоти и металла, который даже не замедлил своего жуткого шествия.

Маркен окаменел. Парализованный ужасом, он смотрел на эту мерзость. Его разум, уже израненный Падением Ангела, отказывался воспринимать реальность. Это был не кошмар, это была альтернативная вселенная, где были отменены все законы Бога, природы и разума.

Он ощутил тепло, разливающееся по ноге, и понял, что обмочился от страха. Но стыда не было. Было только всепоглощающее, первобытное понимание: все, чему его учили, все, во что он верил – жалкая, лживая сказка, рассказанная, чтобы скрыть от них эту чудовищную правду.

Священная война? Нет. Это была бойня в сумасшедшем доме, устроенная слепым палачом. И он, Маркен, – всего лишь одна из обезумевших овец, которых пригнали на заклание. Из ступора его вывел удар приклада по шлему.

«Шевелись, падаль! Или хочешь стать частью этого дерьма?!» – рявкнул сержант.

И он побежал. Слепо, не видя дороги, не думая ни о чем, кроме нестерпимого желания вырваться из этого кошмара. Зерно сомнения, посеянное Падением, теперь проросло ядовитым деревом абсолютного, безоговорочного ужаса. Он разуверился не в вере, он понял, что веры не существует вовсе. Есть только безумие, обретшее плоть, и они оказались по ту сторону зеркала.

Ад, облеченный в плоть

Они рухнули в первую попавшуюся траншею. Не укрепленный рубеж, а просто грязная канава, доверху заполненная мутной, ржавого цвета жижей. Маркен безвольно плюхнулся в нее, окоченения не чувствуя, и тут же с отвращением выплюнул солоноватую, с привкусом железа воду. Кровь. Вся траншея была пропитана разбавленной кровью.

Детали ада, въевшиеся в самую душу:

· Звук. Не просто гул разрывов терзал его барабанные перепонки. Он улавливал частоты, от которых сводило челюсти в судороге. Безумолчный визг падающих снарядов сливался с нечеловеческим воем еретиков, сплетаясь в симфонию чистого, первородного безумия. Где-то за покосившейся стенкой траншеи кто-то монотонно, обреченно выкрикивал одно и то же слово: «Мама… мама… мама…». Истошный хрип, лишенный надежды, словно это был последний звук, застрявший в истерзанном разуме.

· Запах. Тошнотворный дух горелого мяса. Не того, что жарится на живом огне, а смрад кострища, где пылают старые покрышки. Запах распоротых внутренностей, смешанный с озоном от энергетических разрядов и приторной вонью гниющей плоти, исходящей от самих еретиков. Он проникал в одежду, в волосы, въедался в поры. Он был вездесущ.

· Тактильные кошмары. Спина мундира предательски липла к чему-то. Прислонившись к отсыревшей стенке траншеи, он почувствовал, как под весом расплющилось что-то мягкое и теплое. С содроганием отпрянув, в отблесках огня он разглядел оторванную руку, все еще судорожно сжатую в кулак. Он стоял по колено в багровой жиже, и что-то длинное и склизкое обвилось вокруг его голенища. С воплем омерзения он отшвырнул это – клок чьих-то внутренностей.

· Сосед. Рядом с ним, вжавшись в стену, сидел совсем юный легионер. Он не стрелял. Просто, обхватив колени, раскачивался из стороны в сторону. Лицо, измазанное слезами и грязью, искажено гримасой беззвучного крика. Огромные, стеклянные глаза смотрели сквозь Маркена, в какую-то свою, личную, бездонную пропасть. Лицо окончательно сломленного разума.

Его мысли, разорванные на окровавленные обрывки: «Это не война. Война – это тактика, приказы, наступления. Это… молох. Гигантская мельница, перемалывающая все: тела, души, сталь, веру. На входе – живые люди. На выходе – вот это. Эта кровавая каша в траншее».

«Где Бог? Он не может видеть этого. Просто не может. Или… или Ему нравится это зрелище?» Кощунственная мысль ударила, словно обухом, перехватывая дыхание. Но она пришла, и выбросить ее было уже невозможно.

«Я хочу домой. Я хочу к маме. Хочу, чтобы она обняла меня и сказала, что это всего лишь кошмар». И тут же ледяное осознание: дома больше нет. И мамы тоже нет. Осталась только эта траншея. Этот ад. И это – навсегда.

«Почему я? Почему именно я должен быть здесь? Что я такого сделал?» Детские вопросы, повисшие в пустоте. Абсурд. Полный, всепоглощающий абсурд.

Истошный вопль сержанта прорвался сквозь пелену ужаса: «В ГОЛУБОЙ СЕКТОР! ОГОНЬ! ОНИ ИДУТ!»